Kitobni o'qish: «Аварийная баллада. (Рассказы)»

Сказал кочегар кочегару

(кочегарская баллада)

1.

– … Товарищ, я вахту не в силах стоять… – бубнил себе под нос, положив голову на стол, машинист котла Сашка Мишин.

Среди утробного гула котельного цеха Сашкины напевы слышны были только сидевшему рядом его помощнику Желткову Петьке. Ночная смена подходила к концу, и в четыре утра на «собачьей вахте» в сон клонило неудержимо. Желткову тоже хотелось покемарить хоть с пару минут, но его должность – машинист-обходчик, а это значит, что он должен быть в постоянном движении, носиться по двенадцати отметкам четырёх котлов очереди среднего давления ГРЭС. Ну, как, примерно, матрос по мачтам и вантам парусного корабля. Следить, щупать, крутить-вертеть всякие там задвижки-вентилюшки на теле жаром пышущего, булькающего, скрежещущего, порой по-монстровски ухающего котла высотой с десятиэтажный дом.

Когда Желтков, устроившись на работу, впервые переступил порог котельного цеха, ему в ноздри сразу впился запах огня и угольной пыли, хотя, при этом, кафельный пол цеха блестел чистотой. В глубине цеха фигурки персонала виделись уменьшенные расстоянием, высота цеха не просматривалась в сизой дымке.

Поначалу вся эта геометрическая абракадабра переплетений водопроводов, коллекторов паропроводов, короба систем углеподачи, корявые бункера угольной аэросмеси, скрежещущие змеевидной спиралью шнеки, неумолимо выгребающие из-под днища котлов лавоподобные, огнедышащие экскременты их жизнедеятельности, вся эта пирамидная громада, придуманная инженерным гением девятнадцатого века вызывала у Желткова осознание собственной неполноценности. Одних только незнакомых английских терминов сколько пришлось выучить, некоторые из которых сменный персонал, чтобы не тратить время на его произношение – диаэратор – говорили просто: та хрень на шестой отметке.

В первые недели бегал исполнять указания со схемой в руке, как какой-то «охотник на лис». Пошлёт начальник смены: беги туда-то, закрути то-то. Ну, и несёшься – в одной руке схема, в другой – «кочерга», которой нужно крутить чугунный, двухметровый штурвал какой-нибудь задвижки. А заберёшься, запыхавшись, куда-то наверх – и сомневаешься: туда ли прибежал, куда тебя послали. А то закрутишь не ту задвижку, не на той трубе, не на той отметке… Так шандарахнет, что кисло станет на всю оставшуюся жизнь… и директору электростанции, и министру энергетики.

Через полгода, примерно, Желткову почти всё стало понятно в его должностных обязанностях. И из низшей ступени субординации – дежурный слесарь, перевели на ступень повыше – машинист-обходчик. По обязанностям – то же самое, зарплата чуть побольше и отвечаешь за дежурного слесаря, своего подчинённого, если тот закрутит что-то «не то и не там». А сам подчиняешься двум машинистам четырёх котлов, как боцманам на корабле. А, как капитану – своему начальнику смены. А тот, в свою очередь уже своим «адмиралам».

Работа – ответственная, поэтому каждый за каждого по цепочке в ответе. Поэтому к новичкам присматривались пристально и щепетильно. Алкашню отвергали сразу. К непьющим относились с подозрением. Если новичок смотрелся «не в масть» сменному персоналу, его вполне лояльными способами могли за неделю загонять так, что тот чуть ли не бегом мчался в отдел кадров писать заявление об уходе или переводе.

Желтков посматривал краем глаза на щит управления котлами, пока Сашка Мишин в своём полусне бубнил песню про кочегаров. На щите управления стрелки приборов подрагивали в обычном режиме, лампочки, которым нужно гореть, горели, которым не нужно – не горели. Котлы за спиной урчали, точно гигантские домашние коты. «Собачья вахта» – издевательство над человеческой природой. Вся живая природа в эти часы засыпает. Даже хищники в лесу, даже охрана в банках, даже часовые у Мавзолея…

Петьке Желткову приходилось не спать и по двое суток подряд. По прежнему месту работы. Но там – адреналин кипел в крови, папироса за папиросой, и чифирь кружками. А тут в спокойствие нервов, под мерное урчание котлов – сон охватывал организм общим операционным наркозом.

Желтков помотал головой, отгоняя «сонную муху Цеце». Посмотрел вправо, в другой конец котельного цеха. Там у другого стола машиниста кемарили, сложив головы на скрещенные руки, начальник смены, инженер Серёга Ланской и дежурный слесарь Витька Пучок. Машинист котла Иван Иванович Стаханов прохаживался у своего щита управления, часто встряхивая головой, тоже отгоняя «муху Цеце».

Иван Иванович – однофамилец героя первых пятилеток, был машинистом экстра-класса ещё со флота, когда служил на крейсере в БЧ-5. Наследник по профессии тех судовых кочегаров, которые умирали с угольной лопатой в руках перед топками корабельных котлов. Его профессионализм начальство ценило, прощало и, периодически, воспитывало, увольняя по статье за прогулы. Ну, это когда Стаханов начинал доставать всех своим лозунгом: «А пошли все на хрен, кроме товарища Сталина!». Когда же Иван Иванович менял свой лозунг на тихие слова: «Да не пью я, не пью… Пошли вы все на хрен…», – его восстанавливали на работе, меняя формулировки увольнения в трудовой книжке, чтобы тот не утратил северные надбавки. И так до следующего раза, пока Стаханов не вспоминал про «товарища Сталина.

О! Стаханов Иван Иванович и свои пятьдесят лет выглядел, как снаряд главного калибра его незабвенного крейсера.

Начальник смены Серёга Ланской, тоже случайный однофамилец исторического персонажа, перевёлся на «Севера» с подобной же должности на электростанции где-то в забайкальской Сибири. Начальником он был душевным, без командирского гонора, и больше заискивал перед работягами, чем ими командовал. Если он чего-то и требовал, лицо его принимало выражение застенчивого паренька, вопрошающего свою девушку о взаимности в любви.

Дежурный слесарь Витёк-Пучок, рослый парняга с гривой черных вьющихся волос был горазд спать где попало в любое время суток, независимо, в ночную, в дневную, в утреннюю смену выпадало работать. Когда Пучок не спал, то расхаживал по цеху походочкой под матёрого блатаря. Приставал с шуточками и обнимашками к проходившим по цеху девчонкам-лаборанткам и прибористкам. А то и вообще, пританцовывая, уходил на первый этаж в заводскую столовку клянчить у поварих «какау». Приучить Витька к труду – стоило большого труда. И Желткову, в чью «субординацию» входил Витёк, иногда легче было сходить самому что-то там закрутить-прикрутить, исправить и наладить, чем долго уговаривать и объяснять, когда его подопечный, держа в ладонях костяшки домино, умильно улыбался и отвечал весело: «А щас доиграю… Всё пучком… Ща-а…». Витёк наслаждался свободой, только недавно освободившись из питерских «Крестов», где тянул двухлетний срок за банальную хулиганку в общежитии своей ремеслухи.

«Ну, Петь, твои проблемы, – сочувственно проговаривал Серёга Ланской, сидя напротив Витьки тоже с костяшками домино. – Ты его воспитывай. Твой непосредственный подчинённый». И Желтков, чертыхнувшись, шёл выполнять за Пучка самую черновую работу – очищать транспортёр податчика сырого угля от сопутствующего мусора, чтобы вдруг не срезало шпильки на передаточном механизме. А потом и меняй эти шпильки опять же самому Желткову. «Ходи, Витёк!» – слышал Желтков за спиной радостный возглас начальника смены.

Когда Желтков в первые дни в котельном цехе начинал «осваивать профессию», его наставником тоже был приблатнённый паренёк. Но тот держал себя совсем в другой «картине». Демонстративно-небрежный, вялый, точно устал «от этой жизни», а плечами у него багаж фартовых удач и куча нераскрытых законом преступлений. Но тот, Андрюха хоть что-то понимал в кочегарском деле. В процессе ознакомительных походах по цеху, лазая по отметкам котлов, он впереди себя по металлическим лестницам постоянно посылал Желткова. А на площадках лестниц командовал направление: «направо», «налево», «вперёд». Желтков внутренне усмехался, понимая ассоциации Андрюхи – но подчинялся ему без усмешки на лице. Конечно, разумеется, Андрюха ведал, откуда к ним в кочегары пришёл Желтков.

Посёлок – не город, в посёлке чуть больше десяти тысяч проживающих. И, вполне возможно, некоторые из приятелей, родственников Андрюхи отправлены на скамью подсудимых именно Желтковым. Да, и скорее всего, что именно Желтковым. Потому что за почти три года в этих краях на девять ближайших колымских посёлков и приисков именно он был единственным «шерифом» по ведению расследований уголовных преступлений.

«Уставший от этой жизни» Андрюха вскоре уволился по неясной причине. И обязанности наставника, за неимением других кандидатур, взял на себя начальник смены Серёга Ланской. Он и учил Желткова самому сложному, самой хитрой операции в кочегарском деле – «закладывать муфеля» перед запуском котла в работу.

Запуск котла в работу как назло обычно и выпадал на «собачью вахту». В ночь, при спаде нагрузки в энергопотреблении один из котлов среднего давления «гасили». Стравливали остатки пара через ту «хрень на шестой отметке», чтобы не попала вода на машины турбинного цеха. А ранним утречком ночная смена должна была, хоть кровь из носу, запустить котёл в работу. Колыма просыпалась – и хотела начинать работать.

Муфеля – это место в махине котла, откуда по технологии недавних предков девятнадцатого века создаётся источник воспламенения. Технология ещё та, от предков. Из примитивного костерка подхватывается пламя многочисленных горелок с бьющей из их форсунок аэросмеси.

Муфель – это узкая, длинная дырка на второй отметке тела котла. Прежде, чем лезть в муфель, надо нацепить на свою каску шахтёрскую лампочку, потому что там темень, как у негра… Потом подтаскиваешь «щепочки для розжига костерка». «Щепочки» среднего размера с человеческое туловище. Потом брёвнышки по одному проталкиваешь в дыру, укладываешь на самый, что ни есть край – иначе факел не схватится, поливаешь солярой, точно каким-нибудь соусом. А уронишь брёвнышко за край муфеля – оно вниз, в мрак, как в преисподнюю. А вверх поглядишь – света шахтёрской лампочки не хватает, чтобы доглядеться до самого верха махины котла. Ползаешь по этой дыре, проталкивая или волоча за собой брёвнышки, обдираешь локти, колени, чиркая каской по потолку, и чувствуешь себя этаким сперматозоидом, отягощённым наследственным заболеванием, но стремящимся выполнить свою природную задачу. Потом костерок поджигается солярочным факелом, машинист поворотом тумблера включает горелки – и котёл загудел, пошёл. А бывает, что и не пошёл с первого, со второго раза. И надо снова «закладывать муфеля».

Ночная смена подходила к концу дерганьем минутной стрелки в циферблате на щите управления. Аврала на запуск котла не объявляли. Значит, сегодня – воскресенье, или какой-то праздник. С этим скользящим графиком работы совсем потеряешь ориентацию в днях недели и красных датах календаря.

Утренняя, пришедшая смена постепенно заполняла пространство цеха. Бодренькие, свеженькие, с прибауточками. Потом они слегка сникли в своём оптимизме, узнав, что на ночную смену запуска котла не объявляли, и, возможно, это может свалиться на их смену.

Серёга Ланской, вытянувшись, как новобранец перед командиром, передал журнал дежурств начальнику утренней смены Порошко. Тот жестом завоевателя территории расписался в журнале небрежно, точно под актом капитуляции противника.

В душевой котельного цеха на лавке безмятежно храпел Пучок. Он встрепенулся от шума вошедших, протёр глаза.

– И чо? Всё пучком? Шухеров не было?.. – И пошёл, раздевшись, под душ, чтобы обмыть своё утомлённое работой тело.

