Kitobni o'qish: «Азарт»

«Он был бы беднее, но, пожалуй, не менее счастлив, если бы посвятил науке ту неукротимую энергию и острую наблюдательность, которые направил на торговлю. Однако в приливах и отливах коммерческой удачи, независимо даже от надежды на прибыль, есть что-то захватывающее для искателя приключений. Кто пустился в плавание по этим неверным водам, должен обладать искусством кормчего и выносливостью мореплавателя – и всё-таки может потерпеть крушение и погибнуть, если ветер счастья под конец не станет ему служить. Напряжённое внимание в соединении с неизбежным риском – постоянная и страшная неуверенность, победит ли осторожность игру случайностей, не опрокинет ли злая случайность расчёты осторожности, – занимает все силы и ума, и чувства, и торговля, таким образом, заключает в себе все прелести азартной игры, не нанося ущерба нравственности».

Вальтер Скотт, «Роб Рой»

1

В морозный январский вечер 1873 года в общем зале трактира Егорова ужинали двое молодых людей. Один из них, Александр Лансдорф, в форме гвардейского прапорщика, – светловолосый, худощавый, c тонкими чертами породистого лица, с меланхоличным взглядом синих глаз; второй, Алексей Бельский, в чёрных сюртуке и брюках, – «брюнет, лицом не дурен», смуглый, плотного телосложения, ироничный, весёлый, обаятельный, из тех, кто всегда душа любой компании и имеет успех у женщин.

Сидели на бархатных диванчиках за широким столом, лакомились чёрной икрой и горячими закусками, выпив каждый перед тем, одну за другой, по две рюмки водки, радовались новой встрече, шутили, смеялись, вспоминали былое и делились планами на будущее.

Знакомые ещё по кадетскому корпусу, они хранили давнюю дружбу детских лет, хотя виделись впоследствии редко: Лансдорф продолжил своё образование в военном училище в Петербурге, а Бельский – на историко-филологическом факультете Московского университета. Прапорщик в Москве оказался по пути в Оренбург, остановился в гостинице на Тверской на два дня, пригласив вручённой кухарке запиской доцента кафедры греческой словесности и древности встретиться в популярном городском заведении. Разговор коснулся сначала нового назначения Лансдорфа. Бельский поинтересовался, что привело того к решению сменить лейб-гвардии сапёрный батальон в столице на службу в пограничном регионе, полную невзгод и опасностей.

Лансдорф улыбнулся, ответил загадочно:

– Признаюсь честно, не только выполнение моего офицерского долга, требующего не отсиживаться в столице, заступая в караулы, маршируя по плацу и танцуя на балах, а понюхать пороху с оружием в руках, хотя это явилось главным.

– Так неужто ещё и несчастная любовь? – рассмеялся Бельский.

– Не угадал, мой друг, я хотя и потомок старинного саксонского дворянского рода, но чужд сентиментальности и скорее похож на фаталиста Германа из гениального пушкинского рассказа, чем на страдающего юного Вертера из повести Гёте.

Такое сравнение позабавило Бельского, он пошутил:

– Берегись, Александр, ведь Герман плохо кончил!

Лансдорф помрачнел на миг, но потом снова улыбнулся и заметил серьёзно:

– Пусть так, но я не могу не верить в Фатум, который заранее предопределил нам все наши поступки от рождения до смерти. Что до второй причины…Ты ведь знаешь, надеюсь, что достойная жизнь гвардейского офицера в Петербурге требует немалых средств.

– Однако твой отец…

Прапорщик перебил друга:

– Очень скуп на деньги, держит меня и сестру, говоря образно, на хлебе и воде. Но Анна ещё гимназистка, а вот я…

Лансдорф вздохнул тяжело, замолчал, задумался, потом продолжил:

– Моя покойная матушка очень уж любила своего мужа, моего отца, завещала ему и три крупных имения, и солидный банковский капитал, бывшие её личной собственностью. А он, стыдно сказать, тратит много лет деньги на молоденьких балерин Михайловского театра и актрисок Александринки, кутит в ресторациях, каждый год путешествует по Европе, экономя на собственных детях. Я получил достоверные сведения, что Генеральный штаб заканчивает сейчас подготовку похода на Хивинское ханство под общим управлением командующего Туркестанским военным округом генерал-адъютанта Кауфмана. В Оренбургском округе совсем нет сапёров, сейчас там созданы при двух линейных батальонах инженерные команды и по просьбе наказного атамана Уральского войска направлены из столицы несколько сапёрных офицеров, в том числе и твой покорный слуга. Итак, жребий брошен и Рубикон перейдён. Со временем я унаследую отцовское состояние, которое позволит вернуться в гвардию. Если останусь жив, конечно. Но хватит о грустном, расскажи-ка мне, как и чему ты учишь своих студентов.

– Чему-нибудь и как-нибудь, как сказал поэт, – снова пошутил Бельский, – а если серьёзно, то читаю лекции по истории Древней Греции и продвижению эллинов на восток, к Тавриде, Меотийскому озеру и Танаису. Летом участвую в археологических экспедициях в Северном Причерноморье, так что круглый год занимаюсь любимым делом.

– А значит чувствуешь себя счастливым человеком?

– Пожалуй.

– И по-прежнему не намерен пока начинать семейную жизнь?

– Вот стану профессором – тогда и женюсь! – беззаботно ответил Бельский.

Прапорщик слушал друга, в глубине души представлял себя на его месте – спокойная размеренная жизнь в Первопрестольной, университет, лекции, летние поездки на юг. Но не слишком ли аккуратно и строго всё регламентировано, не скучно ли заниматься рутиной день за днём, месяц за месяцем, год за годом?

