Kitobni o'qish: «Ханский меч»

Пролог

Год за годом, столетие за столетием, вожди-завоеватели ведут свои армии на ближних и дальних соседей. Рушатся под ударами таранов и каменных ядер крепостные ворота и стены, пылают дворцы и храмы, летят тысячи смертоносных стрел, с дикими криками пешие и конные воины врываются в чужие города, сея страдания и смерть. Вожди надменны и безжалостны, они требуют от побеждённых полного повиновения, от непокорных остаются лишь горы отрубленных голов, не щадят никого, – ни стариков, ни женщин, ни детей. Завоевателей чтут, им поклоняются, их приказы становятся законом, неотвратимым и неизбежным.

Но однажды приходит срок – и вожди уходят в вечность, на встречу с великими предками. Одни – совсем ещё молодыми, как Александр Македонский, другие – преклонными старцами, как Чингиз-хан и Тимур. Над их могилами возводят грандиозные пирамиды, насыпают высокие курганы, строят великолепные по красоте мавзолеи.

В подземных чертогах ушедших остаются навсегда с ними их жёны, их воины, их слуги. Их сокровищницы. И оружие, – грозное оружие, с которым они вели в бой свои полчища. Луки и стрелы, копья, палицы, сабли и мечи. Пирамиды заносят пески, курганы зарастают травой, мавзолеи разрушают восставшие и землетрясения. И кости могущественных властителей, и их оружие спят вечным сном под слоем земли, камней и песка.

А потом появляются те, кто разрывает эти могилы. Сначала – алчные воры, ищущие золотые и серебряные украшения, монеты, драгоценные камни. Потом учёные, желающие побольше узнать о древних временах, о живших в ту пору людях.

Но не все захоронения можно раскапывать, не все могилы можно осквернять. Там спят не просто черепа и кости, не просто ржавые мечи, щиты и шлемы, там покоятся духи войны и насилия, духи злобы и ненависти. Не выпускайте эти тёмные силы на свободу, не давайте им шанс на пролитие новой крови, которой они жаждут. Не будите их ради своего любопытства, своих прихотей. Иначе снова запылают мирные города, мирные люди возьмут в руки современное оружие и начнут яростно истреблять друг друга на полях сражений, новые завоеватели станут вести свои армии в наступление, мечтая стать мировыми владыками.

Но кто прислушивается к мудрым советам, кто готов им следовать? Фараоны, цари, императоры, ханы, эмиры, скрытые в глубоких могилах, только и ждут своего часа, своих невольных освободителей из плена Смерти.

Часть I
Донской курган

 
«Чью кровь проливал он рекою?
Какие он жег города?
И смертью погиб он какою?
И в землю опущен когда?
Безмолвен курган одинокий
Наездник державный забыт
И тризны в пустыне широкой
Никто уж ему не свершит!»
 

А. К. Толстой «Курган»

Римская провинция Паннония, 453 год от Р. Х.

Огромный погребальный костер пылал в ночи, тысячи конных и пеших воинов стояли вокруг него, с тоской и ужасом глядя на огонь. В царство мёртвых уходил великий хан, могущественный завоеватель, от одного имени которого трепетали вожди германских племен, римский папа, императоры Запада и Востока. Несколько лет назад его войско столкнулось на Каталаунских полях Галлии с воинами «последнего римлянина»-полководца Аэция. С обеих сторон сошлись там более двухсот тысяч бойцов, среди которых были и римляне, и гунны, и тевтоны, и бургунды, и готы. С раннего утра до позднего вечера лилась их кровь, солнце над ними закрывали тучи стрел, летели копья и камни, боевые топоры и секиры прорубали просеки в живом человеческом лесе. Никто не победил в той битве народов, грозный степной властелин отошел от вражеских шеренг, так и не пробив в них дорогу на южные провинции, но и у Аэция не осталось сил для преследования. Римский генерал скоро падет от предательского смертельного удара собственного императора, боящегося потерять трон, а его соперник в равнинах Паннонии станет готовить новый поход на Запад. Но нежданно умрет в брачную ночь в объятиях прекрасной юной Ильдико, то ли перепив хмельного вина и захлебнувшись во сне, то ли по иной причине. «Все в руках великих богов», – думал, глядя на костер, Верховный жрец Дингезих, – «все смертные в их власти, от простого пастуха до великого хана. Но что будет теперь с нашим народом, какая судьба его ждет?» К нему неслышно подошел старший сын умершего Эллак, коснулся руки и прошептал:

– Я хочу поговорить с тобой.

Они ушли от толпы скорбящих, направились в сторону безлюдной рощи, всю дорогу храня молчание. Лишь когда деревья скрыли обоих, жрец спросил:

– Какие настроения у германцев, Эллак?

– Они вот-вот взбунтуются, после смерти отца германцы потеряли страх.

– Это очень плохо, – помрачнел Денгизих, – что же ты хочешь делать?

– Конечно же, сражаться.

– Но германцев очень много, они свирепы и бесстрашны.

– Все равно у нас нет другого выхода.

– Согласен. Но что ты решил сделать с победоносным мечом отца, оставишь его себе?

Эллак хмуро усмехнулся:

– Я и мои братья недостойны этой великой чести.

Денгизих кивнул:

– Да, я понимаю тебя. Если ты падешь от вражеской руки, то и меч достанется победителю. Его нужно скрыть на время, пока сам бог войны Пуру не решит, кто из будущих гуннских вождей будет достоен получить этот символ нашего могущества. В курганах далекой Скифии спрячь его от глаз людских, ведь именно там его и нашли.

Эллак молча кивнул.

…В ту же ночь семь хорошо вооруженных всадников с факелами в руках выехали на дорогу, ведущую на восток, к великой реке Борисфен, и далее – к Танаису. Один из них вез в дорожной сумке скрытый в позолоченных ножнах меч грозного властелина.

1914 год от Р. Х.

После падения Западной Римской империи минуло почти полторы тысячи лет и вот в середине девятнадцатого века явилась миру новая великая империя – Британская. Нелегко и непросто достался Соединенному Королевству этот титул. Сначала в шестнадцатом веке англичане одолели Испанию Габсбургов, разгромив с помощью страшной морской бури и королевского корсара сэра Френсиса Дрейка Великую Армаду. Весь восемнадцатый век они боролись с Францией, непрекращающиеся сухопутные и морские сражения шли в Европе, в Северной Америке, в Индии. Эта долгая (почти новая Столетняя) война подорвала бюджет Бурбонов, разорила их королевство, и династия была сметена в одночасье великой и жестокой революцией, положившей под нож гильотины дворянских потомков крестоносцев. Наполеон создал на краткий период свою Империю, подчинил половину Европы, но так и не смог сладить с Британией и Россией, первый тяжелый удар получив в Трафальгарской битве, второй – возле деревни Бородино, в Малоярославце и при переправе через Березину, и третий, смертельный, на полях и холмах Ватерлоо. Затем в Крымской войне уже в союзе с Францией Лондон остановил продвижение России на Ближний Восток и Балканы, став обладателем колоний по всему миру – от Южной Африки до Фолклендов, а значит получив дешевое сырье и рынки сбыта для своей стремительно развивающейся промышленности. Эту Империю воспел ее преданный бард Редьярд Киплинг, он писал о мертвецах в полярных льдах и в диких джунглях, кровью заплативших за владычество Великобритании над миром, о простом солдате Томми Аткинсе, которого провожают в добрый путь почтительные штатские, стоит позвать трубе в поход. Казалось, ничто не угрожает имперским интересам, однако вскоре после Крымской войны объединилась Германия под предводительством Пруссии, ее заводы и фабрики росли теперь как на дрожжах, ей также нужны были сырьё и рынки. Когда кайзер понял, что Англия и Франция делиться колониями не собираются, он решил взять их силой. В Рурской области сталелитейные предприятия работали без перерыва, на верфях Киля и Гамбурга строились новейшие боевые корабли, армия с утра до вечера участвовала в маневрах. В ответ англичане создали гигантские по тем временам линкоры-дредноуты, французы рвались взять реванш за позор Седана, балканские славяне мечтали о полной независимости от Австро-Венгрии. А Россия, при Александре Освободителе германофильская, при его сыне и внуке стала верной сторонницей республиканской Франции (получив от неё крупные займы), а значит союзником Англии и противником Германии. Нагнеталась с каждым годом обстановка в Европе, штабы армий и флотов противостоящих союзов внимательно изучали противника, готовясь к неизбежной войне. А значит разведслужбы этих штабов работали на полную мощь, собирая всеми легальными и нелегальными способами самую разную информацию – от количества пехотных и кавалерийских полков до устройства аэропланов и дредноутов. В те годы не было ни спутников космической разведки, ни самолетов-шпионов, ни станций радиоперехвата. Сбор секретных данных лежал целиком и полностью на плечах агентов, легальных и нелегальных. Последние всегда рисковали свободой и самой жизнью, выполняли свой долг или же работали за «презренный металл».