В душевой Желтков увязал в узел свою робу для постирушки дома. Выделяемой котельщикам спецодежды, по инструкции – на месяц, от силы хватало на неделю. Желтков уже использовал все свои немодные штаны и рубашки, но за восемь месяцев кочегарства перешёл к вещам «ещё модным». И куда-зачем их хранить. Ходить в них некуда. С работы – на работу, вот и всё движение в пространстве в настоящий момент жизни. А вернёмся с «Северов» – там прибарахлимся. Супруга его срывалась очередной раз на истерику – женская порода не терпит разрухи. И когда Желтков, постирав в ванной свою робу, развешивал её на батарее, голос жены приобретал ноты авральной сирены. Почему, мол, грязь от его одежды так пачкает кафель ванной, в какой же помойке он работает…

2.

Эти разговоры семейные в нервных тонах начали возникать с того момента, когда Желтков, вернувшись как-то с очередного выезда на место происшествия, выпил на кухне глотками стакан водки и сказал категорически, мотая головой:

– Всё хватит. Я им не жонглёр статьями уголовного кодекса. Есть пределы любым человеческим сверх возможностям. Я скоро выжгусь изнутри. Или распадусь на молекулы. Увольняюсь.

Он двое суток не был дома, в глаза песок насыпан, голова звенела колоколом. Жена остановилась с тарелкой в руках и спросила с придыханием:

– И что? И куда?.. – Потом посыпались вопросы с истеричными спазмами в голосе.

– Куда-нибудь пристроюсь… А, иначе, язва желудка обеспечена. Так уже в кишках жжёт.

Потом, несколько дней подряд супруга пыталась в тихих интонациях изменить категоризм этого решения Желткова. И тот, может быть, и успокоился бы, и продолжил бы тянуть лямку следственной службы… Но так случилось-сочеталось, вспышки, что ли, какие на солнце были, или ещё что-то – но зашкалило кривую криминальной обстановки на его территории до верхних точек статистической отчётности.

Желтков успевал только вернуться с очередного вызова на преступление в свой кабинет, напечатать очередное постановление о возбуждении уголовного дела, выставить учётную карточку – и снова вызов, снова преступление в одном из посёлков и приисков по его юрисдикции, которые требуется… не раскрывать – просто «оформлять и регистрировать».

Два грузовика на горном перевале врезались друг в друга, четыре трупа… Муж на почве ревности сбросился с крыши пятиэтажки… Пасынок зарезал своего отчима… Ограбили золотодобывающую установку на одном из приисков… Групповое хулиганство в общежитие… Малолетки забили насмерть бомжа в подъезде…

Возвращаясь в свой кабинет, Желтков с трудом протискивался по коридору через толпу вызванных им ранее по повесткам свидетелей, потерпевших, обвиняемых, возмущённых до стадии матросов «Потёмкина». В его сейфе уже лежало около двадцати «живых» дел, по которым процессуальные сроки тикали неумолимо, как часы, отсчитывающие время до конца Света. Желтков, пробираясь через толпу, извинялся, скороговоркой оправдывался, отмечал по ходу повестки, ругался и наиболее настырных за шиворот выпихивал из кабинета.

В его кабинет протиснулся через толпу «матросов» и начальник местного отделения милиции, осунувшийся за последние дни, с обмороженным, шелушащимся лицом.

– Петя, ну давай, что ли, Василь Григорьича подключай. Вижу, зашиваешься, ведь… Вот комиссию какую-то из области к нам шлют… Не к добру, думаю.

Желтков, путаясь в связке ключей перед дверцей сейфа, отвечал отрывисто:

– Приезжают? Пусть приезжают, пусть посмотрят… Василь Григорьевича вызвать? Конечно, вызвать. Так он, если захочет опять окажется на больничном. Ветеран. А мне до «ветеранов» не дожить – здоровья не хватит…

– Да, Петь, – как будто, между прочим, заканчивал милицейский начальник, – в Кадыкчане сейф в универмаге раскурочили. Надо выезжать. Местный опер в машине…

Желтков опять пробирался через толпу персонажей уголовных дел, раздавая по пути обещания принять во внимание их «пустые хлопоты». Водитель «канарейки» и сопровождающий инспектор угрозыска посмотрели на Желткова так, будто он прямая причина лишения их тихого ужина в кругу семьи.

В кругу своей семьи Петька Желтков очень редко ужинал, обедал и завтракал. На этой приполярной территории его главной обязанностью были… Перед государством – круглосуточная работа без предъявления каких-либо претензий за свои напряги. Перед семьёй, вообще – добиться худо-бедной жилплощади, устроить сына в детсадик, а жену на работу, оставлять ползарплаты на сберкнижке. Перед сыном, в частности – сходить с ним раз в месяц в местный клуб на детский сеанс, и раз в полгода – побродить по ближней тайге. А так всё: вжиг-вжиг- поворот, как на трассе бобслея.

Через месяц, примерно – вспышки на солнце, что ли, прекратились – волна криминала пошла на спад. Желтков уже безвылазно просиживал в своём кабинете, порой до полуночи. Печатал на убогой «Украине» процессуальные бумажки. Сам перед собой справедливо понимая, что, может быть, в этом криминальном извержении он много не раскрыл и не раскроет, но хотя бы успел оформить в полагающемся формате преступное событие.

Оторвав подушечки пальцев от клавиш печатной машинки, он прислушался к задорному смеху, доносившемуся из дежурной части милиции. Молодые сержантики, довольные своей жизнью, службой, формой и приобретёнными полномочиями весело проводили часы дежурства. Полизав кончики пальцев с выступившей из-под ногтей сукровицей, Желтков продолжал дальше стучать по клавишам. А мысли его витали отдельно от печатаемых под копирку формулировок из УК и УПК, а где-то в свободе – на свободе, где жизнь не вжиг-вжиг-бултых … и кладбище. А такая жизнь, что не в узком профессиональном ареале обитания, а такая жизнь: общая, раздольная, непредсказуемая наперёд. Какая-то жизнь – горизонтальная, в ширину, в объёмном кругозоре, а не узкая, вертикальная: делай карьеру, считай звёздочки на погонах и всё определено до самого кладбища. Но и в той жизни, наверное, свои неувязки, что бывает прапорщик-интендант счастливей и довольней выпавшей ему судьбой, чем генерал авиации. Жизнь должна быть безгранично объёмной во всех существующих измерениях. Жизнь должна быть неожиданной, незапланированной грядущим днём. Она же, жизнь дана нам мучительно-прекрасным подарком – эта безумно короткая жизнь…

Стоявший на столе фикус в горшке покачивал листьями в такт ударов по клавишам. Этот фикус одно время пришлось лечить от алкоголизма. В буквальном смысле, методом полной абстиненции.

По прибытию уже к конкретному месту службы, в посёлок, после расшаркивания подошвами перед областным и районным начальством Желтков «выставился», как полагается, перед новыми соратниками, офицерами поселкового отделения милиции. Выпили крепко, «по-колымски», запивая водку крепким чаем. К новому «следаку», от которого по его должности зависели показатели работы и по их должности, инспектора УГРО, БХСС, ГАИ хотели присмотреться дотошно и поэтому «накачали» Желткова до полной отключки. А потом дружески довели до номера в местной гостинице, где ещё «на посошок». А утром Желткову было «очень плохо».

Но он вышел на работу, сидел в кабинете с мимикой мученика на лице и перебирал бумажки из сейфа. В кабинет без стука, по-свойски вошёл незнакомый жизнерадостный мужчина в большой оленьей шапке. Он снял шапку, из-за пазухи вытащил пузатую бутылку «Плиски». Ничего не говоря, только улыбаясь, наполнил всклинь стоявшие у графина два стакана.

Желтков сделал вежливые два глотка, а мужчина свой стакан выпил залпом и закусил карамелькой. Потом стал рассказывать, кто он есть такой. Он есть «профессиональный внештатник, который помогает милиции распутывать всякие запутанные дела».

В этот же день приходил знакомиться ещё один «внештатный сотрудник милиции» и на следующий – несколько таких же «друзей милиции». Все они начинали «мне сказали – ты свой мужик» и выставляли пузатую «Плиску». Желткову, в конце концов, надоело вежливо отказываться, и он просто, молча, выливал коньяк под корни фикуса. Пока «друзья милиции» отучились приходить «знакомиться», фикус «приучился» к коньяку, пошёл в буйный рост и даже распустил на верхушке белый бутон. Когда же коньячная подкормка закончилась, фикус захирел, литья опустились грустно, земля в горшке заплесневела. Секретарша из канцелярии сказала, что цветок погибает и взялась его реанимировать. Она обнаружила на его корнях странные, уродливые образования. Цветок долго чах – но потом приучился опять к простой воде.

Дома на ужин в сковородке была давно зажаренная, уже значительно подсохшая австралийская баранина, кастрюля остывшего пюре из сухой картошки и компот из консервированных ананасов. Непривычно богатое меню за последний период его жизни. Жена в меланхоличной задумчивости сидела на диване перед телевизором и щипала пальцами кончики своих волос. По телевизору показывали костюмный фильм про красивую жизнь в спокойной и скучной Англии. «Влюбилась, что ли, в кого?», – второстепенной мыслью подумал Желтков про жену.

Василий Григорьевич Ямчук, осуществлявший до приезда Желткова полномочия «шерифа» на этой территории, но при постоянной шефской помощи из района, ветеран, тянущий с уходом на пенсию с целью наработки максимальных надбавок, вошел утром в кабинет, посмотрел на Желткова и спросил, не здороваясь:

– Зашились тут без меня? – и понюхал воздух, точно хомячок, вылезший из клетки в поисках семечки.

– О-о, ещё как, Василь Григорьич. Навозбуждал дел – на год вперёд. Грядёт скандал областного масштаба.

– На то ума много не надо, – мудро заметил Василий Григорьевич. – Ну, давай мне что-нибудь, займусь.

Желтков криво усмехнулся, вынул из сейфа стопку «свежих» дел, ещё не прошитых в папки. Пододвинул всю стопку «коллеге». Василий Григорьевич обычно выбирал дело, не требующее доказательств, где всё было очевидно. И на такие дела Василий Григорьевич имел свои виды. В точности, как хомячок на завалявшийся где-то в углу кусочек заплесневелого сыра. Василий Григорьевич за свою службу прошёл по многим милицейским подразделениям и в конце своей карьеры ему «разрешили» поработать следователем, хоть и без юридического образования.

Кабинет у них был один на двоих. И Василий Григорьевич Ямчук предпочитал работать дома.

3.

Утренняя смена в котельном цехе – самая неприятная смена. Начальство в белых касках вокруг мельтешит, работяги из сервисной службы энергоремонта под ногами крутятся. Самая любимая всеми смена – вторая. И тишина, и покой, и выпить в меру можно коллективом, о жизни потолковать.

За водкой обычно вызывался сбегать Витька Пучок. На собранные сменой деньги приносил полтора литра «Хошеминки», противной из риса сделанной вьетнамской водки, похмелиться после которой, как говорил Стаханов, можно только неразведённым уксусом. Но пили – другого выбора на тот исторический момент не было. И как говорил тихий, флегматичный Сашка Мишин, «Совсем, что ли, не пить? Зачем тогда работать?». И работа шла в нормальном режиме, без эксцессов, «всё пучком», как говорил Витёк. Главное было, чтобы при таких делах Серёга Ланской не «переборщил», как он сам и выражался. Ему периодически по регламенту надо было являться на доклад к дежурному инженеру станции. Если они друг перед другом мотались в резонансе, это грозило нехорошими последствиями. Если колебания совпадали – доклад проходил нормально, и благоприятная информация передавалась дальше по инстанциям Энергосистемы.

По годовым сезонам в котельном цехе самое неуютное время – поздняя осень. Холод стоит дикий, несмотря на жар работающих котлов. Это пока не затянутся льдом выбитые взрывами предыдущих аварий стёкла, вернее, дыры от них на высоких витражах лицевой стороны цеха. Пока льдом не затянутся эти щели, гуляющий по цеху колымский холод доводит до паники. Шубу-то на себя не наденешь – какой же матрос на мачте и в шубе.

Надрывней всех страдал Витёк Пучок. Прижавшись, как к родной маме, к огромному коллектору паропровода, он стонал, когда его призывали работать: «Ой, да в питерских «Крестах» мне уютней жилось». Но в эти «ледниковые периоды», когда выпадало на ночную смену «закладывать муфеля», о-о, тогда забывалось, что в цехе холодно. Закончив смену, уходили в душевую мокрые от нервного пота. Стоя под тугой струёй душа, Витёк нещадно матерился на свою условно-досрочную свободу.

