Kitobni o'qish: «Особая примета», sahifa 2

– Я тут посмотрел по карточкам складского учета, что пропало… Выходит, что полпуда сахара, с полкило изюма и десять жестяных банок сгущенного молока. – Посмотрев на капитана Мансурова, хмуро выслушавшего его заявления о пропаже, добавил: – Это то, что на первый взгляд мы имеем… Но, конечно же, нужно еще уточнить.

– Все это вам нужно будет записать и предоставить нам в отделение милиции на мое имя, – подчеркнул Мансуров.

– Сделаем все как нужно, в лучшем виде… Аккуратно все это напишу и уже заверенное моей подписью предоставлю органам, – твердо пообещал Степан Романович.

– А банки сгущенного молока, они вот такие были? – вытащил из мешка жестяную банку со сгущенкой Храмов.

– Ага, точно такие, – подтвердил начальник склада Гайдуков. – А откуда они у вас? Они под строгим контролем.

Храмов не счел нужным вдаваться в подробности, коротко ответил:

– Проверяем, – и положил жестяную банку обратно в мешок.

– Так что, из-за этого, выходит, Глафиру Хлопченко убили? – с ноткой недоумения в голосе произнесла Зинаида Коротченкова, стараясь не смотреть на труп женщины, уже прикрытый.

– Знаю случаи, когда и за меньшее убивали, – буркнул в ответ Храмов. – Так что мотив убийства вполне ясен…

– Ну, так это, наверное, в войну было и когда продуктовые карточки в обиходе были. А теперь-то какой смысл убивать? – продолжала недоумевать заместитель директора моторостроительного завода по рабочему снабжению Коротченкова, очевидно, никогда в своей жизни не голодавшая и не знавшая, что в городе во время войны были десятки убитых, которых лишили жизни за пачку сливочного масла, буханку хлеба, ту же самую сгущенку или килограмм кускового сахара…

– Вы думаете, что, если карточки отменили, так и люди как-то поменялись? – посмотрел на женщину оперуполномоченный Храмов. – Не дожидаясь ответа, добавил: – Уверяю вас, гражданочка, что нет. Должно пройти немало времени, чтобы люди хоть как-то позабыли войну, холод и голод… Иначе не бывает.

Приехала труповозка – грузовой автомобиль ЗИС-5 с крытым кузовом, окрашенный в черный цвет и с грязными пятнами по всей поверхности – и остановилась у дверей склада. Из кузова на истоптанную раскисшую землю выпрыгнули двое крепких мужиков в несвежих халатах поверх телогреек. Один из них, длинноногий и длиннорукий, поинтересовался у милиционера, стоявшего снаружи:

– Где тут пострадавший?

– Это женщина. Проходите внутрь, она там лежит.

Второй – плечистый, малость сутулый – шаркнул носилками по металлическому днищу кузова и вытащил их наружу.

Приехавшие хмуро поздоровались с людьми, стоявшими у трупа, и остановились в сторонке.

– Можете забирать, – распорядился капитан Мансуров.

Длиннорукий кивнул и сказал напарнику:

– Под плечи ее возьми, так удобнее.

Убитую женщину погрузили на носилки и вынесли из каморки. Машина завелась, выхлопная труба брызнула снопом огня и тронулась, тарахтя. Следом разошлись и покинули продовольственный склад ОРСа и все остальные, приехавшие на расследование убийства. Остались лишь заместитель директора Зинаида Коротченкова и начальник склада Степан Гайдуков, которым надлежало закрыть склад, убедившись перед этим, не пропало ли еще чего из продуктов. За судмедэкспертом и криминалистом, закончившим наконец писать протокол, вышли из складской каморки опер Храмов и начальник отделения милиции капитан Мансуров.

– Ну, что думаешь обо всем этом? – закурив папиросу и сделав глубокую затяжку, спросил начальник городского отделения милиции.

Вокруг стояла потрепанная мгла, через которую пробивались просветы нарождающегося дня.

– А что тут думать, – промолвил Храмов. – Склад подломил уже известный нам Сашка Богомольцев, житель поселка Караваево. Задержать которого не удалось, поскольку он успел скрыться и тем самым подтвердил свою причастность к убийству сторожихи и ограблению продовольственного склада. Работал он, скорее всего, не один, а с дружками. Такими же сопляками, как и он сам. Потому-то и взяли они по преимуществу сладкие продукты… И в этом вот мешке, – он указал на мешок, что нес на плече, – была его доля.