1

Тихон Романович Быков в середине мая приехал в Будапешт на лечение. Пожилой русский помещик в первый же день стал рассказывать персоналу лечебницы на сносном немецком, что имения его в Самарской и Костромской губерниях приносят немалый доход, жизнь прекрасна, да только артрит замучил, вот он и решил погреть кости и суставы термальными водами. Здешние источники открыты были еще во времена Римской империи, когда городок Аквинкум превратился в санаторий для раненых легионеров. Быков поселился в гостинице на острове Маргит, там были оборудованы лечебные бани и купальни. Вечерами невысокий, но плечистый и атлетически сложенный русский с большими черными усами подковой и бритой головой (что делало его похожим то ли на румына, то ли на венгра), одетый строго и элегантно, посещал многочисленные рестораны и кафе, наслаждаясь яствами венгерской кухни и чудными звуками чардаша. Бывал он также в музеях и картинных галереях, один раз купил билет в оперу и даже вручил примадонне огромный букет белых роз. Одним словом, местной полиции никаких хлопот и беспокойств этот старый холостяк не доставлял и внимание к своей персоне никоим образом не привлекал. В один из таких вот майских вечеров, на десятый своего пребывания в городе, Быков перешел с острова на левый берег Дуная и отправился на прогулку по набережной Пешта. Темнело, на небе появились первые звезды, с реки потянуло вечерней прохладой. Тихон Романович шел не торопясь, с интересом рассматривая мрачные готические здания и величественные соборы, прогулочные катера на дунайских голубых волнах, проходящих мимо него горожан. Все ему было в диковинку, все интересно. Иногда он останавливался, чтобы завязать потуже шнурки на ботинках, закурить или изучить театральную афишу на тумбе. При этом Быков бросал быстрые и незаметные взгляды налево, направо и назад, словно желая удостовериться, что ничего любопытного там для него нет. Уже совсем стемнело, когда он вошел в уютное кафе на узкой улочке, примыкающей к набережной как раз напротив громады королевского дворца на другом берегу Дуная, в Буде. В кафе стояло с десяток столиков, лишь два из которых пустовали. Тихон Романович направился к столику у окна, за которым сидел мужчина лет пятидесяти с военной выправкой, сухощавый, до синевы выбритый, с небольшими седыми усиками и густой шевелюрой седеющих темных волос.

– Позволите к вам присоединиться? – вежливо спросил Быков по-немецки.

Мужчина оторвал взгляд от газеты, которую читал, молча кивнул и продолжил знакомство с городскими новостями. Тут же к Быкову подбежал толстый и невысокий официант с меню, Тихон Романович заказал кофе по-венски, порцию торта «Эстерхази» и бокал токайского, принялся ждать, глядя в окно на освещенную фонарями улочку. Потом огляделся и тихо спросил у незнакомца:

– Не подскажите, сударь, сколько стоит железнодорожный билет от Будапешта до Вены?

Тот ответил так же тихо, не отрывая глаз от газеты:

– Не знаю, я привык добираться туда на пароходе.

После этого они вновь перестали обращать внимание друг на друга, официант принес Быкову заказ, тот сначала, смакуя, осушил бокал с вином, потом долго пил кофе и съел лишь кусочек торта. Расплатившись, Быков вытер губы салфеткой, быстро достал из кармана пиджака и положил рядом с чашечкой кофе своего соседа толстый конверт. Тот сразу же накрыл его газетой, сам же достал из стоящего рядом с ним на полу портфеля и положил на стол такой же по виду конверт, который Тихон Романович проворно спрятал в карман пиджака. Вся эта рокировка заняла не более тридцати секунд, после чего Быков поднялся и двинулся стремительно к выходу. В этот момент с двух соседних столиков разом вскочили четверо мужчин, трое ринулись на господина с газетой и мгновенно скрутили его, а один, молодой и высокий атлет, бросился вслед за русским помещиком. Тихон Романович отреагировал мгновенно: резко развернулся в дверях и ударил преследователя головой аккурат в солнечное сплетение, отправив его в нокдаун. Затем он бросился бежать по узким улицам и переулкам Пешта, сворачивая на ходу, выискивая наименее освещенные места. Сначала за спиной своей Быков слышал крики и звуки полицейских свистков, потом они стихли. Тихон Романович перешел на быстрый шаг, отдышался, поправил галстук. В гостиницу на речном острове возвращаться было опасно, поэтому он долго еще бродил по ночному городу, потом на последнем трамвае доехал до Цепного моста и перебрался по нему в Буду. На одной из улиц вблизи собора Святого Стефана Быков вошел в подъезд и поднялся на третий этаж. Здесь было тихо и сумрачно, слабая лампа лишь слегка освещала лестничную клетку. Быков позвонил в квартиру под номером девять, открыла ему почти сразу молодая брюнетка в пестром халате.

– Я привез вам подарок от тети из Праги, – снова по-немецки обратился к ней Тихон Романович.

– Входите, прошу вас, – улыбнулась та в ответ.

Через час Быкову сбрили усы, надели на голову рыжий парик и аккуратно приклеили густую рыжую бороду. Тихон Романович переоделся в потертый плащ, стоптанные сапоги и видавшую виды серую шляпу с широкими полями. Рано утром он уехал из Будапешта поездом в Софию с зашитым в полу плаща толстым запечатанным конвертом и документами на имя болгарского торговца Тодора Бостанджиева.

Участь его соседа по столику в кафе была совсем иной. Его на автомобиле доставили в центральное полицейское управление, где начальника штаба Второго пехотного корпуса полковника Альфреда Редля уже ждали руководитель контрразведки австрийского Генштаба и командир Второго корпуса. Разговор был коротким, отпираться полковнику стало бессмысленно и бесполезно. Через полчаса после начала разговора оба проводивших допрос генерала вышли из кабинета, оттуда донесся через минуту негромкий выстрел…

Русская военная разведка успешно выполняла свои задачи на территории Германии и Австро-Венгрии перед началом грядущей войны. Действовали как официальные военные агенты, так и нелегалы, рискующие головой. Вербовка Редля была большим успехом, он успел передать немало важных сведений, которые поступали в Генеральный штаб в Петербурге, тщательно изучались и анализировались. А потом принимались важные решения, основанные на этом анализе.

2

Июньским утром к перрону Николаевского вокзала Петербурга прибыл курьерский из Москвы. Одним из первых пассажиров вышел из вагона второго класса светловолосый мужчина лет тридцати, среднего роста, худощавого телосложения, с правильными чертами умного и энергичного лица, до черноты загорелого. Лицо его, впрочем, было из тех, о которых говорят – самое обыкновенное, без особых примет. Всю дорогу от Москвы он вежливо слушал пространные рассуждения своего соседа по купе, пожилого присяжного поверенного, о падении нравов, декадентах, масонстве и грядущей войне с Германией, сам же в разговоре почти не участвовал, лишь изредка слегка улыбаясь наиболее нелепым высказываниям. Пассажир этот быстро двинулся к выходу на привокзальную площадь, как вдруг его окликнул встречающий кого-то высокий статный полковник-артиллерист, с окладистой бородой и густыми бровями:

– Калугин, вы ли это, вот так встреча!

– Я, собственной персоной, – с широкой и доброй улыбкой обернулся к полковнику молодой человек, – рад вас видеть, Сергей Федорович, сколько лет – сколько зим!

– Вы все так же в отставке?

– Да, преподаю математику в Московском университете, как бывший артиллерист.

– Надолго ли в столицу?

– Пока не знаю.

– Буду рад видеть вас у себя вечером в ближайший четверг, вот моя визитная карточка, – сказал, прощаясь, полковник.

Павел Иванович Калугин обменялся с бывшим сослуживцем крепким рукопожатием и уже через десять минут ехал в пролетке по оживленному Невскому в сторону Дворцовой площади. У здания Главного штаба он расплатился и легко спрыгнул на мостовую. Во втором подъезде дежурный офицер внимательно проверил документы Калугина, нашел его фамилию в списке для пропуска в здание на текущий день и вежливо сообщил:

– Вас ожидает генерал Батюшков, третий этаж, кабинет 305.

Калугин поднялся на третий этаж по широкой мраморной лестнице, быстро нашел нужную дверь, постучал и вошел. В просторной комнате у левой стены стояло несколько шкафов с папками и книгами, на правой висел портрет Николая II, а за широким письменным с зеленым сукном столом у окна сидел плотный брюнет в генеральской форме, средних лет, с небольшими усами и бородкой, в очках с тонкой оправой. Похож он был скорее на университетского профессора, чем на военного, однако за плечами сорокалетнего генерала Николая Степановича Батюшкова были и русско-японская война, и Академия Генерального штаба, и долгая служба в контрразведке штаба Варшавского военного округа. Германские и австрийские спецслужбы его побаивались, сослуживцы любили и уважали, начальство ценило. Последние месяцы Батюшков спал по пять-шесть часов в сутки, он похудел, осунулся, у него часто болела голова и стали слезиться глаза. Но все так же упорно и настойчиво он руководил работой нескольких десятков офицеров своего подразделения, за глаза называвших его «железным Степанычем».

Увидев вошедшего, генерал тут же встал, подошел к Калугину и крепко обнял со словами:

– Рад, очень рад видеть вас, дорогой Павел Иванович. Как добрались?

– Курьерским поездом, ваше превосходительство, с вокзала прямо к вам.

– Что же, спасибо за оперативность. Обстоятельства таковы, что необходимо спешить. Но прежде – как вы сейчас поживаете, Павел Иванович?

Калугин пожал плечами:

– Живу, как и все университетские преподаватели. С осени до весны читаю лекции студентам, летом участвую с друзьями с исторического факультета в археологических экспедициях, вот неделю назад как вернулся из Крыма, интересный раскоп сделали под Керчью. Много времени трачу на специальные публикации по баллистике, изредка бываю в опере…

– Женаты? – вроде бы невзначай поинтересовался генерал.

– Нет, холост, – коротко ответил Калугин.

Батюшков нахмурился и вдруг спросил:

– Вспоминаете Варшаву, Гримма, очаровательную пани Гелену Ясновскую?

Калугин вопросу этому не удивился, но ответил не сразу, разом помрачнев:

– Стараюсь забыть, Николай Степанович, но не могу…

– Понятно.

Генерал вернулся на свое место за столом, пригласил Калугина сесть напротив и сказал, глядя ему в глаза:

– Не будем терять время. Десять лет назад, Павел Иванович, в деле подполковника Гримма вы оказали Отечеству большую услугу, участвуя в разоблачении опасного германского шпиона. И гибель Ясновской, и ваше тяжелое ранение, и последующая отставка, – это все плата за успех, плата дорогая, но неизбежная. Все эти годы мы ведем тайную войну с германской и австрийской агентурой, однако контрразведке всегда не хватает людей толковых, хладнокровных и честных. Причем сейчас – как никогда. Если бы вы знали, с какой неприятной публикой иной раз приходится иметь дело… Тем более для наших кадровых сотрудников важны личная порядочность, мужество, ну и конечно – интеллект выше среднего. И всеми этими качествами вы обладаете. Одним словом, если здоровье ваше восстановилось, я хочу предложить вам вернуться на военную службу на должность офицера контрразведки.

