Kitobni o'qish: «Веленью Божьему, о муза, будь послушна! Книга 2. Злодейка-западня»

© Евгений Кузьменков, 2024

© Интернациональный Союз писателей, 2024

* * *

От автора

Для начала рассмотрим неподражаемую басню И. Крылова «Чиж и Голубь». В ней Иван Андреевич эзоповым языком выразил своё отношение к Новому Завету.

 
Чижа захлопнула злодейка-западня:
Бедняжка в ней и рвался, и метался,
А Голубь молодой над ним же издевался.
«Не стыдно ль», – говорит, – «средь бела дня
Попался!
Не провели бы так меня:
За это я ручаюсь смело».
Ан смотришь, тут же сам запутался в силок.
И дело!
Вперёд чужой беде не смейся, Голубок.
 

Очень короткое произведение несёт мощный нравственный заряд. Используя принцип противопоставления, в десяти строках Иван Андреевич излагает великую мудрость Нового Завета.

Чиж – любимейшая человеком певчая птица, издающая характерный свист и писк, сообразительная и доверчивая. Чиж – аллегория Иисуса Христа; птица, зовущая в Царство Божье на Земле и приносящая в дом радость, чего не скажешь о важном высокомерном Голубе, который списан с апостола Павла.

Басня использует выразительные средства:

– риторические восклицания: «Не стыдно ль, попался!» – реплика Голубя имеет издевательский подтекст, нотку превосходства в отличие от «И дело (поделом)!» Эта фраза подчёркивает эмоции автора, его симпатии на стороне Чижа;

– «злодейка-западня» является скрытой метафорой Голгофского креста, так как автор сочувствует своему персонажу, попавшему в затруднительное положение;

– многосоюзие «и рвался, и метался» подчёркивает множественность действий Чижа, каждое из которых значимо, но безрезультатно;

– слово с уменьшительно-ласкательным суффиксом «бедняжка» имеет сочувственный оттенок;

– фразеологизм «средь бела дня» значит «у всех на виду» – намёк на то, что Чиж (Иисус Христос) был оскорблён публично.

В силок потом попался Голубь. Попался в приспособление для ловли птиц в виде петли. «И дело!» – «по заслугам» или «справедливо». Автор испытывает удовлетворение оттого, что Голубь наказан. Мораль басни в том, что люди, обладающие большим самомнением, уверенные в своей непогрешимости, часто сами попадаются в «западни». Произведение в конечном счёте осуждает человеческую гордыню – мать всех пороков. Бахвальство делает человека неосмотрительным, может привести к большой беде. Но ему никто не посочувствует и не протянет руку помощи. Фигурально говоря, до человека, который ставит себя выше других, трудно дотянуться в случае, когда помощь понадобится ему самому.

Но миниатюрное произведение имеет ещё один подтекст. Автор не зря подчёркивает молодость Голубя (апостола Павла): басня также осуждает самонадеянность молодых, их нежелание учитывать опыт старших поколений, пренебрежительное отношение к нему. Между тем такие жизненные установки порой приводят к непоправимым ошибкам, которые могут предопределить жизнь человека, искалечить её, оказать фатальное влияние на судьбы всего человечества.

Нет сомнения в том, что И. Крылов в басне «Чиж и Голубь» показал свою сокровенную боль о неудавшемся воплощении Царства Божьего на Земле из-за безвременной смерти Иисуса Христа на Голгофском кресте.

Центральной фигурой нашего повествования является Иисус Христос. При этом мы скорбим из-за Его крестной смерти в возрасте тридцати трёх с небольшим лет, отвергаем эту казнь, не считаем её за благое дело, якобы освободившее человечество от первородного греха. В настоящее время всё ещё действует Ветхий Завет. «Никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небелёной ткани, ибо вновь пришитое отдерёт от старого, и дыра будет ещё хуже. Никто не вливает вина молодого в мехи ветхие; а иначе прорываются мехи, и вино вытекает, и мехи пропадают; но вино молодое вливают в новые мехи» (Мк. 2:21, 22). Тем не менее до сего дня Новый Завет не обязателен для исполнения.

Нравственное учение Христа построено на фундаментальном утверждении о Царстве Божием как о реальности не только будущего, посмертного существования, но и земной жизни человека. По словам Иисуса, Царство Небесное силою берётся (Мф. 11:12), и употребляющие усилие Его последователи восхищают его, то есть добиваются этой жизни здесь, на Земле. В притчах Иисуса Царство Божие уподобляется семени, брошенному в землю; зерну горчичному; закваске в тесте; сокровищу, скрытому на поле; драгоценной жемчужине; неводу, закинутому в море и захватившему рыб всякого рода; царю, который захотел сосчитаться с рабами своими; хозяину дома, нанявшему работников в виноградник свой; царю, сделавшему брачный пир для сына своего. Свой путь, истину и жизнь Иисус Христос демонстрировал человечеству на Земле, а не на Небе. Стремление Его последователей скорее соединиться с Иисусом на Небесах изначально ошибочно и принесло множество напрасных жертв среди лучших людей на Земле.

Предисловие

Не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым

(Быт. 6:3)

Наше повествование идёт от «Истока». Исток – Сам Христос. Исток – место, где рождается «Солнце правды». Мы уверены, что приближается день триумфальной победы Его великого учения. Со словами: «Господи, куда идёшь?» – апостол Пётр обращался к Христу дважды. Первый раз во время Тайной Вечери, когда обещал положить за Него душу свою (Ин. 13:36, 37), но вскоре трижды от Него отрёкся. Второй раз – при обстоятельствах, дошедших до нас в предании.

Во времена правления императора Нерона начались одни из самых жестоких гонений на христиан. Апостол Пётр, бывший в то время в Риме, видевший, что их преследуют и предают мучениям и казням, паства рассеяна, а Римская Церковь разрушена, – в очередной раз дрогнул и, поддавшись убеждениям немногих оставшихся христиан, покинул Рим. Несомненно, что тогда власть и авторитет в христианской общине получили Павел и его компания. Иисус это предвидел и предупреждал слабовольного Петра:

«Истинно, истинно говорю тебе: когда ты был молод, то препоясывался сам и ходил, куда хотел; а когда состаришься, то прострёшь руки твои, и другой препояшет тебя, и поведёт, куда не хочешь» (Ин. 21:18). Таким «другим» оказался Павел.

Смятение Петра происходило оттого, что Иисус будто бы добровольно нёс Свой крест. Он вспоминал, что был несправедлив суд Иисуса. Его вели под конвоем римских легионеров, заставили нести крест, били и издевались. Он знал, что Иисус любил жизнь, приходил строить на Земле Царство Божье. «И шло за Ним великое множество народа и женщин, которые плакали и рыдали о Нём. Иисус же, обратившись к ним, сказал: дщери Иерусалимские! не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях ваших. Ибо приходят дни, в которые скажут: блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие! тогда начнут говорить горам: падите на нас! и холмам: покройте нас! Ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?» (Лк. 23:2731). Всё это исполнилось вскоре как наказание Божье.

Петру под влиянием Павла причудилось, что он встретил Христа на пути в Рим. В глубоком смятении он спросил Его: «Господи, Куда ты идёшь?» – на что Иисус ему отвечал: «Я иду в Рим, чтобы снова быть распятым». Пётр понял, что опять ошибся, и пожелал избавиться от своего креста. Он молча развернулся и пошёл обратно в Рим, где и был приговорён к распятию. Он свой жизненный путь завершил напрасно. Сегодня из-за малодушия Петра книжники и фарисеи снова захватили духовную и светскую власть. Современное фарисейское христианство стремительно деградирует. Сейчас регресс общественных отношений всем очевиден. Мы среди современных христиан наблюдаем откат к более примитивному, низкому уровню, образу жизни и сегодня ждём Иисуса Христа, когда Он снова скажет: «Я иду в Рим, чтобы победить». С такими же словами Иисус Христос обращается к нам: «Куда идёшь, человек? На правильном ли ты пути?..» И хорошо, если мы Его слышим.

Передовые представители социальной мысли сознавали себя пред некоторой «новой эрой», которая хоронила все старые «предрассудки» и впервые в девятнадцатом веке ставила человечество на настоящую «разумную дорогу». Горделивое чувство радости, подчёркивает А. Ермаков¹, наполняло тогда сердца людей. Почему же началом исторической катастрофы России стало именно девятнадцатое столетие? «Век девятнадцатый, железный, воистину жестокий век», – это слова А. Блока из поэмы «Возмездие». В девятнадцатом веке торжествуют материальные интересы (экономические доктрины, банки, федерации, облигации), это время бездуховное и безнадёжное («человек брошен в беззвёздную и тёмную мглу» – метафора, которая раскрывает ощущения человека в окружающем его мире, его взаимоотношения с миром). Это век, заполненный тёмными делами. Это век, в котором незримые правители разжигают войны. Это век отсутствия осмысленной жизни, гуманистических начал. По какой причине этот поистине золотой век российской культуры оказался началом самого страшного государственного кризиса и культурного упадка за всю историю России? Наверное, слишком непоколебима была вера как в конечное торжество просвещения, так и в то, что суть этого «просвещения» уже найдена, источники и носители его известны, остаётся лишь черновая работа по «цивилизации» народа, который надо вывести из «первобытно-дикого» состояния.

Лейтмотивом всего «золотого века русской культуры», как и сейчас, оказалось гордое самодовольство тех, кто провозгласил себя «просвещёнными». Между тем «просвещение» почему-то распространялось не так быстро, как бы этого они хотели. Народ безмолвствовал. Не очень заметное современникам, это молчание издалека слышится нам очень отчётливо и страшно. Самое наполненное событиями столетие в русской истории, восхищающее своей небывалой активностью не только историков, но и современников, поражает тишиной. Ни одного серьёзного народного движения, ни одного вождя не вышло из среды крестьянства. История России XIX века оказывается в наименьшей степени народной историей. Народ – чужой на этом пиру мыслителей. Земские соборы, мощное самоуправление на местах, наконец, возможность бунта – всё это в своё время заставляло и власть, и высшие слои общества не только считаться с «землёй», но и допускать её к решению будущего страны. «Земля» сама была свято уверена в этом праве. Последним её выступлением была пугачёвщина.

После её подавления в крестьянстве почти на сто тридцать лет воцаряется тишина, перемежаемая мелкими и редкими волнениями. И всё же нельзя сказать, что крестьянство молчало. «Где народ, там и стон», – сокрушался Некрасов. Этот тяжёлый стон слышался по всей России с 1812 года, когда «земля» в последний раз пыталась доказать свою бескорыстную преданность престолу.

Новая концепция исторического развития появилась в контексте социализма. Происходило осознание экономических противоречий общества. Центральной проблемой стал труд и его подчинение капиталу. В первой половине XIX века появились труды А. Сен-Симона, Ш. Фурье, Р. Оуэна и ряда других социалистов-утопистов. В соответствии с их представлениями, в справедливом общественном устройстве важную роль должны играть идеи о труде как наслаждении, расцвете способностей человека, стремлении к обеспечению всех его потребностей, централизованном планировании, распределении пропорционально труду. Роберт Оуэн не только занимался разработкой теоретической модели социалистического общества, но и на практике осуществил ряд социальных экспериментов по внедрению таких идей в жизнь. В России наиболее крупными представителями утопического социализма были А. И. Герцен и Н. Г. Чернышевский. Прекрасно описал Пьер-Жан Беранже особенности девятнадцатого века в стихотворении «Безумцы»:

 
Оловянных солдатиков строем
По шнурочку равняемся мы.
Чуть из строя выходят умы:
«Смерть безумцам!» – мы яростно воем.
Поднимаем бессмысленный рев,
Мы преследуем их, убиваем —
И статуи потом воздвигаем,
Человечества славу прозрев.
 
 
Ждёт Идея, как чистая дева,
Кто возложит невесте венец.
«Прячься», – робко ей шепчет мудрец,
А глупцы уж трепещут от гнева.
Но безумец-жених к ней грядёт
По полуночи, духом свободный,
И союз их – свой плод первородный —
Человечеству счастье даёт.
 
 
Сен-Симон всё своё достоянье
Сокровенной мечте посвятил.
Стариком он поддержки просил,
Чтобы общества дряхлое зданье
На основах иных возвести, —
И угас, одинокий, забытый,
Сознавая, что путь, им открытый,
Человечество мог бы спасти.
 
 
«Подыми свою голову смело! —
Звал к народу Фурье. – Разделись
На фаланги и дружно трудись
В общем круге для общего дела.
Обновлённая вся, брачный пир
Отпирует земля с небесами, —
И та сила, что движет мирами,
Человечеству даст вечный мир».
 
 
Равноправность в общественном строе
Анфантен слабой женщине дал.
Нам смешон и его идеал.
Это были безумцы – все трое!
Господа! Если к правде святой
Мир дороги найти не умеет —
Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой!
 
 
По безумным блуждая дорогам,
Нам безумец открыл Новый Свет;
Нам безумец дал Новый завет —
Ибо этот безумец был богом.
Если б завтра земли нашей путь
Осветить наше солнце забыло —
Завтра ж целый бы мир осветила
Мысль безумца какого-нибудь!²
 

В начале 1800-х годов Роберт Оуэн в фабричном посёлке Нью-Ланарке (Шотландия), обслуживающем бумагопрядильную фабрику, на которой он являлся директором³, провёл ряд успешных мероприятий по технической реорганизации производства и обеспечению социальных гарантий рабочим. В 1825 году в штате Индиана (США) Оуэн основал трудовую коммуну «Новая гармония», деятельность которой закончилась неудачей.

Главным зачинщиком конфликта в России было всё-таки не самодержавие. Александр I всю жизнь очень хорошо помнил о судьбе своего отца, который пытался хоть как-то уравнять дворянство в правах с другими высшими сословиями. Павел I поплатился за это не только жизнью, но и посмертной репутацией. Два века без каких-либо сомнений враждующие исторические школы единодушно поливали грязью императора, ставшего на защиту «благородного сословия».

Только сейчас к нам начинает возвращаться трагический образ самодержца, столкнувшегося с тем, что государственное управление, а главное – монополию на «просвещение» медленно забирает в свои руки новоявленная олигархия. В 1825 году «прогрессивное общественное мнение», разработав программу полного переустройства России, вышло на Сенатскую площадь уже с оружием в руках. Николай I с трудом подавил восстание, но уже не смог примириться с дворянством, вставшим в глухую оппозицию. Отныне у империи появился ещё один страшный враг.

Конечно, глупо подозревать всех декабристов в корыстных целях, желании устроить личное благополучие. Однако многие из них, боровшихся «за народное счастье» и даже готовых пойти за него на смерть, понимали это счастье очень своеобразно.

Так, Иван Якушкин по приезде из Франции собирался освободить своих крестьян и был крайне удивлён их сопротивлением⁴.

Дело в том, что освобождение планировалось по английскому образцу, то есть без земли. Крестьяне, несколько по-иному представлявшие свободу и хорошо помнившие, что предки Якушкина получили их от государства вместе с землёй, так и сказали своему господину: «Нет, барин, пусть лучше мы будем ваши, а земля всё же будет наша!» Из случившегося один из главных представителей «прогрессивной общественной мысли России» первой половины XIX столетия делает выводы о рабском характере русского крестьянина, ценящего имущество (землю!) выше свободы; о его нравственной неразвитости, отсталости мышления от других европейских народов. Русский барин не желал, не хотел понимать ничего, кроме любезных его сердцу идеалов Великой французской революции. По этим-то идеалам декабристы, а потом и народовольцы, и кадеты, и эсеры, и социал-демократы пытались заставить жить всю русскую землю. При всём этом на действиях образованных российских сословий XIX века лежит печать странной раздвоенности. С одной стороны, это вечные оппозиционеры, едва ли не главным занятием которых было «воплощённой укоризною стоять перед отчизною⁵». Причём укор бросался не только власти, но и «тёмному, невежественному, забитому», не соответствующему мировым стандартам крестьянству.

Всё лучшее, что мы сейчас имеем в искусстве, вся наша классика, было создано в XIX веке. Многие представители дворянства и разночинной интеллигенции очень остро ощущали всю непрочность и беспочвенность созданной ими культурной среды. Но, к сожалению, это только усиливало их просветительский радикализм. Все мощные общественные движения XIX века, начиная с декабристов и заканчивая марксистами, старались насильно втащить мужика в «светлое завтра», где, как они надеялись, все противоречия исчезнут сами собой. Проявлялась поразительная нечуткость к ходу исторического процесса, главное внимание уделялось реформе или революции. В то же время творцы художественной культуры, – особенно Пушкин, Гоголь, Лесков, Достоевский, – интуитивно передавали в своих произведениях чувство тревоги и опасения за возможное будущее России, предощущая её страшную историческую судьбу. Но современники находили в их книгах либо эстетическое удовлетворение, либо призывы к изменению существующего строя. Русская литература, по сути своей, была пророческой. Высшая управленческая элита империи всех опасалась и никому не доверяла. Глава русского народа милостью Божией всё больше превращался в управляющего бюрократической системой. Дворянство и интеллигенция открыто презирали самодержавие, народ уже очень мало на него надеялся. Но ещё более тяжёлая ноша выпала на долю осмеянной «просвещением» Церкви. Официально поддерживаемая государством, она больше страдала, чем выигрывала от этой поддержки.

Значительная часть революционеров – от Чернышевского до Сталина – получила начальное духовное образование. Знатные прихожане, формально исполняющие обряды и открыто смеющиеся над самыми священными таинствами… Всё это способно вызвать скорее жалость или возмущение, чем почтение.

Если оценивать не число атеистов, а твёрдость убеждений, XIX век был куда более безбожен, чем XX. Разумеется, подлинно церковная жизнь не прерывалась, она только шла сокровенно, готовясь к грядущим тяжёлым испытаниям. Оптина пустынь оказалась не только центром возрождения древнерусского духовенства, но и крупнейшей издательской базой святоотеческой литературы. Совсем не случайно первая половина века стала временем явления в России такого столпа веры, как преподобный Серафим Саровский. И так же не случайно, что вся «просвещённая» Россия от Сперанского до Пушкина его не заметила. Точно так же незамеченной широкой пореформенной общественностью осталась деятельность святителя Игнатия (Брянчанинова), а затем Иоанна Кронштадтского. И всё-таки девятнадцатое столетие значит для России очень много. Люди этого века оставили нам в наследство не силу, богатство или даже мудрость, а самих себя. Во всей российской истории не было времени, настолько богатого личностями.