А Петьке Желткову парадоксально нравилось, что выплеск адреналина из его организма приносит передающуюся по линиям энергосистемы реальную для людей пользу. После смены Желтков плёлся в свою когда-то вымученную, выстраданную, выплаканную у начальства квартиру, выходящую подъездом прямо в тайгу – но не так, как в песне «я шагаю с работы усталый», а именно плёлся, и знал, что прикоснувшись к подушке, он уснёт вмиг, без судорожных мыслей в голове о следственных версиях, процессуальных сроках, планах мероприятий. И никто его не поднимет с постели, чтобы мчаться в стылую мглу полярной ночи во имя торжества социалистической справедливости.

Когда Желтков после вычурно-муторной процедуры оформления перевода из следственных органов в городе на берегах Волги в зловещий для многих Магадан приехал к месту своего назначения – второй город из двух городов Колымы, Сусуман, жёсткий характер своего нового начальника он почувствовал сразу. Тот был родом из южной части России и «всяких кацапов», что явно звучало в его интонациях и междометиях, «недолюбливал». Он окинул взглядом сначала фигуру, потом уже лицо нового подчинённого, и сказал недружелюбным тоном:

– Шуба у тебя подходящая, генеральская… А что ты умеешь, университет? – Начальник щепотью взял со своего стола несколько тощеньких папок и подвинул их, как шулер карты, поближе к Желткову. – А ну, просмотри. Это материалы на возбуждение уголовного дела. И что скажешь?.. Десять минут.

Желтков расстегнул свой овчинный полушубок, сел на стул и начал перелистывать бумаги. Ему вообще-то понравилось, что начальник – мужик. Там, в далёкой, материковой России начальниками следственных служб этого уровня были обычно бабы, со всей их, обще присущей, слащавой эмоциональностью. И с каким-то «ведьминским» стилем руководства.

Отложив на столе начальника четыре папки в одну сторону, а две – в другую, Желтков уверенно произнёс:

– В этих нет никаких составов преступления, в этих двух – наркота и типичная хулиганка.

– Ну, это как раз и по твоей, так сказать, территории. С богом приступай, работы – куча.

Потом они разговорились на равных, на общие темы. О семье, о жене, о детях, о жилищных перспективах. Вечером, в светлых сумерках начинающейся весны Желтков отбыл на попутке на 760-й километр колымской трассы, в свою резиденцию.

Про Ямчука Василия Григорьевича начальником была дана такая ориентировка:

– Вася ждёт пенсию. Человек пятнадцать лет на Севере. Из оперов, по комсомольскому призыву, образование – полгода милицейской школы. Дела за него в основном ведут мои командированные. Но по кадровым расчётам выгодно держать эту единицу. Войдёшь в курс дела, Васю – пинком на пенсию. У тебя по той территории – майорская должность.

«Вася» поначалу подобострастно прогнулся перед новым «коллегой» и ежедневно ждал подлянки от молодого назначенца. Потом успокоился, оценив опытным, намётанным взглядом старого мента, с кем имеет дело. Пригласил пару раз в гости, познакомил с женой, накормил домашними пельменями и строганиной под водочку. Брал из общей текучки себе в работу одно-два дела, мусолил-мусолил их сколько позволяли сроки, а потом прекращал. Начальник следствия из райотдела поначалу звонил каждую неделю, интересовался «не нужны ли советы?», потом всё реже, а после и вовсе прекратил. Желтков встречался с ним, лишь когда приезжал подписывать обвинительные заключения. Начальник и про Василия Григорьевича поначалу интересовался «как там Вася?», а потом и этим перестал интересоваться. В коллективе поселкового отделения милиции уразумели, что приехал «пахарь» и вовсю пользовались этим, отдыхая душой после нудного и неповоротливого в оперативной обстановке Ямчука.

Изнурительно-долго тянулась колымская зима и мгновенно пролетало короткое колымское лето. Крутилось колесо ежедневных происшествий, без остановки на праздники, выходные, больничные. Человеческое общество в своём существовании – ну никак не может существовать без всяческих придумок на собственную голову в жанре комедий, драм и трагедий.

4.

Иван Иванович Стаханов с мучительным выражением лица категорически отказался сбрасываться на «Хошеминку». Серёга Ланской этот поступок одобрил, но сам с удовольствием вложил свою долю в ладонь Витьки Пучка. Была вторая смена – начальства нет, энергонагрузка – по плану, все котлы гудят в стабильном режиме. Сама обстановочка шепчет: «выпьем, друзья кочегары …»

Петьке Желткову нравились такие сменные «посиделки». Восемь месяцев уже его кочегарского стажа. И в такие моменты простого человеческого общения, пролетарского единения, без оглядки на произнесённые слова, без корыстной и карьерной подоплёки, и вся смена, как единый организм, с одной задачей, чтобы стрелки приборов колыхались в пределах нужных параметров. Они выпивали, чокаясь дружно, произнося тосты, рассказывали анекдоты и случаи из жизни, но не забывали тем временем каждый исполнять, что ему положено по штатной инструкции.

Выпивали за столом Сашки Мишина. Иван Иванович Стаханов стойко нёс вахту у своего стола в другом конце котельного цеха. О чём только не рассуждали, в чём только пьяненький человек не считает себя специалистом, да в любой сфере деятельности, хоть в чём. Он знает всё, как «знатоки» из «что, где, когда». Как убирать комбайном побитые градом посевы, как стрелять из танка на скорости, как чистить карбюратор машины в движении. О-о, когда порядочно вмажут – знают всё. И как должен вести себя космонавт перед стартом ракеты, и как делать аборты на десятой неделе беременности.

Когда уже убедились, что все они в равной степени бесспорно компетентные специалисты во всех областях науки и техники, Ланской и Пучок уселись играть в домино, Желтков отправился проверять состоянии транспортёров податчиков сырого угля, которые сокращённо именовались ПСУ.

На двух ПСУ из восьми попались под ограничитель две здоровенные булыги и срезало шпильки на транспортёре. ПСУшки остановились, сырой уголь на подавался в измельчительные мельницы.

– Витёк! – крикнул раздражённо Желтков, выходя из темноты за щитом управления. – Тащи шпильки! Пойдём вставлять!

– Ща! – непринуждённо отозвался Пучок, даже не посмотрев на Желткова, а вглядываясь в свои доминошки на ладонях.

– Кому, твою мать, сказал…

– А я сказал: ща-а…

– Ну-у!

– Чо, ну… Кому нукаешь! – Витька кинул костяшки домино на стол, сверкнул глазами из-под козырька каски.

Желтков подошёл вплотную к Пучку, вперился в него злым взглядом и опять повторил тяжёлым голосом:

– Тащи шпильки…

– Ты не понтуйся тут! – Витёк привстал со стула. – Это тебе не в ментовской своей командовать всякими горемыками…

У Желткова кровь зашипела в жилах, будто сделали инъекцию серной кислоты, и обожгло в верхней части желудка, как у него стало проявляться в последнее время при резкой вспышке злости. Если в такие моменты дома не расшибить об стенку какую-нибудь посуду, или не раскрошить в щепки стул ударами об стол – да мозги просто взорвутся и разлетятся серыми ошмётками мозгового вещества. Он с полминуты смотрел снизу вверх в сузившиеся глаза Витьки.

Пыль вокруг медленно оседала. Рядом разгляделась чумазая физиономия Витька. В обнимку с гаечным ключом Желтков спустился с ремонтной площадки и в насыпях пыли по колено пошёл к лестнице.

– Как ты, Петь? – жалостливо, заглядывая в лицо напарника, спросил Витёк.

– А всё пучком, Витёк, – ухмыльнулся Желтков. – Вот если б каску не надел… То была катастрофа… Техника безопасности недаром велит в каске работать.

Оперативный инженер и Серёга Ланской осмотрели фигуру Желткова, точно незнакомое существо. И оба сказали, чтобы он отправлялся домой. И оба проводили его до душевой. Оперативный инженер при этом говорил что-то ободряющее и похлопывал Желткова по плечу.

Под струями воды Желтков почувствовал возникающие на коже саднящие «браслеты» на запястьях и «ожерелье» в области шеи. В тех местах, где не было закрыто рукавицами и спецовкой. Устало, но гордо поплёлся по тропинке домой – и звёзды в чёрном небе мигали, будто вздыхая о чём-то.

Ближе к вечеру Желткова навестил Серёга Ланской. Начальник смены был оживлённо весел и сообщил, что начальник цеха велел Желткову отдыхать пока не выздоровеет. Больничный оформлять не нужно, зарплата будет идти своим порядком. И вообще, Желткову, сказал начальник цеха, надо орден давать.

– Какой орден? Конкретно? – шутливо поинтересовался Желтков.

– А не знаю. Какой-то там… Да, всё равно, ничего не дадут, потому что надо оформлять аварию, производственную травму. А это при нашем, всем понятном дремучем оборудовании… Сам понимаешь – никому не резон. Вон сегодня, оказывается, утром этот настырный Порошко решил сам эту злополучную шпильку поменять. Так пыли напустил, больше чем ты. И это с четырьмя помощниками. Всех уборщиц согнали, чтобы эту пыль убрать. Тонн пять набралось, не меньше. – Ланской захихикал каким-то своим мыслям. – А начальник цеха ему говорит, что белую каску тот не по чину на себя нацепил. Ругани было, ой-ой. – Ланской с довольной улыбкой замотал головой. – Короче, отдыхай – сколько влезет. Отсыпайся, Петь.

9.

Желтков за все свои «недосыпы» теперь отсыпался всю дорогу: на автобусе до аэропорта и в дребезжащем самолётике местной авиалинии до Магадана. В дремотном сознании, как в тёмном космосе, пролетали какие-то светящиеся кометы с хвостами недодуманных до конца мыслей о своей дальнейшей жизни.

Вызвали, наконец-то, в управление после третьего рапорта и после того как шлёпнул на стол своему начальнику в районе своё удостоверение. «Свои дела закончил, а новые – пускай Василий Григорьевич возбуждает. Всё, хватит с меня». Это был демонстративный псих. Без этой демонстрации опять бы всё пошло своим чередом и утонул бы опять в текучке, пока не превратился бы окончательно в тухлого утопленника, и остался бы в памяти у всех психоватым мальчишкой, не знающим, чего хочет в своих капризах.

Районный начальник следствия взглянул на физиономию Желткова и на его кинутое удостоверение. Сказал миролюбиво, подталкивая удостоверение обратно:

– Ты это… того. Пускай они там вверху решают. Я тебя понимаю, но не одобряю… Надо всё-таки и о пенсии думать. Жизнь, она-то – пролетит, и не заметишь…

Василий Григорьевич Ямчук, узнав, что теперь его грудью будет держаться фронт борьбы с преступностью, нахохлился, точно хомячок, которому в клетку вместо семечки положили пуговицу.

Неделю Желтков, немного очумевший от неожиданного безделья, но с некоторой тревожной вибрацией в душе, приходил в свой кабинет, садился у подоконника и сидел просто так. Краем глаза наблюдая, как «Вася» пыхтит буквальным образом над материалами о возбуждении уголовных дел, угадывая, как в лотерею, квалификацию того или иного деяния: преступление тут, или не преступление.

– Ничего, Василь Григорьевич, – издевательски сочувствовал ему Желтков. – Пришлют скоро кого-нибудь. Вот меня из штатов выкинут – и пришлют… С материка желающих много на севера за выслугой ехать.

– Вот, вот, – бурчал Ямчук. – А ты о пенсии не думаешь. С твоим возрастом ты бы в сорок лет на пенсию вышел…

– Такие камикадзе, как я, до пенсии не доживают. Я бы к своим сорока годам сам себе бы несколько раз горло перегрыз от злости.

– Характер у тебя плохой, слабый, – уверенно сказал Василий Григорьевич. – А, может, ещё передумаешь. Вон все наши говорят, что ты просто воду мутишь, чтобы тебя наверху заметили…

Перед кабинетом начальника управления Желтков остановился и перевёл дыхание. «Ох, и ругани сейчас будет». – подумал он. Полковник – седой, мрачный, молчаливый татарин, а молчаливых, если прорвёт, они, как вулкан долгоспящий.