Побеседовав ещё с час и затем расплатившись щедро, решили пройтись пешком по центральным улицам города. Морозная пыль торопящихся куда-то троек и пароконных экипажей, луна, круглая и бледная, в полнолуние взамен фонарей с дорогим керосином освещённые её лучами тротуары, нарядные витрины магазинов на Кузнецком и на Тверской историку настроение подняли, а офицеру навеяли печаль. Прощаясь с Бельским у входа в гостиницу, Лансдорф сказал:

– Как знать, Алёша, может быть встречались мы в последний раз, так не поминай меня лихом, если что…

Бельский ответил взволнованно:

– И думать об этом не смей, жду нашей новой встречи и надеюсь увидеть тебя живым и здоровым, в новом звании и с орденом на груди.

Прапорщик тихо проговорил:

– Я тоже на это надеюсь, но всё в руках Всевышнего. Прощай, Алёша, Бог даст – свидимся.

Обнялись крепко и Лансдорф скрылся за гостиничной дверью. Алексей Васильевич, медленно двигаясь по Тверской улице в сторону Страстного монастыря, размышлял о превратностях военных действий, когда жизнь или смерть генералов, офицеров и солдат зависели от множества случайностей. Порой Бельский жалел, что в юности слабое здоровье не позволило ему после выпуска из кадетского корпуса выбрать военное учебное заведение для продолжения образования с последующей службой в гвардейских или армейских частях, которой посвятили себя его рано умерший отец и погибший в Крымской войне дед. Поездки на раскопки, физический труд, жаркое южное солнце и целебный степной воздух лёгкие излечили быстро, но офицерский мундир остался недоступным, поздно было начинать всё с начала.

Через сорок минут, добравшись на извозчике до доходного дома на Ордынке, Бельский поднялся по грязноватой лестнице на третий этаж, отпер входную дверь и вошёл в прихожую небольшой квартиры, которую снимал уже несколько лет. Пожилая кухарка Лукерья оставила ему ужин на столе в кухне, но есть после трактира совсем не хотелось. Он зажёг свечу, сел у окна, задумался, глядя на светлый диск в ночном небе. В отличие от Лансдорфа, Бельский в дальнейшем мог рассчитывать только на себя. Родители скончались давно, подмосковное поместье продали для уплаты долгов. Во время учёбы в университете Алексея поддерживал финансово холостяк-дядя, надворный советник по почтовому ведомству, но после получения высшего образования племянник от этой помощи вежливо отказался. Потребности у него были скромные, одному зарплаты хватало, но вот семью содержать выглядело проблематично. Другое дело – получить кафедру, стать профессором…

С недавних пор подобные планы грозили превратиться для Бельского в idee fixe. Три месяца назад в доме дяди познакомился Алексей с его давним приятелем Иваном Петровичем Давыдовым, учителем истории и директором мужской гимназии. Нашлось немало общих тем для разговора, рассказы Алексея о находках в древних курганах в донских и кубанских степях добродушного, эмоционального, словоохотливого Ивана Петровича очень заинтересовали. Приглашённый Давыдовым в гости, Бельский был представлен жене и дочери хозяина уютного дома в одном из арбатских переулков. Ирина Ивановна, миловидная стройная блондинка, произвела на доцента сильное впечатление. Он продолжил бывать у Давыдовых, дважды посетил с девушкой премьеры в Малом театре, с каждой новой встречей всё более убеждаясь в её уме, образованности, чувстве юмора. Влюбившийся всерьёз Бельский готов был хоть завтра просить руки Ирины у её родителей, но порыв этот сдерживал денежный вопрос. Положим, месячный доход доцента в сто двадцать рублей превышал учительский оклад, не достигающий и ста, но экстраординарный профессор получал двести рублей в месяц, а ординарный – триста. Только такая перспектива могла обеспечить его будущей жене и их детям достойную жизнь в Москве.

После защиты магистерской диссертации Бельскому оставался всего один шаг до докторской, открывающей дорогу к профессорскому званию, однако стать доктором наук было очень непросто и часть профессоров так до конца своих дней и оставались магистрами. Однако Алексей, честолюбивый и уверенный в себе, накопив немало материалов по результатам археологических экспедиций, уже мечтал о заказе отдельного зала в трактире «Саратов» у Дубровина, где частенько проводились многолюдные диссертационные обеды счастливыми неофитами университетской науки. Впрочем, не всё шло гладко. Присуждение докторской степени в очень большой степени зависело от его учителя и наставника Викентия Антоновича Каменского, а в последнее время отношения их складывались непросто. Старая профессура внимательно и часто чересчур придирчиво смотрела на молодую поросль кандидатов и магистров, видя в них конкурентов за немногочисленные вакансии высших преподавательских должностей. Каменский, историк бесспорно талантливый, но при этом человек самолюбивый, обидчивый, язвительный, острый на язык, ревниво наблюдал за тем, как лекции Бельского пользуются всё большей популярностью студентов, его же собственные, подготовленные много лет назад, тускнеют на их фоне. Прекрасно понимая это, Алексей решил завтра же поговорить с Викентием Антоновичем и расставить все точки над «i». Он очень надеялся, что сумеет убедить Каменского в своём уважении и лояльности.

Перед сном Бельский снова вспомнил недавнее прощание с прапорщиком Лансдорфом. Пессимизм друга огорчал, но хотелось верить, что ничего плохого с ним не случится. Александр был единственным близким другом, очень не хотелось бы его потерять.

2

На следующий день Бельский читал лекцию, посвящённую греко-персидским войнам. В зале на сто человек не было видно свободных мест, студенты с большим вниманием слушали любимого преподавателя, многие успевали ещё и конспектировать. В числе прочего, реформы Александра II коснулись высшего образования, уже десять лет как действовал новый университетский устав, согласно которому поступить в университет в России мог любой юноша, окончивший гимназию и достигший семнадцати лет. Кроме того, большие права по самоуправлению получали Университетские Советы, избирающие ректора, выборными стали также должности проректоров, инспекторов, деканов факультетов и профессоров, больше средств выделялось на научную и учебную деятельность. Среди студентов появилось немало выходцев из семей разночинцев, для которых диплом служил основой для дальнейшей карьеры в государственных органах и коммерческих компаниях.