Первым желанием Калугина при этих словах было вежливо отказаться и поскорее покинуть и этот кабинет, и это здание, и Петербург. Слишком много жестокого и страшного было в его прошлом, когда выпускник Михайловского артиллерийского училища волею судеб оказался в центре схватки разведорганов германского и российского Генеральных штабов. Но и нынешняя размеренная и спокойная жизнь в последнее время стала казаться Калугину слишком скучной и пресной. Годы шли, он все более превращался в обывателя, а для дворянина и потомственного военного это был не лучший способ существования.

– Я согласен, – неожиданно для себя самого произнес Калугин.

Батюшков радостно улыбнулся в ответ:

– Иных слов я и не ждал. Итак, вы сегодня же будете оформлены и поступаете в мое распоряжение. А теперь – о новом для вас задании. Собственно, суть его можно изложить в нескольких предложениях. По недавно полученным из Вены агентурным данным, прибывший в Россию два месяца назад венгерский коммерсант Иштван Ковач на самом деле граф Шандор Карпати, полковник Генштаба австро-венгерской армии. Он сейчас находится в Ростове-на-Дону и ведет переговоры о создании компании по торговле горнорудным оборудованием для местных угольных шахт. Но это лишь прикрытие его подлинной деятельности, а вот какова истинная её цель мы пока не знаем. Что может быть нужно австрийскому тайному агенту за тысячи километров от пограничных округов, ведь Ростов – это не Варшава, не Вильно, даже не Киев?

– А глубокий тыл Юго-Западного военного округа…

– Вот именно, – кивнул генерал, – действительно, глубокий тыл. Но и важнейший железнодорожный узел на пути из центральной России на Кавказ. Перевозка войск к турецкой границе, доставка нефти из Баку, пшеницы с нижнего Дона и Кубани – вот, что такое Владикавказская железная дорога. И целью этого мнимого коммерсанта может быть организация диверсий, финансовая поддержка забастовок и мятежей, как в пятом году. Нам следует помнить, что стачка железнодорожных рабочих в Ростове в начале века была одной из самых крупных в империи, а тремя годами позднее на Темернике шли тяжелые бои с восставшими, причем полицию и местный гарнизон смяли, выручили лишь подошедшие из Новочеркасска казачьи части. Но это лишь наши предположения, никаких фактов на этот счет нет, к сожалению. Как вы понимаете, задержать коммерсанта просто так мы не можем – судебному ведомству потребуются доказательства его вины, а их нет. Да и важно найти и разоблачить его возможных сообщников, я не исключаю, что таковые имеются. Поручать дело местным жандармам нельзя – они армейскому Генштабу не подчиняются, отношения с ними, прямо скажу, непростые, да и навыков такой работы у них немного. Остается одно – наблюдать за Ковачем, за его окружением и связями в городе, за настоящей, а не мнимой миссией. Вот это и есть ваше задание, Павел Иванович. Если найдете доказательства вины Ковача – его необходимо арестовать. Однако главное – выявить контакты, вскрыть и ликвидировать шпионскую организацию, если таковая существует, а это куда труднее, чем бороться с революционерами, жандармам такая задача не по зубам.

– Но ведь именно они и следят за представителями дипкорпуса, в том числе германского и австрийского? – удивился Калугин.

– Вот именно, то есть пытаются выявить среди них разведчиков легальных, прикрытых своим дипломатическим паспортом. В лице же мнимого господина Ковача мы сталкиваемся с разведчиком нелегальным, действующим под чужим именем, с чужими документами. Сегодня таких тайных агентов успешно используют англичане, японцы, немцы и австрийцы, мы же все осторожничаем, боимся международных скандалов. А зря! Ведь любой официальный военный агент России за границей находится постоянно под плотной опекой местной полиции и работать ему там совсем не просто. Нелегал- совсем другое дело. Выявить его бывает очень сложно, разоблачить и взять с поличным – еще сложнее. Чаще всего такого разведчика сдает его же коллега, завербованный секретной службой противника.

– То же в этом случае?

Батюшков устало кивнул:

– Да, на Ковача-Карпати мы вышли именно так, но теперь наш информатор мертв. Понятно ли вам задание, есть ли вопросы?

– А в качестве кого я поеду в Ростов? – уточнил Калугин.

Батюшков кивнул:

– Да, это важно. Как археолог-любитель, каковым вы и являетесь. В Ростове базируется сейчас экспедиция профессора Володина из Московского университета, вы ведь с ним знакомы немного?

– Да, работали вместе на раскопках в Великом Новгороде.

– Вот и отлично. Володину скажите при встрече, что в Ростове оказались проездом, находитесь в отпуске и готовы поучаствовать в его археологических изысканиях, он хорошо принят в местном купеческом обществе, там немало меценатов и патриотов родного края. Кстати, среди них и тот, с кем ведет переговоры Ковач, некто Филимонов, фабрикант и судовладелец. О вашем приезде будет оповещен лишь один человек – начальник городского отделения Донского областного жандармского управления ротмистр Куракин. Но и он будет знать лишь то, что вы являетесь сотрудником жандармерии, посланным тайно в Ростов для борьбы с эсерами и эсдеками. Соответствующая договоренность с генералом Джунковским мною достигнута, вы получите подписанный им приказ всем чинам ОКЖ на юге России оказывать вам всяческое содействие. Разумеется, и Куракин обязан помогать вам, судя по отзывам это неглупый и опытный офицер. Джунковский попросил также, чтобы вы, как лицо новое и независимое, оценили методы работы и личные качества ростовских офицеров его ведомства. Вот, вкратце, суть дела, детали мы обсудим вечером, а пока отправляйтесь-ка в гостиницу «Гельсинфорс», номер для вас заказан и оплачен на сутки. Завтра вечером выезжаете в Ростов-на-Дону. Есть ли вопросы?

Калугин отвык немного от темпа и энергии генерала Батюшкова, который в свое время также окончил Михайловское училище. Десять лет назад Николай Степанович был еще только молодым начинающим контрразведчиком, но именно его жёсткая хватка, колоссальная работоспособность, незаурядный ум и личное мужество сыграли решающую роль в разоблачении целой сети германских шпионов в Виленской губернии и в Варшаве. Калугин уже долгое время мало интересовался политическими и военными делами, но он не мог ни задать напоследок генералу вопрос, витавший в те дни в воздухе:

– Будет ли война, ваше превосходительство?

Батюшков устало пожал плечами:

– Об этом знает лишь Господь Бог. Одно могу твердо сказать – германцы имеют очень сильную тяжелую артиллерию и превосходные железные дороги вблизи русской границы, возможная война с ними будет для нас кровопролитной и весьма напряженной. Русская армия не дрогнет перед кайзером Вильгельмом, как и сто лет назад перед императором Наполеоном, но вот сможет ли русская промышленность дать достойный ответ Круппу и Сименсу – вот в чем вопрос. Выдержит ли наш тыл, где полно дельцов, мародеров, взяточников, привыкших ловить рыбу в мутной воде, тех, о ком в народе говорят- «кому война, а кому и мать родна». Так было в Крымскую, турецкую, японскую войны, но вот германцы-то куда сильнее наших старых противников. Так что я всей душой не хотел бы этой войны, дорогой Павел Иванович, однако и в обществе, и кое-кто в армии её ждут с нетерпением. Будет ли она или нет – но мы должны быть готовы к ней в любую минуту, и обязаны пресечь все происки противника против фронта и тыла. До вечера, господин капитан!

Калугин вышел из здания Штаба в глубокой задумчивости. Павел Иванович принял предложение генерала Батюшкова спонтанно, без особых колебаний, и теперь не жалел об этом. Но справится ли он, ведь столько лет прошло в спокойной и мирной жизни?

«Назвался груздем – полезай в кузов», – подумал Павел Иванович и решил для начала пообедать в хорошем ресторане на Невском, пожалуй, даже у Палкина.

Калугин с удовольствием направился по Невскому проспекту в сторону Николаевского вокзала. Он любил Петербург, его прямые проспекты, величественные дворцы, здание Адмиралтейства с золотой иглой во главе, Летний сад, набережные Мойки и Фонтанки. Здесь прошла его юнкерская молодость, здесь он встретил свою первую любовь, закончившуюся, как это часто бывает, неудачей и разочарованием. И вот на берегах Невы, в столице Российской империи, начинался теперь новый этап в его жизни. Что он сулит, чего ждать от будущего? Лучше сейчас и не пытаться думать об этом, а просто выполнять свой офицерский долг, свои обязанности. «Делай что должно – и пусть будет, что будет». Эти слова императора-философа всегда служили Калугину путеводной нитью в любых жизненных обстоятельствах.

3

В купе скорого поезда Петербург-Владикавказ вместе с Павлом Ивановичем ехал один сосед, молодой есаул лейб-гвардии казачьего полка. Он получил краткосрочный отпуск и спешил в Новочеркасск, где жили его родители. Разговорились после Бологого, есаул оказался простым и открытым человеком, готовым обсуждать с незнакомым попутчиком самые разные темы. Разговор как-то незаметно перешел на казаков, на их быт и нравы, на само происхождение казачества.

– Хоть мы и относимся к легкой кавалерии, – убежденно говорил есаул, – но потрепать в бою можем кого угодно, хоть драгун, хоть кирасир. Вот атаман Платов так французов прижал, что еле ноги унесли.

– Согласен, – улыбнулся Калугин, – ведь еще во времена Крестовых походов легковооруженные конники Саладина успешно сражались с европейскими рыцарями, закованными в броню. Но в наши дни конница постепенно начинает уступать первую роль артиллерии и авиации.

Казачий офицер кивнул:

– Да, верно. Нам рассказывали в училище, что в Бородинской битве больше всего полегло и русских, и французов от ядер и картечи. А знаете ли вы о сражении под Балаклавой в Крымскую войну, когда донские батарейцы за двадцать минут уложили наземь цвет английской гвардейской лёгкой кавалерии?