– Так, – произнёс полковник, постукивая авторучкой по ногтю большого пальца и всматриваясь в лицо Желткова. – А просился же на работу сюда перевести?

– Да, – кивнул Желтков.

– А теперь линять вздумал?

– Да.

– Какую-нибудь мохнатенькую работёнку нашёл?

– Нет, – скучным голосом ответил Желтков.

– А чего же?

– Устал. – Желтков пожал плечами.

– Ну, и катись ко всем чертям, – спокойно, без всякой ругани произнёс полковник. – Следователь ты – никакой, так, щегол желторотый. – Полковник, что-то припоминая, потёр переносицу. – Хотя… Ну, ладно… А на Чукотку, в Бухту Провидения поедешь? Там отдохнёшь от обвала преступности. Хотя, нет, сопьёшься от безделья. Там у нас недавно одного три дня искали. Уплыл на катере в море на рыбалку – пропал. Наверное, касатка сожрала. Наверное, та касатка долго с похмелья мучилась.

Желтков вяло улыбнулся на шутку начальства, а полковник устало переспросил:

– Может, супруга против?

– Нет. Супруга, наоборот, против.

– Так какого ж дьявола!.. Вон кадры предлагают тебя в ГАИ перекинуть, или в какой другой район…

– Манёвр понятен, – опять скучно сказал Желтков. – Да верну я квартиру, когда уезжать буду.

– А когда намерен уезжать? – заинтересованно спросил начальник.

– А как заработаю на обратную дорогу.

Полковник, опять постучав авторучкой по ногтю, сказал резко:

– Иди! Посиди десять минут в коридоре, подумай. Потом зайдёшь, скажешь свой окончательный ответ.

Желтков вышел в коридор и засёк время на часах. Десять минут протикало, и он опять, постучавшись, зашёл в кабинет.

– И что, надумал?

– Ничего не надумал. Как решил – так и решил, – твёрдо сказал Желтков.

– Ох, и дурень моржовый! – Полковник хряснул кулаком по столу. – Сам себе жизнь ломаешь. Ох, пожалеешь! Пш-шёл вон!.. Зайдёшь в кадры, сдашь удостоверение! – крикнул полковник уже в спину Желткову.

Выйдя на улицу из здания управления, Желтков словно почувствовал себя свободным воробьём. Чирикай и порхай с ветки на ветку. И по пути в автобусе в аэропорт, и в заблёванном самолётике под музыку АББА из бортовых динамиков, и опять в автобусе до своего далёкого посёлка он чувствовал себя ребёнком в предновогоднюю ночь, солдатом, едущим домой по дембелю. Впереди была другая, радующая своей непредсказуемостью и многообразием жизнь. И в своей квартире, плюхнувшись в ванную, он, как впервые в жизни, любовался радугой мыльных пузырей. А жена на радость Желткова отреагировала очередной истерикой – а ему даже не хотелось бить хрусталь об стену и ломать кухонные табуретки.

10.

По мнению Витьки Пучка теперешняя жизнь Желткова – это сплошной кайф и полная благодать. Третий месяц уже Желтков, как народный герой, жил на государственном обеспечении посредством забот начальника цеха. Приходил раз в месяц расписаться в зарплатной ведомости и показать затягивающиеся розовой кожей свои «браслеты» на руках и «ожерелье» на шее.

– Лечишься? – спрашивал похожий на ленивого кота начальник цеха. – В больницу не обращался? Ну-ну, лечись. Ещё месяц лечись, а там посмотрим.

Желтков в своём безделье перебрал в поселковой библиотеке все более-менее читабельные книжки. Перечитал даже истрепанные томики приключений для подросткового возраста, брошюрки научно-популярной литературы и полное собрание сочинений максима Горького.

В начале полярного лета как-то прямо с утра заглянул Серёга Ланской, позвал на речку жарить всей сменой шашлыки. Сменной бригаде выпал большой выходной в четверо суток, что происходит по нормам труда раз в три месяца.

– Всей сменой гуляем. Погодка прелесть, мяса, водки завались, – весело тараторил Ланской. – Познакомишься с новеньким, вторым дежурным слесарем пока работает. Пучок его обучает. Смехота. Аптекарем новенького прозвали. Он был в поселковой аптеке заведующим. Проворовался, что ли, наверное, его и сняли. Балабол – страшный. И, вообще, Петь, замучились без тебя. Как поутру котёл запускать, муфеля закладывать – так сплошная мука… Пучок, сам знаешь, какой работник, без пинка с места не сдвинется. И аптекарь этот… В самую суматоху может встать буквально с бревном в руках – и анекдот травит… А ещё новость – Рыбачкова выпихнули по собственному. Что-то он там, в помощниках у дежурного инженера станции не то сраци-она-лизировал. Вот. Осталась от него одна рацуха – свисток у машиниста… Давай пошли, подышим чистым воздухом, легкие провентилируем от угольной пыли.

Расположились за окраиной посёлка на берегу горного ручья, который назывался речкой. Натаскали дровишек из ближней тайги, разожгли костёр. Погода, действительно, была прелесть. Небо сделалось голубым и высоким, пахло цветущими соснами. На фоне угрюмых, насупленных сопок возвышались по-кавказски горделиво вечно снежные вершины Хребта Черского. От костра тянуло запахом дыма можжевеловых веток.

Новый член сменной бригады Лёша Толстиков поздоровался с Желтковым, будто со старым знакомым, выразив своим полуобъятием после рукопожатия высшую степень уважения. Коренастенький, упитанный он, действительно, оказался неугомонно болтлив.

– Сейчас мы изготовим королевский напиток, – с загадочным намёком пояснил он, доставая из своей сумки какие-то пузырьки. – Даже только ради этого рецепта стоило учиться на фармацевта.

– Не отравишь? – сурово спросил Стаханов.

– Иван Иванович, что ты, дорогой. Такой вкус запоминается на всю жизнь. Амброзия, высшая степень качества. Давайте сюда всю водку…

Оказывается, в посёлок уже завезли настоящую, отечественную, родимую, может, и из опилок, но не из этого тошнотного вьетнамского риса. Аптекарь в каждую распечатанную бутылку накапал поочерёдно из трёх пузырьков, заткнув пальцем горлышко, встряхнул, понюхал из одной бутылки и восхищённо закрутил головой.

– Настойка боярышника, настойка лимонника китайского и немного сиропа шиповника – объяснил он.

– А поноса не будет? – поинтересовался Пучок, сидевший без дела, потому что жарение шашлыка машинисты Стаханов и Сашка Мишин ему не доверяли. Витёк взял на себя обязанность по охране бутылок с «амброзией», составил их в кучку и обложил вокруг галечными булыжниками. Потянув воздух носом, Витёк сказал уверенно: – Пожарились уже. Можно начинать.

– Ты бы такой нюх на работе проявлял, – ответил ему от костра Стаханов. – Без Петьки опять зашелдыберничал…

«Благодать», – обобщенно о текущих в голове мыслях подумал Желтков, лёжа на тёплом галечнике с пробивающейся зелёной травкой. Голубое, высокое небо после мучительно-долгой полярной ночи словно открыло какой-то простор, напомнило о необъятности жизни в её разнообразии впечатлений.

– Братва, навались! – крикнул Стаханов, как будто главный распорядитель на этом банкете.

Уселись вокруг костра, как аборигены времён ледникового периода. Серёга Ланской, дожевав очередной кусок шашлыка, сказал критически:

– Всё-таки у этой австралийской баранины вкус не тот, что у нашей родной баранины. У нас в деревне как заделаешь шашлычок в огороде из своего барашка – аромат, родиной пахнет.

– Это потому, что в Австралии бараны другую траву едят, – авторитетно заявил Аптекарь. – От травы и вкус другой.

– Нет, – сказал Иван Иванович, – это пока довезут до нас, переморозят в дороге в рефрижераторах, вот вкус и теряется.

– А я как-то с одним знакомым бичом шашлык из собачатины жрал, – вставил своё мнение Пучок. – Вкус такой же.

– А я вот пробовал шашлык из китового мяса. Это кореш у меня на китобойной флотилии работал, – сказал Стаханов, – им китятину выдавали при расчёте. Шашлык из неё – такая гадость.

– А что ни говори, самый лучший шашлык из свинины, – сказал Сашка Мишин. – А вот этот напиток, что аптекарь сварганил, – Сашка почмокал губами, – правда, прелесть. Такого никогда не пил.

Вся сменная бригада поддакнула в согласии, и Лёшка Толстиков аж зарделся лицом от похвалы и принялся хвастаться другими аптекарскими познаниями.

Желтков пересел поближе к Стаханову, спросил, уже расслабленно от выпитого:

– Иван Иванович, вот ты сказал про китобойную флотилию. Как туда можно на работу пристроиться? Что-то меня давно тянет на эту романтику…

Стаханов хмыкнул и похлопал покровительственно Желткова по плечу.

– Какая-такая там романтика. Сортиры чистить – и то интереснее. Грязь, вонь, бардак, так ещё и жизнью рискуешь. Да и закрыли давно китобойный промысел. Китов бить запрещено теперь.

– Ух, ты, – удивился Желтков. – А я и не знал даже. Всё у меня последнее время такая мечта была…

– Какие-то у тебя мечты идиотские, – усмехнулся Иван Иванович, – С твоим-то образованием. Можно сказать, из капитанов корабля проситься в палубные матросы. Так тебя и в дурилку определить могут когда-нибудь.

– Вот-вот, – кивнул, улыбаясь Желтков. – Когда я уволился и устроился в кочегары, все мои бывшие коллеги однозначно решили, что у меня крыша поехала.

– Так и мы, откровенно говоря, всей сменой о тебе так думаем… Только ты не обижайся, – Стаханов внимательно посмотрел на Желткова. – Парень ты – стоящий как человек, как мужик… Но объяснить тебе, так сказать, по уму?.. Есть два варианта. Как мы решили: или ты – агент ЦРУ, или, правда, чокнутый…

– А почему, ЦРУ? Скорее, КГБ?

– Не-е, – замотал головой Стаханов и добавил уверенно: – На агента КГБ ты не похож. Так вся смена решила.

– Значит, чокнутый, – засмеялся Желтков и крикнул по удалому Сашке Мишину: – Сашок! Запевай нашу, кочегарскую!

Клевавший носом Сашка встрепенулся и затянул сразу подхваченный всей бригадой куплет:

 
Товарищ, я вахту не силах стоять,
сказал кочегар кочегару-у-у…
 

С какого места начинать песню, коллектив выбирал стихийно, в зависимости от настроения текущего момента.

 
… Огни в моих топках уже не горят,
и нету в котлах больше пару…
 

11.

Начальник цеха, точно ленивый кот, потревоженный громким звуком, потряс головой, прочитав заявление Желткова, и, возможно, незаметно под пиджаком вздыбил шерсть.

– Какого-этого чёрта? Зачем увольняться? Мы, в общем, наметили тебя в профсоюз. Сначала – цеха, потом – всей станции. Согласовано на высоком уровне… Авторитет в коллективе у тебя имеется, образование – имеется. Зачем увольняться?..

Желтков со смехом рассказал об этом своей смене, когда притащил им водки и закуски отметить свою отвальную. Из бригады никто не засмеялся, хихикнул только Аптекарь. Остальные смотрели на Желткова взглядом экспертов врачебной комиссии, освидетельствующие молодого солдатика, собравшегося косить под дурачка. Супружница Желткова тоже, покрутив пальцем у виска, сказала спокойно и устало:

– На диплом свой ставлю чайник – не хочу я быть начальник… Чушь какая. Я никуда уезжать не собираюсь. У меня идёт карьера…

– Карьера! – рявкнул, заводясь в психованность, Желтков. – А мне просто хочется жить, чтобы не было скучно, чтобы было, что вспомнить в этой жизни…

– О-о, господи, как я устала… Чёрт бы побрал вас, сударь, вас и всех странствующих рыцарей вместе с вами.

Заплакал сын, жена забилась в угол дивана и демонстративно молча пощипывала кончики на прядках волос.