Блестящая эрудиция, глубокое знание предмета, склонность к импровизации и всеми признанное ораторское искусство позволяли Бельскому не просто пересказывать скучные факты с привязкой к участникам и датам, но умело, подобно автору исторического романа, представлять аудитории выдающиеся события и героических личностей. Он и сам получал удовольствие от своих ярких, насыщенных метафорами и парадоксами выступлений, в которых Дарий и Фемистокл, Ксеркс и Леонид выглядели так, словно жили, сражались и умирали совсем недавно, а не две с половиной тысячи лет назад.

Закончив говорить и заслужив продолжительные аплодисменты, Бельский быстро покинул зал и направился в кабинет Каменского. Викентий Антонович в свои шестьдесят два года выглядел ещё старше – невысокий, седобородый, с умным некрасивым лицом, он постоянно сутулился и шаркал левой ногой, но при этом на кафедре преображался, редко пользовался конспектом и без запинки излагал его содержимое, давно уже выученное наизусть. При появлении доцента Каменский встал из-за стола, сделал несколько шагов навстречу Бельскому, энергично пожал ему руку, сказал, чуть улыбнувшись:

– Рад видеть у себя, уважаемый коллега. Надеюсь, ваше выступление, как всегда, имело успех.

А подумал совсем другое – мальчишка преуспевает, купается в лучах дешёвой популярности, фамильярничает со студентами. И старается всеми силами затмить собою учителя.

Бельский только пожал плечами, ответил примиряюще:

– Мне трудно судить об этом, Викентий Антонович.

– Не стоит лицемерить, мой дорогой, – усмехнулся Каменский. – Аудитория, конечно же, была набита до отказа, овации долго не прекращались…Разумеется, такая оценка приятна, но не забывайте, прошу вас, что университет наш – это не Большой театр, а вы не модный тенор. Необходимо соответствовать своему статусу учёного, а не шута горохового.

Это уже близко было к оскорблению, вызванному очевидной завистью, Бельский побледнел от гнева. Будучи по матери потомком присягнувшего Борису Годунову татарского мурзы, Алексей обладал взрывным темпераментом, и лишь воспитанная в кадетском корпусе сила воли удержала его сейчас от хлёсткого ответа. Между тем профессор, понимая, что сказал лишнего, перевёл разговор на другую тему.

– У вас ко мне дело? – поинтересовался он притворно-вежливо.

Бельский ответил:

– Да, Викентий Антонович, я подготовил материалы для защиты докторской диссертации и хочу попросить вас ознакомиться с ними и высказать свои замечания.

– Что же это за материалы, позвольте спросить?

– Это результаты, полученные мною в период летних археологических экспедиций за последние три года, проанализированные и обобщённые.

– Но я как раз хотел предложить вам использовать их в качестве основы для монографии, которая сделает нас соавторами. Предисловие и выводы за мной, основная часть – ваша, на титульном листе будут две фамилии – Каменский и Бельский. Что скажете, коллега?

Профессор с насмешкой поглядел на ученика, не сомневаясь в его согласии. Ещё бы, вчерашнему студенту встать в один ряд с маститым учёным! Но он ошибся.

– Простите, но материалы нужны мне для диссертации, – негромко произнёс Бельский.

– Торопитесь отправить старика на покой и занять моё место? – с нескрываемой злостью скорее не спросил, а констатировал Каменский, – да уж, пригрел я змею на груди!

– Скорее вы хотите воспользоваться чужим! – забывая о последствиях воскликнул его оппонент.

Профессор побагровел и начал говорить всё громче, срываясь на крик, брызжа слюной:

– Да как вы смеете, недоучка, сопляк, обвинять в воровстве своего благодетеля! Я уважаем и ректором, и попечителем, и Советом, а вы всего лишь наглый выскочка с потугами на оригинальность! Вот отсюда немедленно, забудьте навсегда обо мне как о своём научном руководителе!

Бельский резко повернулся и вышел, осознав мгновенно необратимость случившегося. Потом медленно шагал по длинному коридору, пытаясь найти достойный выход из сложившегося положения. Зря ведь пошёл на конфликт, принялся выяснять отношения, критиковать надменного старика, словно это могло что-то изменить. И вот все планы разом рухнули. И что же теперь делать, позвольте спросить?

И тут к нему приблизился невысокий черноволосый студент второго курса, попросивший почтительно уделить ему пару минут.

– Я слушаю вас, Неклюдов, – сухо произнёс Алексей Васильевич, – но прошу быть кратким – у меня сегодня полно дел.

– Я, собственно, выполняю просьбу Дмитрия Девятина, – робко проговорил юноша.

Девятин отличался большой любовью к античной истории, отлично учился и был у Бельского на хорошем счету.

– А что с Митей, я что-то давно не видел его? – поинтересовался он.

– Девятин тяжело болен, Алексей Васильевич и просил вас посетить его как можно скорее.

Бельскому стало стыдно своего официального тона.

– Хорошо, но где он проживает?

– В одном старом барском доме на Большой Бронной улице, я могу проводить вас.

– Тогда едем сейчас же, – без колебаний согласился Бельский.

На извозчике от Моховой до «Латинского квартала» Москвы между двумя Бронными и Палашевским переулком добрались быстро. Ветер стих, небо заволокло серыми мрачными тучами и повалил густой снег. Неказистые деревянные жилые здания, немощёные дороги и тротуары в самом центре города выглядели жалко и убого, обитающие здесь студенты одевались кто во что горазд – потёртые пальто на «рыбьем меху», стоптанные сапоги и валенки, не греющие в мороз фуражки и романтичные шляпы с широкими полями.