– Как не знать, я ведь отставной артиллерист. Для Англии этот день стал траурным, у них об этом даже поэму сочинил поэт Теннисон. Из-за неправильного понятого приказа лорд Кардиган повёл в лобовую атаку свою бригаду, попав под фланговый огонь наших орудий.

– А у меня ведь дед был на том редуте, который атаковали британские гусары и уланы. Много их полегло, но большинство всё же домчалось до наших пушек, и начали рубить батарейцев. Дед вспоминал, – всё, думаем, смерть наша пришла, что артиллерийская прислуга против сабель выставит. Но Донской конный полк не подкачал, бросились на выручку, спасли земляков, а потом англичанам досталось от улан подполковника Еропкина. Мы по- другому и не можем, – с гордостью проговорил есаул.

– Нравится ли вам служба в гвардии? – спросил с интересом Калугин.

Казачий офицер смущенно ответил:

– Царёва служба для донцов всегда почетна, но вот дорогое это дело – в гвардии служить. Сам себя содержать обязан, расходов немало. Но главное – не люблю я эти серые казарменные громадины, сырые, холодные дворы, вечные дожди. Привык к яркому солнцу, синему небу да вольному простору. И наш Дон-батюшка мне милей во сто крат северных рек.

– Так что не переведетесь?

– Армейская кавалерия у нас всё больше вблизи границ стоит, в Варшавском военном округе, в Литве. Холодно там и дождливо. Думаю, мне нужно проситься на Кавказ, там климат дюже похож на наш, донской.

…За разговорами прошёл незаметно день, а утром проехали Коломну, Рязань, начались станции и полустанки Воронежской губернии, после ночи лесистые долины сменились степными далями. В Новочеркасске поезд стоял десять минут, Калугин и есаул тепло попрощались, и оставшийся недолгий путь до Ростова капитан ехал в одиночестве. Вот слева по ходу состава показались речные заводи, затем и широкий Тихий Дон блеснул под солнечными лучами. Калугин с интересом вглядывался в новые для себя места. Эх, приехать бы сюда просто отдохнуть, порыбачить, походить по бойким южным базарам. Но он снова стал в офицерский строй, в него верят, на него надеяться. Значит, об отдыхе нужно забыть. С этими мыслями капитан контрразведки Павел Калугин вышел на оживленную привокзальную площадь и на пролетке поехал в гостиницу «Московская», одну из лучших в Ростове.

4

Николай Егорович Филимонов проснулся рано, ещё и шести часов не было. Рядом ровно дышала во сне жена Анна, дочь отцовского друга табачного фабриканта Кушнаренко. Николай Егорович осторожно, стараясь не разбудить ее, поднялся с постели и вышел из уютной спальни в коридор, потом на веранду с колоннами, выходящую в большой вишневый сад. Филимонову недавно исполнилось тридцать семь лет, но выглядел он куда моложе- невысокий и стройный рыжеватый блондин нравился женщинам и своей внешностью, и эрудицией, и чувством юмора. Мужчины ценили в судовладельце и фабриканте, наследнике огромного состояния, проницательный ум коммерсанта, жёсткую хватку собственника, скрытую внутреннюю энергию предпринимателя. А ведь дед Николая Егоровича был простым торговым казаком станицы Нижне-Чирской, отец же его, Егор Лукич Филимонов, начинал в городе совсем с малого – с двух лавок на Покровском базаре. И миллионерами сделал семейство Филимоновых Ростов-на-Дону, превратившийся с конца прошлого века из захудалого провинциального городка в крупнейший торгово-промышленный центр Юга России, этакий русский Чикаго. Железная дорога связала Ростов с Петербургом, Москвой, Юзовкой, Баку, Тифлисом… В речном порту как грибы выросли хлебные ссыпки, куда везли пшеницу со всего нижнего Дона, с Кубани и Ставрополья. Нравы были крутые, разбойничьи, – уже далеко за городом, в степи, подводы с зерном встречали отчаянные «кулачники», которые умело, уговорами и запугиванием, сбивали закупочные цены, конвоировали поставщиков прямо к своим хозяевам, отбивали от конкурентов. Так и рождалась прибыль, накапливался первоначальный капитал, вкладываемый затем и в мельницы, и в хлебные склады, и в пароходы и баржи. Дал Бог Егору Лукичу троих сыновей, но любимым стал младший, Николай. Правда, поначалу он отца изрядно удивил, да что там – огорчил. Поступив в столичный университет, сблизился с социал-демократами, принял участие в студенческих беспорядках, был арестован, выслан под надзор полиции на малую родину, в Ростов. Егор Лукич долго беседовал с Колей, внушал ему, что добром такое вот вольнодумство не закончится. И тот взялся за ум, поступил в Киевский университет, успешно его закончил и получил от отца в управление целое пароходство. Николай Егорович усвоил из опыта студенческой юности одну важную истину – в России набирает силу новый, рабочий класс, и с ним лучше искать компромиссы, иначе можно в одночасье потерять всё и сразу. Он начал строить школы для детей своих матросов и грузчиков, вложил немалые деньги в открытие библиотеки-читальни, основал и финансировал газету левых взглядов. Но несколько лет назад понял, что все это бесполезно. Николай Филимонов раньше отца и старших братьев пришел к твердому выводу, что медленно, подспудно, зреет в государстве бунт, и никакие столыпинские галстуки и казачьи нагайки от него не спасут. В прошлом, юбилейном для династии Романовых году, все друзья-приятели вокруг только радовались и росту барышей, и новым приобретениям, и подписанным контрактам, Филимонов же чувствовал, что это вершина, теперь придется ехать под гору. И начал без особой огласки переводить капитал за границу, в Англию. Уж очень понравилась ему эта страна, холодная и чопорная, но верная своим вековым традициям, своим порядкам и устоям. И поэтому приехавшему недавно в Ростов и предложившему ему сотрудничество по созданию в городе механического завода венгерскому коммерсанту Николай Егорович отвечал уклончиво, дескать, надо всё взвесить, обдумать. Можно, конечно, завод и открыть, вложив в него по минимуму, а потом успеть выгодно продать. Но тут нужен компаньон, толковый, надежный, одному ему дело такое не осилить, просто времени не хватит. И опять с большим огорчением подумал Филимонов о Васе Максимове, с которым он познакомился и подружился несколько лет назад, на своей свадьбе с миловидной Аней Кушнаренко. История Василия Максимова была непростой, прямо-таки просилась на страницы сентиментального романа или модной пьесы в стиле Островского. Лет тридцать назад жили в Нижнем Новгороде два друга-товарища, два приказчика – Фрол Забродин и Демид Максимов. Вместе, с утра до ночи, торговали в хозяйском магазине рыбой, вместе ухаживали за девицами, вместе мечтали о собственном деле. Потом пути-дороги их разошлись – Забродин уехал в Ростов, где вскоре стал богатым и уважаемым купцом, основал коммерческий банк, построил макаронную фабрику, пивоваренный завод, Максимов же остался в Нижнем, женился на хозяйской дочери и унаследовал рыбную торговлю – магазин, рядом с ним два склада, контору и двухэтажный жилой дом. Через десять лет приехал Забродин в родной город на знаменитую ярмарку, встретил старого друга, посидели в ресторане славно, выпили и закусили, повспоминали ушедшую юность, да и порешили – поженить со временем наследников, Васю Максимова и Сашу Забродину. С тем Фрол Семёныч и вернулся в Ростов, а с Максимовыми той же осенью случилась беда, – в одну ночь сгорели и магазин, и контора, и склады. От ожогов и горя Демид Никитич вскоре умер, через три недели и жена его Прасковья Ильинична Богу душу отдала, и остались двенадцатилетний Вася и младшая его сестренка Варя круглыми сиротами, без всяких средств к существованию. Но мир, как известно, не без добрых людей. Соседи Максимовых написали письмо в Ростов, тут же приехал оттуда Забродин и забрал к себе сироток. Варю отдали в гимназию, а Вася поступил в реальное училище, что возле Городского дома на Большой Садовой. Парнишка оказался смышленым, к знаниям тянулся, никакой работой не гнушался. Уже через пару лет Забродин стал его учить в конторе азам торгового дела, Василий ловил все на лету, быстро освоил бухгалтерию, стал к восемнадцати годам правой рукой названного отца. Высокий, худощавый, русоволосый и русобородый, был он чем-то похож на былинного богатыря с картин Васнецова и неудивительно, что Александра Забродина влюбилась в Василия без всяких пожеланий Фрола Семёныча. Тот же лишь усмехался, когда жена его Ульяна Федуловна, Максимовых ненавидевшая, причитала при нем, что нищий конторщик станет зятем и наследником богатейшего в городе купца и фабриканта, миллионщика. Три года назад сыграли свадьбу, но вновь горе пришло к двадцатипятилетнему Василию Максимову – простыл после купания в холодной речной воде и умер от скоротечного воспаления легких всего за месяц после этого его благодетель, Фрол Семёныч Забродин. Александра стала с мужем хозяйкой большого капитала, промышленного и банковского, но в отличие от Василия, жила лишь одним – жаждой удовольствий и развлечений. Во всем послушная матери, женщине пустой, недалекой и злобной, хотела она с утра до вечера разъезжать по модным дорогим магазинам, посещать портних, вечером ужинать в ресторанах и сидеть в ложе оперетты, где на красивую и кокетливую купчиху посматривали жадно десятки мужских глаз. Поскольку муж почти все время проводил на фабрике и в банке, развивая семейное дело, расширяя производство, появились у Александры Фроловны ухажёры, сопровождавшие ее повсюду. Василий жене верил, сам себя корил, что мало уделяет ей внимания, переживал появившуюся вдруг холодность и равнодушие с её стороны, но по занятости делами и слабохарактерности ничего не предпринимал. Он в последнее время как-то осунулся, редко улыбался, все более замыкался в себе. Филимонов чувствовал, – если так и дальше всё пойдет, Василию Максимову скоро будет не до управления заводом, и в компаньоны на новое дело его будет приглашать не резон. Самому Николаю Егоровичу с женой, кстати, подругой Александры Забродиной по гимназии, повезло – Аня стала его надёжным товарищем, счастливой матерью двоих детей.