Длинные, летние дни с белыми ночами незаметно перетекали один в другой. Желтков бродил по тайге с мелкокалиберной винтовкой, когда-то подаренной ему одним старым участковым с далёкого прииска. С ним Желтков любил философствовать на разные темы, когда выезжал в те края на происшествия. У старого участкового было лицо похожее на прошлогоднюю картофелину и множество вопросов философского порядка. А оружия, изъятого и неучтённого, у него имелось тьма.

Настреляв глупых куропаток, Желтков сдирал с них рывком кожу вместе с опереньем и коптил на костре из можжевельника. Когда закончились мелкашечные патроны, принялся собирать грибы, сушить их на окне в квартире, нанизав на нитку.

– Провизию запасаешь? – ехидничала супружница. – Люди нормальные с Севера машины и гарнитуры привозят. А мы – сушеные грибы и копчёных куропаток… Как я устала, как я устала, – говорила она театральным голосом, с каким-то скрытым коварным смыслом.

В конце августа погода на колымской территории коварная. Днём может быть плюс двадцать, а ночью – минус десять. Лужи покрываются льдом.

Хрустя тонким льдом на мелких лужах, торопливым шагом двигались к автобусной станции. Супружница Желткова семенила впереди, как под конвоем. Вот на Север, подумал Желтков, её гнали подзатыльниками под причитания родни, а обратно – под конвоем, бабы – дуры… Хрумкая толстым льдом на глубоких лужах, подкатил рейсовый автобус.

Переваливаясь по рытвинам грейдера, автобус вырулил на трассу. Сынок в вязаной шапочке, шнурки бантиком под подбородком грустно смотрел в окно. Тоже грустно Желтков тоже смотрел в окошко автобуса. За лысой сопкой скрылся посёлок, виднелись лишь верхушки четырёх труб электростанции, из которых прямыми столбами поднимался белый дым и растворялся в белёсом, предосеннем небе. Почему – то пришли на ум слова кочегарской песни «А волны бегут от винта за кормой. И след их вдали пропадает…». И хотя было радостно, оттого что впереди новая жизнь, новые впечатления Желткову, всё равно, было грустно, что позади тоже была жизнь, тоже были впечатления. И всё это исчезнет в памяти, как след винта за кормой.

Территория

(рассказ)

Аркагала – назвали этот распадок древние эвены – Долина смерти.

По Долине смерти вьется, петляя, горная речка-ручей Мяунджа – Золотое сердце. Междуречье Колымы и Индигирки – второй по не исследованности, после бассейна Амазонки, регион Земного шара, и первый по гибельным для человека условиям жизни. По этим местам проходит семисотый километр Колымской трассы, построенной по технологии древних египтян обмороженными руками людей, ставших рабами созданного ими же государства.

Глухая тишина. Как в запаянной пробирке. Окруженный с двух сторон крутыми отрогами сопок, занесенный снегом и припорошенный угольной пылью, погружается в полярную ночь колымский поселок Аркагала. На заборах, крышах, телеантеннах – высокие шапки снега. Снег падает вертикально вниз, не кружась и не порхая, а дым из печных труб и из трубы поселковой кочегарки поднимается прямым столбом к черному небу без звезд. Где-то на трассе гудит грузовик-углевоз, потрескивает лед на промерзшей до дна речке – и больше никаких звуков. Тихо-тихо.

В неказистом домишке на окраине поселка, у самого кладбища, живет старинный колымчанин Саша Самвелян. Всего богатства у него – этот вот домик с продавленной крышей, сын в далекой Армении, да семьдесят два года прожитой жизни. Прожитой открыто и прямо жизни, как у дерева на голой скале. Может быть, сам о себе он так не думает, а если и думает, то другим не рассказывает. Кому это интересно, да и, вообще говоря, нужно.

В поселке говорили, Саша Самвелян – самый дисциплинированный трудящийся: ни свет, ни заря, праздник ли, воскресенье, он всегда на трудовом посту, санитар природы. Идет, прихрамывая, за его сутулой спиной мешок со стеклотарой, на веревке – санки со всяким выброшенным кем-то барахлом, из которого Самвелян смастерит потом что-нибудь пригодное для хозяйства. Его так и зовут в поселке – Саша Самвелян, несмотря на почтенный возраст.

Вероятно, это с тех времен пошло, когда еще много было в живых его ровесников. А теперь – мало.

«Александр Карапетович» – написано в паспорте, выданном в пятьдесят четвертом году, в начале «эпохи реабилитанса». На фотографии – сорокалетний мужчина с изможденным лицом старика, с большими, грустными, как у оленя, глазами. Паспортные страницы – засаленные и замохренные, видно, множество пальцев тщательно переворачивали эти страницы, выискивая то, что предназначено не для простого взгляда. Паспорт был устаревшего образца и, когда поселковый участковый напоминал, уж в который раз, что это непорядок и документ нужно обменять на новый, Александр Карапетович согласно кивал и спрашивал: «А что, со старым-то документом на тот свет не пропустят? Указ, что ли, такой есть?»

С утра Александр Карапетович отправляется по своему обычному маршруту. Пока рано и темно и никого нет на улицах, он успевает сделать пару рейсов с углем, собрав его с полмешка на дороге, где ходят груженые углевозы. Потом – к поселковому универмагу. Здесь на заднем дворе в куче сломанных ящиков и битого стекла можно набрать гвоздиков, дощечек разных, найти эмалированную кружку, забракованную из-за потери товарного вида или треснутую тарелку, еще пригодную для хозяйства.

– Эй! Кто это там роется?! А ну, марш отсюда! – услышал Самвелян пронзительный женский голос.

На крыльце служебного входа стояла директор магазина, коренастая женщина с темно-смуглым мужским лицом.

– Еще рано, – спокойно сказал Самвелян. Он был привыкший к такого рода крикам и научился реагировать на них по-своему.

– Почему рано?.. – непонимающе переспросила директор поселкового универмага, уперев руку в бедро.

– Кому рано – а кому пора.

– Что рано?.. Что пора?.. Чего буровишь, идиот старый?..

Самвелян этим временем завязал мешок и пошел со двора.

Скрипит снег под резиновыми подошвами войлочных ботинок, бредёт Самвелян, втянув голову в сутулые плечи, изредка откликается на «привет» встречных знакомых, а когда и не отвечает, не обращая внимания и пребывая в угрюмой задумчивости.

Сереет утреннее небо, восточные сопки засветились по верхушкам слабо-розовым цветом.

Самвелян свернул к поселковому автовокзалу, блочному зданию на куриных ногах бетонных свай. Проект нового автовокзала не предусматривал туалета и поэтому основания свай за зиму обрастали толстослойными желтыми наледями и, в самом деле, были похожи на куриные лапы. Одно время Самвелян работал здесь уборщиком, потом узнал, что упирается за двоих, а вторую ставку получает вместо него кто-то другой. В смысле, этот «кто-то» тайны для поселка не представлял: знали, что секретарь поселкового Совета Шурумова оформила свою дочь, чье тонкое воспитание, однако, не позволяло ей мести шваброй заплеванный пол. Самвелян сказал по этому поводу: «Ищите кого подурнее», – и уволился. Никого дурнее поселковые власти не нашли и с тех пор Аркагалинский вокзал славился по всей трассе сверхмерной степенью загрязненности.

Зато порожней посуды на автовокзале можно было набрать два мешка за день. Правда, в поселке хватало и других охотников за «пушниной», не все доставалось Самвеляну, хотя и вокзальная кассирша, по-доброму к нему относившаяся, шугала, по возможности, его конкурентов.

Наметанным взглядом, войдя в зал ожидания, Самвелян прострелил пространство под рядами деревянных кресел. В некоторых местах на слое окурков блестели стеклянные бока бутылок. Народу в зале было немного, человека два-три. В углу, прижавшись спиной к батарее, дремал парень в странно выглядевшем для этого сезона и этой местности осеннем пальто. Самвелян прошелся по рядам и, позвякивая содержимым мешка, приблизился к парню в углу, у ног которого стояла пара молочных бутылок.

– Намусорили-то как, – укоризненно покачал головой Самвелян.

Он отодвинул ногой чемодан парня и с кряхтеньем нагнулся за своей добычей, взял в руки, осмотрел их горлышки.

– Извините, – сказал парень и потер перчаткой красный от холода нос. – Это мои бутылки. Просто здесь нет урны, чтобы их выкинуть.

– Урны нет, – хмыкнул Самвелян. – Бутылки-то тебе не нужны?. Ну так я их сам, того… выкину… Намусорили-то, намусорили, мать честная.

Он направился к выходу, но по пути, что-то надумав, развернулся и снова подошел к парню.

– Что? – спросил он грубовато. – Со вчерашнего дня тут сидишь?..То-то, я гляжу, примелькался ты мне.

– Автобуса нет, – парень стеснительно улыбнулся. – Опаздывает, говорят.

– Значит, перевал занесло. Этак можно и неделю тут проторчать… Что, и переночевать не у кого?

– Не-а, – по-мальчишески мотнул головой парень. – Я сюда по направлению, на работу. А мне говорят – нет уже той вакансии. Вот. Поеду назад. В управлении, говорят, найдут мне другое место.

– Говорят-говорят… – проворчал Самвелян. – Ты меньше слушай, что говорят… Ну так, если не к кому идти, пошли ко мне.

Парень, совсем не ломаясь, быстро согласился, видно, здорово осточертел ему грязный, холодный зал ожидания. Он поглубже напялил шапку, взял чемодан.

– Холодно у вас тут. Март месяц, а смотри-ка, какие морозы, – сказал он для завязки разговора.

– Да, морозы у нас смертельные, – кивнул Самвелян. – Зовут тебя как?

– Алексей… А вас?

– Нас зови просто дедом. Все так зовут, уж лет тридцать дедом хожу… Давай-ка, Алексей, по пути в магазинчик заскочим. Гостей, если не ошибаюсь, кормить надо.

В магазине купили в складчину консервов, хлеба, сахара, пакет вермишели. Сложили все это в короб, приделанный к салазкам Самвеляна. После этого Алексей еще раз сбегал в магазин и принес две бутылки сладкого вина, при виде которого на лице деда изобразилось что-то наподобие снисходительной улыбки.

– Что, Саша, никак кто из родственников приехал?

На заледенелом крылечке стоял пожилой мужчина крепкой фигуры в черной шинели стрелка ВОХР. Самвелян оглянулся на него и коротко ответил:

– Нет.

– Как на бутылки нонче – урожай? Или – хреновато? – с усмешкой спросил мужчина, широко расставив ноги в меховых сапогах, стянутых по верху голенищ ремешками.

– Урожай, – буркнул Самвелян.

– А мне вот пенсия вышла, – с заметным хвастовством проговорил вохровец. – Можно теперь со спокойной совестью, так сказать, на заслуженный отдых. Но, решил, поработаю еще, здоровьишко позволяет, да и работёнка – не пыльная.

Самвелян крякнул, покрутил головой.

– Значит, со всех сторон благодать? И совесть спокойная, и отдых заслуженный, и здоровье в норме… Надо же!..

– Угу, – улыбнулся сытой улыбкой мужчина в шинели. – Человек с мозгой нигде не пропадет. А на обиженных… вон, всякую помойку возят.

Самвелян, не дослушав, отвернулся. Дернул за веревку санки и пошел прочь большими шагами. Алексей догнал его и, заглядывая сбоку лицо попутчика, спросил заискивающим голосом:

– Что это вас так расстроило?.. Кто-нибудь из ваших знакомых?

– Из знакомых, – подтвердил Самвелян. Его седые усы с сосульками на концах сердито растопырились, как у злого моржа. Глубоко запавшие глаза казались злыми зверьками, спрятавшимися в норки. – Два года вместе на нарах валялись. Падла продажная, полицай фашистский…

Лицо Алексея удивленно вытянулось, он непроизвольно замедлил шаг, потом и вовсе остановился, опустил чемодан на снег. Дед в своем бурчании, не замечая, что попутчик отстал, прошел еще метров десять, потом обернулся назад и тоже остановился.