Каждый из этих людей сам по себе – целая вселенная. В каждом можно увидеть моменты прошлого, настоящего и будущего страны. Перед Россией встал в начале XIX века вопрос, который начал принимать всё большую остроту. Этот вопрос вновь и вновь возвращался – и возвращается. Вопрос жёсткий и неотвратимый: что делать, чтобы всем было хорошо жить, в полном согласии и справедливости, без драк и войн. И Чернышевский был отнюдь не первым, кто поставил этот вопрос. И он даже дал на него свой ответ.

Но история этого вопроса очень длинная. Можно сказать, вечная. Поскольку, как только между людьми появлялось удручающее понимание того, что они не равны и одни из них живут лучше, чем другие, люди тут же начинали спрашивать: а почему так, а не иначе? Мы же все равны перед Богом, или, выходит, мы не равны? Но так не должно быть. Это неверно. И принимались искать ответ. И до сих пор ищут. Этот вопрос всечеловеческий. И он не решён и по сей день.

Рис. 1. Серафим кормит медведя. Фрагмент литографии «Путь в Саров», 1903

Вопрос этот не мог не прийти к нам, поскольку стремление к справедливости и равенству будет присутствовать в человеке всегда. И были попытки найти способ наилучшей самоорганизации людей в общество, отвечающее своей сутью духовным и материальным запросам каждого. Пытались найти ответ, можно сказать, лучшие из умов: философы века Просвещения, социалисты-утописты от Томазо Кампанеллы и Гракха Бабёфа до Сен-Симона, Фурье и Оуэна. Они пришли со своими предложениями, иногда очень наивными и оригинальными. С тем и вошли в историю, благодаря этому имена их и известны.

Вопрос «Что делать?» появляется тогда, когда безмятежный покой покидает страну. Тогда противоречия во всём обществе – от сапожников до дворян – приобретают особую остроту. Спрашивают: «Куда же нам всем идти и что всем нам делать далее? Как нам всем вместе жить, чтобы не умереть и не исчезнуть?»

Вот девятнадцатый век и был для России этим самым временем. Что делать? Писатели и философы, политики и даже сам царь пытались дать свой ответ.

А художник? Он разве мог оставаться в стороне? Самые смелые брали в руки кисть, чтобы своими средствами живописи ответить на тот же вопрос. Вот как, например, Михаил Васильевич Нестеров.

Это его мысли о России отражены в картине «На Руси (Душа народа)». Закончена картина была в разгар Первой мировой войны и отразила тревогу художника за судьбу Родины. Нестеров пытается ответить на вопросы: «Кто мы? Откуда мы? Куда идём?» Художник показывает Россию во всей её духовной и интеллектуальной мощи. На правом плане обращает на себя внимание «Христова невеста» с горящей свечой в руке. На левом плане картины, в группе женщин в белых холщовых одеждах – «Христа ради юродивый», человек, добровольно принимающий облик умалишённого, чтобы жить по закону правды.

На картине «На Руси. Душа народа» вместе с народом идут христианские писатели и мыслители Достоевский, Толстой, Владимир Соловьёв. Нестеров особенно почитал Достоевского. За фигурой писателя он поместил его героя – «русского инока» Алёшу Карамазова. В Толстом он видел прежде всего мастера слова, но иронически относился к его христианским мудрствованиям. «Христианство» для этого, в сущности, нигилиста, «озорника мысли» есть несравненная тема.

Толстой помещён стоящим вне общей группы и как бы находящимся в сомнении, стоит ли присоединяться. Он уже отлучён от Церкви. Собравшиеся люди движутся вдоль берега Волги. Нестеров избирает эту реку фоном картины, помня о том, какую великую роль Волга играла в истории России. Перед толпой, намного опередив её, идёт мальчик в крестьянском платье, с котомкой за плечами и с расписным туеском в руке. Это смысловой центр картины. Художник хотел сказать словами Евангелия: «Не войдёте в Царство Небесное, пока не будете как дети». «Никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небелёной ткани: иначе вновь пришитое отдерёт от старого, и дыра будет ещё хуже. Никто не вливает вина молодого в мехи ветхие: иначе молодое вино прорвёт мехи, и вино вытечет, и мехи пропадут; но вино молодое надобно вливать в мехи новые» (Мк. 2:21, 22).

Именно ребёнок оказывается самым совершенным выражением души народа. Мальчик (Новый Завет) должен быть душой всего этого многоликого народа, который следует за ним. Нестеров этой картиной показал путь к спасению России, к истокам христианства. «Вот он, путь, – говорит художник, – которым надо нам всем идти ради спасения Руси». Все они идут за мальчиком, и каждый погружён в свои мысли. Они ведь даже и не смотрят на ребёнка, не следуют заветам Иисуса Христа. А вот видит мальчика, как ни странно, только ослепший солдат, вернувшийся с фронта. По мысли художника, искать Бога – значит через искупление страданием искать в себе ребёнка. Он ощущает сердцем идущего впереди. И вспоминается фраза: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» (Мф. 5:8).

По мысли художника, истинное учение Иисуса Христа должно спасти не только Россию, но и человечество в целом. Нам в наше время интересно откровение святителя Николая Японского⁶. По личному ходатайству митрополита Санкт-Петербургского Григория (Постникова) ему было предоставлено место в Японии, а также присвоена учёная степень кандидата богословия без представления соответствующего квалификационного сочинения. Его наградили за доблестный проповеднический труд орденами Святого Владимира I степени, Святого Александра Невского с бриллиантами, Святого Александра Невского, Святой Анны I степени, Святого Владимира II степени.

Решением Священного синода Московского патриархата 10 апреля 1970 года Николай Японский причислен к лику святых. Его канонизация, совершенная в рамках международной деятельности Русской православной церкви, прошла тихо и незаметно, таково было условие японских властей. Служба ему была написана митрополитом Ленинградским и Новгородским Никодимом (Ротовым) и опубликована в 1978 году. Вот как из-за границы видел свою Родину Николай Японский: «Бьют нас японцы, ненавидят нас все народы. Господь Бог, по-видимому, гнев Свой изливает на нас. Да и как иначе? За что бы нас любить и жаловать? Дворянство наше веками развращалось крепостным правом и сделалось развратным до мозга костей; простой народ веками угнетался тем же крепостным состоянием и сделался невежественен и груб до последней степени; служивый класс и чиновничество жили взяточничеством и казнокрадством, и ныне на всех ступенях служения – поголовное, самое бессовестное казнокрадство везде, где только можно украсть. Верхний класс – коллекция обезьян, подражателей и обожателей то Франции, то Англии, то Германии и всего прочего заграничного; духовенство, гнетомое бедностью, – до развития ли ему христианских идеалов и освящения ими себя и других?.. И при всём том мы – самого высокого мнения о себе: мы только – истинные христиане, у нас только – настоящее просвещение, а там – мрак и гнилость. А сильны мы так, что шапками всех забросаем… Нет, недаром нынешние бедствия обрушиваются на Россию – сама она привлекла их на себя. Только сотвори, Господи, Боже, чтобы это было наказующим жезлом Любви Твоей! Не дай, Господи, вконец расстроиться моему бедному Отечеству! Пощади и сохрани его⁷!» Русское Отечество правящий им класс делает глупым и бесчестным. «Не морская держава Россия. Бог дал ей землю, составляющую шестую часть света и тянущуюся беспрерывно по материку, без всяких островов. И владеть бы мирно ею, разрабатывать её богатства, обращать их во благо своего народа, заботиться о материальном и духовном благе обитателей её. А русскому правительству всё кажется мало, и ширит оно свои владения всё больше и больше – да ещё какими способами! Маньчжурией завладеть, отнять её у Китая – разве доброе дело? «Незамерзающий порт нужен». На что? На похвальбу морякам? Ну, вот и пусть теперь хвалятся своим неслыханным позором поражения. Очевидно, Бог не с нами был, потому что мы нарушили правду. «России нет выхода в океан». Для чего? Разве у нас здесь есть торговля? Никакой. Флот ладился защищать горсть немцев, ведущих здесь свою немецкую торговлю, да выводить мелких торговцев в больших своими расходами, много противозаконными. Нам нужны были всего несколько судов, ловить воров нашей рыбы, да несколько береговых крепостей. В случае войны эти же крепости защитили бы имеющиеся суда и не дали бы неприятелю завладеть берегом. «Зачем вам Корея?» – вопросил я когда-то адмирала Дубасова. «По естественному праву она должна быть наша, – ответил он. – Когда человек протягивает ноги, то сковывает то, что у ног. Мы растём и протягиваем ноги, Корея – у наших ног, мы не можем не протянуться до моря и не сделать Корею нашей». Ну вот и сделали! Ноги отрубают! И Бог не защищает Свой народ, потому что он сотворил неправду. Богочеловек плакал об Иудее, однако ж не защитил её от римлян. Я, бывало, твердил японцам: «Мы с вами всегда будем в дружбе, потому что мы не можем столкнуться; мы – континентальная держава, вы – морская. Мы можем помогать друг другу, дополнять друг друга, но для вражды никогда не будет причины». Так смело это я всегда говорил до занятия нами отбитого у японцев Порт-Артура после китайско-японской войны. «Боже, что это они наделали!» – со стоном вырвавшиеся у меня первые слова боли, когда я услышал об этом нечистом акте русского правительства. Видно теперь, к какому бедствию это привело Россию. Но поймёт ли она хоть отныне этот грозный урок, даваемый ей Провидением? Поймёт ли, что ей совсем не нужен большой флот, потому что она – не морская держава? Царские братья стояли во главе флота доселе (сначала – Константин Николаевич, потом, доселе, – Алексей Александрович), требовали на флот, сколько хотели, и брали, сколько забирала рука.

Беднили Россию, истощали её средства – на что? Чтобы купить позор! Вот теперь владеют японцы миллионными русскими броненосцами. Не нужда во флоте создавала русский флот, а тщеславие; бездарность же не умела порядочно и вооружить его, оттого и пошло всё прахом. Откажется ли ныне Россия от не принадлежащей ей роли большой морской державы? Или всё будет в ослеплении – потянется опять творить флот, истощать свои средства, весьма нужные на более существенное, на истинно существенное – как образование народа, разработки своих внутренних богатств и подобное⁸?»

Русско-японская война велась между двумя империями за контроль над Маньчжурией и Кореей. Это была первая большая война с применением новейшего оружия: дальнобойной артиллерии, броненосцев, миноносцев. Война вспыхнула в результате обострения экономических и политических противоречий.

Экономические противоречия: строительство Китайско-восточной железной дороги, совместно с Китаем, и российская экономическая экспансия в Маньчжурии; аренда Россией Ляодунского полуострова и Порт-Артура.

Политические причины: борьба за сферы влияния в Китае и Корее; война как средство отвлечения от революционного движения в России.

Россия тогда, обладая, как и теперь, огромным военным потенциалом, надеялась на быструю победу. Однако её военные ресурсы на Дальнем Востоке оказались значительно слабее японских. Пополнение армейских частей в ходе войны было недостаточным из-за значительной отдалённости театра военных действий и слабой пропускной способности Транссибирской магистрали. Военно-морской флот России на Дальнем Востоке количественно и качественно уступал японскому. Стратегические ресурсы были истощены казнокрадством военных чиновников⁹. Катастрофически не хватало финансов из-за экономического кризиса и промышленного застоя. Россия оказалась также в международной политической изоляции, так как её союзник, Франция, заняла нейтральную позицию, а Великобритания и CHIA, не желая её закрепления на Дальнем Востоке, активно помогали Японии. В феврале 1905 года японцы заставили отступить русскую армию в генеральном сражении при Мукдене, а 14 (27)-15 (28) мая 1905 года в Цусимском сражении нанесли поражение русской эскадре, переброшенной на Дальний Восток с Балтики. Россия после поражения была вынуждена пойти на мирные переговоры. К ним её подталкивала и разгоравшаяся в стране революция. Патриотический подъём населения, возникший в начале войны, сменился антивоенными выступлениями.

Тщеславие – стремление хорошо выглядеть в глазах окружающих, потребность в подтверждении своего превосходства, иногда сопровождающееся желанием слышать от других людей лесть¹⁰. Смежными понятиями являются гордыня, спесь, звёздная болезнь, кичливость. Тщеславие – это свойство человека, выражающееся в жадном поиске мирской славы, стремлении к почёту, похвалам, в потребности признания окружающими его подлинных или мнимых достоинств и склонности делать добрые дела ради похвалы.

Тщеславие считается проявлением гордыни, что есть один из главных грехов, называемых в Православии греховными страстями. «Тщеславный человек есть идолопоклонник, хотя и называется верующим. Он думает, что почитает Бога; но на самом деле угождает не Богу, а людям» (Иоанн Лествичник, Леств. 22:6). Как пишет каббалист Бааль Сулам¹¹, тщеславие устанавливает человека на место Бога в мире и этим отделяет его от реальности¹².

«Обладаемые страстью тщеславия всегда живут жизнью горькой, лишённой всякого удовольствия. Они не достигают того, что так любят, – славы народной. Потому и сама страсть эта называется не славою, а тщеславием. И справедливо все древние называли это тщеславием. Она тщетна и не имеет в себе ничего блистательного и славного» (Святитель Иоанн Златоуст). Именно тщеславие погубило царскую Россию, Советский Союз и серьёзно угрожает современной России.

«Россия будет беспримерно могущественной, если твёрдо и ясно сознает себя континентальной державой – и хрупкой, и слабой. Если опять станет воображать о себе, что она – великая морская держава и потому должна иметь большой флот, который и будет в таком случае всегда добычей врагов её и источником позора для неё. Помоги ей, Господи, сделаться и умнее, и честнее!.. Исстрадалась душа из-за дорогого Отечества, которое правящий им класс делает глупым и бесчестным» (Святитель Николай Японский).

Глава 1. Куда ведут гиганты мысли

Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей.

А. С. Пушкин

Для поиска Божественных предначертанных путей России обратимся к творчеству гигантов мысли: Фёдора Михайловича Достоевского и Льва Николаевича Толстого, стремящихся вернуть Россию к истокам христианства. По словам Д. С. Мережковского,¹³ их произведения имеют пророческое, мессианское значение. Они провозвестники нового человечества, но мы не в состоянии понять значения их произведений.

В 1912 году В. Ф. Переверзев говорил, что художественная ценность произведений Достоевского, искренних, правдивых, оригинальных и новых по содержанию, уже общепризнана. Он писал: «Н. К. Михайловский совсем не понял двойственного характера психики героев Достоевского, не смог оценить сложность и своеобразие творчества Достоевского». Он также отрицал гуманизм писателя, на что обращали внимание многие. В. Г. Белинский и Н. А. Добролюбов увидели в психологизме «великого сердцеведа» не новаторство реализма, а «жестокий талант», считали это личной чертой его. Двойственные оценки разделялись идеологическими противниками Достоевского – либералами, демократами, коммунистами, фрейдистами, – но мировое значение творчества писателя не оспаривалось.

Ф. М. Достоевский замечал: «Либералы наши вместо того, чтоб стать свободнее, связали себя либерализмом, как верёвками, а потому и я, пользуясь сим любопытным случаем, о подробностях либерализма моего умолчу. Но вообще скажу, что считаю себя всех либеральнее, хотя бы по тому одному, что совсем не желаю успокаиваться» (Достоевский Ф. М., «Дневник писателя». 1876 год. Январь. Гл. 1).

Достоевский отличается от других авторов невероятной нравственной силой и реалистичным взглядом на происходящие события, символизмом текста. В его произведениях мы встречаем очень глубокий смысл, а слог, который использует писатель, захватывает читателей и держит в напряжении до последних строк. Фёдор Михайлович в каждой своей книге философствует и рассуждает над вопросами, будоражащими людей¹⁴. Все его произведения представляют собой отражение реальной жизни.

Для адекватного восприятия противоречивых взаимоисключающих оценок авторитетных авторов следует принимать во внимание историческую и политическую обстановку, приверженность определённой идеологии. Например, В. С. Соловьёв писал, что Достоевский-пророк «верил в бесконечную силу человеческой души», а Г. М. Фридлендер¹⁵ приводил мнение основоположника литературы социалистического реализма М. Горького, полемизировавшего с Достоевским против его «неверия в человека, преувеличения им могущества тёмного, «звериного» начала, порождаемого в человеке властью собственности». Исследуем его творчество более детально.

Достоевский Фёдор Михайлович родился 30 октября (11 ноября) 1821 года, умер 28 января (9 февраля) 1881 года. Русский писатель, мыслитель, философ и публицист. Член-корреспондент Петербургской академии наук с 1877 года. Классик мировой литературы, по данным ЮНЕСКО, один из самых читаемых писателей в мире. После смерти Достоевский был признан одним из лучших романистов мирового значения. Творчество русского писателя оказало влияние на мировую литературу, в частности на творчество ряда лауреатов Нобелевской премии по литературе, философов Фридриха Ницше и Жана-Поля Сартра, а также на становление экзистенциализма и фрейдизма.

Род Достоевских берёт начало от боярина Данилы Ивановича Иртищева (Ртищева), которому 6 октября 1506 года было пожаловано имение Достоев в Поречской волости Пинского уезда, к северо-западу от Пинска. Исследователи происхождения фамилии практически уверены, что все Достоевские являются потомками Данилы Иртищева. Согласно местным легендам, название «Достоево» произошло от польского dostoinik – приближённый государя. В Брестской области Белоруссии сохранилось село Достоево¹⁶.

Первым Достоевским, о котором имеются достоверные данные, является отец писателя Михаил Андреевич. Согласно обнаруженным документам, Михаил Достоевский родился в 1789 году в селе Войтовцы, в 1802-м поступил в духовную семинарию при Шаргородском Николаевском монастыре. В августе 1809 года Александр I издал указ об определении в Императорскую медико-хирургическую академию дополнительно 120 человек из духовных академий и семинарий.

Михаил Достоевский успешно сдал экзамены и 14 октября 1809 года вошёл в число воспитанников по медицинской части московского отделения академии. Во время Отечественной войны 1812 года студент четвёртого класса Достоевский сначала был командирован «для пользования больных и раненых», а позже боролся с эпидемией тифа. Произведён 5 августа 1813 года лекарем 1-го отделения в Бородинский пехотный полк, 5 августа 1816 года был удостоен звания штаб-лекаря.

В апреле 1818 года Михаил Достоевский был переведён ординатором в военный госпиталь в Москве, где вскоре через коллегу познакомился с Марией, дочерью купца третьей гильдии Фёдора Тимофеевича Нечаева, происходившего из старых посадских города Боровска Калужской губернии.

Обвенчались они 14 января 1820 года в церкви Московского военного госпиталя. В конце того же года, после рождения первого сына Михаила, Достоевский уволился с военной службы и с 1821 года перешёл работать в Мариинскую больницу для бедных – несмотря на её скромные оклады, которые даже по официальным признаниям «не вознаграждают достаточно трудов их и не соответствуют необходимым надобностям каждого в содержании себя и своего семейства».