«Надо как-то помочь Васе, да вот как?» – вновь подумал Филимонов, подставляя лицо под свежий ветерок с реки. Несмотря на ранний час, город уже начинал просыпаться, с Дона зазвучали пароходные гудки, на соседней Сенной улице заскрипели телеги и повозки. На веранду вышла Анна, обняла и поцеловала мужа, спросила заботливо:

– Ты что так мало спал этой ночью, Николя?

– Дел много, Аннушка, за день все копится, а вечером не уходят мысли на покой, не дают уснуть.

– Что-то неприятное случилось?

Филимонов покачал головой:

– Да нет, в общем-то, ничего конкретного, но какое-то странное у меня предчувствие. Словно зреет незримо в воздухе беда, вселенская катастрофа. То ли это от летней жары, то ли от газет. Не знаю, родная, но неспокойно у меня на душе.

Анна молча посмотрела на мужа пристально, его тревоги передались ей, потом тихо спросила:

– Будет ли война?

– Не знаю, Аннушка, но, похоже, будет. А нам, по моему пониманию, с германцами нужно торговать, а не воевать. Пусть они с англичанами и французами делят колонии и рынки сбыта, у России совсем другие интересы. А если все же вступим в войну да начнем отступать – будет снова как в японскую. Бунты в больших городах, рабочие дружины, баррикады… Ладно, не будем раньше времени себя хоронить. Ты помнишь, у нас сегодня вечером гости?

– Конечно, помню, Николя.

Филимонов оживился:

– И Максимов со своей Сашей придет?

– Я их пригласила в числе первых.

– Вот что, Аня, я очень расстроен из-за Васи. Человек он умный, толковый, но какой-то робкий душой, мягкотелый, да и здоровьем слабый. Недавно переболел тяжело сыпным тифом, едва не умер, а тем временем его благоверная такое творит…

Анна помрачнела, сказала с горечью:

– Да, ты прав. Знаешь, раньше, когда был жив Фрол Семёнович, Александра его побаивалась, вела себя скромно, а теперь вот совсем распоясалась. Столько всяких воздыхателей вокруг нее крутится, а Вася всё терпит.

– Вот именно. Может быть, ты с ней поговоришь – ведь так и до развода недолго?

– Хорошо, попробую ее немного приструнить, по старой памяти. Да вряд ли она послушается…

– Всё же – попробуй.

5

В тот же вечер в доме Николая Филимонова собралось городское высшее общество. В последние годы в Ростове и в соседней Нахичевани появилось немало прекрасных зданий, изящных особняков и многоэтажных строений с атлантами и кариатидами, Большая Садовая могла поспорить в этом и с Невским, и с Тверской, и с Большой Покровской в Нижнем Новгороде, но новая резиденция Николая Филимонова, выходившая парадной частью на тенистую, в липах и акациях Пушкинскую улицу, была вне конкуренции. Колонны в древнегреческом стиле, широкая гранитная лестница, массивные деревянные входные двери с позолоченными ручками, паркетный пол, каменные львы у входа – всё это создавало ощущение богатства и хорошего вкуса. В столовой, после зернистой икры, балыков, вареной осетрины под ледяное цимлянское, перешли к кофе, фруктам и сладостям, начались оживленные разговоры на самые разные темы. В центре внимания мужчин на краю длинного стола оказался профессор истории Аристарх Африканович Волошин, высокий, полный, вальяжный, необычайно деятельный и громогласный. Прежде всего, он представил собравшимся своего коллегу, приват-доцента Московского университета Калугина, и сообщил, что Павел Иванович дал согласие поработать неделю-другую в археологической экспедиции, возглавляемой самим профессором. Калугину с удовольствием пожал руку молодой еще совсем мужчина с приятным и немного грустным простоватым лицом, сказав при этом:

– Очень рад знакомству, Василий Максимов, здешний купец и заводчик. Так вы тоже историк?

Калугин улыбнулся:

– Нет, я преподаю математику, археологией же увлекаюсь как любитель.

– Вот это славно, я тоже решил этим летом немного поучаствовать в раскопках. Места у нас тут интереснейшие, кого в этих краях только не бывало- и греки, и скифы, и половцы. Мы с Николаем Егоровичем задумали на паях создать в Ростове историко-краеведческий музей и подарить его городу.

Калугин вполуха слушал печального отчего-то коммерсанта, а сам внимательно и незаметно поглядывал на сидевшего напротив красивого плотного брюнета средних лет, темноглазого, смуглого, с небольшими усами и бородкой-эспаньолкой, одетого в дорогой английский костюм-тройку. Это и был тот самый мнимый экспортер горнорудных машин Иштван Ковач, ради которого контрразведчик капитан Калугин приехал в Ростов-на-Дону. Ковач поначалу беседовал о чём-то с сидевшим рядом с ним хозяином дома, но потом Филимонов куда-то отошел, а венгр присоединился к общению гостей со столичным профессором, причем по-русски он говорил вполне сносно, почти без акцента.

– Так я также могу поучаствовать в вашей экспедиции, господин Волошин? – обратился Ковач к историку.

– Почему бы и нет, если вам это интересно, – вежливо ответил профессор, – со мной ведь приехало лишь двое студентов, лишние руки не помешают.

– Мне это весьма интересно, ведь предки мадьяр пришли в римскую Паннонию от границ Монголии, через волжские, донские и днепровские степи.

– Это верно, – согласился Волошин, – более того, – когда под натиском Чингиз-хана и его потомков половцы, иначе называемые куманами, стали отступать, они ведь тогда перевалили через Карпаты и тоже вышли на великую венгерскую равнину, не так ли?

– Вы правы, – кивнул Ковач, – причем эти степные воины были приняты венгерскими королями на службу и стали основателями многих наших дворянских родов. Должен вам сказать, господа, что Венгрия была несколько столетий сильной и независимой державой, породниться с нашими королями были готовы монархи всех европейских держав. Но турецкое вторжение отбросило мою родину на несколько столетий назад, хотя наши войска доблестно сражались с превосходящими силами захватчиков. Приведу вам лишь один пример. В середине шестнадцатого века турки двинулись в очередное наступление. В июне будайский паша захватил Веспрем, а в июле вторгся в Верхнюю Венгрию, штурмом взял крепость Дрегей, преодолев упорное сопротивление гарнизона. Потом враг захватил Шаг, Дьярмат, Холлоке, Буяк и Сечень, а в начале августа войско императора Фердинанда, состоявшее из наемников и венгров под командованием Эразма Тейфеля, барона Гундерсдорфа, потерпело сокрушительное поражение при Палаште. Полководцы Тейфель и Паллавичини попали в плен вместе с четырьмя тысячами солдат. Затем Али и Ахмед-паша выступили на Сольнок. Эта важная крепость была хорошо подготовлена к обороне, располагала двумя десятками тяжёлых орудий и большими запасами пороха. Гарнизон состоял из одиннадцати тысяч пехотинцев и трёхсот гусар, но его начальник, Лоренц Ньяри, пытался бежать вместе со своими людьми и был схвачен турками у самых ворот. Он купил себе свободу, отдав свою дочь одному из охранников, а вернувшись в Венгрию, был оправдан военным советом, членов которого подкупил. Но таких мерзавцев было немного, большинство венгров стояли насмерть. Овладев Сольноком, турки двинулись на Эгер, где обороной руководил Иштван Добо, славный рыцарь и отважный командир. Располагая всего двумя тысячами воинов, он при поддержке жителей более месяца оборонял город от огромной вражеской армии, отразив три штурма. Туркам пришлось отступить.

– Браво, господин Ковач! – воскликнул Волошин, – такие глубокие знания военного прошлого своей страны присущи обычно профессиональным историкам и кадровым офицерам, а не коммерсантам.

– Я всего лишь патриот Венгрии, а значит, не могу не знать о таких важных событиях, – улыбнулся приезжий.

– Что же, друг мой, мы уже месяц как раскапываем древний курган в пяти верстах от Батайска, послезавтра утром милости прошу вас и господина Максимова присоединиться к экспедиции. Отъезд в семь утра от Покровской церкви, поедем на подводах.

В этот момент к ним подошла высокая и стройная молодая женщина в дорогом изысканном платье, синеглазая блондинка, с красивым, но каким-то недобрым, неласковым лицом. Максимов тут поднялся, широко и радостно улыбнулся, представил:

– Господа, моя супруга, Александра Фроловна.

Забродина окинула взглядом собеседников мужа, те по очереди назвали себя, причем Ковач галантно поцеловал даме ручку и получил от нее взамен кокетливый быстрый взгляд с неким тайным намеком, что не прошло мимо Калугина.

«Та еще штучка», – подумал капитан, – «то-то и муж так печален».

– Ладно, Базиль, – обратилась к мужу Александра, – ты тут не скучай, а я пойду посекретничаю с Аннет Филимоновой.

Забродина ушла, а вскоре вернулся к столу Николай Егорович, и разговор перекинулся на последние новости.

– Какие виды на урожай нынешним летом? – спросил хозяина дома редактор газеты «Нижнедонской Край» Айвазов, полный и бородатый пожилой армянин спечальными библейскими глазами.

Филимонов с удовольствием ответил:

– Виды отменные, не хуже прошлогодних. Уже заключил предварительные контракты с военным ведомством на поставки хлеба и сухарей.

– Что же говорят военные, Николай Егорович, будет ли война? – полюбопытствовал Волошин.

– Темнят, – усмехнулся Филимонов, – но вспоминают сейчас римскую пословицу…

– «Хочешь мира – готовься к войне», – продолжил профессор, – да, прав был покойный Столыпин, России бы лет двадцать мирной жизни – мы бы стали первой державой Европы.

– Война- что же, без войн человечество пока что жить не научилось, – заметил рассудительно Филимонов, – но вот поражение в войне может привести к крестьянским мятежам, а это уже очень опасно. Рабочих же в стране совсем немного, да и можно с ними договариваться. Прежде всего – надо повышать их культурный уровень, открывать не кабаки и бордели, а новые школы, читальни, больницы. Но если начнут бастовать – принимать жесткие меры.