В маленькой комнатке стояли впритык четыре кровати, расшатанный стол и один единственный табурет, на стене висела полка с учебниками. На одной из кроватей лежал измождённый Девятин, длинноволосый и очень худой юноша, с бледным лицом, на котором выделялись сверкающие болезненным блеском тёмные глаза.

– Спасибо, что пришли, Алексей Васильевич, – радостно обратился он к Бельскому, – мне очень важно было повидаться с вами.

Видно было, что бедняга действительно сильно занемог. На столе лежали круглая палочка цикория, наиболее дешёвого заменителя чая и кофе, несколько сухарей и кусочек колбасы, а также стояла початая банка с малиновым вареньем. Бельский сел на табурет, спросил с сочувствием:

– Как вы лечитесь, Митя, вызывали ли врача?

Девятин закашлялся, потом вытер грязным платком рот и ответил с горькой усмешкой:

– У меня чахотка в начальной стадии, господин Бельский, вчера заходил знакомый студент-медик и сказал, что дела плохи. Нужно пить кумыс, хорошо питаться, сменить климат. Но для меня все такие советы бесполезны, зря я уехал в Москву из родной Керчи, да что уж теперь…

Доцент промолчал в ответ, понимая, что ничем помочь не сможет. Девятин, похоже, и не ожидал никакой помощи и пригласил Бельского по совсем другой причине, о которой и сообщил после небольшой паузы:

– Знаете, Алексей Васильевич, я так мечтал, что присоединюсь когда-нибудь к вашим раскопкам на горе Митридат, но, боюсь, это теперь невозможно. Прошедшим летом я приобрёл дома у одного старика древнюю монету, прошу вас принять её в память обо мне.

И протянул Бельскому серебряную тетрадрахму с изображением царя Митридата Евпатора. Алексей Васильевич поначалу хотел отказаться подарка, но потом увидел в глазах Дмитрия искреннюю просьбу и взял артефакт. Они поговорили ещё немного и Девятин снова начал кашлять, долго и тяжело. Пожелав больному выздоровления, в которое верилось с трудом, Бельский торопливо попрощался и предложил Неклюдову проводить его до выхода.

В коридоре Алексей Васильевич достал бумажник, вручил студенту пять рублёвых казначейских билетов, сказал коротко:

– Вот что, Неклюдов, купите ему хлеба, колбасы, молока, сыра и масла. И найдите опытного доктора, может быть что-то ещё можно сделать…

Не дослушав слов благодарности, Бельский быстро покинул унылое обиталище приезжих студентов. На душе было в эти минуты тоскливо и пусто, Алексей Васильевич переживал и об обречённом Девятине, и о крушении собственных планов. Каменский, вне всякого сомнения, никогда не простит ему сегодняшнего обвинения. А это значит, что никаких шансов защитить диссертацию в Московском университете нет, да, пожалуй, что и в любом другом, ведь у профессора повсюду именитые знакомые, которые безусловно будут им предупреждены о наглом и коварном соискателе учёной степени. Что же остаётся – искать место учителя истории в Москве или должность начинающего чиновника в Петербурге, бороться за скучную и не слишком хорошо оплачиваемую работу? Или всё же рискнуть и попробовать свои силы в университетах Казани, Харькова или Варшавы, надеясь на то, что Викентий Антонович не всесилен и не способен поставить ему повсюду запретный брандмауэр?

Вечером Бельский долго не мог заснуть, ворочаясь в постели с боку на бок. В наступившее воскресенье, временно отложив принятие окончательного решения, Алексей Васильевич решил отдохнуть от тягостных мыслей, побродив час-другой по лавкам букинистов на Сухаревке, где он не раз приобретал старые печатные книги и журналы.

3

Сухаревская башня с Петровских времён обросла страшными небылицами о таинственном алхимике и астрологе Брюсе, по ночам превращавшегося в ворона и летавшего над Москвой, о зловещих колдунах и чернокнижниках, о кровожадных шайках жестоких разбойников, прячущих добычу в её подвалах. А площадь, прозванная Сухаревкой, с 1812 года превращалась по воскресным дням в огромный рынок, где можно было увидеть и старую мебель, и разнообразную одежду, и закопчённый чайник, и столовое серебро, и медные канделябры. Частенько местные торговцы тайно приобретали краденное, брали за бесценок у нуждающихся некогда дорогие вещи, умело обманывали недоверчивых покупателей, среди которых были простоватые мещане, богатые купцы из Замоскворечья, заезжие помещики, студенты, гимназисты и преподаватели.

В это морозное ясное утро сотни людей толкались вокруг многочисленных палаток, – громко спорили, поднимали и сбивали цены, ругались, обвиняя друг друга в мошенничестве, били по рукам, заключая долгожданные сделки. Бельский, подъехавший на извозчике со стороны Триумфальной площади, направился к букинистам и антикварам, считавшихся торговой аристократией. На одном из лотков увидел фолиант с сочинениями Тита Ливия на французском, изданный в Париже в семнадцатом веке, взял в руки, бережно перелистал несколько пожелтевших страниц, потом долго договаривался о стоимости с почтенного вида стариком с посеребрёнными годами усами и бородой, наконец вытащил из кармана бумажник. Продавец, получив десятирублёвый кредитный билет с изображением на обратной стороне родоначальника царствующей династии, протянул книгу Бельскому, спросил с уважением:

– Сразу видно, барин, что человек вы уважаемый, учёного звания. Профессор, надо думать?

– Да нет, любезный, всего лишь доцент, – улыбнулся Алексей Васильевич. – А что, ты и с профессорами знаком?

– А как же, – с гордостью заявил букинист, – и Елпидифор Васильевич Барсов ко мне регулярно наведываются, и Забелин Иван Егорович. Слышали, чай, о таких?

– С Забелиным знаком лично, он этнограф и знаменитый археолог, раскапывал скифские курганы в Поднепровье, на Дону и на Кубани. Что же, и я к тебе тоже ещё загляну.