Фёдор Михайлович Достоевский родился 30 октября (11 ноября) 1821 года в Москве на улице Новая Божедомка в правом флигеле Мариинской больницы для бедных Московского воспитательного дома. В «Книге для записи рождений…» церкви Петра и Павла при больнице осталась запись: «Родился младенец, в доме больницы бедных, у штаб-лекаря Михаила Андреича Достоевского, – сын Фёдор». Имя было выбрано, по мнению биографов, по имени деда по матери – купца Фёдора Тимофеевича Нечаева. 4 ноября Достоевский был крещён.

«Я происходил из семейства русского и благочестивого. С тех пор, как я себя помню, я помню любовь ко мне родителей.» – вспоминал спустя полвека Фёдор Михайлович¹⁷.

В семье Достоевских строго соблюдались патриархальные обычаи. Домашний порядок подчинялся службе отца. В шесть часов Михаил Достоевский просыпался, проводил утренний обход в больнице, объезжал пациентов по домам. После двенадцати был обед с семьёй, отдых и снова приём в больнице. «В девять часов вечера аккуратно накрывался обыкновенно ужинный стол, и, поужинав, мы, мальчики, становились перед образом; прочитывали молитвы и, простившись с родителями, отходили ко сну. Подобное препровождение времени повторялось ежедневно», – вспоминал Фёдор Михайлович.

Самые ранние воспоминания писателя относятся к 1823–1824 годам. По свидетельству первого биографа Достоевского Ореста Фёдоровича Миллера, таким воспоминанием как раз стала молитва перед сном перед образами в гостиной при гостях. После рождения в конце 1822 года сестры Варвары няней в семье Достоевских стала Алёна Фроловна, о которой у будущего писателя остались самые тёплые воспоминания: «Всех она нас, детей, взрастила и выходила. Была она тогда лет сорока пяти, характера ясного, весёлого, и всегда нам рассказывала такие славные сказки!» В произведениях Достоевского няня упоминается в романе «Бесы». После рождения в марте 1825 года Андрея семья перебирается в левый флигель больницы.

Новая квартира, по воспоминаниям Андрея, состояла из двух комнат, передней и кухни. Детской для старших детей служило «полутёмное помещение» – отгороженная задняя часть передней. Летом устраивались семейные вечерние прогулки в Марьину Рощу. По воскресеньям и праздникам Достоевские посещали обедни в больничной церкви, а летом мать с детьми ездила в Троице-Сергиеву лавру.

Домашний уклад Достоевских способствовал развитию воображения и любознательности у будущего писателя. Позже в своих воспоминаниях он отмечал, что родители стремились вырваться из обыденности и заурядности, стать «лучшими, передовыми людьми». На семейных вечерах в гостиной вслух читали Карамзина, Державина, Жуковского, Пушкина, Полевого, Радклиф¹⁸. Особенно хорошо запомнил Фёдор Михайлович, как отец читал «Историю Государства Российского»: «Мне было всего лишь десять лет, когда я уже знал почти все главные эпизоды русской истории».

Чтению обучала детей Мария Фёдоровна. По воспоминаниям, детей рано начинали учить: «…уже четырёхлетним сажали за книжку и твердили: “Учись!”» Первая серьёзная книга, по которой дети учились читать, – «Сто четыре Священные Истории Ветхого и Нового Завета». Спустя полвека Достоевскому удалось найти издание из детства, которое он впоследствии «бережёт как святыню», рассказывая, что книга эта была «одна из первых, которая поразила меня в жизни, я был ещё тогда почти младенцем!»

Весной 1827 года Михаил Андреевич получил право на потомственное дворянство. 28 июня 1828 года Достоевские стали дворянским родом, записанным в третью часть родословной книги московского потомственного дворянства, что позволяло приобрести собственное имение, где большая семья могла бы проводить летние месяцы. Летом 1831 года Михаил Андреевич, заплатив около 30 тысяч рублей ассигнациями из скопленных и взятых взаймы средств, приобрёл село Даровое в Тульской губернии, в 150 километрах от Москвы. Земли в этой местности были худородные, 11 его крестьянских дворов – бедные, а господский дом представлял собой маленький плетнёвый, схваченный глиной флигелёк из трёх комнат. Из-за оставшихся в селе шести принадлежащих соседу дворов практически сразу начались распри, перешедшие в судебную тяжбу.

Кроме того, весной 1832 года по вине одного из крестьян в Даровом случился пожар, общие убытки от которого составили около девяти тысяч рублей. Позже писатель вспоминал: «Оказалось, что всё сгорело, всё дотла. С первого страху вообразили, что полное разорение». Раздача денег пострадавшим крестьянам способствовала тому, что уже к концу лета «деревня была обстроена с иголочки».

Летом 1832 года дети впервые знакомятся с деревенской Россией. Дом Достоевских располагался в большой тенистой липовой роще, примыкавшей к березняку Брыково, «очень густому и с довольно мрачною и дикою местностью». Андрей Михайлович вспоминал, что «лесок Брыково с самого начала очень полюбился брату Феде», а «крестьяне, в особенности женщины, их очень любили». Впечатления от этой поездки впоследствии отразились, в частности, в романах «Бедные люди», «Бесы», а также в «Дневнике писателя».

После возвращения в Москву для Михаила и Фёдора начинаются годы обучения. Изначально отец собирался отдать старших сыновей в Московский университетский благородный пансион, но передумал из-за преобразования последнего в гимназию, в которой практиковали телесные наказания.

Несмотря на нетерпеливый, вспыльчивый и требовательный характер Михаила Андреевича, в семье Достоевских «принято было обходиться с детьми очень гуманно… не наказывали телесно – никогда и никого».

Старшие дети занимались с учителями. Закон Божий, русский язык, словесность, арифметику и географию преподавал приходящий дьякон Екатерининского института И. В. Хинковский. Ежедневно ездили на полупансион к преподавателю Александровского и Екатерининского институтов Н. И. Драшусову, который учил братьев французскому языку. Там же сыновья Драшусова преподавали Достоевским математику и словесные науки. Так как у Драшусова не было преподавателя латинского языка, то Михаил Андреевич «купил латинскую грамматику Бантышева» и осенью-зимой «каждый вечер начал заниматься с братьями Михаилом и Фёдором латынью». Михаил позже вспоминал, что «отец, при всей своей доброте, был чрезвычайно взыскателен и нетерпелив, а главное, очень вспыльчив».

Став пансионерами, Михаил и Фёдор могли приезжать в Даровое только летом на полтора-два месяца. Согласно проведённой в то время ревизии, у Достоевских имелось «около ста крестьян и более пятисот десятин земли».

В 1833–1834 годах Достоевский знакомится с творчеством Вальтера Скотта. Позже писатель признавал, что это позволило ему развить в себе «фантазию и впечатлительность», сохранив множество «прекрасных и высоких впечатлений».

В сентябре 1834 года Фёдор и Михаил Достоевские поступают в пансион Леонтия Ивановича Чермака на Новой Басманной улице, считавшийся одним из лучших частных учебных заведений в Москве. Обучение стоило дорого, но помогали Куманины¹⁹. Режим дня в учебном заведении был строгий. Обучающиеся на полном пансионе приезжали домой только на выходные.

Подъём был по звонку в шесть утра, зимой – в семь; после молитвы и завтрака занимались до двенадцати; после обеда снова занимались с двух до шести; с семи до десяти повторяли уроки, после чего ужинали и ложились спать. Полный курс состоял из трёх классов продолжительностью одиннадцать месяцев каждый. Преподавали математику, риторику, географию, историю, физику, логику, русский, греческий, латинский, немецкий, английский, французский языки, чистописание, рисование и даже танцы. Леонтий Чермак старался создать иллюзию семейной жизни: «Ел за одним столом вместе со своими учениками и обращался с ними ласково, как с собственными сыновьями», входил во все нужды детей, следил за их здоровьем.

По воспоминаниям учившихся, в то время Фёдор Достоевский был «серьёзный, задумчивый мальчик, белокурый, с бледным лицом. Его мало занимали игры: во время рекреаций он не оставлял почти книг, проводя остальную часть свободного времени в разговорах со старшими воспитанниками». Зимой 1835 года, предположительно, у Достоевского случился первый припадок падучей²⁰.

Среди преподавателей пансиона Фёдор и Михаил особенно выделяли учителя русского языка Николая Ивановича Билевича, который «просто сделался их идолом, так как на каждом шагу был ими вспоминаем». Билевич учился в одно время с Гоголем, посещал литературные собрания, сочинял стихи, переводил Шиллера. По предположению биографов Достоевского, педагог мог привлекать внимание учеников к текущим литературным событиям, творчеству Гоголя, а Билевич-литератор – способствовать тому, что Достоевский начал думать о литературе как о профессии.

На семейных чтениях по выходным и летом продолжали читать Державина, Жуковского, Карамзина, Пушкина. С 1835 года Достоевские подписываются на журнал «Библиотека для чтения», в котором будущий писатель впервые читает «Пиковую даму» Пушкина, «Отца Горио» Оноре де Бальзака, произведения Виктора Гюго и Жорж Санд, драмы Эжена Скриба и другие новинки литературы.

В апреле 1835 года Мария Фёдоровна с младшими детьми едет в Даровое. В письме Михаила Андреевича от 29 апреля появляются первые свидетельства начала её тяжёлого заболевания²¹. Михаил, Фёдор и Андрей в это время готовятся к экзаменам в пансионе. В Даровое они теперь могли приехать только на месяц в июле-августе.

После рождения в июле дочери болезнь Марии Фёдоровны обострилась. Следующее лето 1836 года в Даровом стало для неё последним. Осенью Мария Фёдоровна совсем занемогла. Андрей Достоевский позже вспоминал: «С начала нового, 1837 года состояние маменьки очень ухудшилось, она почти не вставала с постели, а с февраля месяца и совершенно слегла». Коллеги-доктора пытались помочь жене Михаила Андреевича, но ни микстуры, ни советы не помогали. 27 февраля Мария Фёдоровна Достоевская, не дожив до тридцати семи лет, скончалась. 1 марта её похоронили на Лазаревском кладбище.

В мае 1837 года отец отвёз братьев Михаила и Фёдора в Петербург и определил их в приготовительный пансион К. Ф. Костомарова для поступления в Главное инженерное училище. Михаил и Фёдор Достоевские желали заниматься литературой, однако отец считал, что труд писателя не сможет обеспечить будущее старших сыновей, и настоял на их поступлении в инженерное училище, служба по окончании которого гарантировала материальное благополучие.

В «Дневнике писателя» Достоевский вспоминал, как по дороге в Петербург вместе с братом «мечтали мы только о поэзии и о поэтах», «а я беспрерывно в уме сочинял роман из венецианской жизни». Старший брат в училище не был принят. Младший же учился без особого желания, не испытывая никакого призвания к будущей службе.

Всё свободное время Достоевский уделял чтению сочинений Гомера, Корнеля, Расина, Бальзака, Гюго, Гёте, Гофмана, Шиллера, Шекспира, Байрона, из русских авторов – Державина, Лермонтова, Гоголя, а почти все произведения Пушкина знал наизусть. Согласно воспоминаниям русского географа Семёнова-Тян-Шанского, Достоевский был «образованнее многих русских литераторов своего времени, как, например, Некрасова, Панаева, Григоровича, Плещеева и даже самого Гоголя». Вдохновлённый прочитанным, юноша по ночам делал первые попытки творить. Осенью 1838 года товарищи по учёбе в Инженерном училище под влиянием Достоевского организовали литературный кружок, в который вошли И. И. Бережецкий, Н. И. Витковский, А. Н. Бекетов и Д. В. Григорович. В июне 1839 года Фёдор получил трагическое известие о скоропостижной смерти отца, последовавшей от апоплексического удара, спровоцированного конфликтом с собственными крестьянами.

По окончании училища в 1843 году Достоевский был зачислен полевым инженером-подпоручиком в Петербургскую инженерную команду, но уже в начале лета следующего года, решив всецело посвятить себя литературе, подал в отставку – и 19 октября 1844 года получил увольнение от военной службы в чине поручика.

Ещё во время учёбы Достоевский с 1840 по 1842 год работал над драмами «Мария Стюарт» и «Борис Годунов», отрывки из которых читал брату в 1841 году. В конце 1843 и начале 1844 года Достоевский переводил роман Эжена Сю «Матильда» и немного позднее роман Жорж Санд «Последняя из Альдини», одновременно начав работу над собственным романом «Бедные люди».

В то же время Достоевский писал рассказы, которые остались незаконченными. Менее чем за год до увольнения с военной службы Достоевский в январе 1844 года завершил первый перевод на русский язык романа «Евгения Гранде» Бальзака, опубликованный в журнале «Репертуар и пантеон» в 1844 году без указания имени переводчика. В конце мая 1845 года начинающий писатель завершил свой первый роман «Бедные люди». При посредничестве Д. В. Григоровича с рукописью ознакомились Н. А. Некрасов и В. Г. Белинский. «Неистовый Виссарион» поначалу высоко оценил это произведение. Достоевский радушно был принят в кружок Белинского. Все заговорили о «новом Гоголе».

Через много лет Достоевский вспоминал слова Белинского в «Дневнике писателя»: «Вам правда открыта и возвещена как художнику, досталась как дар, цените же ваш дар и оставайтесь верным – и будете великим писателем!..» Это была самая восхитительная минута во всей моей жизни. Я в каторге, вспоминая её, укреплялся духом» (Достоевский Ф. М., «Дневник писателя». 1877 год. Январь. Гл. 2. § 4).

Однако следующее произведение – «Двойник» – не поняли и встретили холодно. По словам Д. В. Григоровича, восторженное признание и возведение Достоевского «чуть ли не на степень гения» сменилось разочарованием и недовольством. Белинский изменил своё первоначальное благоприятное отношение к начинающему писателю. Критики «натуральной школы» писали о Достоевском как о «новоявленном и непризнанном гении» с сарказмом. Белинский не смог оценить новаторство «Двойника».

Кроме «неистового Виссариона», положительную оценку первым произведениям Достоевского дал только начинающий и многообещающий критик В. Н. Майков²². Близкие отношения Достоевского с кружком Белинского закончились разрывом после стычки с И. С. Тургеневым в конце 1846 года. В то же время Достоевский окончательно рассорился с редакцией «Современника» и лично Н. А. Некрасовым и стал публиковаться в «Отечественных записках» А. А. Краевского.

Громкая слава позволила Достоевскому значительно расширить круг знакомств. Многие знакомые стали прототипами героев будущих произведений писателя, а с другими его связала многолетняя дружба, близость идейных взглядов, литература и публицистика. В январе-феврале 1846 года Достоевский по приглашению В. Н. Майкова посещал литературный салон Н. А. Майкова²³, где познакомился с И. А. Гончаровым²⁴.

Алексей Николаевич Бекетов, с которым Достоевский учился в Инженерном училище, познакомил писателя со своими братьями. С конца зимы – начала весны 1846 года Достоевский стал участником литературно-философского кружка братьев Бекетовых (Алексея, Андрея и Николая), в который входили поэт А. Н. Майков, критик В. Н. Майков, А. Н. Плещеев, друг и врач писателя С. Д. Яновский, Д. В. Григорович и др.

Осенью того же года члены этого кружка устроили «ассоциацию» с общим хозяйством, которая просуществовала до февраля 1847 года. В кругу новых знакомых Достоевский нашёл истинных друзей, которые помогли писателю вновь обрести себя после размолвки с участниками кружка Белинского. 26 ноября 1846 года Достоевский писал брату Михаилу, что добрые друзья Бекетовы и другие его «вылечили своим обществом». Весной 1846 года А. Н. Плещеев познакомил его с почитателем Ш. Фурье – М. В. Петрашевским.

Достоевский начал посещать устраиваемые Петрашевским «пятницы» с конца января 1847 года. На них главными обсуждаемыми вопросами были свобода книгопечатания, перемена судопроизводства и освобождение крестьян. Среди петрашевцев существовало несколько самостоятельных кружков. Весной 1849 года Достоевский посещал литературно-музыкальный кружок С. Ф. Дурова, состоявший из участников «пятниц», которые разошлись с Петрашевским по политическим взглядам.

Осенью 1848 года Достоевский познакомился с называвшим себя коммунистом Н. А. Спешневым, вокруг которого вскоре сплотились семеро наиболее радикальных петрашевцев, составив особое тайное общество. Достоевский стал членом этого общества, целью которого было создание нелегальной типографии и осуществление переворота в России. В кружке С. Ф. Дурова Достоевский несколько раз читал запрещённое «Письмо Белинского Гоголю».

Вскоре после публикации «Белых ночей», ранним утром 23 апреля 1849 года, писатель вместе со многими другими петрашевцами был арестован и провёл восемь месяцев в заключении в Петропавловской крепости. Следствие по делу петрашевцев осталось в неведении о существовании семёрки Спешнева. Об этом стало известно спустя много лет из воспоминаний поэта А. Н. Майкова уже после смерти Достоевского, предоставлявшего следствию на допросах минимум компрометирующей информации.

«Члены общества Петрашевского, – говорил в своём докладе Липранди²⁵, – предполагали идти путём пропаганды, действующей на массы. С этой целью в собраниях происходили рассуждения о том, как возбуждать во всех классах народа негодование против правительства, как вооружать крестьян против помещиков, чиновников против начальников, как пользоваться фанатизмом раскольников, а в прочих сословиях подрывать и разрушать всякие религиозные чувства, как действовать на Кавказе, в Сибири, в Остзейских губерниях, в Финляндии, в Польше, в Малороссии, где умы предполагались находящимися уже в брожении от семян, брошенных сочинениями Тараса Григорьевича Шевченко.

Из всего этого я извлёк убеждение, что тут был не столько мелкий и отдельный заговор, сколько всеобъемлющий план общего движения, переворота и разрушения».

Хотя Достоевский отрицал предъявленные ему обвинения, суд признал его «одним из важнейших преступников» за чтение и «за недонесение о распространении преступного о религии и правительстве письма литератора Белинского». До 13 ноября 1849 года Военно-судная комиссия приговорила Ф. М. Достоевского к лишению всех прав состояния и «смертной казни расстрелянием».

19 ноября смертный приговор Достоевскому был отменён по заключению генерал-аудиториата²⁶ «ввиду несоответствия его вине осуждённого» с осуждением к восьмилетнему сроку каторги. Император Николай I при утверждении подготовленного генерал-аудиториатом приговора петрашевцам заменил восьмилетний срок каторги Достоевскому четырёхлетним с последующей военной службой рядовым.