– То есть действовать кнутом и пряником? – уточнил Максимов.

Николай Егорович кивнул:

– Конечно, Вася, только так. Как поступают умные родители с балованными детьми, а умные мужья – с капризными женами.

Максимов последние слова принял на свой счет, обиделся, покраснел.

Филимонов же продолжил, видя, что гости его внимательно слушают:

– Да-с, господа, рабочие – это отдельная песня. Но вот крестьяне… Если мужикам дадут оружие, научат и благословят убивать, погонят их на малопонятную им войну за какие-то мифические проливы и идею панславизма, а потом начнут терпеть поражения и отступать, как в японскую – мужики эти восстанут против отцов-командиров, затем же, с удовольствием начнут жечь усадьбы. Начнется русский бунт, недаром Пушкиным названный «бессмысленным и беспощадным».

– Так, по-вашему, Николай Егорович, нам и мобилизацию проводить не стоит? – удивленно уточнил Волошин.

– На мой взгляд, – начав войну, нужно одним ударом решать ее исход – нам, например, идти через Силезию прямо на Берлин. Но лучше всего в эту назревающую драку России вообще не вмешиваться, хотя за французские кредиты все равно придется расплачиваться.

Эти слова Филимонова вызвали улыбку у Айвазова:

– Да вам бы в правительство или в министерство иностранных дел, Николай Егорович! – воскликнул он.

Филимонов загадочно улыбнулся:

– Всему свое время, господа, всему свое время.

– А я вот думаю, – вступил в разговор тесть Филимонова фабрикант Кушнаренко, – что офицеры всегда смогут удержать солдатню в повиновении и погасить любой мятеж.

– Если бы так, – горько усмехнулcя Айвазов, – если бы так…Мне довелось встретить революцию пятого года в Тифлисе, странные вещи там творились. Многие младшие офицеры оказались буквально заражены социалистическими идеями, они открыто присоединялись к бунтующим солдатам. Несколько рот, прежде всего связистов и саперов, командованию пришлось срочно разоружить, а вожаков арестовать. Офицерам и полицейским приходилось ходить по городу только группами не менее пяти-шести человек, иначе их запросто могли вырезать или подстрелить.

– Неужели не было в то страшное время на Кавказе полностью преданных правительству частей? – удивился Максимов.

Айвазов поглядел на него, нахмурился и сказал:

– Отчего же, были. Казаки и жандармы остались верны присяге, но их оказалось не так уж и много. В целом я полностью согласен с Николаем Егоровичем – проигравшая войну армия станет настоящей гремучей смесью. Чтобы избежать взрыва, нам нужна конституция и пользующийся доверием народа парламент.

– Позвольте не согласиться с вами, категорически не согласиться, – воскликнул Кушнаренко, высокий и осанистый старик c длинной седой бородой, – не конституция нам сегодня нужна, а вера, святая вера в триединую силу-православие, самодержавие, народность! Царь Николай Александрович Романов может быть сам по себе хорош или плох – не в этом дело, господа, но в доверии большинства российского населения принципу царской державной власти. Сломайте этот символ веры – и всё рухнет.

Филимонов при этих словах кинул на тестя ироничный мимолетный взгляд, но промолчал.

Во время этого разговора Калугин изредка поглядывал на Ковача, тот же откровенно скучал, давая всем понять, что политика его совсем не интересует. Венгерский гость с удовольствием ел и пил, разглядывал с восхищением провинциальных дам, надевших на этот вечер свои лучшие наряды. Калугин вынужден был признать, что никаких попыток узнать нечто важное и конфиденциальное Ковач не предпринимает. Постепенно разговор перешел на коммерцию.

– Планируется ли новая концессия на строительство электростанций? – спросил у Филимонова редактор «Нижнедонского края».

Тот пожал плечами:

– Ничего не могу сказать, господин Айвазов, – это вопрос к городской думе.

– Но ходят слухи, что уже готовы документы на конкурс, – не сдавался Айвазов, – неужели вас это не интересует, Николай Егорович?

– Господа, все технические концессии у нас в городе получают почему-то иностранцы, – скептически заметил Максимов, – и конку, и телефонную станцию, и электрический трамвай отдали немцам да бельгийцам.

– Может быть, у них опыта побольше? – заметил Волошин.

– Скорее денег для благодарения кое-кого из гласных, – усмехнулся Филимонов.

При слове «концессия» Ковач явно оживился, стал внимательно слушать, затем и сам вступил в беседу:

– А в чем сейчас остро нуждается городское хозяйство?

Филимонов и Максимов переглянулись, заулыбались.

– Много чего нужно, господин Ковач, – заявил Филимонов, – да ведь и денег на всякие новшества требуется немало, а возвратить их быстро довольно трудно. Пора бы обновить городской водопровод, построить новые трамвайные линии. Ростов растет с каждым годом, он уже третий в России по обороту с заграницей, жителей все пребывает, так что транспорт и водоснабжение должны развиваться теми же темпами. Для меня идеал – Лондон, Париж, Берлин. А еще Чикаго американский, чудесный город, а ведь тоже вырос из небольшого поселения за короткое время.

– Так ведь и Ростов называют русским Чикаго, – подхватил Максимов, – чем мы хуже этих американов.

– Давайте обсудим и вопросы с концессиями, – предложил Ковач, – поверьте, Вена и Будапешт оснащены современной техникой ничуть не хуже Лондона и Берлина, нам есть, что вам показать…

Тем временем в беседке, стоявшей в глубине сада, уединились стройная, с узкой талией, красотка Александра Забродина и кареглазая, располневшая немного после родов шатенка Анна Филимонова. Анну трудно было назвать ослепительной красавицей, но её круглое лицо выглядело доброжелательным и полным душевного спокойствия. Напротив, хорошенькое, дерзкое, чем-то даже надменное, лицо Забродиной демонстрировало миру её взбалмошность, эксцентричность, желание постоянно привлекать мужское внимание.

– Ты хотела поболтать со мной, Аннет, я вся во внимании, – томно и театрально проговорила Забродина.

Анна кивнула:

– Да, Сашенька, я хочу с тобой немного поговорить. Мы теперь, после наших замужеств, видимся редко. Как тебе живется сейчас?

Забродина передернула плечами, жеманно рассмеялась:

– Скука, дорогая моя Аннушка, изрядная скука, вот что такое моя супружеская жизнь. О том ли я мечтала, выходя замуж за Василия, причем по любви. Ведь он стал первым моим мужчиной, нравился мне до безумия, готова была я с ним хоть бежать на край света.

– Но что же случилось потом?

– Да то и случилось, Аннет, что жизнь моя с мужем потекла столь же пресно и обыденно, как и в родительском доме. С утра до вечера Вася мой торчит то в конторе, то на фабрике, то уезжает в Новочеркасск, в Воронеж, в Нижний, занимается делами, дурацкой этой благотворительностью, читает запоем книжки, газеты и журналы. А я? Молодость у женщины недолгая, пролетит – не заметишь. А женщина, мон шер, настоящая, пикантная женщина, должна блистать, быть всегда в центре внимания, вызывать восхищение одних и зависть других.

– Но вокруг тебя сейчас немало поклонников.

Александра самодовольно усмехнулась:

– Да, этого добра хватает. Только они все уж очень пошлы и глупы, все эти приказчики, коммивояжеры, актеришки. Нет, я мечтаю совсем об ином мужчине, романтичном, сильном, умном, способном вызвать настоящую страсть. И, похоже, нашла себе такого…

Тут Забродина замолчала, на губах ее появилась загадочная улыбка.

– Но как же Василий? – с тревогой спросила Анна.

Александра Фроловна пожала плечами:

– Милая моя, муж – это муж, его долг зарабатывать да дела делать, торговлю развивать. А любовь, подлинные чувства – для этого и существуют другие мужчины. Да что мне с тобой объясняться, ты ведь в Николае своем души не чаешь.

– Он – мой супруг, Богом данный, мой друг, отец моих детей, никто другой мне не нужен, – убежденно и твердо ответила Анна.

«Зелен виноград», – подумала с иронией Забродина, – «тебе, моя радость, надо бы похудеть малость, сделать красивую прическу, одеться по- шикарнее, может быть появились бы и у тебя воздыхатели». Вслух же сказала:

– Прости, Аннушка, но мне пора. Завтра в Любовском театре дают новую оперетку Кальмана, не желаешь ли посетить? Я мужа уговорила, взял он нам билеты в ложу.

– Не могу, Саша, мы с Николаем завтра идём на премьеру в Асмоловский.

Подруги попрощались, и Забродина ушла, а Анна Филимонова долго смотрела ей вслед с каким-то неосознанным недобрым предчувствием.

6

Максимов и Александра вернулись домой в тот вечер без четверти двенадцать. Жили они в особняке покойного Забродина, двухэтажном каменном доме на Старопочтовой улице, которая была одной из самых первых в городе и располагалась ниже Садовой и параллельно речной набережной, в нескольких кварталах от нее. Дом этот отец Александры приобрел много лет назад у одного некогда богатого и счастливого купца, в одночасье превратившегося в опустившегося и глубоко несчастного человека. Причиной была внезапная смерть его юной жены, итальянки, ставшей одной из многочисленных жертв эпидемии холеры. Купец после этого забросил дела, запил, начал распродавать имущество и вскоре умер. Суеверные приятели советовали Фролу Семёновичу не покупать особняк при столь зловещих обстоятельствах, но он только смеялся в ответ. В доме жила и вдова Забродина, Ульяна Федуловна, и прислуга, – молодая кухарка Матрена Коровина, пожилой сторож Ефимыч и разбитной лакей Яшка Крохин. Приехавших хозяев встретил у дверей Ефимыч, доложил, что в доме все в порядке и все его обитатели давно спят. Супруги поднялись на второй этаж по деревянной лестнице и прошли в спальню. Александра широко зевнула и собралась уже ложиться в постель, но Василий обратился к ней со словами:

– Саша, нам надобно поговорить.

Забродина зло усмехнулась:

– Вот как? И что же ты хочешь мне сказать, муженёк?