Побродив среди палаток с полчаса и не найдя более ничего стоящего, Бельский отправился в близлежащий трактир. В прокуренном зале сидели за столиками подвыпившие посетители, рядом играли в бильярд, заходили и выходили постоянно какие-то подозрительные личности, среди которых попадались и воры, и бродяги, и нищие, у последних, впрочем, за счёт щедрых подаяний деньги тоже водились.

Алексей Васильевич расположился у окна, заказал тощему половому стакан чая с сахаром внакладку и бублик с маком. Настроение Бельского по сравнению со вчерашним вечером улучшилось, он стал просматривать купленные хроники знаменитого автора, посвящённые войне Рима с Ганнибалом.

Мимо проходил мужчина лет тридцати, плечистый и коренастый, явно обладающий недюжинной силой. Глянув мельком на Бельского, остановился, протянул ему руку со словами:

– Вот так встреча, Алексис, давненько мы не виделись.

Узнав в незнакомце товарища по корпусу Георгия Игнатьева, Бельский встал порывисто, с удовольствием пожал крепкую, словно из железа выкованную ладонь, спросил с удивлением:

– Здравствуй, Жорж, какими судьбами в Белокаменной? Ты ведь служил в Конногвардейском полку, верно?

– Да, было дело, – усмехнулся Игнатьев, – да это всё в прошлом, укатали Сивку крутые горки. Теперь я в столичной сыскной, у самого Иван Дмитрича Путилина. К вам приехал по служебной надобности, подробностей сообщить не могу – сам понимаешь, дела у нас секретные. А чем ты занимаешься, Бельский?

– Преподаю в университете.

– Юрист?

– Нет, историк.

– Жаль, а то перешёл бы к нам или в судебное ведомство, люди умные и образованные всегда в дефиците, можно за короткое время многого достичь на государевой службе. Ну, прощай, Алексис, может ещё повстречаемся и поговорим, а сейчас мне недосуг.

Сыщик покинул трактир так же стремительно, как и появился в нём. Алексей Васильевич, запивая мягкий бублик горячим сладким чаем, с иронией подумал, что мог бы отвечать в полиции за розыск похищенного грабителями из античных захоронений и старинных церквей, знаний хватило бы. Но чем-либо другим, кроме истории, заниматься не хотелось, ни с чем не сравнимую радость испытывал, раскапывая поросшие травой древние холмы, разыскивая в пыльных архивах редкие документы прошлого.

Когда Бельский через час приехал домой, кухарка встретила его в прихожей и сообщила, что в гостиной его возвращения дожидается некая дама:

– Сказала, что помещица, знакомая ваша, хочет видеть немедля для важного разговора.

Алексей Васильевич пожал плечами недоумённо:

– Кто бы это мог быть? Хорошо, посмотрим. Ты ей, Лукерья Титовна, чаю предложила?

– Конечно, барин, но они отказались. Видать сыты.

Войдя в гостиную, Бельский увидел сидевшую на кушетке брюнетку средних лет, слегка располневшую, черноглазую, с красивым, хорошо сохранившимся овальным лицом. Гостья тут же встала, с милой улыбкой проговорила приятным высоким голосом:

– Покорнейше прошу извинить меня, Алексей Васильевич, что явилась без приглашения, но наше давнее знакомство, надеюсь, сгладит в ваших глазах эту бесцеремонность.

– Рад видеть вас, Ольга Михайловна, – ответил вежливо Бельский, – и заранее прошу простить за беспорядок в холостяцкой квартире.

– Вы скромничаете, всё, напротив, в идеальном порядке. Но не стану скрывать, я тороплюсь, извозчик у подъезда уже заждался. У меня к вам дело, Алексей Васильевич.

Ольга Михайловна Глебова, вдова богатого помещика, владела, после смерти мужа шесть лет назад, особняком на Остоженке и имением Сотниково в двадцати вёрстах от Москвы, вблизи с Николаевской железной дорогой. Родители Бельского, небольшое поместье которых соседствовало с усадьбой Глебовых, состояли с последними в добрых отношениях, изредка бывали у них в гостях, а Алексей в детские годы подружился с их сыном Сергеем, поступившем позднее в Морской корпус. Но с Ольгой Михайловной он встречался в последний раз в доме своего дяди довольно давно, ещё студентом.

– Чем могу служить? – спросил Бельский, присаживаясь в кресло.

Глебова помедлила немного, словно не решаясь начать непростую для неё беседу, но всё же спросила несколько смущённо:

– Я слышала от вашего дяди, Алексей Васильевич, что вы намерены вскоре жениться. Простите великодушно, но он также сообщил мне по большому секрету, что вы готовите к защите докторскую диссертацию и планируете получить профессорскую должность. Так ли это?

Бельский усмехнулся:

– Всё верно, но я, признаться, порядком удивлён вашим вниманием к моей скромной персоне. Простите меня и вы, уважаемая Ольга Михайловна, но чем вызван этот интерес?

Глебова кивнула:

– Да, ваше удивление понятно. Но поверьте, меня привело к вам сегодня отнюдь не праздное любопытство и не желание поболтать с умным и симпатичным молодым человеком. Раскрою карты – я хочу предложить вам место управляющего своим подмосковным имением.

Бельский таким началом разговора оказался удивлён, ничего подобного он не ожидал услышать. Глебова воспользовалась этим замешательством, принялась говорить торопливо, энергично, стараясь быть как можно более убедительной:

– Сколько платят ординарному профессору, – три, четыре тысячи рублей в год? Я буду платить вам десять. Уверяю вас, Алексей Васильевич, люди с университетским образованием очень ценятся сейчас в коммерции, общая культура и разнообразные знания помогают им быть полезными и успешными. Вы знаете, конечно, что я стала хозяйкой значительных лесных угодий, а торговля лесом это весьма и весьма прибыльное занятие, если взяться за него по-умному. Я вас не обижу, станете завидным женихом, не будете ни в чём нуждаться, купите дом в Москве, вашей невесте начнут завидовать все её подруги.