22 декабря 1849 (3 января 1850 года) на Семёновском плацу петрашевцам был прочитан приговор о «смертной казни расстрелянием» с переломлением над головой шпаги, за чем последовала приостановка казни и помилование. При этом о помиловании и назначении наказания в виде каторжных работ было объявлено в последний момент. Один из приговорённых к казни, Николай Григорьев, сошёл с ума. Ощущения, которые Достоевский мог испытывать перед казнью, отражены в одном из монологов князя Мышкина в романе «Идиот». Вероятнее всего, политические взгляды писателя стали меняться ещё в Петропавловской крепости.

Так, петрашевцу Ф. Н. Львову запомнились слова Достоевского, сказанные перед показательной казнью на Семёновском плацу Спешневу: «Nous serons avec le Christ» («Мы будем со Христом»). Ф. М. Достоевский с тех пор был с Иисусом Христом неразлучен. В самом конце 1849 года Достоевский был сослан в Сибирь.

23 января (4 февраля) 1850 года его доставили из Тобольской пересыльной тюрьмы в Омский острог, где он провел следующие четыре года жизни. Как известно, об этом городе у Достоевского остались неприятные воспоминания; тем не менее здесь его хорошо знают и, может быть, даже немного гордятся тем, что в Омске жил великий русский писатель. Есть памятники, музей и университет, названный в честь Достоевского.

Главной виной объявили Ф. М. Достоевскому «недонесение о распространении преступного о религии и правительстве письма литератора Белинского»: «Россия видит своё спасение не в мистицизме, не в аскетизме, а в успехах цивилизации, просвещения, гуманности. Ей нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она твердила их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и навозе, права и законы, сообразные не с учением церкви, а со здравым смыслом и справедливостью, и строгое, по возможности, их выполнение».

Отбывать наказание надлежало в Омске. По пути на каторгу в Тобольске состоялось тайное свидание Достоевского и других заключённых с жёнами декабристов, которые благословили всех в новый путь и каждому подарили Евангелие. Оно сопровождало писателя всюду, сыграло решающую роль в духовном перевороте, который произошёл с ним на каторге.

Как сложилась омская жизнь Фёдора Михайловича? Где он жил, чем занимался, по каким улицам ходил и с какими людьми встречался?

«Омск – гадкий городишка. Деревьев почти нет. Летом зной и ветер с песком, зимой буран. Природы я не видел. Городишка грязный, военный и развратный в высшей степени», – это цитата из письма Достоевского брату Михаилу, отправленного вскоре после выхода с каторги.

Понятно, что у писателя были личные причины не любить Омск, но город в те времена и правда не казался вершиной благоустройства, особенно человеку, привыкшему к петербургской обстановке. Центром жизни Омска была земляная крепость с каменным Воскресенским собором, офицерскими домами и казармами, её окружали одноэтажные деревянные дома, в которых жили штатские.

Достоевского привезли в Омск на санях вместе с товарищем по несчастью, поэтом Сергеем Фёдоровичем Дуровым. Приехал он с северо-запада по Тюкалинскому тракту, переходившему в городской черте в улицу Тобольскую (ныне Орджоникидзе). В центре города эта улица упиралась в большую площадь, и слева можно было увидеть городскую рощу (на месте нынешней Соборной площади), а справа – крепость. Арестантов везли через Тарские ворота и направляли в острог.

Теперь для Достоевского началась новая, каторжная жизнь. Ему выбрили переднюю половину головы (бессрочным каторжникам выбривали левую сторону), выдали «лоскутные платья» – арестантскую одежду со специальными метками (зимой чёрная, летом белая), надели ножные кандалы.

Это был так называемый «мелкозвон», оковы весом в четыре-пять килограммов, которые снимались только при освобождении.

«Форменные острожные кандалы, приспособленные к работе, – пишет сам Достоевский в «Записках из Мёртвого дома», – состояли не из колец, а из четырёх железных прутьев почти в палец толщиною, соединённых между собою тремя кольцами. Их должно было надевать под панталоны. К серединному кольцу привязывался ремень, который в свою очередь прикреплялся к поясному ремню, надевавшемуся прямо на рубашку».

Жили каторжники в здании острога с большим двором (шагов 200 на 150), обнесённым высоким тыном. Содержать их требовалось «в наилучшей чистоте», но это требование не выполнялось.

«Вообрази себе старое, ветхое деревянное здание, которое давно уже положено сломать и которое уже не может служить, – писал Достоевский брату. – Летом духота нестерпимая, зимою холод невыносимый. Все полы прогнили. Пол грязен на вершок, можно скользить и падать. Маленькие окна заиндевели, так что в целый день почти нельзя читать. На стёклах на вершок льду. С потолков капель – всё сквозное.

Нас как сельдей в бочонке. Затопят шестью поленами печку, тепла нет (в комнате лёд едва оттаивал), а угар нестерпимый – и вот вся зима. Тут же в казарме арестанты моют бельё и всю маленькую казарму заплёскивают водою. Поворотиться негде. Выйти за нуждой уже нельзя с сумерек до рассвета, ибо казармы запираются и ставится в сенях ушат, и потому духота нестерпимая. Все каторжные воняют как свиньи и говорят, что нельзя не делать свинства, дескать, “живой человек”».

Спали каторжники на голых нарах, укрываться им приходилось короткими полушубками, так что ноги оставались голыми, в том числе в зимние холода. Приходилось терпеть блох, вшей и тараканов. Кормили арестантов хлебом и щами, в которых только изредка попадался кусочек говядины.

В праздники подавали кашу (почти без масла), а в пост каторжники довольствовались капустой и водой. Выживать удавалось только благодаря случайным заработкам, подаянию от местных жителей и деньгам, которые иногда присылала родня. В случае Достоевского это была помощь брата Михаила.

Почти каждый день в любую погоду арестантов выводили на работу. По нынешней улице Спартаковской они шли к Тобольским воротам и через них выходили к Иртышу, где обжигали и дробили алебастр, разбирали старые лодки, изготавливали кирпичи. Алебастровый сарай стоял у самого берега. По-видимому, в «Преступлении и наказании» был описан именно тот пейзаж, который открывался перед Достоевским в Омске:

«Раскольников вышел из сарая на самый берег, сел на складенные у сарая брёвна и стал глядеть на широкую и пустынную реку. С высокого берега открывалась широкая окрестность. С дальнего другого берега чуть слышно доносилась песня. Там, в облитой солнцем необозримой степи, чуть приметными точками чернелись кочевые юрты. Там была свобода и жили другие люди, совсем не похожие на здешних. Там как бы самое время остановилось, точно не прошли ещё века Авраама и стад его».

Каторжники очищали городские улицы от снега, делали ремонт в домах (например, Достоевский участвовал в штукатурных работах в здании военного суда – сейчас это корпус медицинской академии на Спартаковской, 9)²⁷. Тогда-то им и удавалось заработать немного денег, чтобы купить еды. Отдохнуть получалось только в дни больших церковных праздников и великих постов, когда жителей острога вели в Воскресенскую военную церковь для исповеди и молитвы. «Нас водили под конвоем с заряженными ружьями в божий дом, – вспоминал Достоевский. – Конвой, впрочем, не входил в церковь. В церкви мы становились тесной кучей у самых дверей, на самом последнем месте, так что слышно было только разве голосистого дьякона, да изредка из-за толпы приметишь чёрную ризу да лысину священника».

Достоевский очень тяжело переносил арестантский быт. Другие каторжники, в основной массе уголовники из низшего сословия, не могли признать его за своего. Они понятия не имели, в чём его преступление, и даже не думали сочувствовать. «Ненависть к дворянам превосходит у них все пределы, – писал позже Достоевский, – и потому нас, дворян, встретили они враждебно и со злобною радостью о нашем горе». Судя по следующей фразе: «Они бы нас съели, если б им дали», администрация острога защищала «интеллигентных» узников от остальных. Стопроцентной гарантии, по понятным причинам, быть не могло.

«Посуди, велика ли была защита, – обращается Достоевский к брату, – когда приходилось жить, пить-есть и спать с этими людьми несколько лет и когда даже некогда жаловаться за бесчисленностью всевозможных оскорблений. «Вы, дворяне, железные носы, нас заклевали. Прежде господином был, народ мучил, а теперь наш брат стал», – вот тема, которая разыгрывалась четыре года. 150 врагов не могли устать в преследовании, это было им любо, развлечение, занятие…»

Плохие условия жизни отразились на здоровье писателя. Именно в Омске у него начались припадки «падучей» (эпилепсии), проблемы с желудком. К физической работе Достоевский не привык и с огромным трудом выполнял ежедневный «урок» (норму). Он часто лежал в госпитале, но этому скорее был рад: болезнь обеспечивала ему отдых и смену обстановки. Кстати, здание госпиталя сохранилось: скорее всего, оно было деревянным и находилось на нынешней улице Гусарова, дом 4. В XIX веке это была улица Скорбященская.

Знаменитая цитата про «гадкий городишко» имеет продолжение. «Если б не нашёл здесь людей, я погиб бы совершенно», – пишет Достоевский, добавляя: «Брат, на свете очень много благородных людей».

Первым²⁸ в списке стоит назвать коменданта Омской крепости Алексея Фёдоровича Граве. Достоевский в письме брату и в «Записках из Мёртвого дома» называет его «человеком очень порядочным». Уточнений в тексте нет, и понятно почему: по уставу, комендант должен был относиться ко всем каторжникам с одинаковой строгостью, но для писателя он, по-видимому, шёл на разные неофициальные послабления. Сообщать об этом даже в личных письмах было рискованно из-за перлюстрации, к тому же в Омске, по словам Достоевского, хватало доносчиков. Однако известно, что в 1852 году Граве²⁹ направил в столицу запрос, чтобы выяснить, нет ли возможности причислить Достоевского и Дурова к «военно-срочному разряду арестантов». В случае положительного ответа срок каторги сократился бы на шесть месяцев; плюс к этому Граве спросил начальство, нельзя ли освободить обоих петрашевцев от ножных оков. Положительного ответа он так и не получил.

В 1859 году, отбыв всё наказание и возвращаясь из Семипалатинска в европейскую часть России, Достоевский проезжал через Омск. Остановился он как раз в доме Граве, и литературоведы считают это стопроцентным доказательством того, что между комендантом и каторжником установились в своё время добрые отношения. Именно в доме Граве был открыт в 1983 году литературный музей имени Достоевского.

Важную роль в судьбе Достоевского сыграла Мария Дмитриевна Францева – дочь тобольского прокурора. Она встретилась с писателем, когда тот ехал на каторгу, и передала с сопровождавшим его жандармом письмо своему хорошему знакомому в Омске – подполковнику Ивану Викентьевичу Ждан-Пушкину, инспектору классов Сибирского кадетского корпуса. В этом письме содержалась просьба по возможности оказывать помощь Достоевскому и Дурову.

Ждан-Пушкин (по словам Достоевского, «человек образованнейший, с благороднейшими понятиями о воспитании») к этой просьбе прислушался. Он «адресовался к разным лицам с расспросами о возможности, о способах облегчить участь Дурова и Достоевского». Одним из этих «лиц» был старший доктор военного госпиталя Иван Иванович Троицкий.

Когда Фёдор Михайлович оказался в лазарете, Троицкий «толковал с ним, предлагал ему лучшую пищу, иногда и вино»; тот отказался, но попросил, чтобы его клали на лечение чаще и подбирали ему комнату посуше (выше шла речь о грязи и сырости в остроге).

Эта просьба была исполнена. К тому же Троицкий добился для Достоевского разрешения получать с воли книги и журналы. В августе 1850 года один из друзей писателя сообщил своему знакомому в Тобольске, что тот «почти постоянно в лазарете» и «пользуется столом от лекаря Троицкого».

Жена последнего, «прелестнейшая и добрейшая женщина», тоже заботилась о Достоевском. Именно в лазарете писатель смог начать работу над «Сибирской тетрадью», и там же он хранил рукопись (в принципе каторжникам запрещалось иметь принадлежности для письма). Там у Достоевского появилось свободное время; известно, что, лёжа на больничной койке, он прочёл романы Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба» и «Дэвид Копперфилд».

В «Записках из Мёртвого дома» упоминаются инженеры, «очень симпатизировавшие» главному герою. Имеется в виду, в частности, подпоручик Константин Иванович Иванов – адъютант штаба генерал-инспектора по инженерной части, окончивший Инженерное училище на год позже, чем Достоевский. По-видимому, эти двое были знакомы ещё с тех времён, а в Омске стали друзьями.

«Он был мне как брат родной, – писал Достоевский в 1854 году. – Он сделал для меня всё, что мог. Чем заплатить за это радушие, всегдашнюю готовность исполнить всякую просьбу, внимание и заботливость как о родном брате…» Писатель часто бывал у Иванова дома, а после освобождения с каторги прожил там целый месяц, прежде чем отправиться в Семипалатинск.

В этом доме он общался с Евгением Ивановичем Якушкиным (сыном декабриста Ивана Дмитриевича Якушкина, приезжавшим в Сибирь в командировки), Прасковьей Егоровной Анненковой (урождённой Гебль) – женой декабриста Ивана Александровича Анненкова (она и её муж стали главными героями фильма «Звезда пленительного счастья»), а дочь Анненковых в 1852 году вышла замуж за Иванова. Вообще семьи декабристов, оказавшиеся в Сибири на четверть века раньше Достоевского (Якушкины, Анненковы, Фонвизины), сыграли важную роль в его судьбе. «Ссыльные старого времени (то есть не они, а жёны их) заботились об нас, как о родне, – вспоминал писатель. – Что за чудные души, испытанные двадцатипятилетним горем и самоотвержением. Мы видели их мельком, ибо нас держали строго. Но они присылали нам пищу, одежду, утешали и ободряли нас…» В доме Иванова Достоевский познакомился и с адъютантом генерал-губернатора Западной Сибири Г. Х. Гасфорта Чоканом Чингисовичем Валихановым – молодым казахским аристократом, который только что окончил Сибирский кадетский корпус.

Чока́н Чинги́сович Валиха́нов (настоящее имя – Мухаммед-Ханафия) – казахский учёный, историк, этнограф, фольклорист, путешественник, просветитель и востоковед. С первой встречи писатель воспринял молодого казаха как духовно очень близкого человека. Именем пророка Мухаммеда Валиханов ознакомил Достоевского с основами ислама, с культурой глубинной Азии и обычаями степных кочевников. Первые впечатления постепенно переросли в большую дружбу. Если Достоевский, отбывая солдатскую повинность в Семипалатинске, писал Чокану, что «любит его сильнее родного брата», то Дуров, работавший канцелярским служащим четвёртого разряда в Омском областном управлении сибирских казахов, часто встречался с ним, они тесно общались между собой.

Достоевский и позднее следил за научными успехами Валиханова, живо интересовался его дальнейшей судьбой. В письме А. Е. Врангелю³⁰ из Твери он пишет: «Валиханов – премилый и презамечательный человек. Он, кажется, в Петербурге? Он член Географического общества. Справьтесь там о Валиханове, если будет время. Я его очень люблю и очень интересуюсь».

Позже Валиханов стал путешественником, просветителем, этнографом и фольклористом, но Достоевский ещё в те годы пророчил своему знакомому большое будущее: «Лет через семь-восемь Вы бы могли так устроить судьбу свою, – писал он, – что были бы необыкновенно полезны своей родине. Например, не великая ли цель, не святое ли дело быть чуть ли не первым из своих, который бы растолковал в России, что такое Степь, её значение и Ваш народ относительно России, и в то же время служить своей родине пресвященным ходатайством за неё у русских?»

Валиханов стал другом Достоевского, а после ранней смерти – предполагаемым прототипом одного из героев романа «Подросток».

По всеобщему мнению литературоведов, каторга и ссылка серьёзно повлияли на Достоевского и его творчество; он и сам признавал, что полностью изменился за те годы. Жизнь в Омске стала темой книги «Записки из Мёртвого дома», которая поразила читателей и имела огромный успех. В русской литературе это было первое произведение о каторге, и его автора сравнивали с Данте и Микеланджело. Именно таким образом Омск впервые вошёл в историю мировой литературы. Достоевский, конечно, предпочёл бы, чтобы этого вообще не произошло, но такие подробности уже не очень важны.

В ранний период своего литературного творчества молодой Достоевский скорее страдал от избытка замыслов и сюжетов, чем от недостатка материала. Его сочинения того времени принадлежали к различным жанрам³¹:

– юмористического рассказа – «Роман в девяти письмах» (создан в 1845 году, издан в 1847);

– физиологического очерка – фельетоны «Петербургской летописи» (1847);

– рассказа – «Господин Прохарчин» (1846), «Ползунков» (1848), «Честный вор» (1848);

– трагикомического рассказа – «Чужая жена» и «Ревнивый муж» опубликованы как два отдельных рассказа в 1848 году, а для издания первого двухтомного собрания сочинений 1860 года были объединены под названием «Чужая жена и муж под кроватью»;

– святочного рассказа – «Ёлка и свадьба» (1848);

– повести – «Хозяйка» (1847), «Слабое сердце» (1848), «Белые ночи» (1848);

– романа – эпистолярный роман «Бедные люди» (1846); «Неточка Незванова» создавалась в 1848–1849 годах как роман воспитания, который не был закончен из-за ареста, впоследствии переделан в повесть, изданную в 1866 году.

Многие начинания и замыслы молодого писателя нашли своё более широкое воплощение в его последующем творчестве. Лучшим произведением этого периода признан роман «Бедные люди».

Кроме Достоевского, через суровую школу каторги прошёл только один русский писатель XIX века – Н. Г. Чернышевский.

Впечатления от пребывания в остроге нашли отражение в повести «Записки из Мёртвого дома». Достоевскому потребовались годы, чтобы сломить враждебное отчуждение к себе как к дворянину, после чего арестанты стали принимать его за своего.

Первый биограф писателя О. Ф. Миллер считал, что каторга стала «уроком народной правды для Достоевского». Кстати, ко времени пребывания писателя на каторге относится первая медицинская констатация его болезни как эпилепсии (падучей), что явствует из приложенного свидетельства лекаря Ермакова к прошению Достоевского на имя Александра II.

В конце февраля 1854 года Достоевский был отправлен рядовым в седьмой Сибирский линейный батальон в Семипалатинск. Там же, весной того же года, у него начался роман с Марией Дмитриевной Исаевой, которая была замужем за местным чиновником Александром Ивановичем Исаевым, горьким пьяницей. Через некоторое время Исаева перевели на место смотрителя трактиров в Кузнецк. 14 августа 1855 года Фёдор Михайлович получил письмо из Кузнецка: муж Исаевой скончался после долгой болезни.