День начинался хмуро: под ногами сочно чавкала мокрая земля, а в предрассветном тумане дремали деревья с широкими кронами.

– Но там из сладкого только две банки сгущенки. А где в таком случае изюм, где сахар? – покосился на своего опера капитан Мансуров.

– Изюм и сахар подельники разобрали, – безапелляционно заявил Храмов, уверенный в своей правоте. – Товар-то ходовой! А Богомольцев взамен сладостей картошечкой разжился и репой. Чтоб было чем кормить бабку и сестру.

– Возможно, – соглашаясь, кивнул Мансуров и добавил: – Ладно. Работай.

Храмов кивнул. Что дальше делать – было предельно ясно. Подозреваемый в деле грабежа на складе ОРСа и убийства сторожа отыскался. Оставалось только через информаторов и доверенных лиц – а их у Храмова в поселке Караваево было немало – узнать, где в настоящее время скрывается подозреваемый Богомольцев, и в кратчайшие сроки его задержать. Недолго еще гулять на свободе соколику – максимум сутки!

Глава 3. Ну что, попался?

Как Богомольцевы сумели выжить в суровые военные зимы на иждивенческие карточки с нормой четыреста граммов хлеба на человека, ведомо только одному Богу. Летом тоже не разживешься: небольшой огород с истомленной суглинистой землей, что был за домом, почти ничего не родил. Разве что скудную зелень: петрушку, укропчик, хиленький лучок, – с помощью которой можно избежать цинги. Да и кому на этом огороде копать, сажать, полоть? В сорок первом, когда началась война, Изольде Семеновне стукнуло семьдесят пять годков (здоровьице уже не ахти какое), а внуки учились в младших классах: Сашке исполнилось десять лет, а его сестренке Иришке и того меньше – девять.

Во времена казачьего царя Емельки Пугачева, промышлявшего со своей шайкой неподалеку от этих мест, поселка Караваева еще не существовало, имелся лишь починок в два или три двора без названия. Так сказывают местные старожилы. Перед Первой мировой войной поселок Караваево насчитывал уже без малого двести восемьдесят дворов и население около двух тысяч человек. Ныне поселок Караваево – весьма внушительный: четыреста с лишком дворов, восемь протяженных улиц с десятком переулков и тупиков и населением более двух с половиной тысяч человек – совсем не шутка! На сегодняшний день поселок Караваево будет побольше некоторых бывших уездных городов вроде Арска или Ядрина. А еще имеется в поселке православный каменный храм во имя Смоленской иконы Божией Матери, переделанный ныне в столовую, и несколько мелких озер, одно из которых – под названием Ремиха, пользовавшееся дурной славой среди местного населения. Жители поселка предпочитают обходить его стороной: сказывают, в озере на самом дне, в затопленном доме, сидит злая горбатая старуха и тех, кто проходит мимо озера или задумает искупаться, хватает за ноги и тащит к себе на дно. Кто-то верил старинным преданиям, а кто-то откровенно над ними посмеивался, но, однако, каждый год находили в озере с недоброй славой утопленников, что косвенно подтверждало легенду о горбатой старухе.

А вот город Казань – это уже четыреста двадцать тысяч жителей. Поди отыщи шустрого злоумышленника семнадцати годов, который совсем не желает, чтобы его сыскали. Однако оперуполномоченный старший лейтенант Илья Владимирович Храмов все-таки его нашел. Там же, в Караваеве. А куда еще парню податься, если в городе он вроде приезжего – некуда ему податься! – и свой лишь в Караваеве. В поселке его каждая собака знает, и он ведает про всех и обо всем. А взяли Богомольцева у одного из его школьных друзей – Кольки Козицкого, также рано лишившегося родителей и проживавшего с сестрой и бабкой в переулке Тупиковом, имевшем всего-то шесть домов, по три избы на каждую сторону.

Наводку на Козицкого оперу Храмову дал его информатор Ваня Воскобойников. Встретившись с ним в Лядском саду под раскидистым кленом, не тратя времени на вступительные слова, оперуполномоченный поинтересовался:

– Ты такого Александра Богомольцева знаешь?

– Еще бы не знать. Одноклассник мой бывший!

– Мы сейчас его разыскиваем. У кого он может спрятаться?

В глазах Воскобойникова сверкнул какой-то недобрый огонек.

– Есть только один человек, который Сашку Богомольцева надолго может приютить, – промолвил Воскобойников и заговорщицки посмотрел на оперативника. – Это дружок его лучший – Колька Козицкий.