Если бы не роковая ссора с Каменским, Бельский лишь рассмеялся бы в ответ на эти заманчивые слова и сразу же отказался, вежливо, но твёрдо. Но теперь он лишь уточнил одно немаловажное обстоятельство, не отвергая предложение с ходу:

– Позвольте, Ольга Михайловна, но как же господин Тышкевич, ведь он много лет достойно управляет имением Сотниково, жив и здоров сейчас, надеюсь?

Глебова вздохнула:

– Да, Станислав Витольдович жив, но вот здоровье его пошатнулось, и он предупредил меня, что в конце нынешнего года желает получить полный расчёт и уехать в Варшаву, где проживает с семьёй его старшая дочь. Мы договорились, что я подберу ему помощника, а Тышкевич обучит того необходимым премудростям ведения усадебного хозяйства. Уверена, вам такая учёба дастся легко.

– Однако есть немало более подходящих на эту роль выпускников физико-математических и юридических факультетов, почему вы выбрали историка? – с сомнением произнёс Бельский.

Помещица рассмеялась:

– Всё очень просто, мне очень важно нанять человека проверенного, в порядочности которого я не сомневаюсь. Некоторые управляющие, к несчастью, ловко обманывают своих хозяев, даже мужчин, что уж говорить о бедных женщинах, далёких от всех этих сделок, контрактов, накладных и векселей.

Бельский задумался. Он до сих пор не мыслил себя без университетской среды, без любимой науки. Но так было вчера, а сегодня…Сегодня Алексей Васильевич негодовал по поводу интриг возненавидевшего его Каменского, пригрозившего Бельскому остракизмом со стороны сплочённой корпоративными интересами профессорской касты. И, как знать, может быть упомянутый Лансдорфом Фатум направил к нему Глебову в этот вечер не просто так?

– Я не могу ответить вам определённо прямо сейчас, – сказал он наконец.

Ольга Михайловна, обрадованная уже тем, что не услышала категоричного несогласия, с радостью ответила:

– Разумеется, это серьёзный и важный шаг, он требует времени на размышления. Я буду ждать вашего решения в моём московском доме каждый вечер. А пока до свидания, Алексей Васильевич.

Бельский проводил вдову до извозчика, вернувшись в квартиру стал прохаживаться по комнатам, пытаясь понять, как следует ему поступить в самом ближайшем будущем. Резко сменить сферу деятельности, изучить новую профессию, добиться финансовой независимости… Рourquoi pas?

4

В один из тёплых весенних дней, ближе к вечеру, беседовали в одной из комнат флигеля барской усадьбы Сотниково управляющий Тышкевич и с недавних пор ставший его помощником Алексей Бельский. Станиславу Витольдовичу недавно исполнилось шестьдесят, из которых более половины долгих лет он провёл в имении семьи Глебовых, успев растолстеть и поседеть, пережить отмену крепостного права и начало реформ нынешнего императора Александра Второго. И теперь, перед отъездом на родину, старый вислоусый поляк, говоривший на русском языке с неискоренимым небольшим акцентом, добросовестно делился со своим новым знакомым полученным опытом руководства обширным хозяйством.

Сотниково, расположенное на северо-западе Подмосковья, неподалёку от полустанка Николаевской железной дороги, некогда принадлежало знатному боярину, казнённому по обвинению в измене во времена Ивана Грозного. Затем оно перешло к царскому опричнику и его потомкам, а при Петре Первом стало родовым гнездом одного из представителей старинного рода Глебовых. Главный двухэтажный корпус стоял на невысоком холме, к нему примыкали слева и справа одноэтажные пристройки-флигели, в которых жили управляющий и слуги.

К парадному крыльцу здания вела между цветочными клумбами вымощенная кирпичом дорожка от железных ворот, а к тыльной стороне примыкала каменная лестница, спускающаяся к пруду, в центре которого на небольшом островке зеленели деревья и стояла изящная ротонда. Тышкевичу очень нравилось это уютное место, он любил летними вечерами, гребя на лодке двумя вёслами, причалить к нему, и сидя на деревянной скамейке наблюдать заход солнца. Но подагра и радикулит не позволяли продолжать далее должное исполнение своих обязанностей, каковые за много лет принесли Станиславу Витольдовичу небольшое состояние.

Сегодня Тышкевич решил поговорить с Бельским о лесопромышленнике и домовладельце Фирсанове, которого высоко ценил и уважал.

– Познакомился я с Иваном Григорьевичем лет двенадцать назад, – с ностальгией вспоминая былые времена своей успешной коммерческой деятельности начал свой рассказ старый поляк. – Он родился в Серпухове в купеческой семье среднего достатка, отец был дровяник, но сына отдал на обучение торговле драгоценностями в Старый Гостиный Двор на Ильинке. Иван Григорьевич с юности оказался смекалист и сноровист, быстро дослужился у купца первой гильдии Щёголева сперва до приказчика, а потом и до оценщика, а это высший чин в ювелирном деле. Накопил денег, открыл в тридцать лет собственную лавку в Гостином, ещё до реформы принялся скупать дома в Москве, а потом и подмосковные имения. Хотел и Сотниково приобрести, приезжал к нам, вёл со мной переговоры. Но тщетно – покойный князь категорически от его предложений отказался. А вот с соседним поместьем ему больше повезло, хотите – поведаю вам подробности.

– Конечно хочу, – улыбнулся Бельский, – нет лучше учёбы, чем на реальных примерах.