После смерти императора Николая I 18 февраля 1855 года Достоевский написал верноподданническое стихотворение, посвящённое вдове – императрице Александре Фёдоровне. Благодаря этому стиху, но прежде всего – ходатайству командующего отдельным Сибирским корпусом генерала от инфантерии Г. X. Гасфорта, Достоевский был произведён в унтер-офицеры, согласно пункту приказа военного министра в связи с манифестом 27 марта 1855 года в ознаменование начала царствования Александра II и дарованием льгот и милостей ряду осуждённых преступников.

Надеясь на помилование нового императора Александра II, Фёдор Михайлович написал письмо своему давнему знакомому, герою Севастопольской обороны, генерал-адъютанту Эдуарду Ивановичу Тотлебену, с просьбой походатайствовать о нём перед императором. Это письмо доставил в Петербург друг писателя барон Александр Егорович Врангель, опубликовавший свои воспоминания после смерти Достоевского. Тотлебен на личной аудиенции у императора добился смягчения положения Достоевского. В день коронации Александра II 26 августа (7 сентября) 1856 года было объявлено прощение бывшим петрашевцам. Однако Александр II приказал установить за писателем тайный надзор до полного убеждения в его благонадёжности. Достоевский через два месяца был произведён в прапорщики, а 6 февраля 1857 года обвенчался с Марией Исаевой в русской православной церкви в Кузнецке. Спустя неделю молодожёны отправились в Семипалатинск и на четыре дня остановились в Барнауле у П. П. Семёнова, где у Достоевского произошёл эпилептический припадок. Вопреки ожиданиям Достоевского, этот брак не был счастливым.

Помилование писателю (то есть полная амнистия и разрешение публиковаться) было объявлено по высочайшему указу 17 апреля 1857 года, согласно ему права дворянства возвращались как декабристам, так и всем петрашевцам. Период заключения и военной службы стал поворотным в жизни Достоевского: из ещё не определившегося в жизни «искателя правды в человеке» он превратился в глубоко религиозного творца, единственным идеалом которого на всю последующую жизнь стал Иисус Христос.

Все три «верноподданнических» стихотворения Достоевского («На европейские события в 1854 году», «На первое июля 1855 года», «На коронацию и заключение мира») не были напечатаны при жизни писателя. Первым опубликованным произведением после полной амнистии стал рассказ «Маленький герой» («Отечественные записки», 1857, № 8). В 1859 году опубликована повесть Достоевского «Дядюшкин сон» (в журнале «Русское слово»).

30 июня 1859 года Достоевскому выдали временный билет, разрешающий выезд в Тверь, и второго июля писатель покинул Семипалатинск. В конце декабря 1859 года Достоевский с женой и приёмным сыном Павлом вернулся в Петербург, но негласное наблюдение за писателем не прекращалось. Он был освобождён от надзора полиции только 9 июля 1875 года.

В 1860 году вышло двухтомное собрание сочинений Достоевского. Тем не менее, поскольку современники не смогли достойно оценить повести «Дядюшкин сон» и «Село Степанчиково и его обитатели», Достоевскому потребовался повторный громкий литературный дебют, которым стала публикация «Записок из Мёртвого дома» (впервые полностью в журнале «Время», 1861–1862).

Новаторское сочинение, точного определения жанра которого до сих пор не удаётся дать литературоведам, ошеломило читателей. Для современников «Записки…» оказались откровением. До Достоевского никто не касался темы жизни каторжных.

Одного этого произведения было достаточно для того, чтобы писатель занял достойное место как в русской, так и в мировой литературе. Согласно А. И. Герцену, в «Записках из Мёртвого дома» Достоевский предстал русским Данте, который спускался в ад.

Герцен сравнивал «Записки…» с фреской Микеланджело «Страшный суд» и пытался перевести произведение писателя на английский язык, но замысел не был осуществлён.

С начала 1861 года Фёдор Михайлович помогал брату Михаилу издавать собственный литературно-политический журнал «Время», после закрытия которого в 1863 году братья начали выпускать журнал «Эпоха». На страницах этих журналов появились такие произведения Достоевского, как «Униженные и оскорблённые» (1861), «Записки из Мёртвого дома», «Скверный анекдот» (1862), «Зимние заметки о летних впечатлениях» (1863) и «Записки из подполья» (1864). Сотрудничество в журналах «Время» и «Эпоха» положило начало публицистической деятельности Достоевского, а совместная работа с Н. Н. Страховым и А. А. Григорьевым способствовала становлению братьев Достоевских на позициях почвенничества.

Летом 1862 года Достоевский предпринял первую поездку за границу – побывал в Германии, Франции, Англии, Швейцарии, Италии и Австрии. Несмотря на то, что главной целью путешествия было лечение на немецких курортах, в Баден-Бадене писатель увлёкся разорительной игрой в рулетку, испытывал постоянную нужду в деньгах.

Часть второй поездки по Европе летом 1863 года Достоевский провёл с молодой, свободной от предрассудков и традиций эмансипированной особой Аполлинарией Сусловой («инфернальной женщиной», по словам писателя), с которой также встречался в 1865 году в Висбадене.

Любовь Достоевского к Сусловой, их сложные отношения и привязанность писателя к рулетке нашли отражение в романе «Игрок». Писатель посещал казино в Баден-Бадене, Висбадене и Гомбурге в 1862, 1863, 1865, 1867, 1870 и 1871 годах. Последний раз он играл в рулетку в Висбадене 16 апреля 1871 года, и после проигрыша навсегда поборол в себе страсть к игре. Свои впечатления от первой поездки по Европе, размышления об идеалах Великой французской революции – свободе, равенстве и братстве – Достоевский описал в цикле из восьми философских очерков-эссе «Зимние заметки о летних впечатлениях».

Писатель «в своих парижских и лондонских впечатлениях нашёл вдохновение и силу… объявить себя врагом буржуазного прогресса». Размышления Достоевского о буржуазной цивилизации в «Зимних заметках о летних впечатлениях» предваряли историко-социологическую проблематику «великого пятикнижия³²», философская основа которого по определению достоеведа А. С. Долинина была заложена в «Записках из подполья».

«Записки из подполья», знаменовавшие новый этап в развитии таланта Достоевского, должны были стать частями большого романа «Исповедь», нереализованный замысел которого зародился в 1862 году.

Первая часть философской исповеди героя («Подполье») была написана в январе и феврале, а вторая («Повесть по поводу мокрого снега») – с марта по май 1864 года. В повести Достоевский выступил как новатор, наделив рассуждения «подпольного человека» большой силой убедительности. Эту «доказательность» унаследовали Раскольников, Ставрогин и братья Карамазовы в последующих романах «великого пятикнижия». Столь необычный для современников приём стал основанием для отождествления персонажа с автором. Обладая собственным понятием выгоды, «отрешившийся от почвы и народных начал… подпольный парадоксалист» ведёт полемику не только с теорией «разумного эгоизма» Н. Г. Чернышевского.

Его рассуждения направлены как против рационализма и оптимизма просветителей XVIII века (Руссо и Дидро), так и против сторонников различных лагерей общественно-политической борьбы начала 1860-х годов. «Подпольный человек» уверен, что «живая жизнь» не поддаётся расчёту по формуле «2 × 2 = 4».

Герою «Записок из подполья», который на последних страницах повести называет себя «антигерой», ближе философские идеи Канта, Шопенгауэра и Штирнера о свободе воли – «своё собственное, вольное и свободное хотенье» превыше всего, и он доводит программу крайнего индивидуализма и скептицизма до логического предела. При этом, к большому удивлению Достоевского, тезис о «потребности веры и Христа» не пропустила цензура. Образ утратившего связь с народом «лишнего человека» стал результатом многолетних раздумий Достоевского и не переставал волновать его до конца жизни. Многие мысли автора «Записок из подполья» получили развитие в последующих романах, начиная с «Преступления и наказания».

В 1864 году ушли из жизни жена и старший брат писателя. Одновременно происходило разрушение социалистических иллюзий юности (основой которых являлись европейские социалистические теории), формировалось критическое восприятие писателем буржуазно-либеральных ценностей. Мысли Достоевского на этот счёт впоследствии найдут отражение в романах «великого пятикнижия» и «Дневнике писателя».

Напомним, к наиболее значительным произведениям Достоевского литературоведы относят уникальный в русской и мировой литературе моножурнал философско-литературной публицистики «Дневник писателя» и так называемое «великое пятикнижие», в которое входят романы: «Преступление и наказание» (1866), «Идиот» (1868), «Бесы» (1871–1872), «Подросток» (1875), «Братья Карамазовы» (1879–1880).

В феврале 1865 года, через полгода после смерти брата, издание «Эпохи» прекратилось. Взяв на себя ответственность за долговые обязательства «Эпохи» и испытывая финансовые затруднения, Достоевский вынужден был согласиться на кабальные условия по публикации собрания сочинений с издателем Ф. Т. Стелловским – и начал работать над романом «Преступление и наказание». С 1865 по 1870 год Стелловский издавал полное по тем временам собрание сочинений Достоевского в четырёх томах.

Создание «Преступления и наказания» началось в августе 1865 года за границей. Сохранился черновик письма писателя 10 (22) – 15 (27) сентября 1865 года М. Н. Каткову с изложением сюжета почти законченной повести и предложением её публикации в журнале «Русский вестник», аванс за которую Катков отослал Достоевскому в Висбаден. В этом письме Фёдор Михайлович описал содержание и главную идею: …психологический отчёт одного преступления молодого человека, исключённого из университета студента, живущего в крайней бедности, который «по легкомыслию и по шаткости в понятиях поддался некоторым странным «недоконченным» идеям. «Он решился убить одну старуху, титулярную советницу, дающую деньги на проценты», чтобы сделать счастливыми мать и сестру. После он мог бы окончить университет, уехать за границу и «всю жизнь быть честным, твёрдым, неуклонным в исполнении “гуманного долга к человечеству”».

«Тут-то и развёртывается весь психологический процесс преступления. Неразрешимые вопросы восстают перед убийцею, неподозреваемые и неожиданные чувства мучают его сердце. Божья правда, земной закон берёт своё, и он кончает тем, что принуждён сам на себя донести. Принуждён, чтобы хотя погибнуть в каторге, но примкнуть опять к людям; чувство разомкнутости и разъединённости с человечеством, которое он ощутил тотчас же по совершении преступления, замучило его. Закон правды и человеческая природа взяли своё, убили убеждения, даже без сопротивления. Преступник сам решает принять муки, чтоб искупить своё дело³³».

Изложенный в письме Каткову сюжет стал синтезом ранних неосуществлённых замыслов писателя. О существовании основной философской идеи будущего «Преступления и наказания» свидетельствует запись в дневнике А. П. Сусловой от 17 сентября 1863 года: «Какой-нибудь Наполеон говорит: “Истребить весь город”». В письме семипалатинскому другу барону А. Е. Врангелю от 28 сентября 1865 года Достоевский писал: «А между тем повесть, которую я пишу теперь, будет, может быть, лучше всего, что я написал, если дадут мне время её окончить».

В начале ноября после возвращения в Петербург Достоевский продолжил работу над повестью, которая вскоре разрослась в роман. В письме из Петербурга А. Е. Врангелю 18 февраля 1866 года Достоевский писал: «В конце ноября было много написано и готово; я всё сжёг; теперь в этом можно признаться. Мне не понравилось самому. Новая форма, новый план меня увлёк, и я начал снова». В повести рассказ шёл от первого лица. В роман был добавлен социальный фон – линия Мармеладова из замысла повести «Пьяненькие», герой получил имя Раскольников, повествование велось от третьего лица для придания психологической достоверности и раскрытия напряжённой внутренней жизни главного персонажа. Новый, существенно переработанный и расширенный вариант романа «Преступление и наказание», опубликованный в журнале «Русский вестник» за 1866 год, создавался с декабря 1865 по декабрь 1866-го³⁴.

Первые главы отсылались М. Н. Каткову прямо в набор, где вышли в январе и феврале 1866-го, последующие печатались из номера в номер. До конца года Достоевский мог закончить роман. Однако по жёстким условиям «драконовского контракта», под угрозой потери авторских прав и гонораров на девять лет в пользу издателя Ф. Т. Стелловского, писатель должен был предоставить новый неопубликованный роман к 1 ноября 1866 года.

Достоевский находился в цейтноте, когда написать новый роман в сжатые сроки было физически невозможно. Совершенно случайно на помощь пришёл друг писателя А. П. Милюков, который для ускорения процесса по роману «Игрок» нашёл лучшую стенографистку – Анну Григорьевну Сниткину.

Произведение было создано за 26 дней. С 4 по 29 октября Анна Григорьевна записывала текст под диктовку в квартире писателя в доме И. М. Алонкина в Петербурге на углу Малой Мещанской и Столярного переулка, а не в Баден-Бадене, о чём «свидетельствует» надпись под барельефом Достоевского: «Здесь был написан роман «Игрок»». Возможно, не случайно писателем было выбрано место, где происходили события, описанные в повести М. Ю. Лермонтова «Штосс», и где «проживал» Родион Раскольников.

Вскоре после передачи рукописи романа «Игрок» издателю 8 ноября 1866 года Достоевский сделал Анне Григорьевне предложение руки и сердца, а 15 февраля 1867 года в Троицком соборе состоялось таинство венчания.

Роман «Преступление и наказание» был оплачен М. Н. Катковым очень хорошо, но, чтобы эти деньги не отобрали кредиторы, семья уехала за границу. Поездка отражена в дневнике, который в 1867 году начала вести Анна Григорьевна.

За рубежом был написан роман «Идиот», работу над которым Достоевский начал в сентябре 1867-го в Женеве, продолжил там же до конца мая 1868-го, затем в Веве и Милане, а закончил во Флоренции 17 (29) января 1869 года. Затем он задумал эпопею «Атеизм» (1869–1870), впоследствии изменив её название на «Житие великого грешника». Этот план не был осуществлён, но замысел отчасти воплотился в 1870–1872 годах при подготовительной работе над романом «Бесы», в 1874–1875 годах при написании романа «Подросток» и в 1878–1880 годах при создании романа «Братья Карамазовы».

В августе 1869-го писатель приступил к написанию повести «Вечный муж», текст которой через три месяца был отослан для публикации в журнале «Заря». Осенью того же года Достоевский одновременно работал над другими неосуществлёнными замыслами, вошедшими впоследствии в роман «Бесы» (в частности, персонаж одного из них – Картузов – воплотился в образ Лебядкина).

В романе «Бесы» (издан в 1871–1872) отразилась ожесточённая полемика Достоевского с революционной Россией: как с нечаевцами («детьми» – нигилистами поколения «бесов»), так и с либералами («отцами»), в определённой мере ответственными за начало террора.

С чем же спорил Достоевский? В 1869 году Нечаев уезжает в Швейцарию. Там он пишет одно из наиболее значимых революционных произведений – «Катехизис революционера». В этой прокламации он размышляет о том, каким должен быть настоящий революционер, что он должен делать, как должен относиться ко всему, что его окружает. Если коротко, то революционер, по Нечаеву, обязан жертвовать всем и быть готовым убить любого: друга, родственника или невиновного мирного жителя, если это идёт во благо идеала – революции. В том же году Нечаев вместе с одной из своих группировок убил студента Иванова³⁵. Задумал он это преступление, чтобы реализовать важный пункт из «Катехизиса революционера». По мнению террориста, добиться единства людей в борьбе за победу революции можно было только насильственными методами. Пролитая кровь должна была сплотить борцов с правительством.

Согласно письму Достоевского Н. Н. Страхову 9 (21) октября и 2 (14) декабря 1870 года, замысел антинигилистического романа зародился в конце 1869-го. Непосредственно к работе над «Бесами» писатель приступил в январе 1870-го в Дрездене, о чём свидетельствуют подготовительные материалы. В марте Достоевский писал Страхову, что скоро закончит тенденциозный роман-памфлет: «Нигилисты и западники требуют окончательной плети». Через день писатель сообщал А. Н. Майкову: «То, что пишу, – вещь тенденциозная, хочется высказаться погорячее. (Вот завопят-то про меня нигилисты и западники, что ретроград!) Да чёрт с ними, а я до последнего слова выскажусь». Работа над романом значительно приостановилась летом, когда первый план стал занимать мощный образ Ставрогина, ставшего ключевым героем «Бесов». Тогда замысел произведения был кардинально переработан, и политический памфлет соединился с романом-трагедией. Процесс создания «Бесов» стоил Достоевскому большего труда, чем любое другое его произведение.

Спасаясь от кредиторов, писатель был вынужден четыре года провести за границей. После четырёхлетнего пребывания в Европе Достоевский с семьёй 8 июля 1871 года вернулся в Петербург. Возвращение в Россию знаменовало наиболее благоприятный в материальном плане период жизни и самый светлый период семейного счастья. Вторая жена Анна Григорьевна взяла на себя руководство финансами, а сам Достоевский навсегда бросил рулетку. Эти годы жизни были очень плодотворными. С 1872 года семья писателя проводила лето в городе Старая Русса Новгородской губернии. Для поправки здоровья Достоевский часто выезжал в Германию на курорт в Бад-Эмс.

В России писатель продолжил работу над романом «Бесы», который закончил в Петербурге во второй половине ноября 1872 года. Отрицательных отзывов было больше, чем положительных. Защищаясь от критиков, превратно истолковывавших идею романа, Достоевский поместил в «Дневнике писателя³⁶» статью «Одна из современных фальшей» (1873), где писал, что среди нечаевцев не все «идиотические фанатики», шалопаи, «монстры» и «мошенники»: «Не верю, не все; я сам старый “нечаевец”».

Напомним, склонность к публицистике Достоевский питал с первого периода творчества, когда в 1847 году были опубликованы его фельетоны «Петербургская летопись». После долгого вынужденного перерыва, каторги и ссылки тяга писателя к освещению злободневных проблем воплощалась при издании журналов «Время» и «Эпоха». В первом январском номере еженедельного журнала «Гражданин» за 1873 год, издававшегося В. П. Мещерским, появился раздел «Дневник писателя», в котором Достоевский пояснил своё желание отразить отношение к актуальным событиям словами: «Буду и я говорить сам с собой… в форме этого дневника. О чём говорить? Обо всём, что поразит меня или заставит задуматься».

Всё это происходило, когда хаос, отсутствие убеждений и «точек упоров», цинизм преобладали в пореформенной России. Н. К. Михайловский назвал новую рубрику комментарием к роману «Бесы», публикация которого и работа Достоевского на посту редактора-издателя «Гражданина» дали повод критикам к обвинению писателя в реакционности и ретроградстве. Между тем, исполнение редакторских обязанностей отнимало много времени и сил, поэтому Фёдор Михайлович решил покинуть пост и перейти к созданию романа «Подросток». Последний подписанный Достоевским как редактором номер «Гражданина» вышел 15 апреля 1874 года.