– Что стал?! Иди скорей! – крикнул он и притопнул войлочным ботинком. – А-а, – понятливо протянул Самвелян, – испугался, что бывший зэка тебя в гости зовет. Ну так что с того, у нас тут недавно каждый второй из тех был, кто прибыл сюда по комсомольской путевке военного трибунала. Такая уж у нас территория. – Самвелян улыбнулся подошедшему Алексею. – Вот этот боров в шинели, хоть и пенсию получил, а права выезда на материк не имеет. Мне же, к примеру, хоть завтра езжай. Или вот завхоз на шахте – образованнейшая баба, любовница Степана Бендеры, два языка знает. Лет пять назад дело было: подала она заявление о приеме ее в партию… Ну и чуть не приняли. О чем это говорит? Это говорит о том, что время все грехи отмывает, шлифует человека, как корявый камень волной. Все прощается… А что не прощается, то забывается. Эх-хе…

Самвелян досадливо прокряхтел, как будто недовольный такой закономерностью жизни…

Они свернули на последнюю улицу поселка. Та, что ведет к домику Самвеляна и, одновременно и направлено, к кладбищу. По улице двигалась похоронная процессия: впереди грузовик с бортами, обшитыми кумачом, за ним малочисленная группа с крышкой гроба и венками.

– Кого ж это Бог прибрал? – сам себя спросил Самвелян. – Что-то не разберу, кто вдова?.. А может, вдовец?

– Самвелян, ты своей телегой весь тротуар перегородил! – послышался сзади начальственный басок.

Сзади оказался высокий мужчина в распахнутой шубе, лохматой лисьей шапке набекрень. Он спешаще топтался на месте, не зная, с какой стороны обойти нагруженные санки деда по узкой протоптанной в снегу дорожке.

– Ох уж и тротуар, – хмыкнул Самвелян. – Двум кошкам не разойтись. Вон, перли бы по дороге, коли здесь тесно.

– Без указчиков как-нибудь, – высокомерно бросил мужчина и попытался перепрыгнуть санки, но получилось неловко, и он чуть не свалился в снег. Сорвавшись с баса на петушиный тенор, пригрозил: – Ты бы поостерегся, Самвелян. И так сквозь пальцы смотрю на твое паразитическое существование… Вот выселю тебя, тогда узнаешь. – И он побежал по тропинке как-то боком, правое плечо вперед.

– Куда ж вы меня выселите?! – крикнул вслед Самвелян. – На Северный полюс, что ли?.. Вот ведь шалопут, – Самвелян посмотрел смеющимися глазами на Алексея, – а еще начальник поселка, председатель. Три срока уже сидит в кресле, знает, видать кому угодить, с кем на «ты», а с кем на «вы» разговаривать. Видишь, вон как бежит? Будто самолет в вираже. Верная примета – раз правое плечо вперед, председатель наш под мухой… Эка как спешит. Это он речь толкать над могилой. Любит он это дело, да и для авторитета выгодно.

– Он что, тоже из тех? Ну, которые по трибуналу? – осторожно спросил Алексей.

– Он-то?.. Нет. Молодой, не успел. В этом отношении он человек чистый… Хотя, может быть, для его же пользы не мешало бы года два подержать его за проволокой. – Дед снял рукавицу, пальцами счесал с усов ледышки, ковырнул мизинцем в носу и сказал расстроенно: – Вот ведь даже интересно получается. Только покажешься в поселке, обязательно какой-нибудь паршивец настроение испортит… Как-то так люди по-сволочному устроены

Входная дверь домишки, когда-то оббитая клеенкой, от которой остались только клочки под гвоздями, перекосилась вместе с дверным косяком и открывалась не до конца. Алексей протиснулся за хозяином в темные сени, в сенях была еще одна дверь – щелястая и скрипучая, за ней – еще одна, уже приличная с виду, а за ней – комната. В комнате замерзшее лицо Алексея обдало теплым воздухом, пахло вареной картошкой, сухими травами и чем-то резиновым.

– Раздевайся, приятель. В доме моем тепло, печь с утра протоплена. Вот, как видишь, никаких удобств, но жить можно.

Раздевшись, Алексей стеснительно присел на широкую самодельную кровать, покрытую толстым суконным одеялом, потер щеки, потом посмотрел на красные, как обваренные, кисти рук, сунул их подмышки.

– Сейчас, сейчас оттаешь, – бурчал хозяин, сам не раздеваясь и возясь по хозяйству. – Люди для меня – гости редкие. Все больше собаки бродячие забегают. Я их подкармливаю, они и повадились, помнят, твари, добро. А то и медведь забредет. Такая у нас территория… В том году, правда, жила у меня одна деваха. Такая, знаешь, беспутная, из тех, что на трассе шофера «заплечными» зовут. Подобрал эту дуру в переулке, почти до смерти замерзла. Я ее притащил сюда на санках, разложил на полу, разгонешил всю, два тазика снега на нее вывалил и давай тереть, что было сил. Потом чаем ее горячим с горной малинкой… Из рук поил, понимаешь, ее так ломало, кружку не могла в руки взять, в голос вопила… И что на второй день – как ветром сдуло. Побежала на бензоколонку к шоферам в кабинку проситься. Вот ведь… – дед, сплюнув, покачал головой.

Сноровисто, не суетясь, иногда покряхтывая по-стариковски, Самвелян заправил дровами печку, принес выпиленный брусок льда, набил им большую кастрюлю и медный чайник, сложил в углу разбросанные суконные заготовки для тапочек и подмел веником пол. Седые космы волос до плеч, тоже седые, но с прочернью, пушистые кавалеристские усы, черные брови в палец шириной, рубец шрама через морщинистые складки лба и живые, шмыгающие, как горностайчики, блестящие глаза.

«Ему бы еще шляпу с пером и ботфорты – чистый пират с книжных картинок», – улыбнулся своим мыслям Алексей.

– Ну, ты отогрелся? – спросил дед. – Давай тогда, завари эти макароны, – он показал на коробку вермишели, – а как сварится, брось туда этих рыбочных консервов. Я во дворе пока управлюсь.

Через приоткрывшуюся дверь с кладбища донеслись звуки похоронного марша. Алексей поежился от этих звуков и неуверенно направился к плите. Он никогда не увлекался кулинарией, поэтому сначала ознакомился с инструкцией на упаковке, потом искал посудину, в которой можно было бы заварить вермишель. Тут уже вернулся сам хозяин и взял дело в свои руки.

– Вы один живете? – вкрадчивым голосом поинтересовался Алексей, наблюдая, как дед ухнул в большую кастрюлю всю пачку вермишели. Чугунные конфорки раскалились до малинового цвета и бывший лед в кастрюле кипел, надуваясь пенными пузырями.

– Один, – кивнул Самвелян.

– Один, да к тому же совсем рядом с кладбищем, – покачал головой Алексей, – наверное, жутко?

– Жутко? – усмехнулся дед. – Жутко что? Что рядом с мертвыми? Нет, это не жутко, в эту сторону не жутко, а вот в ту, – он показал пальцем на поселок, – жутко. Мертвым рядом с живыми… Но, что ж, кого винить, сам так выбрал. Теперь живешь, как будто… как будто смотришь на жизнь с того света…

Дед, точно поперхнувшись словами, закашлялся, махнул ладонью и отвернулся к плите. Алексей почувствовал себя в чем-то виноватым. Прошелся по комнате, обвел глазами стены с облупившейся побелкой, густо обклеенные журнальными вырезками, на которых блистали сквозь запыленный и засиженный мухами глянец бравые генералы и маршалы в орденах, с шашками, на конях и просто так, в кабинетных креслах.

– У вас, наверное, была тяжелая жизнь? – спросил он, зная, что такие вопросы нравятся старикам.

– Обыкновенная, – буркнул дед, помешивая лапшу.

В его интонации была заметна смесь раздражения и неискренности, и Алексей решил, что в здешних краях, видимо, какие-то особые правила разговора, такие, по которым не разрешается первым встречным приставать с душевными расспросами. Но и молчать, вроде бы, неудобно.

– А завтра, как по-вашему, будет автобус? – спросил Алексей о нейтральном предмете. – Тащился сюда, двое суток добирался, а напрасно, оказалось.

– Почему ж напрасно. Работу можно найти, – добрым голосом сказал дед. – Да и автобус завтра должен быть. Они, если и встали на перевале, то трактором подсобят, и вылезут. Завтра должны быть.

– Хотелось бы по специальности устроиться, маркшейдером, – вздохнул Алексей. – Работать на той работе, которую знаешь, которой учился.

– Ох, ты, – сказал дед, раскладывая уже готовую вермишель по алюминиевым мискам. – Мне вот что только ни приходилось делать, какой работе ни учиться заново. Так, по-моему, и не бывает, чтобы все по задуманному выходило: работать всю жизнь по одной специальности, жить всю жизнь на одном месте… ну, и все такое.

– Почему ж не бывает?! – громко удивился Алексей. – Я, вон сколько таких случаев знаю.

– Да-а, – протянул Самвелян, вроде бы смутившись. – Ну, может быть, у кого-то так получается. Редко, наверное?

– Сплошь и рядом, что вы! – Алексей посмотрел на деда как на сверхнаивного человека.

– Поди ж ты, – ехидно усмехнулся Самвелян. – Еще скажи, что и счастливых людей встречал?

– А что! – опять удивился Алексей. – Вы думаете, это такая редкость… Мои родители, например, счастливые люди. Я – тоже, в общем, счастливый человек. А что, да… у меня, в общем, все нормально, исключая всякие там мелкие неувязки… Да много таких, поверьте мне. Честное комсомольское…

Самвелян, глянув на Алексея прямо-таки распахнутым взглядом, громко засмеялся, ощерив беззубый рот с двумя одинокими крупными и жёлтыми по-лошадиному зубами.

– Ишь ты, прямо получается: «я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек…». Даже «честное комсомольское»… Ух, ты… Мальчуган, жизнь тебя ещё научит как то намётом, то галопом преодолевать жизненные препятствия… Держись в седле крепче, Алёша.

Самвелян уже разлил в две кружки тягучий зеленый ликер, сделал из своей кружки крупный глоток и принялся за вермишель, сдобренную килькой в томате. Его гость всё сидел, уставившись на собеседника круглыми карими глазами.

– Не понимаю, – замотал Алексей головой. – Верней, понимаю, что вы, вероятно, хлебнули горя, несправедливости, у вас шрамы на сердце, как говорится, и тому подобное… Но, с другой стороны, вы никак не можете не заметить, что люди вокруг вас действительно живут настоящей, полнокровной, счастливой жизнью…

И тут Алексей резко осекся. Ему показалось, что дед должен сейчас люто обидеться, вспылить, заругаться, затопать ногами в обрезанных валенках, замотать кудлатой пиратской головой и, как результат, выгнать его из дома обратно в холодный, мерзко-грязный зал ожидания на автовокзале.

Самвелян медленно поставил свою кружку, медленным жестом приложил сложенную пригоршней ладонь к морщинистому лбу и с минуту просидел в такой позе без движения. Затем прокряхтел, будто через силу:

– Хе-хе… Пей вон свое винцо, да ешь поболе.

Некоторое время слышалось только мягкое чавканье перемешиваемой вермишели, да скрежет пары ложек о стенки мисок. Хозяин и гость молчали, потом дед встал и принес из сеней две поллитровых банки с вареньем. Сам заварил чай, несколько раз перемешав сухую и запаренную заварку, налил в кружки крепкого, цвета олифы, напитка.

– Вот смородина, наша, колымская, вот жимолость, – показал Самвелян на банки. – Угощайся без стеснения. Ну, чего затаился? Я верю, верю, что ты счастливый… Потому что молодой и глупый еще, и мало чего тебе от жизни надо. – Он опять, как-то по-дьявольски, сказал свое «хе-хе».

В свою очередь, Алексей для разрядки напряженности решил повернуть разговор опять на нейтральную тему.

– У вас прямо коллекция военачальников, – он обвел глазами стены. – Вон Буденный, Ворошилов, Сталин… Вон… кажется, Блюхер…

– Тухачевский, Егоров, Гай… – добавил дед. – Вон маршал Жуков, вон мой товарищ и командир Рокоссовский…

– Ваш товарищ? – снова громко удивился и с некоторым сомнением посмотрел на деда Алексей.

– А что тут такого невероятного? Мы почти одногодки и вместе служили.

Самвелян прошел в дальний угол комнаты, открыл деревянный сундук и вытащил оттуда завернутую в желтую газету коробку. Перебрал в коробке фотографии и взял одну, на которой, как и на журнальной вырезке, запечатлелись усы, шашки, лошади.