– Это верно, жизнь многому учит. Так вот, владел усадьбой и лесными угодьями отставной генерал, женатый на молоденькой красавице. Он поначалу также не захотел и говорить о продаже, но Фирсанов увидел, что юная генеральша не прочь избавиться от этой собственности в медвежьем углу и перебраться в столицу, где у мужа был особняк на Английской набережной. Глядя на влюблённые взгляды, которыми старый ветеран одарял ежеминутно свою очаровательную супругу, Иван Григорьевич понял, что та рано или поздно генерала переубедит. И что же, как вы думаете, сделал этот хитрец и знаток природы человеческой? Вручил лакею тайно двадцать пять рублей и посулил ещё двести, ежели тот немедля сообщит, что господа решились на сделку. Не прошло и месяца, как она совершилась к выгоде и семейства, и Фирсанова.

– Ловко! – восхищённо воскликнул Бельский.

Тышкевич с важным видом кивнул и продолжил:

– Но и это не всё. Фирсанов выяснил, что сын генерала от первого брака является не последним человеком в правлении строящейся крупной железной дороги и влияет на выбор поставщиков. Барские дома оставляли тогда приобретателю со всей мебелью и прочим содержимым, дабы не тратиться на вывоз имущества, так поступили и его продавцы. Вступив в права владения, Иван Григорьевич велел аккуратно упаковать все имеющиеся в усадьбе картины, а среди них были и полотна известных живописцев, и отправил в Петербург путейскому предпринимателю с уверениями в своём почтении и со своей визитной карточкой. Тот счёл необходимым приехать в Москву и лично поблагодарить Фирсанова. Ну, а вскоре…

– Иван Григорьевич подписал с железнодорожной компанией контракт на продажу леса, – угадал без труда бывший доцент.

– Именно так, – рассмеялся Тышкевич, – так что сбор сведений о контрагентах и учёт их психологии для негоцианта весьма и весьма важны, уважаемый Алексей Васильевич. А кстати, не прогуляться ли нам по парку?

Через пять минут они уже шли по тенистой аллее, ведущей к сельскому кладбищу. Лёгкий ветерок шелестел в кронах дубов и клёнов, жара спадала, от речки и пруда потянуло прохладой. Тышкевич и Бельский наслаждались тишиной и покоем, так отличающимися от шума больших городов. Управляющий, вытирая платком пот со лба, продолжил очередной урок хозяйствования:

– Русский лес, Алексей Васильевич, это настоящее богатство, но его нужно сберегать и нельзя транжирить, бездумно вырубая на производство древесного угля, дёгтя и смолы. Необходимо делать новые посадки на месте использованных, выкорчёвывать пни, тушить своевременно лесные пожары.

– Но ведь парусный флот уходит в прошлое, – заметил Бельский, – а значит исчезает и потребность в мачтовых стволах, которые являются самым ценным лесным товаром, не так ли?

– Верно, но спрос на деревья только растёт, – чуть снисходительно ответил Тышкевич, – ведь теперь нужны для чугунки шпалы, а для паровозов – дрова для топок. А ещё появились в России и спичечные фабрики, а это, голубчик, настоящее золотое дно для толкового лесопромышленника. Вот побывал я недавно в Медыни, уездном центре Калужской губернии. Так там в городе и в уезде таких фабрик целых девять, владеют почти всеми купцы, крестьяне с радостью идут к ним работать, так как урожаи в тех краях скудные и многие нищенствуют. Лучший же фабрикант – господин Лавров, управляющий местной аптекой. Он один знаком хорошо с пагубным влиянием фосфора для здоровья человека и сделал на своём производстве немало для предотвращения отравления рабочих. А производство это опасное, грозит пожарами, требует постоянного внимания. Но притом и прибыльное, необычайно прибыльное! В прошлом году всего на фабриках трудилось почти две тысячи мужчин и женщин, товару они произвели на триста двадцать тысяч рублей, вот так-то-с!

– Предлагаете, Станислав Витольдович, и в Сотниково можно спичечную фабрику построить? – с интересом спросил Бельский.

– А почему бы и нет? Исходные вложения не так уж велики, спрос огромен – рядом Москва, доставка обозами в магазины обойдётся куда дешевле, чем из Медыни. Но требуется точный расчёт, переговоры с заказчиками, набор инженеров и рабочих. Я бы сам этим занялся, но уже не успеваю. А вы – попробуйте, надеюсь, не пожалеете.

– Я подумаю, – коротко ответил Бельский.

Открывающиеся возможности заинтриговали его, предпринимательский дух проснулся в человеке, ранее занятым лишь мыслями о древней истории. Алексей Васильевич почувствовал азарт – если сумели другие, то и он, скорее всего, справится.

5

Неделю спустя Бельский с Ириной Давыдовой отправился в Малый театр на представление пьесы Островского «Свои люди – сочтёмся». После того, как Алексей Васильевич сменил чтение лекций на участие в управлении имением, они стали видеться не так часто, ему причина представлялась понятной и простой – удалённость Сотниково от центра Москвы, нехватка свободного времени. Новый вид деятельность оказался очень многогранным, приходилось вникать в самые разные проблемы, вставать с рассветом и ложиться после заката. Но тем долгожданнее были редкие встречи.

Большой и Малый театры давно превратились, наряду с университетом, в форпосты московской культурной жизни. В Малом ставили часто произведения авторов отечественных – «Горе от ума», «Ревизор», «Женитьбу», а также пьесы Шекспира, Лопе де Вега, Расина, Мольера. Но главным драматургом этого театра являлся уже много лет Александр Николаевич Островский. Среди его героев, – помещиков, купцов, приказчиков, ростовщиков, – зрители часто узнавали себя, смотрели со стороны на поступки собственные, своих родственников и знакомых. И ценили достоверность увиденного. Перед тем, как в тот вечер сцену cкрыл занавес и наступил антракт, зал проводил актёров и актрис дружным рукоплесканием.