Максимов поморщился, ему было неприятно начинать предстоящий разговор, но это стало необходимо.

– Ты слишком много времени проводишь в не очень приличных компаниях, – сказал, не глядя на жену, – это никуда не годится.

– Тебе не нравятся мои друзья?

– Да, Сашенька, это какой-то сброд, ей-Богу! Ну, сама посмотри, – этот пошляк-скрипач из кафешантана, наглые и болтливые приказчики, поручик Щеглов, фат и хвастун.

– А мне, представь, с ними интересно! Эти презираемые тобой люди хорошо танцуют, могут сказать даме комплимент, вовремя заметив у неё и новую прическу, и новое платье, они остроумны, веселы, они не проводят все дни и ночи напролет над амбарными книгами и конторскими счетами, как некоторые!

Разразившись этой тирадой, Забродина сильно покраснела, лицо ее стало ожесточенным и некрасивым.

Василий Демидович не ожидал такой реакции, он сразу сник и начал оправдываться:

– Но я работаю для того, чтобы дело твоего отца ширилось и росло, приносило все больший доход!

– А пока ты дрожишь над каждой копейкой, безвозвратно проходит моя молодость. Мне скоро тридцать, а что я в жизни видела, кроме пыльного летом и грязного осенью Ростова и надоевшего Пятигорска. Когда мы посетим Москву и Петербург, съездим за границу, в Париж, в Ниццу, в Карлсбад?

Максимову стало неловко и даже стыдно, ведь он и вправду обещал жене поездку во Францию этим летом, но дела не давали времени на дальние путешествия, требовали постоянного присутствия в городе в ближайшие месяцы.

– Встретим Рождество в Париже! – воскликнул он.

– Ты не шутишь?

– Что ты, Сашенька, конечно же, нет, я тебе это обещаю.

– Хорошо, дорогой, я буду ждать. А этот Щеглов действительно болтун и фанфарон, я велю его более не принимать…

После этого разговора сон долго не шел к Забродиной, она ликовала в душе, что в очередной раз победила своего благоверного. Александра родилась в семье, где уже присутствовал и только рос из года в год достаток. Но если отец ее вышел из низов, помнил это всегда и к людям простым относился без купеческой спеси и бахвальства, то мать считала таковых жалкими и ничтожными, хотя ее собственные предки были такими же крепостными, как и предки ее работников. Именно Ульяна Федуловна и ее родственники привили Саше Забродиной презрение к бедным, нуждающимся, веру в богатство как силу, способную решить любую проблему. Взятки, подношения, кутежи в дорогих ресторанах обеспечивали лояльность представителей местной власти, хотя попадались среди последних люди принципиальные, порядочные, купить которых не удавалось никому. Александра росла капризной, взбалмошной, считая, что за ее красоту и капитал ей все позволено. И, влюбившись в Василия Максимова, даже не сомневалась в его готовности стать ее мужем. Поначалу Василий пытался перевоспитать жену, привить ей сострадание, интерес к литературе, истории, привлечь к благотворительной деятельности. Но Забродина быстро поставила его на место, заставила смириться и сдаться. Этим вечером она вновь убедилась, что знает, как из мужа веревки вить и это знание доставляло «милой Сашеньке» огромное удовольствие.

7

Иштван Ковач попрощался с хозяевами одним из последних, в первом часу. Вышел через центральный вход особняка на Пушкинскую, огляделся, прислушался. Было совсем тихо, безлюдно, над городом светила луна, холодная и равнодушная. Ковач быстрой походкой двинулся в сторону Богатяновского переулка, свернул по нему направо, к Садовой. Город давно заснул, но кое-где до сих пор в квартирах горел еще свет и слышались из открытых окон тихие разговоры и приглушенный смех. Коммерсант пересек Садовую, по Богатяновскому спуску быстро добрался до торгового порта. Здесь в пивной «Бавария» шла полным ходом бойкая ночная жизнь, дым стоял коромыслом, тоскливо пела стонущим голосом скрипка в руках толстого усатого цыгана да звучали вовсю громкие шальные голоса полупьяных завсегдатаев. В «Баварии» публика собиралась разношёрстная, – и портовые грузчики, и начинающие приказчики, и бойкие лакеи, и многочисленный криминальный элемент. Ковач вошел, окинул взглядом гудящий зал, потом не спеша подошёл к одному из столов, за которым сидел блондин средних лет, сухопарый, длинноносый, одетый в серый потёртый костюм. Тот кинул равнодушный взгляд на коммерсанта, подозвал официанта, расплатился, тут же поднялся и вышел из пивной. Через пять минут к выходу проследовал и Ковач. Блондин стоял метрах в десяти от выходной двери пивной и закуривал. Ковач подошел к нему вплотную, негромко сказал по-русски:

– Не найдётся ли папироски?

– Лишних нет, – сухо ответил блондин, – лучше пройдемся, побеседуем.

Они подошли к краю набережной, рядом плескались донские волны, целый лес из корабельных мачт раскинулся посреди речной глади.

– Давненько мы не виделись, герр барон, – совсем уж тихо промолвил Ковач, – уже лет семь, верно?

– Верно, семь лет, – ответил майор германской военной разведки барон Эрнст фон Ландсберг, – но вы мало изменились, граф. Или простите, коммивояжёр господин Ковач, не так ли?

– Вот именно, господин Шуман. Вы, кажется, изволите работать инженером на заводе «Русский судостроитель» в Николаеве?

– Точно так, приехал в Николаев три года назад из Риги, с отличными рекомендациями. Приступим к делу, я в Ростове проездом, этим же утром уезжаю в Севастополь, в командировку. Итак, задача вам известна.

– Да, осуществить захват и перегнать в Турцию новейшую русскую подводную лодку.

– Именно так. Если все пройдет успешно – это будет блестящая операция. Дело в том, что русская экспериментальная лодка, точнее подводный океанский крейсер, уникальна. Водоизмещение в пять тысяч тонн, двенадцать мощных торпедных аппаратов, стреляет разом из четырех, дизель и электродвигатели с аккумуляторными батареями, глубина погружения – сто метров, скорость под водой – двадцать узлов. Недаром ее назвали «Нептун», такая лодка способна двумя-тремя залпами утопить крейсер и даже линкор. Если испытания пройдут успешно – ее запустят в серию на николаевском «Руссуде» и у нас возникнут большие проблемы в Средиземном море, под прикрытием таких «Нептунов» возможно десантирование русской армии и в Турции, и на Балканах. Германских морских инженеров очень интересует конструкция этого повелителя морей и его вооружение. Видите ли, в целом русский военно-морской флот только медленно восстанавливается после Цусимы, но отдельные образцы надводных и подводных кораблей внушают уважение. Линкоры «Александр III» и «Императрица Мария», вот этот самый «Нептун». Необходимо нейтрализовать их как можно скорее. Война, как вы понимаете, начнётся в самое ближайшее время, надо торопиться. Да вы и сами всё прекрасно понимаете, граф.

– То, что вы рассказали, – впечатляет.

– Вот именно, впечатляет и весьма. Через неделю субмарина приходит в Новороссийск на ходовые испытания и торпедные стрельбы. В городе уже находится под видом моряков с болгарского сухогруза, стоящего в доке на ремонте, шестеро немецких подводников, способных управлять судном такого класса. Ваша задача – ночью, когда экипаж отдыхает на суше и лодку охраняет всего несколько матросов, обеспечить проникновение на борт этих парней. Скажем, как новых членов команды из Кронштадта, присланных для усиления. Остальное они сделают сами, обезвредив часовых.

Ковач усмехнулся:

– Да, план дерзкий, но в принципе выполнимый. Однако неясно, примут ли нашего подопечного снова на службу и отправят ли на «Нептун»?

– Всё может быть, – флегматично заметил Шуман, – но не забывайте, что он ранее активно участвовал в проектировании этой грозной подлодки. В случае удачи с его назначением – дело за вами, граф. Один из подводников будет ждать вас каждый вечер с восьми в ресторане «Южная ночь» за столиком у фонтана, читая газету «Новое время». Ваш пароль – «какую погоду обещают на завтра» – отзыв «солнечную и без ветра». Всё запомнили?

– Разумеется.

– Тогда, желаю удачи и прощайте!

– Прощайте, барон.

Скромный инженер-механик Пауль Шуман, по документам родившийся в Риге и всю предыдущую жизнь проработавший там на заводе, быстро пошёл в сторону Богатяновского, а коммерсант Ковач закурил и погрузился в раздумья.

8

Следующим утром Калугин проснулся в номере пятиэтажной гостиницы «Московская», расположенной на Большой Садовой улице, напротив Городского сада. Номер его находился на третьем этаже, а на втором обосновался Ковач, с которым Павел Иванович вчера успел поговорить на вечере у Филимонова. Коммерсант держался с малознакомым приват-доцентом дружелюбно, был вежлив и скромен. Не знай Калугин наверняка, что перед ним тайный агент и полковник австрийского Генштаба, принял бы он Иштвана Ковача за обычного дельца, которого привела в жаркий и пыльный летний Ростов исключительно жажда наживы. Невольно вспомнился контрразведчику пресловутый штабс-капитан Рыбников, который под видом туповатого армейского бурбона с азиатской внешностью, рискуя поминутно свободой и жизнью, собирал важнейшие данные в Петербурге сразу же после гибели русского флота в Цусимском бою. Конечно, самурай в роли армеута – плод творчества господина Куприна, но как знать, подчас действительность бывает похлеще любых писательских фантазий. Впрочем, Ковач и не пытался скрывать, что он венгр. Конечно, сейчас нет войны, и никто не может арестовать человека лишь по оперативным данным от русского агента в Австро-Венгрии, да к тому же какая в Ростове может возникнуть угроза для кадрового разведчика, жандармы тут совсем другими врагами Отечества занимаются. Значит, расслаблен сейчас Ковач, уверен в себе, в своей безопасности. Нужно лишь следить за ним внимательно и рано или поздно он и подставится, выведет на свою сеть, раскроет свои карты. Так, по крайне мере, хотелось бы думать Калугину. Но в одиночку ему задачу такую не решить, поэтому и предстояла сегодня встреча с ротмистром Куракиным на конспиративной квартире. Павел Иванович встал с постели, умылся, занялся минут десять гимнастикой, потом принял ванну и, наскоро одевшись, вышел из центрального входа на шумную, полную публики Садовую. Пошёл не спеша, насвистывая модный мотивчик, мимо витрин дорогих магазинов, уютных кафе, респектабельных ресторанов. Миновал Новый базар, полюбовавшись громадой собора Александра Невского, потом посидел немного в кафе на углу Малого проспекта, выпив чашечку кофе по-турецки с порцией нежнейшего, тающего во рту торта «Наполеон». Сразу после Покровского базара свернул налево, в одноименный переулок, поднялся почти до Пушкинской и снова повернул налево в проулок, по обе стороны которого стояли аккуратные одноэтажные домики. У одного из них, с зелеными ставнями, Калугин остановился, поднялся по ступенькам крыльца и постучал три раза в деревянную дверь. Ее тут же открыли, и на пороге Павел Иванович увидел жгучего красавца-брюнета в штатском, с пышными усами, высокого, худого, с чёрными, чуть влажными глазами. Тот улыбнулся, спросил негромко:

– Помогла ли микстура?