– Вот это – я, – показал дед на молодого военного с тремя шпалами в петлицах, со смоляными стрелками усов. – А вот и Костя Рокоссовский… Видишь, как улыбается во весь рот, во все свои зубы… еще не золотые, не выбитые…

– Ну-у, – восхищенно протянул Алексей. – Вы военный были? С орденом?

– Боевого Красного Знамени, – сухо, как скрип старого стула, пояснил Самвелян. – И именное оружие с золотой насечкой… Был такой красный боец Саша Самвелян, в семнадцать лет – лихой рубака, в двадцать четыре – бравый комбриг.

– Вы-ы?.. А как же… все это? – Алексей со страдающим выражением лица показал почему-то на банку с вареньем. – Репрессировали, да? – таинственным шепотом спросил он.

– Летом тридцать девятого. Сразу же после полевых учений. Не успел даже коня своего расседлать… Он так и бежал за машиной, на которой меня увозили. Да, как все ясно помнится, будто неделю назад… И знаешь, за что? – дед хитро сверкнул одним глазом.

– Ну? – с требовательным азартом спросил Алексей, хотя уже заметно осоловел от тепла, от еды и сладкого питья. – Ну, за что?

– За то, что продал свою родную мать за стакан семечек…

– Ну-у.

– Что «ну»… Разнукался, будто кобылой правишь… Продал, говорит мне один гад с прилизанным чубчиком, свою родину за шестьсот английских фунтов. И сейчас стоит он передо мной: живот мячиком под френчем, губы мокрые платочком вытирает, потом пуговичку на кителе расстегивает и прячет туда платочек. Через секунду опять пуговичку расстегивает, платочек достает и губы вытирает… Много чего он мне говорил Вот, помню, платочки у него были трех цветов: розовый, голубой и зелененький… И три пункта статьи прилепил он мне, в конце концов. После всего этого пригнали меня сюда, сказали: до самой смерти, тут, мол, и умру, тут и закопают в вечной мерзлоте…

– Но не умерли же! – торжествующим голосом сказал Алексей. – Пережили все испытания, все трудности. Настоящий, стойкий человек всегда победит. Ведь, правда?

Заварка кончилась. Дед добавил в заварник кипятку, убрал в угол опорожненную бутылку ликера, поставил на стол вторую. За окном быстро чернело, склоняясь к вечеру, колымский день.

– Не правда, – дед, посмурнев лицом, мотнул головой. – Почему это ты, Леха, во всем так твердо уверен?.. Если человек существовал в нечеловеческих условиях, разве он останется нормальным человеком? По моим мыслям выходит так, что тот, кто не вынес унижения и умер – тот остался человеком, настоящим. А кто после всех унижений продолжал жить – уже не тот человек, поломалось у него внутрях настоящее, человеческое.

– Не-е… Если человек выше обстоятельств, он всегда победит. И станет еще сильнее, – слизнув с пальца гранатовую капельку варенья, упрямо заявил Алексей. – Я, конечно, не знаю всей вашей жизни, предполагаю, что она была не из легких, но считаю, будь вы сами тверже и настойчивей… вы бы так не жили, как сейчас, и бутылки по поселку не собирали бы…

– Балбес-с! – Дед оскалил два больших, желтых зуба и свирепо, как на врага, посмотрел на Алексея. Но тут же опустил глаза и вяло, точно через неохоту, проговорил: – Много ты понимаешь, мальчишка… Ты видел, как человек, уважаемый во всех отношениях человек, за гнилую селедку хлебал из барачной параши?.. А ты знаешь, на что идут ради замусоленного окурка сигареты? А тебя грызли когда-нибудь конвойные собаки, когда ты боли не чувствуешь, а только свою горячую кровь?.. Ну что ты знаешь? Что?.. Свои ведь!.. Свои!.. Собаки!

Алексей мигом потерял весь интерес к разговору, он уже не слушал, только смотрел на деда, расходившегося в гневе. «Ну, – думал, – сейчас уж точно выставит из дома на уличный мороз».

Самвелян стучал кулаком по столу, тряс кудлатой головой и все кричал ругательства – непонятно в чей адрес.

– Давайте спать. Давайте спать, что вы, в самом деле… – просящее предлагал Алексей, стирая ладонью брызги слюны и отводя взгляд от яростного лица деда. – Не надо нервничать, зачем вы так расстраиваетесь. Давайте спать – самое лучшее…

Алексей отставил недопитую кружку с чаем, поднялся из-за стола. Сам, не спрашивая разрешения, завалился на кровать с одеялом двойного шинельного сукна. Лег поверх, не раздеваясь, уткнувшись носом в цветастую наволочку, пахнущую чужим запахом.

Утро было темное, как вечер. Самвелян тронул Алексея за плечо, пробурчал:

– Вставай, пора. Попей вон чайку на дорожку, да пойдем, посажу на автобус.

Смерзшийся в сухой туман воздух шуршал при движении и резал зрачки глаз, словно тупой бритвой. Намотав шарф до бровей, прихватив свои санки и мешки, дед повел гостя прямо на трассу, где транзитный автобус проходит через поселок и, если сверх комплекта забит пассажирами, может не завернуть на автовокзал.

– Ты не стой, не стой, – подсказал дед Алексею, когда они остановились на обочине дороги у километрового указателя. Сам он без передышки притоптывал войлочными ботинками и хлопал по ватнику крест-накрест руками. – Наш мороз ленивых не любит. Шевелись, шевелись.

Скоро с западной стороны трассы послышался протяжный гул мотора. Из темноты, натужно воя, выставив вперед себя два ядовито желтых луча противотуманных фар, выполз на перевал маршрутный автобус. Самвелян, перестав топтаться, стянул с лица шарф и, выждав, когда автобус приблизится, вышел с поднятой рукой на середину дороги. Маршрутный ЛАЗ, огромный, как мамонт, остановился в метре от деда. За двойным лобовым стеклом автобуса была прилеплена пластилином большая фотография Сталина в маршальском мундире.

Открылась водительская дверь и здоровенный, под стать своему автобусу, шофер весело прокричал:

– Что, дед, никак домой на материк собрался? Садись, довезу по такому случаю бесплатно!

Алексей тихо и скороговоркой сказал деду «спасибо», пожал его руку в толстой варежке и потащил свой чемодан к пассажирской двери. Войдя в салон, он услышал, как дед ответил своим бурчливым голосом:

– А мне далеко ехать не надо. Мой материк – через дорогу от моей избушки.

Автобус тронулся. Шофер-весельчак протянул ладонь, Алексей положил в нее пятерку и сказал: «До конца».

– Ты родственник, что ли, нашему деду? – спросил водитель, отсчитывая сдачу.

– Нет, просто ночевал у него. Проездом я.

– Я уж думал, родственники у него объявились. Дед у нас – человек знаменитый, я его капитально уважаю. Надо же, сколько мужик хлебнул в этих краях, а вот когда его во всем оправдали и простили, вернули все заслуги и ордена – он от всего отказался, послал всех к едрёной бабушке и остался тут жить. Даже пенсию не взял, сказал: подавитесь вы ей. Во, мужик, до чего обиделся на белый свет. Это ж в голове не укладывается, чтоб так обидеться можно… Я его капитально уважаю.

Словоохотливый водитель принялся рассказывать про какую-то свою «страшную» обиду, забыв о полагающейся с пяти рублей сдаче. Алексей напомнил ему про это и для смягчения спросил, почему у него на стекле портрет генералиссимуса.

– Да чем голых баб в кабине вешать, я лучше Сталина прилеплю. Знаменитый человек, суровых правил. Я его вообще капитально уважаю…

Автобус мягко покачивало. В креслах с высокими спинками дремали пассажиры, перекидывая сонные головы с одного плеча на другое. Лимонные лучи противотуманок просверливали туманную холодную темень Долины смерти, по которой бежит, вернее, застыла промерзшая до дна, маленькая речка с названием Золотое сердце.

1987 г.

Плохая память

(рассказ)

Грязный пудель с перебитой ногой пробежал по дороге, то и дело оглядываясь назад. Около водонапорной колонки пудель остановился, повернув кудрявую морду, грустно посмотрел на свой хвост, клацнул зубами. Потом полакал водички из растекающейся по улице лужи и, уже не спеша, затрусил на трех ногах в обратную сторону.

– Все, уехали, – напряженно выдохнул Женька. – Пошли.

Он дернул за рукав кофты притаившуюся за его спиной подругу и вышел из-за угла пожарного гаража.

Женькиной подруге было на вид лет тридцать пять, хотя по паспорту, может быть, она значилась на десять лет моложе – выглядела она такой худой и измученной, словно только что совершила лыжный переход через пустыню Каракумы. Подружка робким шагом пошла за Женькой, укоризненно шепча ему в спину:

– Ну вот куда ты меня притащил? Чуть-чуть не замели… Этого мне только не хватало.

– А куда ж я тебя еще поведу. У меня своей квартиры пока не имеется, – беззлобно ответил Женька.

– Ну, тогда и нечего было меня с места снимать.

– Ну и торчала бы всю ночь на вокзале. Там бы тебя уж точно замели бы.

– Прямо уж…

Женька Аушев был человеком добродушным и долго спорить не любил. В его широком лице с раскосыми желтыми глазами соединились все те портретные черты, по которым в русском и казахском народе определяют простофилю и рубаху-парня. И сам себя Женька считает чересчур уж добрым, за что и терпит постоянные жизненные неудобства, а всякие неурядицы, неприятности вьются над ним, как мухи над куском лепешки с медом.

Перед воротами неказистого домика с насыпными, побеленными известью стенами бдительным стражем сидел хромоногий пудель. На Аушева пудель не обратил внимания, а на подружку попытался было тявкнуть.

– Что, нюх потерял? – упрекнул его Женька и хлопнул ладонью по собачьему затылку. – Она тебе не участковый, чтобы на нее гавкать. Брысь отсюда!

В темных сенях под ногами заскрипели бутылочные стекла, тошнотно запахло квашеной капустой и кошачьим пометом. Женька приоткрыл скрипучую дверь, оббитую рваной мешковиной, заглянул вовнутрь и весело поздоровался:

– Привет, баб-Кать!.. Чо, облава прошла?.. Чуть мы не влопались. Надо ж, первый раз в жизни повезло.

Щепленькая старушка с волосами, заплетенными по-девчачьи в жиденькую косичку, вытерла фартуком то ли заплаканное, то ли такое сморщенное лицо.

– Ну чего все ходють. Все ходють-ходють, дьяволы. Покоя перед смертью не дают…

– Кого забрали-то? – спросил Женька сквозь бабкины причитания.

– А усех, кто был, забрали… И Сережку этого конопатого, и того дядьку, что на костылях. Он на костылях, а его усе равно потащили, изверги… И эта деваха была, что у тебя тады червонец слямзила, – и ее тоже. Усех, усех…

– Какая деваха-то? – не понял Женька, но тут же, махнув рукой, сказал: – Ну, ясно… Зато сегодня больше не приедут, камеры, наверное, все заняты. Можно спать спокойно. – Женька провел свою подружку в комнату, где, кроме старой диван-кровати, поставленной вместо ножек на кирпичи, двух ящиков из-под мыла и залапанного до черноты круглого стола, ничего не было. – Я вот с деньгами, баб-Кать. Может, найдешь бутылку-то?

– Какую, казачок? Усе, дьяволы, консисковали… тьфу, побили усе-усе, казачок. Ей-богу. – Старушка собралась было перекреститься, но передумала и высморкалась в фартук. – Уся пенсия пропала. Ах, ироды…

– Да мне одну всего. На, – Женька протянул бабке две бумажки. – Я сегодня богатый, вагон разгрузили.

Бабка посмотрела на деньги долгим взглядом. Кряхтя, поднялась с табуретки и пошла на кухню. Там чем-то гремела и стукала, потом вернулась, неся в руках бутылку водки, завернутую в рваный чулок.