Бельский и Ирина медленно прогуливались по театральным коридорам, тихо беседуя. Сначала обсуждали сюжет пьесы, потом девушка вдруг спросила своего спутника:

– Не находите ли вы, Алексей Васильевич, что все действующие лица ведут себя некрасиво и ханжески?

– Не могу не согласиться с вами, Ирина, московское купечество представлено автором не лучшим образом, – отвечал Бельский, – недаром комедия долгое время находилась под запретом.

– Но разве Островский не прав? Ведь девиз подобных господ очень прост – «не обманешь, – не продашь», не так ли?

– Купцы, как и фабриканты, судовладельцы и концессионеры бывают разные.

После этих слов Бельского Ирина усмехнулась, сказала с иронией:

– Не потому ли вы защищаете теперь это сословие, что и сами к нему примкнули? А ведь в купечестве процветают невежество, зазнайство, тщеславие и корыстолюбие.

– Что касается тщеславия и корыстолюбия, то, уж поверьте мне, в научном мире их тоже хватает, в чём мне пришлось убедиться на собственном опыте, – с сарказмом произнёс Алексей.

– Так вы из-за одного честолюбца и хвата так ополчились на всю профессуру и изменили любимому занятию?

– Я просто убедился, что преподаватель университета, как и чиновник, человек зависимый от начальства. А предприниматели сами решают, что и как делать, они вольны в своих поступках. И доходы, позволю себе заметить, у них совсем иные.

Давыдова выслушала Бельского не перебивая, но когда он замолчал, воскликнула негодующе:

– Алексей Васильевич, я всегда ценила в вас любовь к знаниям, чистоту помыслов, равнодушие к богатству. Но ваши нынешние слова и поступки просто удивительны, вы стали не похожи на самого себя в недавнем прошлом, сеющего «разумное, доброе, вечное»!

– Слова, красивые слова и восторженные жесты, так свойственные молодости, – рассмеялся Бельский, – как они прекраснодушны и вместе с тем наивны. Жизнь требует практицизма, а не возведения воздушных замков. И ваш отец, и мой дядя служат в государственных ведомствах, как и я служил в ведомстве образования. Что же движет чиновниками и профессорами в таких же вицмундирах? Высокие идеи или необходимость получать своевременно жалованье, быть опорой семьи, смиряясь с царящей вокруг несправедливостью? И хорош был бы муж, не обеспечивший достойную жизнь для своей жены.

– Так вы полагаете, что женщины не способны обеспечить себя самостоятельно?

– Удел женщин со времён исчезновения матриархата, – заботы о детях и домашнем хозяйстве.

– То есть науки, литература и искусство закрыты для них?

– За редким исключением это так.

– А если я не хочу воспитывать детей, а предпочитаю заниматься творческой деятельностью? Почему вы обрекаете жён на роль служанок при муже, для этого имеются гувернантки, горничные и кухарки.

– Неужели вы далеки от радостей материнства?

– Представьте себе, да. Я не желаю следовать лицемерным нормам, свобода выбора – вот моё кредо.

Бельский расхохотался:

– Простите, Ирен, но вы начитались глупых книжек поборников и поборниц эмансипации. Самой природой женщине предназначено почётная обязанность быть матерью и продлевать тем самым род человеческий.

Ирина не стала продолжать этот напряжённый спор, сделав для себя вывод, что ошиблась в Бельском и что он вовсе не герой её романа. Воспитанная на обличительных стихотворениях Некрасова и повестях Чернышевского, девушка искала не просто будущего мужа, но и идейного соратника. И Алексей Васильевич экзамен на это высокое звание своими циничными высказываниями провалил. Что ему беды народные, что мучения «униженных и оскорблённых», за которых поднялись когда-то забытые ныне декабристы, звенел в далёком Лондоне «Колокол» Герцена? У такого господина только и дел, что считать каждую потёртую копейку, ловчить да мошенничать. Нет, с хватким и сметливым дельцом ей говорить более не о чем.

Расставаясь с Бельским у подъезда родительского дома, Ирина холодно попрощалась с ним и даже не улыбнулась, как это обычно делала. Возвращаясь к себе на Ордынку в извозчичьей коляске, помощник управляющего думал с сожалением, что ошибся с выбором невесты и он, так как никакого желания обличать и переустраивать этот изначально несправедливый мир у Бельского никогда не возникало. Как знаток истории разных времён и народов, Алексей Васильевич считал, что весь период существования человечества от первобытнообщинного строя до современности характеризовался беспощадной борьбой за ограниченные ресурсы. Сначала верховенствовали рабовладельцы, потом феодалы, бояре, дворяне, средневековая раздробленность сменялась абсолютизмом, далее наступал черёд революций, кровавых и безжалостных, таких, как Великая французская, в конце – концов народ уставал от жесткостей террора и к власти приходили диктаторы вроде Кромвеля или обожаемого многими Наполеона Бонапарта, которого после Ватерлоо снова замещали Бурбоны, в результате последующих мятежей на возродившемся императорском троне появлялся жалкий Наполеон III, разгромленный пруссаками, потом в охваченном восстанием Париже расстреливали коммунаров – и опять наступали времена Республики. А не лучше ли для всех было прийти к ней путём эволюционных компромиссов между разными классами? В России после отмены крепостного права многие помещики растерялись, не зная, как дальше жить без оброка. А некоторые выходцы из крестьян, такие как тот же Фирсанов, быстро продвинулись от приказчиков до миллионеров. И уже не зазорно стало обедневшим дворянам и гвардейским офицерам брать в жёны сестёр и дочерей этих парвеню, хотя подобный мезальянс для первых приводил к молчаливому осуждению знакомых, а от вторых требовал увольнения с военной службы.

Бельский, образованный потомок древнего боярского рода, не хотел отставать от доморощенных нуворишей. И жена, похожая на Ирину Давыдову, представлялась ему по дороге к богатству и высокому положению в обществе чуждой и бесполезной.