– С кем он живет?

– С бабкой и сестрой. Родителей у него, как и у Сашки, нет. В школе они дружили, сейчас тоже дружат.

– Проследи за домом этого Кольки. Тебе проще, ты местный… Если он действительно там, то дашь нам знать.

– Сделаю, – охотно согласился Воскобойников.

О своих бывших одноклассниках Ваня поведал не без злорадства, рассчитывая, что у обоих парней вскоре начнутся большие неприятности. Основания их недолюбливать у него имелись. Не однажды бывал ими бит и очень часто за дело (не следует «стучать» директору школы на своих одноклассников).

Отблагодарив Воскобойникова половиной пачки папирос, Храмов заторопился в отдел. Желание наказать парней за синяки и не единожды разбитый нос у Воскобойникова, конечно же, присутствовало, чего старший лейтенант не мог не почувствовать. Но он очень надеялся, что за стеной неприязни Воскобойникова к своим одноклассникам скрывается достоверная информация, которая даст возможность взять Александра Богомольцева, что называется, тепленьким.

На следующий день Воскобойников через участкового оперуполномоченного дал знать Храмову, что Богомольцев действительно затаился у Козицких. «Собственными глазами его видел», – высказался он содержательно. Ближе к вечеру капитан Мансуров с двумя операми и нарядом милиции обложили дом Козицких со всех сторон и приступили к задержанию подозреваемого Богомольцева.

Бабка у Коли Козицкого глухотой не страдала. И, когда забрехали соседские собаки, насторожилась. Выглянув в окно, заприметила во дворе тени, промелькнувшие по мерзлой земле, о чем тотчас сообщила внуку и его гостю:

– Кажись, милиционеры во дворе. Уходить вам надо, пока чего лихого не стряслось.

Но сообщение запоздало. От сильного удара навесной крючок вырвало вместе с гвоздями, входная дверь широко и с хлопком распахнулась. Громко, стуча каблуками сапог, в избу вломились милиционеры. Наставили на Богомольцева и Козицкого пистолеты, а капитан Мансуров строго предупредил:

– Даже не рыпайтесь. Не то сейчас время, чтобы цацкаться! Обоим шкуру продырявим!

– Чего вы вломились-то? – вышла из глубины комнаты старуха. – В чем же ребятишки виноваты! Сироты они – что этот, что тот! Их бы пожалеть надо, а вы на них пистолеты наставляете!

– Отойди, мать, – произнес капитан Мансуров, – не до тебя сейчас. Эти твои невинные в убийстве молодой женщины подозреваются! Маленькую девочку сиротой оставили… Теперь несмышленое дитя в детдом придется отдавать, вот кого пожалеть надо!

– Господь с вами! – беспомощно взмахнула руками женщина. – Быть того не может! Не могли они сделать такого! Я их с малолетства знаю.

– Разберемся, мать!

– Ну что, попался? – не без ехидного удовольствия заглянул в глаза Сашке Богомольцеву Храмов. – А ну, руки за голову. Живо, я сказал!..

* * *

Богомольцева и Козицкого препроводили в милицейское отделение и поместили в камеру предварительного заключения. Там с ними начал работать следователь-орденоносец Мирза Худайкулов из следственной группы. Был он человеком опытным, начинал службу еще в тридцатых годах в органах НКВД, и допрашиваемые у него обычно после нескольких допросов во всем чистосердечно сознавались. Лишь однажды случилась осечка.

Произошло это в самом начале службы ровно десять лет назад. Тогда в преступлениях против порядка управления, подрывающих основы хозяйственной мощи государства, и сознательном вредительстве обвинялся бывший нэпман Иосиф Барковский, мужчина тридцати восьми лет. Коммерсант, тщедушный на вид, оказался упертым – никак не желал давать признательные показания! В ходе предварительного следствия Худайкулов собрал толстую папку материалов, подтверждающих предъявленные подследственному обвинения. Документы содержали показания самого Барковского, а также данные, полученные во время допросов, его многочисленные заявления. Однако разоружаться бывший нэпман не желал, чем значительно тормозил следствие. Поначалу Мирза Худайкулов лишь запугивал его, лишал сна, устраивал многочасовые допросы, воздействовал психологически и морально, а когда стало ясно, что используемые меры не эффективны, решил в качестве исключения применить к нему методы физического воздействия. После четырех дней избиения Барковский неожиданно скончался – не выдержало сердце, – так и не сознавшись в преступлениях, которые ему вменялись.