Посреди ночи Женька, сам не зная отчего, проснулся. То ли клопы вылезли на охоту из баб-Катиного дивана, то ли подружка, свернувшаяся котенком у его бока, дернулась во сне, а может, еще что-то. На всякий случай Женька проверил лежавший в головах пиджак. Нащупал в кармане деньги, пересчитал их в темноте. Из трехсот рублей, полученных за разгрузку вагона с цементом, оставалось сто с мелочью. Куда подевались остальные – он никак не мог вспомнить, запутался в вычислениях и плюнул на это дело, решив, что всему виной провалы в его памяти.

«Старею, что ли, уже, или чего? – подумал Женька и в расстройстве и заерзал на месте. – Через год четвертый десяток пойдет… Наверное, так полагается, чтобы уже и бессонница начиналась, и память проваливалась… А скоро и зубы начнут выпадать… Вот жизнь летит-то, зараза».

После того как два года назад Женьку Аушева лишили водительских прав, он так растерялся, что первые несколько недель ходил с испуганно-удивленным выражением лица, точно сильно близорукий человек, потерявший свои очки, и был не способен ни к какой работе. Потом растерянное состояние сменилось злостью на весь окружающий мир и полным неверием в справедливость. «Не спросили даже, как вы, товарищ Аушев, дальше жить собираетесь, отобрали права – и гуляй, Вася. А как же теперь, что, и профессию менять? А если не хочется? То, что можно через год пересдать, – это все брехня. Завалят на экзамене, как пить дать, потому что был пьяный за рулем… Ну и что с того, что был пьяный – он же ничего не нарушил, ни на кого не наехал. Эх, сломали жизнь человеку, как сгоревшую спичку…». И обо- зленный на всех и на все Женька Аушев принципиально забичевал.

Раньше он работал в геологических партиях, жил в полевых лагерях – а тут вдруг оказался, как какой-то Алладин, прямо волшебным образом, в большом городе, без работы – без жилья и вообще без прописки. Это сейчас он уже привык и освоился, а первое время, стоило только ему появиться со своим очумелым выражением лица на более-менее видном месте, его тут же, без лишних вопросов, хватала милиция, отправляла в спецприемник для бродяг, где Женьку мыли, чистили, проверяли, кто есть кто, потом штрафовали и выпускали на свободу до следующего раза.

Конечно, Женька периодически устраивался на работу. Работал с душой неделю-другую где-нибудь на свалке вторчермета или овощной базе. Но затем вспоминал о своей обиде и в одночасье рвал все связи с производством, игнорируя всякие там отделы кадров.

Два года Женька не был дома. Мать, отец, младшие братья, которые уже поженились и жили семьями рядышком с родителями – все считали, что Женька колесит на своем грузовике по степям, по каким- то далеким месторождениям и никак не выберет время навестить родных, подыскать себе невесту, жениться, в конце концов, и зажить, как полагается нормальным людям, спокойной оседлой жизнью. Так думал Женька, когда смотрел на себя глазами матери, братьев, которых очень любил, глазами строгого отца, которого он хоть и побаивался, по мальчишеской памяти, но тоже любил – и ему становилось жалко себя, что на самом-то деле у него все не так, что нет никакой почетности в тех мыканьях и лишениях, которые терпит он вот уже два года, что никто не знает, как ему тяжело и безысходно, и никто не поймет, если даже начнешь объяснять.

Проснулся Женька от шума голосов, доносившихся со двора. Визгливые протесты баб-Кати скандально перемешивались с мужским басом и собачьим лаем. Женька мигом вскочил с дивана и за окном, выходящим на улицу, увидел серый фургон хорошо знакомого ему «воронка».

– Вставай быстро! – Женька толкнул все еще спавшую подружку. – Милиция. Влопались!

Он, как затравленный кошкой воробей, заметался по дому, с перепугу не понимая, что спрятаться негде, а бежать некуда. Подружка с опухшим лицом встревоженно наблюдала за Женькой и никак не могла попасть в рукава своей зеленой кофты.

Хлопнула дверь в сенях. Баб-Катя продолжала клясться своей утробой, что никого у нее нет и милиция ходит – только полы пачкает.

Заскрипели половицы под тяжелыми шагами – и Женька с раскрытым от страха ртом, приложив палец к губам, сказал своей подружке «цыц», плюхнулся животом на пол и колбаской закатился под диван. Лежа в толстом слое пыли, он усиленно тер переносицу, боясь чихнуть. На лицо налипла паутина с засохшими мухами, тополи- ными пушинками, Женька на это не обращал внимания, сдерживая дыхание, следил за двумя парами ног в начищенных сапогах, которые остановились перед самым его носом и словесно пытали «кто-откуда-зачем» брошенную на произвол судьбы подружку.

Через минуту одна пара сапог повела пару стоптанных босоножек к выходу, а вместо второй пары сапог неожиданно возникло круглое усатое лицо. Женька чуть не сказал «здрасте», узнав знакомого милицейского шофера, которому в последнюю отсидку помогал ремонтировать служебную машину. Усатый удивленно чмокнул губами и, не сказав ни слова, выпрямился.

– Больше никого? – спросил вернувшийся милиционер.

– Больше никого, – ответил Женькин знакомый.

С утра до обеда Женька в муторном настроении слонялся по городу.

– Салам, Жексен! – окликнули его из зарослей чапыжника у пивного ларька. – Ты чего такой кислый?

Женька посидел немного с приятелями за банкой пива, рассказал им, как его уважает милиция, и потом совершенно непоследовательно перешел к жалобам на свою жизнь. Его не дослушали, потому что кончилось пиво и потому что такие разговоры никто не любил.

Женька, вдруг разозлившись, сказал, что за вином он с ними не пойдет и денег им взаймы не даст, и что вообще кончает с бичевской жизнью, уезжает домой к отцу-матери. Приятели немного подивились Женькиной злости, однако отговаривать не стали. Даже наоборот, сердечно попрощались, поочередно пожав руку, как будто Женька собрался вступать в отряд космонавтов.

Казахстанское солнце немилосердно шпарило с самой верхней точки небосклона. Городской автовокзал, одетый в стекло, бетон и асфальт, зыбко колебался в волнах горячего воздуха и бензиновых выхлопов.

Женька купил в кассе билет и устроился на лавочке в зале ожидания. Пассажиров было немного, и Женька чувствовал себя будто на простреливаемой противником территории. Но он пересиливал уже засевшую в нем гвоздем привычку прятаться от патрульных милиционеров. «А что? Он едет. Едет домой к родителям, выполняет сыновний долг. Много ли таких, кто выполняет сыновний долг? Вот, то-то же, товарищи милиционеры. Проходите мимо».

В глубине души, отметая всякие частности, Женька твердо верил, что его приезд будет праздником для сородичей. Зарежут барашка, соберут той, вся семья станет радоваться, что вернулся старший сын, старший брат. Он сам ничего не будет объяснять – зачем расстраивать. Будет просто сидеть и радоваться вместе со всеми. А что потом? А что потом – Женька как-то не задумывался. Может быть, останется дома. А может быть, наберется сил, вернется в город, пересдаст на права и снова уйдет шофером в экспедицию.

«Подарок, что ли, какой купить?» Женька горстью достал из кармана смятые рубли, посмотрел на них и сунул обратно, решив, что все равно ничего путного на эти деньги не купить. Вот если бы приехать с невестой, подумал он, тогда бы родичи вообще прыгали до небес. Жены младших братьев подходили бы к его невесте с почтением, несмотря на то, что они давно в семье, дарили бы ей подарки. Отец, наверное, усадил бы молодую невестку рядом с собой и разговаривал бы с ней ласково-ласково…

Женькины глаза застлало мечтательной дымкой. Он, будто в зеркале, видел себя в нарядном костюме, рядом с собой – красивую невесту с длинными косами и скромно опущенными глазами, точь-в-точь похожую на одну девочку-одноклассницу. А вот как звали эту девочку, Женька никак не мог вспомнить.

Его взгляд остановился на белых, сбитых носках ботинок. Женька даже пошевелил ногами, проверяя, действительно ли ему принадлежит такая драная обувь. Потом посмотрел на мятые, затертые брюки, на замахрившиеся рукава пиджака, на клетчатую синюю рубашку с двумя сохранившимися пуговицами – и, словно приходя в сознание после глубокого наркоза, вздохнул. Он поднялся и направился к буфету.

Около билетной кассы Женька заметил в очереди знакомый тощий силуэт.

– О-о! – удивился он и, подойдя, дернул за рукав зеленой кофты.

– Ты чего здесь? – Женька улыбнулся впервые за весь день. – Отпустили или сама слиняла?

Подружка повернула голову со взлохмаченной шапкой волос и без всякой радости от встречи сказала тягучим голосом:

– Я-то? Отпустили, конечно. На что я им – у меня паспорт в норме.

– И прописка есть?

– Я им говорю, что проездом. Переночевать негде было…

– Ну-у, соображаешь, – похвалил Женька. – А сейчас куда?

– А куда-нибудь, – подружка безразлично мотнула нерасчесанными кудряшками и сунула руки в оттянутые карманы кофты, оттянув их еще больше, потом поболтала на ноге босоножкой, вытряхивая из нее песок. – Куда-то надо ехать, а денег у меня только на автобусный билет.

– Пошли покурим, – махнул головой Женька.

В курительной комнате мужского туалета было прохладно и пусто. Женька с подружкой сели на корточках у стены, задымили сигаретами. Женька смотрел в одну точку и о чем-то усиленно думал.

– А знаешь, что я тебе скажу, – не очень уверенно произнес Женька, – давай поехали со мной…

– Поехали, – сразу согласилась та. – А куда?

– В Билибтау, ко мне домой. У меня там мать, отец и братья. Я два года дома не был. Они, знаешь, как обрадуются, как нас встретят! Они меня все любят, я – самый старший. Почет будет полнейший, той соберут.

– Да поехали, поехали. Согласная я. Что ты меня уговариваешь…

– Ну и нормально, – успокоился Женька. – Ты будешь как будто моя невеста, из города… Тебя зовут-то как?

– Тонька… Ты же уже меня спрашивал, ночью у той бабки.

– А, ну да, – кивнул Женька. Затем поинтересовался: – Ты чего в кофте – жара такая?

– Платье у меня сзади порватое, – помялась Тонька. – Вроде неудобно-то без кофты. Да и вообще… пригодится.

Женька опять согласно кивнул.

На степной дороге автобус так начало бросать из стороны в сторону, что можно было подумать, будто этот участок проселка совсем недавно подвергся жесточайшей бомбардировке. Дремавший на плече подруги Женька, больно стукнувшись ухом об ее острую ключицу, вполголоса выругался.

– Водила чертов, ездить не умеет. Как специально людей мучает.

– Ничего, терпимо, – отозвалась Тонька. – Долго еще ехать?

– Уже скоро, – зевнул Женька. – Жрать что-то охота. Правда?

– Ага. Аж тошнит, зараза.

– Вот сейчас приедем, эх и нажремся, – Женька сладко потянулся. – Я уж и забыл, что нормальные люди едят.

– Колбасу и жареную картошку с огурцами, – уверенно сказала Тонька.

В полной темноте автобус остановился на безымянной остановке, Женька, наверное, душой почувствовал родные места, вскочил с сиденья и потянул за собой дремавшую Тоньку.

– Багаж не забыли? – спросил их водитель из загороженной шторкой кабины.

– Чего? – не понял Женька.

– Вещи свои взяли?

– Взяли! – уже с улицы крикнул Женька.

Качавшиеся на столбах лампочки бросали на песчаную дорожку тусклый свет. В поселке было безлюдно и только из-за заборов на подозрительно поздних прохожих хрипло тявкали собаки. Женька вдруг засомневался, правильно ли он сделал, что собрался домой. Ну чем он может порадовать мать-отца. Попробуй скажи правду – сразу начнутся вздохи, ахи, слезы… Все-таки неизвестность, она, наверное, лучше, чем плохие вести. А хорошее вранье, для пользы престарелых родителей – это уж совсем, считай, святое дело. И Женька твердо решил держаться своей легенды, что, мол, у него все прекрасным образом, работает на прежнем месте, его все ценят как незаменимого аса-специалиста и поэтому даже отлучиться не позволяют. В личной жизни тоже – полнейший ажур, жениться вот собрался на этой, как ее, медсестре…

Остановившись перед родной калиткой, Женька перевел дыхание, почувствовал, как у него что-то подрагивает под коленками.