– Очень даже помогла, – ответил на этот вопрос с такой же улыбкой Калугин, – больному гораздо лучше.

– Прошу вас, входите.

В гостиной, обставленной скромной казенной мебелью, – стол, шкаф, два венских стула, комод и пара табуреток, – Куракин предложил гостю стул, подошёл к окну, поглядел в него внимательно и лишь затем уселся напротив.

– По поводу вашего приезда, господин капитан, получил указания по телеграфу от генерала Джунковского, готов оказать всяческую помощь. Где вы поселились?

– В гостинице «Московская».

– Место отличное, самый центр города. Чем могу быть вам полезен?

– Моя задача, господин ротмистр, уточнить в вашем городе возможные связи местных революционеров с буржуазией. Не секрет, что кое-кто из этих господ заигрывает с социалистами и даже подчас финансирует их. Есть сведения, что и в Ростове таковые господа имеются.

Куракин чуть поморщился, закурил и с подчеркнутым удивлением сказал:

– Не знаю, откуда в Петербурге могут быть такие сведения. Я в городе недавно, но принимал дела у подполковника Карпина, а тот служил в Ростове с девятьсот третьего. Так вот, Павел Иванович, в пятом году, в декабре, после разгрома рабочего восстания, все подпольные организации разом и прихлопнули. Кого судили военно-полевым судом и сразу же повесили, кого отправили на каторгу, немногие бежали за границу. В последние годы у нас тут всё тихо, прошедшей весной трое осужденных ранее политических, сбежавшие из ссылки, арестованы и отправлены в Сибирь, досиживать. О каких конкретно контактах идет речь?

– Что вы скажете о Филимонове?

– Младшем?

– Да, Николае Егоровиче.

Куракин словно ждал этого вопроса, отвечал на него уверенно, убедительно:

– Согласен, Николай Филимонов – это фигура непростая, противоречивая. В молодости поиграл в революцию, посидел малость под замком, поучили его уму-разуму. Но потом перебесился, остепенился, успокоился. Сегодня он богатейший человек в городе, недавно приобрел каменноугольный рудник, механизмы для него покупает в Америке. Всё его нынешние благотворительные деяния государству скорее на пользу, ибо создают у рабочих образ доброго капиталиста – заводчика и судовладельца. Ну пописывают в его газетку разные правдолюбцы статейки о тяжелой жизни бедняков, о необходимости реформ. Но ведь никаких призывов к восстанию там нет и в помине, лишь пожелания к людям состоятельным жить по Христовым заповедям. И всё, господин капитан, и не более того. А о связях с подпольными революционными группами и речи нет, уж поверьте мне. Хотя… Если есть такие сведения – ещё раз проверим, проследим. Подключу свою агентуру.

– Лишняя проверка не помешает, – кивнул Калугин, – и вот что ещё, Алексей Георгиевич, с Филимоновым сейчас ведёт деловые переговоры некто Ковач, коммерсант из Будапешта. Многие эсдеки осели в настоящее время в Европе, там их штабы, редакции и типографии, оттуда ведутся революционная агитация и пропаганда, оттуда едут эмиссары. Что это за человек, зачем он приехал в Ростов, – большой вопрос.

– Понимаю, понимаю, – не стал более спорить со столичным гостем ротмистр, – иностранцы бывают разные, иногда от них жди большой беды. Хорошо, Павел Иванович, поставлю за этим венгерцем лучших филёров следить, возьмут его, сердечного, в стальное кольцо. Давайте в этом домике встречаться по четвергам, в десять часов утра, для обмена информацией. У вас ведь в городе свои конфиденты имеются, я уверен. Если же будет что-то срочное, жду вас в городском жандармском отделении на Большой Садовой, с восьми утра до шести вечера я обычно на месте. А еще лучше – используйте телефон из гостиницы для предварительной договоренности, в Ростове уже свыше тысячи абонентов.

Калугин записал в блокнот адрес и телефон, потом спросил:

– Кого из нынешних революционеров вы считаете наиболее опасными?

Куракин ответил не задумываясь:

– Конечно, социал-демократов, точнее – большевиков. Охранное отделение и корпус жандармов больше внимание уделяют эсерам, конечно, господин Савинков – не фунт изюму, террористы и боевики они отменные, но вот ленинцы – эти себя еще покажут, дайте срок. Во-первых, – железная дисциплина, фанатичная вера в учение Карла Маркса, как нового пророка. Во-вторых, – костяк партии составляют образованные рабочие. Они четко видят в себе отдельный социальный класс, интересы которого никогда не совпадут с интересами их хозяев. Так что, по моему мнению, зря стараются господа Морозовы, Филимоновы и иже с ними – договориться с идейными пролетариями им не удастся.

В-третьих, – они уже понюхали пороху в пятом году, опыт боевых действий имеется, есть и будущие командиры. Как я вам говорил, многие сейчас в ссылках, тюрьмах, на каторге, но случись что, – тут же вернутся и заварят горячую кашу.

Калугин выслушал эти слова внимательно, сказал уважительно:

– Спасибо за обстоятельный рассказ, точка зрения ваша интересна. До встречи, господин ротмистр!

На том и расстались, капитан заспешил по переулку, вышел возле Покровской церкви снова на Садовую, решил пройти её до конца, посмотреть на город и горожан. Миновал кафешантан «Палермо», циклодром для состязаний велосипедистов, окружённые парком краснокирпичные корпуса Николаевской больницы. Дальше, за пшеничным полем, начинался Нахичевань. К меже между двумя городами Павел Иванович добрался в половине двенадцатого, жара уже становилась для жителя центральной России нестерпимой, пот катил градом, рубашку и брюки – хоть выжимай. Полуденный зной стоял в Ростове особенный, непохожий на крымский, уж очень высока была здесь влажность воздуха.

Калугин взял извозчика, степного удальца с шальными цыганскими глазами, и тот за десять минут домчал его до кафешантана. Посещение этого не слишком, прямо скажем, приличного заведения было обговорено Калугиным и его начальником заранее, были на то важные причины. Павел Иванович вошёл в зал, окинул его взглядом, усмехнулся. Ресторации такого рода всегда вызывали у него брезгливость, но что поделаешь – служба. На сцене играл румынский оркестр, молодой черноусый красавец с изрядным брюшком самозабвенно извлекал смычком из скрипки пронзительную мелодию, вокруг столиков мелькали шустрые официанты в черных брюках и белых рубашках. Калугин занял отдельный кабинет, заказал бокал пива и рыбную закуску.

– Вы, барин, ещё бы к нам и вечером заглянули, – с интимной и пошлой улыбкой посоветовал ему пожилой официант с морщинистым, испитым лицом, – у нас тут такие красотки поют и канкан пляшут, не пожалеете!

– Спасибо за приглашение, любезный, – ответил Калугин, – мне бы с Прохором Ильичем поговорить.

– С Ложкиным?

– С ним, служили мы когда-то в одном полку, слышал я, что у вас работает.

– Это верно, позову, сей момент!

Через пять минут Павел Иванович крепко жал руку коренастому, широкоплечему, похожему на циркового борца усачу лет пятидесяти. Унтер-офицер Прохор Ложкин служил вместе с ним в артиллерийской бригаде под Варшавой и в деле Гримма сумел, рискуя жизнью, спасти тогда ещё поручика Калугина от германской пули. Теперь он работал в Ростове вышибалой в кафешантане, о чем сообщил капитану генерал Батюшков. Ложкин в свое время дал согласие помогать военной контрразведке в её начинаниях и слово свое держал, получая за труды небольшое денежное вознаграждение.

– Очень рад вас видеть живым и здоровым, ваше благородие. Вы теперь снова на службе?

– Я тоже рад тебя видеть, Прохор. Да, ты прав, я в Ростове со специальным заданием от генерала, тебе известного. Снова надеюсь на твою помощь.

– Ежели нужно, подмогну.

В ответ на эти слова Калугин достал из кармана пиджака и протянул отставному унтеру небольшое фото Ковача.

– Этот господин, Прохор, вызвал наш интерес.

Ложкин фото долго разглядывал, цокал языком, морщил лоб, потом сказал с сожалением:

– Нет, ваше благородие, в нашем кабаке энтот тип не бывал.

Калугин улыбнулся:

– Да он в такие места и не ходит. Приезжий коммерсант, остановился в «Московской», кстати, и я там временно проживаю.

– Что же от меня требуется?

– Понаблюдать, где он бывает вечерами, с кем встречается, чем занимается. Сегодня среда, встретимся-ка мы с тобой, братец, в воскресенье в десять утра на железнодорожном вокзале, в буфете. Там и доложишь, что и как. Справишься?

– Так точно. Возьму отпуск на недельку, мне причитается, похожу за ним незаметно.

– Если же будет что-то срочное- оставь для меня записку у портье, в гостинице.

– Будет сделано, ваше благородие.