Новаторский по форме и содержанию, раздел «Дневник писателя», который создавался одним автором, состоял из серий фельетонов, очерков, полемических заметок на злобу дня, литературной критики, воспоминаний. Там впервые публиковались ответы на письма читателей со всей России, были напечатаны небольшие художественные произведения: «Бобок» (1873), «Мальчик у Христа на ёлке» (1876), «Мужик Марей» (1876), «Столетняя» (1876), «Кроткая» (1876), «Сон смешного человека» (1877).

В 1880 году вышел очерк о Пушкине. На страницах моножурнала в форме диалога велась полемика равных по силе оппонентов, которые представляли различные направления русской общественно-литературной мысли: консервативной («Русский мир», «Русский вестник»), либеральной («Вестник Европы») и революционно-демократической («Отечественные записки»). Автор излагал разные точки зрения на современные события и собственное к ним отношение.

Поиск ответов на острые вопросы политической, социальной и духовной жизни России впоследствии был продолжен в самостоятельных выпусках «Дневника писателя» за 1876, 1877, 1880 и 1881 годы, романах «Подросток» и «Братья Карамазовы», в речи о Пушкине 1880-го. «Дневник писателя» пользовался большой популярностью, благодаря чему возросло влияние Достоевского на общественное мнение.

Свой четвёртый роман «великого пятикнижия» по просьбе Н. А. Некрасова Достоевский предоставил для публикации журналу «Отечественные записки», где тот выходил на протяжении 1875 года. Замысел оформлялся в период редакторской работы писателя в журнале «Гражданин» и был связан как с опубликованными там публицистическими выступлениями, предшествующими неосуществлёнными планами, так и с некоторыми ранними произведениями («Двойник», «Маленький герой», «Записки из подполья») и зрелыми романами («Идиот», «Бесы»). Наряду со многими другими протагонистами «великого пятикнижия» главный герой «Подростка» является носителем идеи. На этом основании «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Подросток» и «Братья Карамазовы» литературоведы называют идеологическими романами (термин впервые употребил Б. М. Энгельгардт).

Герой романа, подросток девятнадцати лет Аркадий Макарович Долгорукий, пытается воплотить «идею Ротшильда» – «цель не богатство материальное, а могущество». При этом главным в произведении Достоевский считал не проверку «идеи» Аркадия Долгорукого на прочность, а поиск идеала. Наряду с темой «отцов и детей», отражённой в «Бесах», здесь на первый план выходит тема воспитания, поэтому литературоведы также причисляют это произведение к романам воспитания.

В конце своего рода покаянной исповеди герой романа «Подросток» пишет о неузнаваемом изменении «идеи Ротшильда»: «Но эта новая жизнь, этот новый, открывшийся передо мною путь и есть моя же “идея”, та самая, что и прежде, но уже совершенно в ином виде, так что её уже и узнать нельзя».

В марте 1878 года Комитет общества литераторов Франции пригласил Достоевского принять участие в Международном литературном конгрессе в Париже под председательством В. Гюго. В списке членов Международной литературной ассоциации Достоевский возглавлял представителей от России. По причине болезни и смерти сына Алексея 16 мая, Достоевский не смог присутствовать на конгрессе, состоявшемся 30 мая (11 июня) 1878 года.

Литературоведы считают, что для Достоевского русский народ – богоносец, единственный и истинный носитель образа Христа и идеи православия, который спасётся «всесветным единением во имя Христово»: «Христа может проповедовать одна лишь Россия. Богоносный народ – один только русский³⁷». Самодержавию при этом отводится совершенно особая роль: «Царь для народа не внешняя сила. Она всенародная, всё единящая сила, которую сам народ восхотел. Которую вырастил в сердцах своих, которую возлюбил, за которую претерпел. Потому что от неё только одной ждал исхода своего из Египта». Сакрализация монархической власти в русской культуре и общественной мысли получает во второй половине XIX века – и прежде всего у Достоевского – своё почти классическое завершение.

При этом вероучительный смысл русского самодержавия и мессианскую роль царя разделяют мыслители прямо противоположных политических устремлений: от Каткова, видевшего в царе «Помазанника Божия» и «стража и радетеля восточной Апостольской Церкви», до Бакунина, писавшего в статье «Народное дело. Романов, Пугачёв или Пестель?» (1862): «Царь – идеал русского народа, это род русского Христа, отец и кормилец русского народа, весь проникнутый любовью к небу и мыслью о его благе». В контексте таких историософских исканий и появляется у Достоевского образ Николы-Чудотворца как провиденциального устроителя судеб своего народа – эсхатологического Царя, русского Христа, призванного осуществить полный синтез национального бытия. Как и Никола-Чудотворец в письме Майкову, Раскольников назван в романе «русским духом» и «первенцем», что вместе с историей воскрешения Лазаря отсылает к именованию Христа «первенцем из мёртвых».

Намёк на мессианское будущее содержится в эпилоге «Преступления и наказания»: «Там, в облитой солнцем необозримой степи, чуть приметными точками чернелись кочевые юрты. Там была свобода и жили другие люди, совсем не похоже на здешних. Там как бы самое время остановилось, точно не прошли ещё века Авраама и стад его». Сама структура имени Раскольникова в историософской перспективе может быть интерпретирована как содержащая концепты: 1) народа, почвы, земли (Родион); 2) мессианской царской власти (Романович). Никола-Чудотворец – образ единства этих расколовшихся начал, восстановления исходного единства мифологической личности Царя и Народа. Такая вот обитель за пазухой³⁸.

Зимой 1878 года воспитатель великих князей Сергея и Павла Александровичей Д. С. Арсеньев по просьбе их отца Александра II познакомился с Достоевским; весной пригласил его на обед к великим князьям. С императором писатель лично не встречался, но трижды присутствовал на обедах с его сыновьями.

С Достоевским 21 марта и 24 апреля 1878 года на обедах у великих князей присутствовал К. Н. Бестужев-Рюмин. Третий обед состоялся 5 марта 1879 года, о чём великий князь К. К. Романов оставил запись в дневнике. Достоевский 16 декабря 1880 года был принят наследником и будущим императором Александром III в Аничковом дворце.

В эти же годы писатель сблизился с консервативными журналистами, публицистами и мыслителями, переписывался с видным государственным деятелем К. П. Победоносцевым, с которым был знаком с 1872 года.

Весной 1878 года Достоевский заинтересовался личностью одного из родоначальников русского космизма – Н. Ф. Фёдоровым, идеи которого считал «как бы за свои», и посещал некоторые лекции В. С. Соловьёва «О Богочеловечестве». Размышления писателя над близкими ему философскими идеями Н. Ф. Фёдорова и проблема соотношения природного и нравственного начал человеческой личности, затронутая в чтениях В. Соловьёва, будут отражены в «Братьях Карамазовых».

Итогом творческого и жизненного пути Достоевского стал последний роман «великого пятикнижия» – «Братья Карамазовы», замысел которого возник весной 1878 года, но был связан с неосуществлёнными планами масштабных произведений «Атеизм» (1868–1869) и «Житие великого грешника» (1869–1870). Некоторые образы, эпизоды и идейные мотивы последнего романа Достоевского берут истоки почти во всех предшествующих произведениях, начиная с «Бедных людей» и заканчивая «Дневником писателя» и «Подростком».

Первые черновые заметки к роману «о детях» («Братья Карамазовы») появились после 12 апреля 1878 года и были озаглавлены «“Memento” (о романе)». Писатель планировал включить в сюжет события из неосуществлённого замысла 1874 года «Драма. В Тобольске».

Несколько дней в июне 1878 года Достоевский с В. Соловьёвым провёл в Оптиной пустыни. Встречи с иноками повлияли на создание образа старца Зосимы. Проведя лето 1878 года в Старой Руссе, Достоевский с семьёй вернулся в Петербург и 5 октября поселился в квартире дома 5/2 в Кузнечном переулке, где проживал до дня своей смерти 28 января (9 февраля) 1881 года. Здесь, в Кузнечном, в ноябре 1880-го писатель закончил свой последний роман «Братья Карамазовы», печатавшийся в журнале «Русский вестник» с февраля 1879 года (январский выпуск). В настоящее время в квартире расположен Литературно-мемориальный музей Ф. М. Достоевского.

…Немногим более чем за полгода до смерти, 8 июня 1880 года Достоевский произнёс знаменитую речь в Благородном собрании, посвящённую открытию памятника Пушкину в Москве. Прижизненная слава писателя достигла апогея после начала публикации романа «Братья Карамазовы». Пушкинская речь знаменовала собой пик популярности Достоевского. Д. С. Мирский писал: «Речь эта вызвала восторг, подобного которому не было в истории русской литературы».

В начале января 1881 года при встрече с Д. В. Григоровичем Достоевский поделился предчувствием, что не переживёт нынешней зимы. Чуть позднее сестра писателя Вера Михайловна 26 января (7 февраля) 1881 года просила брата отказаться в пользу сестёр от своей доли рязанского имения, доставшейся ему по наследству от тётки А. Ф. Куманиной. Л. Ф. Достоевская³⁹ вспоминала о бурной сцене с объяснениями и слезами, после чего у Достоевского пошла кровь горлом. Возможно, этот неприятный разговор стал толчком к обострению его болезни (эмфиземы).

Замечательны последние минуты жизни Достоевского, раскрывающие нам духовное устроение автора бессмертных творений: «В 11 часов горловое кровотечение повторилось. Больной почувствовал необыкновенную слабость. Он позвал детей, взял их за руки и попросил жену прочесть притчу о блудном сыне». Это было последнее покаяние, увенчавшее далеко не простую жизнь Фёдора Михайловича и показавшее верность духа его творений «маленькой книге» – Евангелию. В. Соловьёв в своей «Второй речи» о Достоевском говорил: «Творят жизнь люди веры. Это те, которые называются мечтателями, утопистами, юродивыми, – они же пророки, истинно лучшие люди и вожди человечества. Такого человека мы сегодня поминаем!»

Через два дня, 28 января (9 февраля) 1881 года, на 60-м году жизни Фёдор Михайлович Достоевский скончался. Диагноз: туберкулёз лёгких, хронический бронхит, в небольших размерах эмфизема лёгких.

После известия о смерти Достоевского квартира стала заполняться толпами народа, пришедшего проститься с великим писателем. Среди прощавшихся было много молодёжи. Художник И. Н. Крамской написал карандашом и тушью посмертный портрет усопшего, сумев передать ощущение, запечатлевшееся в памяти А. Г. Достоевской: «Лицо усопшего было спокойно, и казалось, что он не умер, а спит и улыбается во сне какой-то узнанной им теперь “великой правде”». Эти слова вдовы писателя напоминают строки из речи Достоевского о Пушкине: «Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унёс с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем». Количество депутаций превышало заявленное число. Процессия до места захоронения растянулась на версту. Гроб несли на руках.

Фёдор Михайлович Достоевский 1 февраля (13 февраля) 1881 года был похоронен на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры в Санкт-Петербурге. При захоронении у могилы выступили А. И. Пальм, первый биограф писателя О. Ф. Миллер, П. А. Гайдебуров, К. Н. Бестужев-Рюмин, В. С. Соловьёв, П. В. Быков, студенты Д. И. Козырев, Павловский и др⁴⁰. В эпитафии на надгробии приведены слова о пшеничном зерне из Евангелия от Иоанна (Ин. 12:24), указанные в качестве эпиграфа к роману «Братья Карамазовы». Здесь же покоится прах жены писателя А. Г. Достоевской и их внука Андрея Фёдоровича (1908–1968).

Из слов, сказанных 1 февраля 1881 года Владимиром Соловьёвым на могиле Достоевского, следует, что он «…любил, прежде всего, живую человеческую душу во всём и везде, и верил он, что мы все род Божий, верил в бесконечную силу человеческой души, торжествующую над всяким внешним насилием и над всяким внутренним падением. Приняв в свою душу всю жизненную злобу, всю тяготу и черноту жизни и преодолев всё это бесконечной силой любви, Достоевский во всех своих творениях возвещал эту победу. Изведав божественную силу в душе, пробивавшуюся через всякую человеческую немощь, Достоевский пришёл к познанию Бога и Богочеловека. Действительность Бога и Христа открылась ему во внутренней силе любви и всепрощения, и эту же всепрощающую благодатную силу проповедовал он как основание и для внешнего осуществления на земле того царства правды, которого он жаждал и к которому стремился всю свою жизнь⁴¹».

Несмотря на известность, которую Достоевский обрёл в конце жизни, поистине непреходящая, всемирная слава пришла к нему после смерти. В частности, Фридрих Ницше признавал, что писатель был единственным психологом, у которого он мог кое-чему поучиться («Сумерки идолов»).

Фёдор Михайлович Достоевский принадлежит к сравнительно небольшой части человечества, которая именуется людьми живыми, несущими в себе огонь, никогда не перестающий возгревать их души в искании Истины и следовании ей. При всей сложности характера и нравственных проявлений своей непростой натуры это был человек, горящий исканием, ищущий святыни, высшей Правды – не философской отвлечённой истины, большей частью ни к чему не обязывающей человека, но Правды вечной, которая должна воплощаться в жизнь и сохранять человека от духовной смерти.

Однако только с точки зрения вечности можно, по Достоевскому, говорить о Правде, ибо она есть Сам Бог, и потому отречение от идеи Бога неминуемо приведёт человечество к гибели. В уста беса в «Братьях Карамазовых» Достоевский влагает следующие знаменательные слова: «По-моему, и разрушать ничего не надо, а надо всего только разрушить в человечестве идею о Боге, вот с чего надо приняться за дело! С этого, с этого надобно начинать, – о, слепцы, ничего не понимающие! Раз человечество отречётся поголовно от Бога, то само собою, без антропофагии, падёт все прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит всё новое⁴²».

Мысль о великом значении для человека веры в Бога и бессмертии души Фёдор Михайлович высказывает и развивает во многих своих сочинениях и выступлениях, и она, бесспорно, заключает в себе основу его жизни и творчества, источник целожизненного, прошедшего в великих интеллектуальных и нравственных борениях богоискательства. С таких позиций он исследовал и христианство.

Достоевский как личность, говоря о нём его же словами, «широк… слишком даже широк, я бы сузил». Но нельзя «сузить» его, иначе это уже будет не Достоевский.

Поэтому, чтобы как можно меньше погрешить против него, не будем касаться «широты» его личности, давать всестороннюю оценку гениальным трудам, оставим подробности жизни и деятельности, уклонимся от анализа художественных достоинств и недостатков произведений, умолчим даже о том колоссальном влиянии, которое имело и оказывает до сих пор творческое наследие на всё мыслящее человечество.

Сейчас попытаемся, насколько это возможно, осветить только один вопрос, лежащий совсем не в горизонтальном измерении личности писателя и его творчества, а в той глубине души, из которой проистекал необыкновенно богатый поток ценностей, оставленных русским гением своим потомкам. Итак, какова основополагающая идея, точнее, дух творчества Достоевского и как можно было бы охарактеризовать его не с точки зрения земных человеческих достоинств, но sub specie aeternitatis?⁴³

Эдгар По писал: «Если какой-нибудь честолюбивый человек возмечтает революционизировать одним усилием весь мир человеческой мысли, человеческого мнения и человеческого чувства, подходящий случай у него в руках – дорога к бессмертию лежит перед ним прямо, она открыта и ничем не загромождена. Всё, что он должен сделать, – это написать… маленькую книгу. Заглавие её должно быть простым – три ясных слова: “Моё обнажённое сердце”. Но эта маленькая книга должна быть верна своему заглавию».

Если обратиться к истории человеческой мысли, то оказывается, что Эдгар По запоздал со своим предложением по меньшей мере на две тысячи лет. Такая книга уже написана, и она с предельной полнотой обнажила глубины сердца человеческого. Правда, эта маленькая книга называется несколько иначе – Евангелие. Оно открыло миру путь к совершенному познанию души человеческой, как её невыразимой красоты, равной которой, по выражению святого Макария Египетского, нет ни на небе, ни на земле, так и того безмерного зла, которое возникло в том же сердце в силу отступления человека от Самой Истины и Жизни – Бога. Оно, Евангелие, и стало для живых духом людей источником и основой познания как своего собственного сердца, так и познания вообще человека, и создания многих «маленьких книг».

Один из весьма редких писателей, кто стал строить здание своего художественного творчества на этом основании, – Фёдор Михайлович Достоевский.

Что является главным предметом мысли писателя? На этот вопрос легко ответить – человек, его сердце и душа. «А любил он, прежде всего, живую человеческую душу во всём и везде. И верил он, что мы все род Божий, верил в бесконечную силу человеческой души, торжествующую над всяким внешним насилием и над всяким внутренним падением», – так говорил на могиле Достоевского 1 февраля 1881 года В. С. Соловьёв.

Но человека рассматривал Достоевский не обычно, не как большинство. Он видел свою задачу не в простом изображении жизни, всеми видимой, не в реализме, часто напоминающем натурализм, но в раскрытии самой сущности, души человека, самых глубоких её движущих начал, откуда возникают и развиваются все чувства, настроения, идеи, всё поведение человека. И здесь Фёдор Михайлович показал себя непревзойдённым психологом. Что же представляет собой человек в понимании Достоевского?

Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо вспомнить основные точки зрения, которые господствовали в просвещённом обществе того времени. Их три:

1. Человек – это коварная, чувственная и эгоистическая обезьяна, несущая в себе наследие своих животных предков.

2. Человек – добр, любвеобилен, способен к самопожертвованию и т. п. Дурные качества, которые мы замечаем в человеке, не суть свойства его природы, но прямые следствия развития цивилизации, которая внесла в человека дисгармонию, отдалив его от природы, от естественной жизни.

3. Человек не зол и не добр по природе, он чистая доска, на которую лишь социальная среда во всём многообразии её факторов наносит соответствующие письмена.

«Дух человека – это его внутренний орган, при помощи которого он может соприкасаться с Богом, принимать Бога, содержать в себе Бога и впитывать Бога во всё своё существо как свою жизнь.

Способность нашего духа соприкасаться с Богом и принимать Бога может быть проиллюстрирована с помощью радиоприёмника. Включённый и правильно настроенный, он принимает невидимые радиоволны. Фактически это единственное устройство, которое может улавливать радиоволны и преобразовывать их в звук. Наш человеческий дух подобен этому радиоприёмнику, а Бог – радиоволнам. Почему человеческий дух так важен? Бог хочет наполнить нас Собой. Он хочет, чтобы мы принимали Его, а дух – это уникальный “приёмник⁴⁴”».

Достоевский⁴⁵ в существе своих воззрений очень далёк от всех этих теорий. Для него противоестественна первая точка зрения, хотя, по-видимому, редко кто из писателей смог изобразить с такой силой и яркостью «дно» души человеческой, как он. Достоевский не согласен и со второй теорией, несмотря на то, что сама идея неизгладимого и всегда действующего в человеке добра и правды была ведущей во всём его творчестве.

В «Дневнике писателя» читаем даже такое: «Зло таится в человеке глубже, чем предполагают обычно». Резкую критику вызывает у Достоевского и третья теория. Он не согласен с тем, что «если общество устроить нормально, то разом и все преступления исчезнут, так как не для чего будет протестовать и все в один миг станут праведными». «Ни в каком устройстве общества, – писал он, – не избегнете зла… душа человеческая останется та же… ненормальность и грех исходят из неё самой».

У Фёдора Михайловича иное воззрение на человека, воззрение, которое можно назвать исходящим из Евангелия.

«Маленькая книга» – Евангелие – открыла ему тайну человека, открыла, что человек – это не обезьяна и не ангел святой, но тот образ Божий, который хотя по своей богоданной природе добр, чист, прекрасен, однако в силу грехопадения глубоко исказился, в результате чего на земле его сердца стали произрастать «тернии и волчцы» (Быт. 3:18). Таким образом, в падшем человеке, природа которого теперь называется естественной, одновременно присутствуют и семена добра, и плевелы зла. В чём же спасение человека по Евангелию? В опытном познании глубокой поврежденности своей природы, личной неспособности искоренить это зло и через то – действенное признание необходимости Христа как единственного своего Спасителя, то есть живая вера в Него. Сама эта вера возникает в человеке лишь через искреннее и постоянное понуждение себя к совершению евангельского добра и борьбу с грехом, открывающую ему его реальное бессилие и смиряющую его.

Как констатирует О. В. Михеева, в настоящее время уже общепризнано, что вопрос о религиозности Ф. М. Достоевского есть центральный вопрос его мировоззренческой эволюции⁴⁶. Один из известных наших современников как-то заметил: «Перед нами стоит теперь только одна проблема: снова открыть, что есть жизнь духа, более высокая, чем разума, единственно способная удовлетворить человека…»

Достоевский «снова открывает» нам жизнь духа и Бога. По мнению С. И. Фуделя, у Достоевского была одна «первоверховная», или «владычествующая», идея – явление в мире Иисуса Христа. В нём была ясная личная любовь к Христу, живому и осязаемому. В произведениях Достоевского современный читатель найдёт впервые слова о Христе любви и веры.

И христианство Достоевский воспринимал не как «доктрину для добродетельного поведения», а как «раскрытие в человеке и человечестве жизни Христа, как наше соучастие в этой жизни, – в её смерти, и в её воскресении. Отсюда единство его восприятия любви и страдания, столь пугающее многих». Отсюда и центральная проблема его творчества – проблема воскресения, нравственного возрождения человека, тесно соотносимая с православно-христианской антропологией.

Романы Достоевского, начиная с «Преступления и наказания» (1865–1866), всё более конкретизировали, делали выпуклой его христианскую концепцию человека, непосредственно отражая малейшие нюансы внутренней, духовной жизни писателя. Несмотря на полемичность большинства последних публикаций о Достоевском, на протяжении всего существования науки о писателе его приверженность идеям христианства, к счастью, не вызывала сомнений. Лишь иногда речь идёт о кратковременной «утрате Христа» (термин Н. О. Лосского) в середине 1840-х годов. Период 1860-х большинство исследователей характеризует как период перехода к особой религиозности – «открытой христианской проповеди» в романе «Преступление и наказание».

Вера Достоевского была верой покаяния и любви среди «невидимой брани» сомнений и соблазнов, при явном ещё несовершенстве всей его жизни и мысли. В черновых материалах «Жития великого грешника» есть такая фраза: «Он уставляется наконец на Христе, но вся жизнь – буря и беспорядок». Это и есть Достоевский. Непрестанное сомнение – главная черта его философско-религиозных исканий.

И самый главный вопрос, который подвергался сомнению, – это само существование Бога. А. Чудаков называет Достоевского «человеком полюса», подразумевая под полюсами веру и неверие. Характеризуя религиозность Достоевского, исследователь обращается к словам А. П. Чехова: «Между «есть Бог» и «нет Бога» лежит целое громадное поле, которое проходит с большим трудом истинный мудрец». Этот путь был пройден и Ф. М. Достоевским. Общеизвестны в этой связи его слова из письма к Н. Д. Фонвизиной: «Я скажу вам про себя, что я – дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор, и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных».

И далее ещё более известные слова, не вполне точные в богословском отношении, но выразившие тем не менее самую дорогую для нас истину о неразрывности веры во Христа и любви к нему: «Я сложил себе символ веры, в котором всё для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но и с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной».

Последовательно проходя этапы сомнений в вопросах веры, даже во время своей писательской и философской зрелости, Достоевский вновь и вновь решает для себя сложные мировоззренческие проблемы, развивая, таким образом, по выражению А. Г. Гачевой, своеобразную диалектику «идеи» и «живой жизни», безверия и веры.

Ибо христианская вера, вера сердечного ощущения, всегда опаляема противоречиями и сомнениями и всегда ищет преодоления их. Этой сердечной вере и учит нас Достоевский со всеми противоречиями и сомнениями своего грешного ума.

Но философско-религиозная и художническая позиция Достоевского сложилась не сразу. В. М. Лурье в своей работе «Догматика “Религии любви”: Догматические представления позднего Достоевского» выделяет два этапа эволюции философско-религиозных представлений Достоевского: 1) период становления его взглядов (1860-е гг.); 2) период «стабильности» христианских взглядов позднего творчества (1870-е гг.).

Величайшая⁴⁷ заслуга Достоевского в том и состоит, что он не только познал своё падение, смирился и пришёл через труднейшую борьбу к истинной вере во Христа, как и сам говорил: «Не как мальчик же я верую во Христа и Его исповедую, а через большое горнило сомнений моя осанна прошла», – но и в том, что в необычайно яркой, сильной, глубокой художественной форме раскрыл миру этот путь души. Достоевский как бы ещё раз благовествовал миру христианство, и так, как, по-видимому, никто из светских писателей ещё ни до, ни после него не сделал.

В смирении видит Достоевский основу для нравственного возрождения человека и для принятия его Богом и людьми. Без смирения не может быть исправления, в котором нуждаются все без исключения живущие, ибо во всех присутствует зло, и великое зло. «Если б только, – говорит Достоевский устами князя в «Униженных и оскорблённых», – чтобы каждый из нас описал всю свою подноготную. Но так, чтобы не побоялся изложить не только то, что он боится сказать. И ни за что не скажет людям, не только то, что он боится сказать своим лучшим друзьям, но даже и то, в чём боится подчас признаться самому себе, – то ведь на свете поднялся бы тогда такой смрад, что нам бы всем надо было задохнуться».

Потому-то везде и всюду, если не прямо словом, то всей изображаемой жизнью героя, его падениями и восстаниями Достоевский призывает человека к смирению и труду над самим собой: «Смири свою гордость, гордый человек, поработай на ниве, праздный человек!» Да и как не смириться тому, кто прямо посмотрит на себя и признается честно самому себе во всём? Смирение не унижает человека, а, напротив, ставит его на твёрдую почву самопознания, реалистического взгляда на себя, вообще на человека, поскольку смирение и есть тот свет, благодаря которому только человек видит себя таким, каким он является на самом деле. Оно есть свидетельство великого мужества человека, не убоявшегося встретиться с самым грозным и неумолимым соперником – совестью своей. Для самолюбивого и тщеславного это не под силу. Смирение является твёрдой основой, солью всех добродетелей. Без него они вырождаются в лицемерие, ханжество, гордыню.

Эта мысль постоянно звучит в творчестве Достоевского. Она является для него своего рода фундаментом, на котором он строит редкий по глубине прозрения психоанализ человека. Отсюда необычайная правда изображения им внутреннего мира, сокровенных движений его души, его греха и падения и одновременно глубинной чистоты его и святости образа Божия.

При этом никогда не чувствуется со стороны автора ни малейшего осуждения самого человека. В уста старца Зосимы Достоевский вкладывает замечательные слова: «Братья, – поучает старец, – не бойтесь греха людей, любите человека и во грехе его, ибо сие уже подобие Божеской любви и есть верх любви на земле… И да не смущает вас грех людей в вашем делании, не бойтесь, что он затрёт дело ваше и не даст ему совершиться. Бегите сего уныния. Помни особенно, что не можешь ничьим судьёй быть. Ибо не может быть на земле судьи преступника, прежде чем сам судья не познает, что он такой же точно преступник, как и стоящий перед ним, и что он-то за преступление стоящего перед ним, может, прежде всех виноват». Но познать-то это не так просто. Далеко не многие способны увидеть в себе, «что и он такой же точно преступник».

Большинство мнит себя «в общем-то хорошими». Именно потому и мир так плох. Те же, которые становятся способными увидеть, что «все виноваты за всех», видеть личную свою преступность перед внутренним законом правды, и раскаиваться, глубоко преображаются, потому что начинают видеть в себе Божию правду, Бога.

Да и что значат пред Богом все дела человеческие! Все они не более как «луковка», о которой говорит Алёше Грушенька («Братья Карамазовы»): «Всего-то я луковку какую-нибудь во всю жизнь мою подала, всего только на мне и есть добродетели». То же самое говорит Алёше во сне и праведный старец Зосима, удостоившийся чести быть на брачном пире Господнем. Старец подошёл к Алёше и говорит ему: «Тоже, милый, тоже зван, зван и призван. Веселимся. Я луковку подал, вот и я здесь. И многие здесь только по луковке подали, по одной только маленькой луковке… Что наши дела?» Это состояние – действительно состояние евангельского мытаря, вышедшего из храма, по слову Самого Господа, оправданным.

Подобное же настроение мы видим и у пьяницы Мармеладова («Преступление и наказание»), когда он говорит о Страшном суде Божием: «И всех рассудит и простит, и добрых и злых, и премудрых и смирных. И когда уже кончит над всеми, тогда возглаголет и нам: «Выходите, скажет, и вы! Выходите пьяненькие, выходите слабенькие, выходите соромники!» И мы выйдем все, не стыдясь, и станем. И скажет: «Свиньи вы! образа звериного и печати его; но приидите и вы!» И возглаголят премудрые, возглаголят разумные: «Господи! почто сих приемлеши?» И скажет: «Потому их приемлю, премудрые, потому приемлю, разумные, что ни единый из их сам не считал себя достойным сего.». И прострёт к нам руце Свои, и мы припадём… и заплачем… и всё поймём! Тогда всё поймём!.. и все поймут».

Так изумительно переложил Достоевский начало и основу евангельского учения о спасении – «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное» – на язык, современный себе: «потому что ни единый из сих сам не считал себя достойным сего».

Только на этой незыблемой основе «нищеты духа» возможно достижение цели христианской жизни – любви. Её утверждает Евангелие как закон жизни: только в ней обещает оно благо, счастье человека и человечества. Эта любовь как сила исцеляющая, возрождающая и проповедуется Достоевским во всех, можно сказать, произведениях, к ней зовёт он людей.

Не о романтической, конечно, любви идёт речь. Любовь Достоевского – это жалость князя Мышкина к ударившему его купцу Рогожину, это сострадание к страждущему телом и душой ближнему, неосуждение его: «Братья, не бойтесь греха людей, любите человека и во грехе его».

Вспомним заключительную сцену из «Братьев Карамазовых», когда Ракитин, семинарист, злорадствуя, приводит Алёшу к Грушеньке, надеясь увидеть позор праведника. Но позора не случилось. Напротив, Грушенька была потрясена чистой любовью – состраданием к ней Алёши. Всё дурное сразу слетело с неё, когда она увидела это. «Не знаю я, – говорила она Ракитину, – не ведаю, ничего не ведаю, что он мне такое сказал, сердцу сказалось, сердце он мне перевернул… Пожалел он меня первый, единый, вот что!»

«Зачем ты, херувим, не приходил прежде, – обратилась она к Алёше, упав перед ним на колени, как бы в исступлении. – Я всю жизнь такого, как ты, ждала, знала, что кто-то такой придёт и меня простит. Верила, что и меня кто-то полюбит, гадкую, не за один только срам!» «Что я тебе такого сделал, – умилённо улыбаясь, ответил Алёша, нагнувшись к ней и взяв её за руки, – луковку я тебе подал, одну самую малую луковку, только, только!» И, проговорив, сам заплакал».

Хотел Достоевский показать и показал со всей силой своего таланта, что живёт Бог в человеке, живёт в человеке добро, несмотря на всю ту наносную грязь, которой покрывает он себя. Хотя и не ангел человек по жизни своей, но и не злобное животное по своей сущности. Он именно образ Божий, но падший. Потому Достоевский и не произносит суда над грешником, что видит в нём искру Божию как залог его восстания и спасения. Вот Дмитрий Карамазов, человек взбалмошный, распущенный, с нравом дерзким, необузданным. Что творится в душе этой страшной личности, кто он? Мир произнёс своё окончательное суждение о нём – злодей.

Но верно ли это? «Нет!» – утверждает со всей силой своей души Достоевский. И в этой душе, в глубине её, горит, оказывается, лампада. Вот что исповедует Дмитрий Алёше, брату своему, в одной из бесед: «…мне случалось погружаться в самый глубокий позор разврата (а мне только это и случалось).

И вот в самом-то этом позоре я вдруг начинаю гимн. Пусть я проклят, пусть я низок, подл, но пусть и я целую край той ризы, в которую облекается Бог мой; пусть я иду в то же самое время вслед за чёртом, но я всё-таки и Твой сын, Господи, и я люблю Тебя, и ощущаю радость, без которой миру нельзя стоять и быть…»

Вот почему, в частности, так верил Достоевский в русский народ, несмотря на все его прегрешения. «Кто истинный друг человечества, – призывал он, – у кого хоть раз билось сердце по страданиям народа, тот поймёт и извинит всю непроходимую наносную грязь, в которую погружён народ наш, и сумеет отыскать в этой грязи бриллианты. Повторяю: судите русский народ не по тем мерзостям, которые он так часто делает, а по тем великим и святым вещам, по которым он и в самой мерзости своей постоянно вздыхает. Нет, судите наш народ не по тому, что он есть, а по тому, чем желал бы стать. А идеалы его сильны и святы, и они-то и спасли его в века мучений».

Как желал Достоевский показать эту красоту очищенной души человеческой, этот бесценный бриллиант, который большей частью весь замаран, загажен грязью лжи, гордыни и плотоугодия, но вновь начинает сверкать, омытый слезами страданий, слезами покаяния! Достоевский убеждён был, что потому и грешит человек, потому и зол он часто и дурен, что не видит красоты своей подлинной, не видит души своей настоящей. В материалах к «Бесам» находим у него такое: «Христос затем и приходил, чтобы человечество узнало, что и его земная природа, дух человеческий может явиться в таком небесном блеске на самом деле и во плоти, а не то что в одной мечте и в идеале, – что это и естественно, и возможно». Кириллов в «Бесах» говорит обо всех людях: «Они не хороши, потому что не знают, что они хороши. Надо им узнать, что они хороши, и все тотчас же станут хороши, все до единого». Именно об этой красоте, представшей духовно очищенному взору человека, говорил Достоевский, когда утверждал, что «красота спасёт мир» («Идиот»).

Но, оказывается, красота эта спасающая, как правило, открывается человеку в страданиях, через мужественное несение им креста своего. Не случайно страдания в творчестве Достоевского занимают господствующее место, а его самого, по справедливости, называют художником страданий. Ими, как огнём золото, очищается душа. Они, ведя к покаянию, возрождают душу к новой жизни и оказываются тем искуплением, которого жаждет каждый человек, глубоко осознающий и переживший свои грехи, свои мерзости. И поскольку все грешны, то и страдания, по Достоевскому, необходимы всем, как пища и питие.

И плохо той душе, которая не чувствует этой необходимости. «Если хотите, – пишет он в «Записной книжке», – человек должен быть глубоко несчастен, ибо тогда он будет счастлив. Если же он будет постоянно счастлив, то он тотчас же сделается глубоко несчастлив».

«Горе узришь великое, – говорит старец Зосима Алёше, – и в горе сам счастлив будешь. Вот тебе завет: в горе счастье ищи». Ибо через страдания, к которым ведут иногда и страшные преступления, освобождается человек от внутреннего зла и его соблазнов и вновь обращается к Богу в своём сердце, спасается. Это спасение Достоевский видит только во Христе, в Православии, в Церкви.

Христос для Достоевского не отвлечённый нравственный идеал, не абстрактная философская истина, но абсолютное, превысшее личностное Благо и совершенная Красота. Поэтому он пишет к Фонвизиной: «Если б кто доказал мне, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели со истиной».

Именно потому он с сарказмом говорит через Алёшу Карамазова о псевдопоследовании Христу: «Не могу я отдать вместо всего два рубля. А вместо “иди за Мной” ходить лишь к обедне». В таком случае действительно от Христа остаётся лишь «мёртвый образ, которому поклоняются в церквах по праздникам, но которому нет места в жизни».

Но Христос, по глубокому убеждению Достоевского, сохранился неповреждённый лишь в Православии, в народах славянских и особенно в русском народе. Отсюда и особенность взгляда Достоевского на русский народ как на народ-богоносец, народ, который может и должен спасти Европу: это «дорогое, – по словам Ивана Карамазова, – кладбище (давно уже кладбище, и никак не более)», а с нею и весь мир. «Всё, всё, чего ищет русский народ, – пишет он, – заключается для него в Православии. В одном Православии и правда, и спасение народа русского». «Главнейшее предызбранное назначение народа русского в судьбах всего человечества и состоит в том, чтоб сохранившийся в Православии Божественный лик Христа, когда придёт время, явить всему миру, потерявшему свой путь».

Почему так пишет Достоевский? Разве Европа не была христианской? «В Европе, – отвечает он, – и теперь есть христиане, но зато страшно много извращённого понимания христианства» («Записная книжка»). «На Западе, – пишет он Н. Страхову, – Христа потеряли – благодаря католицизму, и оттого Запад падает». Отсюда и роковые для Европы последствия. За год до смерти Достоевский писал: «Да она накануне падения, ваша Европа, повсеместного и общего. Муравейник, давно уже создавшийся в ней без Церкви и без Христа, с расшатанным до основания нравственным началом, утратившим всё общее и всё абсолютное, – этот созидавшийся муравейник весь подкопан».

Причину духовного омертвения Европы Достоевский видит в извращении самых основ христианства в католицизме. Именно это привело Запад к грандиозной религиозной катастрофе в XVI веке, оно же ныне породило и великую трагедию европейской культуры.

При этом Достоевский подчёркивает: «Я не про религию католическую одну говорю – но про всю идею католическую». В «Легенде о Великом Инквизиторе» Достоевский раскрывает своё понимание этой идеи. Он убеждён, что католицизм, по существу, отверг Христа, поскольку отверг важнейшую предпосылку Его учения: благовестие о свободном и только свободном обращении человека к Богу, о свободном ответе человека на любовь Божию.

Католическая церковь, по Достоевскому, стремится любыми средствами, в том числе насилием и хитростью, подчинить человека власти Рима. И эта идея исходит не из любви ко Христу, а из горделивого стремления к господству над всем человечеством. То есть цель католицизма чисто земная, бездуховная, и потому её осуществлению более всего мешает именно Христос Своей проповедью о любви и свободе как непременных условиях достижения человеком истинного блага.

В уста Великого Инквизитора Достоевский вкладывает ужасное признание: «Я не хочу любви Твоей, – говорит он Христу, – потому что сам не люблю Тебя. Может быть, ты хочешь услышать нашу тайну из моих уст, так слушай же: мы не с Тобою, а с ним, вот наша тайна».

Отвергая Церковь Католическую, Достоевский в то же время решительно настаивает на необходимости Православной Церкви в качестве безусловного духовного начала жизни и носителя той истинной культуры, которую должна принести миру Россия. Протоиерей Василий Зеньковский писал: «Оцерковление всей жизни – вот тот положительный идеал, который одушевлял Достоевского и который он понимал не как внешнее подчинение всей жизни Церкви (как это именно и думало католичество), но как свободное и внутреннее усвоение жизнью во всех её формах христианских начал».

Но задолго до него то же самое говорил и В. Соловьёв: «Если мы хотим одним словом обозначить тот общественный идеал, к которому пришёл Достоевский, то это слово будет… Церковь» («Первая речь в память Достоевского»).

Таким образом, говоря о творчестве Достоевского, можно с несомненностью сказать, что основное его направление и дух его – евангельские (хотя с богословской точки зрения у него и были отдельные ошибочные высказывания и идеи). Как всё Евангелие пронизано духом покаяния, необходимости осознания человеком своей греховности, смирения, – одним словом, духом мытаря, блудницы, разбойника, припавших со слезами раскаяния ко Христу и получивших очищение, нравственную свободу, радость и свет жизни, – так и весь дух произведений Достоевского дышит там же и тем же.

Достоевский, кажется, только и пишет о «бедных людях». Об «униженных и оскорблённых», о «карамазовых», о «преступлениях и наказаниях», возрождающих человека. «Возрождение, – подчёркивает митрополит Антоний (Храповицкий), – вот о чём писал Достоевский во всех своих повестях: покаяние и возрождение, грехопадение и исправление, а если нет, то ожесточённое самоубийство; только около этих настроений вращается вся жизнь всех его героев».

Ещё пишет он о детях. Дети везде в сочинениях Достоевского. И везде они святы, везде как ангелы Божии среди ужасного, развращённого мира. Но не среди детей ли и есть Царство Божие!

В Издательстве Московской Патриархии в рамках «Издательских сред» 11 ноября 1996 года состоялся вечер, посвящённый 175-летию со дня рождения Ф. М. Достоевского. Его организовал Отдел церковной благотворительности и социального служения Московского Патриархата, возглавляемый архиепископом Солнечногорским Сергием. С докладом о творчестве писателя-христианина выступил профессор Московской Духовной академии А. И. Осипов⁴⁸.

При жизни Достоевского в культурных слоях общества относительно альтернативного противопоставления Россия – Запад противоборствовали два направления общественной и философской мысли – славянофильство и западничество, суть которых приблизительно такова: приверженцы первого утверждали, что будущее России в народности, православии и самодержавии; приверженцы второго считали, что русские должны во всём брать пример с европейцев⁴⁹.

И те, и другие размышляли над исторической судьбой России. Узкий кружок сотрудников журналов «Время» и «Эпоха» вместе с Достоевским придерживался собственной независимой позиции, определяемой как «почвенничество». Писатель был и оставался русским человеком, неразрывно связанным с народом, но при этом не отрицал достижений культуры и цивилизации Запада. С течением времени взгляды Достоевского развивались: бывший участник кружка христианских социалистов-утопистов превратился в религиозного консерватора, а в период своего третьего пребывания за границей окончательно стал убеждённым монархистом.

Свои политические взгляды времён петрашевцев Достоевский позднее назвал «теоретическим социализмом» в духе системы Фурье. После первой поездки по странам Европы в 1862 году «Достоевский становится противником распространения в России универсального, общеевропейского прогрессизма», выступив в статье «Зимние заметки о летних впечатлениях» (1863) с острой критикой западноевропейского буржуазного общества, подменившего свободу «миллионом».

Понятие Герцена русский социализм Достоевский наполнил христианским содержанием: отрицал разделение общества на классы и классовую борьбу, полагая, что атеистический социализм не может заменить буржуазность, поскольку принципиально от неё не отличается. В журналах «Время», «Эпоха», а также в «Дневнике писателя» Достоевский давал возможность свободного высказывания противоположных мнений. Писатель считал себя более либеральным сравнительно с русскими либералами.

Несмотря на противоборство со славянофильством, сам писатель причислял себя к славянофилам, выступавшим за объединение всех славян (панславизм):

«Я во многом убеждений чисто славянофильских, хотя, может быть, и не вполне славянофил». «И наконец, для третьих славянофильство, кроме этого объединения славян под началом России, означает и заключает в себе духовный союз всех верующих в то, что великая наша Россия, во главе объединённых славян, скажет всему миру, всему европейскому человечеству и цивилизации его своё новое, здоровое и ещё неслыханное миром слово. Слово это будет сказано во благо и воистину уже в соединение всего человечества новым, братским, всемирным союзом, начала которого лежат в гении славян, а преимущественно в духе великого народа русского, столь долго страдавшего, столь много веков обречённого на молчание, но всегда заключавшего в себе великие силы для будущего разъяснения и разрешения многих горьких и самых роковых недоразумений западноевропейской цивилизации. Вот к этому-то отделу убеждённых и верующих принадлежу и я» (Достоевский Ф. М., «Дневник писателя». 1877 год. Июль-август. Гл. 2. Признания славянофила).

Архиепископ Кентерберийский Роуэн Уильямс⁵⁰ в интервью «Русской службе Би-би-си» сказал: «Достоевский страшно неудобный автор для всякого политика, хоть для левого, хоть для правого: он неизменно сдирает всякую самонадеянность. И это, по-моему, важно»⁵¹.

К концу XIX – началу XX столетия сияющая слава И. С. Тургенева, считавшегося до той поры лучшим русским писателем, затмилась вышедшими на первый план Л. Н. Толстым и Ф. М. Достоевским, к сравнению которых обратилась критика, и о чём страстно писал Д. С. Мережковский в литературном эссе «Л. Толстой и Достоевский». За редким исключением читатели разделили свои симпатии между двумя великими русскими писателями. Н. А. Бердяев, причислявший себя к духовным детям Достоевского, писал о двух строях души: «Один благоприятный для восприятия толстовского духа, другой – для восприятия духа Достоевского. И те, которые слишком любят толстовский духовный склад и толстовский путь, те с трудом понимают Достоевского.

Люди толстовского типа часто обнаруживают не только непонимание Достоевского, но и настоящее отвращение к Достоевскому». В. В. Вересаев, А. Белый, В. В. Набоков отдавали предпочтение Л. Н. Толстому, что влияло на их оценку творчества Достоевского: светлый Толстой (живая жизнь) противопоставлялся мрачному Достоевскому (банька с пауками, тарантул⁵²).

И. А. Бунин обожал Л. Н. Толстого, а Достоевского предлагал «сбросить с корабля современности». Такая позиция согласуется с приведёнными И. В. Одоевцевой словами Бунина: «У него [Достоевского] ведь нет описаний природы – от бездарности». Известно, что И. А. Бунин не любил Достоевского, считал его плохим писателем. Тем не менее, Г. Н. Кузнецова указала, что «восприятие Буниным Достоевского было гораздо сложнее, чем это могло показаться из его слов, и не всегда оставалось негативным».

В доказательство того, что Достоевский не был врагом Бунина, В. А. Туниманов приводит слова Г. Н. Кузнецовой: «Достоевский ему неприятен, душе его чужд, но он признаёт его силу, сам часто говорит: конечно, замечательный русский писатель – сила! О нём уж больше разгласили, что он не любит Достоевского, чем это есть на самом деле. Всё это из-за страстной его натуры и увлечения выражением».

Двойственной оценке творчества Достоевского способствовало суждение Н. Н. Страхова о «чистоте» Толстого и «нечистоте» Достоевского. Такое же отношение наблюдалось и на Западе. Например, Ромен Роллан был поклонником Л. Н. Толстого и не понимал Достоевского.

Переводы произведений Л. Н. Толстого стали известны в Европе с 1864 года – на 20 лет раньше, чем сочинения Ф. М. Достоевского. В 1908-м Андре Жид писал: «Наряду с именами Ибсена и Ницше следует называть имя не Толстого, а Достоевского, столь же великого, как он, и, может быть, наиболее значительного из трёх».

Обстоятельный сравнительный литературоведческий анализ гигантов русской прозы дал марксистский критик В. Ф. Переверзев в 1912 году. Показательно, что советский достоевед Г. М. Фридлендер в конце XX века продолжал сравнивать эти две вершины истории не только русской, но и всей мировой литературы, двух национальных гениев, которые «по художественной мощи, глубине и широте воспроизведения жизни сравнялись с Гомером и Шекспиром».

Согласно Г. С. Померанцу, Толстой и Достоевский выразили «настроения более глубинных пластов России, приносимых в заклание прогрессу». По мнению Г. С. Померанца, Тургенев и Гончаров принадлежали к либеральному крылу, кружок «Современника» – к радикальному, а Толстой и Достоевский – к руссоистскому с народным отвращением к буржуазному прогрессу. В своих романах Достоевский и Толстой вели поиски разгадки зла в человеческой душе, что является шагом вперёд в художественном развитии человечества.

Творчество Достоевского оказало большое влияние на русскую и мировую культуру. Литературное наследие писателя по-разному оценивается как на Родине, так и за рубежом. Время показало, что один из первых отзывов В. Г. Белинского оказался верным: «Его [Достоевского] талант принадлежит к разряду тех, которые постигаются и признаются не вдруг. Много, в продолжение его поприща, явится талантов, которых будут противопоставлять ему, но кончится тем, что о них забудут именно в то время, когда он достигнет апогея своей славы».

В 1905 году редактор Русского биографического словаря А. А. Половцов писал, что несмотря на обширную литературу о Ф. М. Достоевском, всесторонняя и беспристрастная оценка его как писателя и человека затрудняется недомолвками, противоречивыми суждениями и взглядами.

Д. П. Мирский, некоторые (но не все) основные тезисы статьи о Достоевском которого через 50 лет использовал В. В. Набоков, «отличался разносторонней эрудицией, остротой оценок, полемической страстностью, приводившей подчас к субъективизму», расценивал Достоевского очень сложной фигурой как с исторической, так и с психологической точек зрения, указывал на необходимость проведения различия «не только между разными периодами его жизни и разными линиями его мировоззрения, но и разными уровнями его личности».

При жизни писателя кроме отдельных публикаций было издано два собрания сочинений: двухтомное (1860 год) и четырёхтомное (1865–70), когда лучшим произведением Достоевского считались «Записки из Мёртвого дома». Эту оценку разделяли Л. Н. Толстой и В. И. Ленин. «Двойник», «Записки из подполья», «Идиот» были непонятны современникам. Позже в работе «Легенда о Великом инквизиторе» (1894) В. В. Розанов писал о «Записках из подполья» как о краеугольном камне литературной деятельности Достоевского, основной линии в его миросозерцании.

Единственным критиком, понявшим идейный замысел романа «Идиот», был оппонент и идеологический противник М. Е. Салтыков-Щедрин. Со временем лучшим романом было признано «Преступление и наказание».

В наиболее значительных статьях критиков-современников «русского якобинца» П. Н. Ткачёва и теоретика народничества Н. К. Михайловского сложная философская проблематика «Бесов» была обойдена молчанием, а главное внимание обращалось на антинигилистическую направленность романа. Ещё до публикации «Бесов» Достоевский предвидел, что обретёт славу «ретрограда». Оценка писателя как реакционера прочно закрепилась в либеральной, революционно-демократической, народнической, а позднее в марксистской критике, и встречается у современных авторов. Диссонансом в марксистской критике звучали слова Розы Люксембург, которая соглашалась с оценкой Достоевского как реакционера, но при этом считала основу его творчества не реакционной.

После смерти писателя более высокую оценку получили «Братья Карамазовы». Д. П. Мирский писал о четырёх великих романах писателя («пятикнижие» без «Подростка»). Лишь во второй половине XX века пять наиболее известных романов достоевисты назвали «великим пятикнижием».

Неоднозначно оценивали личность Достоевского некоторые либеральные и демократические деятели, в частности, лидер либеральных народников Н. К. Михайловский. В 1913 году Максим Горький впервые дал Достоевскому оценку: «злой гений» и садомазохист.

С Шекспиром Фёдора Михайловича впервые сравнил историк и страстный его поклонник Е. В. Тарле, считавший русского писателя «величайшим художником всемирной литературы». После выступления в 1900 году на Русском Собрании в Варшаве с лекцией «Шекспир и Достоевский» Е. В. Тарле писал второй жене литератора: «Достоевский открыл в человеческой душе такие пропасти и бездны, которые и для Шекспира, и для Толстого остались закрытыми». По мнению теолога Роуэна Уильямса, Достоевский-романист «мыслил созидая», как и Шекспир.

Чуть позднее ряд авторов впервые заговорили о трагичности произведений Достоевского. В 1911 году Вячеслав Иванов относительно романов Достоевского ввёл новый термин – «роман-трагедия», который наряду с упомянутыми авторами использовали Д. С. Мережковский, И. Ф. Анненский, А. Л. Волынский, А. В. Луначарский, В. В. Вересаев и другие. Веховцы и русские религиозные философы (Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, В. С. Соловьёв, Г. В. Флоровский, С. Л. Франк, Л. И. Шестов) впервые обратили внимание на философскую направленность творчества Достоевского.

Указанные авторы испытывали влияние идей Достоевского, в своих статьях и монографиях дали наиболее положительную оценку творчеству писателя в русской критике. Отсутствие академической аргументации свойственно всем авторам, опровергающим значимость творчества Достоевского, для негативной оценки которого в XIX и начале XX столетий достаточно было упоминания тяжёлого недуга писателя, когда существовало распространённое заблуждение, что эпилептические припадки вызывают разрушение личности. Главная ошибка авторов, отрицательно высказывавшихся о Достоевском, – отождествление автора с персонажами его произведений, о чём предостерегал первый биограф писателя О. Ф. Миллер.

Достоевский не вписывался в рамки официального марксистского литературоведения, так как выступал против насильственных методов революционной борьбы, проповедовал христианство и противоборствовал атеизму. Ленин не хотел тратить время на чтение романов писателя, но после известного крылатого сравнения с «архискверным Достоевским» революционным литературоведам пришлось следовать заветам вождя. В 1920–1930 годах бывали случаи полного отрицания Достоевского.

Марксистско-ленинское литературоведение не могло не расценивать Достоевского как классового врага, контрреволюционера. Но творчество писателя к тому времени обрело широкую известность и получило высокую оценку на Западе. В условиях строительства пролетарской культуры революционное литературоведение вынуждено было сбросить Достоевского с корабля современности или адаптировать его творчество к требованиям идеологии, обходя молчанием острые неудобные вопросы.

В 1921 году А. В. Луначарский в речи на торжестве в честь столетия со дня рождения Достоевского причислил его к великим писателям, к великим пророкам России: «Достоевский не только художник, а и мыслитель. Достоевский – социалист. Достоевский – революционер! Патриот». Первый нарком просвещения РСФСР объявил о находке частей романа «Бесы», не опубликованных в прижизненных изданиях Достоевского по цензурным соображениям, и заверил: «Теперь эти главы будут напечатаны». Глава «У Тихона», кардинально меняющая восприятие образа Ставрогина и идеи романа, вышла приложением в полном собрании художественных произведений Ф. М. Достоевского в 1926 году.

В октябре 1921 года в Петрограде члены Вольной философской ассоциации широко отмечали 100 лет со дня рождения Достоевского. На заседаниях ассоциации было прочитано восемь докладов памяти писателя (в частности В. Б. Шкловского, А. З. Штейнберга, Иванова-Разумника). Но марксистская идеология начала подчинять себе гуманитарные науки. В рамках борьбы с инакомыслием религиозные философы, ранее давшие высокую оценку творчеству Достоевского, были вынуждены покинуть страну на «философских пароходах», а центр изучения творчества Достоевского переместился в Прагу. А. В. Луначарский во вступительном слове на вечере, посвящённом Достоевскому, 20 ноября 1929 года говорил о «величайшем писателе нашей литературы» и одном из величайших писателей мировой литературы, упоминал «достоевщину» и разделил оценку В. Ф. Переверзева: «…являлся, несмотря на своё официально дворянское происхождение, представителем разночинской России, представителем мещанства. Но вреден ли Достоевский? В некоторых случаях очень вреден, но это не значит, чтобы я считал, что следует запрещать его в библиотеке или на сцене».

В условиях кампании по борьбе с контрреволюцией и антисемитизмом в Советском Союзе в 1920–1930-е годы «антисемит» и «контрреволюционер» Достоевский не был запрещён, но «Бесы» и «Дневник писателя» издавались только в собраниях сочинений, никогда не выходили отдельными публикациями, их значение замалчивалось. Статья о писателе имелась в первом советском школьном учебнике по литературе издания 1935 года, но имя исчезло из списка изучаемых авторов во втором, создававшемся в 1938–1940 годы. Произведения были на долгое время исключены из школьных и даже вузовских программ по литературе. В 1956 году Фёдор Михайлович был реабилитирован советским литературоведением, когда «успех Достоевского на Западе перевесил его идейные грехи против советской власти» и из его характеристики исчез ярлык «реакционер». Писатель был включён в пантеон русской советской классики в последнем учебнике для школ издания 1969 года.

Отечественные исследователи его творчества принимали участие в деятельности Международного общества Достоевского (МОД) с конца 80-х. В 1991 году итоги достижений советской достоевистики подвёл Г. М. Фридлендер в статье «Достоевский в эпоху нового мышления». Редакция издания сборников серии «Достоевский. Материалы и исследования» предостерегает об осторожном отношении к статьям, докладам и заметкам, ссылающимся на работы Владимира Ленина, некоторые суждения которых могут выглядеть как анахронизм, что особенно может относиться к исследованиям, имеющим отношение к религиозной тематике.