Но там под следствием находился мужчина под сорок лет, имевший свои убеждения, с крепким внутренним стержнем, с устойчивыми взглядами, полностью сформировавшийся, за плечами у которого имелся немалый жизненный опыт, со своими принципами. А тут всего-то неоперившиеся пацаны – казалось бы, надави на них чуток, и они во всем признаются. Но все вышло куда сложнее, чем представлялось поначалу, – пацаны оказались невероятно упертые. И не желали признавать очевидного.

Мирза Худайкулов в очередной раз вызвал к себе на допрос Александра Богомольцева. Некоторое время он просто сверлил его взглядом, ожидая, что подследственный наконец занервничает, начнет елозить, но парень оказался с крепкими нервами – сидел неподвижно и терпеливо дожидался вопроса.

– Значит, ты ни в чем не виноват?

– Ни в чем.

– А полмешка продуктов тогда откуда взялись? – допытывался следователь, щуря глаза. И зрачки его при этом становились меньше острия иголки.

– Так на рынке за работу дали, – отвечал следаку Александр Богомольцев. – Я десять дней продукты грузить и разгружать помогал. Можете проверить.

– Ага. Рассказывай…

Ни Богомольцев, ни Козицкий про ограбление склада отдела рабочего снабжения моторостроительного завода и убийство женщины-сторожа ничего якобы не знали. Их слова звучали весьма искренне, чего никак не хотел замечать следователь Мирза Худайкулов. Он решил, что подследственные попросту загодя сговорились между собой и хорошо выучили свои роли – кому и что следует отвечать на задаваемые вопросы. Он заставлял их стоять столбом на одной ноге в течение суток, приседать до тысячи раз с толстой книгой на вытянутых руках, подсылал к ним в камеру опытную агентуру, которая должна была уговорить их сознаться в ограблении на складе, а также в убийстве женщины. Однако все было тщетно! Парни сдаваться не желали.

Терпение у Худайкулова окончательно лопнуло, когда Козицкий во время допроса сообщил, что будет жаловаться в прокуратуру на действия следователя, и тогда он решил применить к парням методы физического воздействия. Не касаясь лица и рук, так, чтобы не видно было нанесенных побоев и у подследственных имелась возможность написать признательные показания, он принялся их избивать.

Бить Мирза Фахрутдинович умел почти профессионально, считая методы физического воздействия составной частью своей работы. Ну это как заполнять протокол допроса – вещь нужная и даже обязательная, без которой и допрос не допрос. Для этого случая в левом ящике стола у него лежали старые потертые кожаные перчатки, повидавшие на своем веку немало всякого. В мелких трещинках, образовавшихся на старой коже, невидимых глазу, они сохраняли микрочастицы крови националиста Амира Мирсаева; обличенного в связи с врагами народа писателя Амирджана Нигматуллина; и, наконец, председателя горисполкома Василия Павлова, за изобличение которого следователь Мирза Худайкулов был награжден орденом Красной Звезды.

Главным среди двоих парней, по мнению Мирзы Фахрутдиновича, являлся Александр Богомольцев. Его видели с мешком за плечами, в котором лежали продукты, сразу после ограбления склада и убийства женщины-сторожа. А еще Богомольцев сбежал, когда группа захвата хотела его задержать для следственных действий, что напрямую подтверждало его вину. Скрывался он от правосудия у своего школьного друга Козицкого, который дал приют своему товарищу. Не исключено, что Козицкий являлся его сообщником, именно с ним он совершил ограбление склада и убил женщину. Даже если это не так, Козицкий все равно является соучастником преступления. А двое – это уже банда! И доказать участие Богомольцева и Козицкого в ограблении продуктового склада ОРСа моторостроительного завода и убийстве охранницы склада – первейшая задача следствия. За раскрытие столь непростого дела он, вероятно, получил бы очередное звание. А то засиделся он что-то в капитанах…

Когда Николай Козицкий, отказавшись оговаривать себя и давать показания на Богомольцева, от удара в плечо свалился со стула на пол, Худайкулов стал пинать его, стараясь попасть по груди и животу. После шести или семи ударов Козицкий потерял сознание и перестал закрываться руками и поджимать ноги к животу. Когда он наконец пришел в себя, конвойные его увели, а вернее, уволокли в камеру.

Пролежав несколько минут на полу камеры, Николай, чувствуя острую боль при малейшем движении, сел на шконку, а затем оперся спиной о шершавую холодную стену.

– Как ты? – сочувственно спросил один из сокамерников, пятидесятилетний Иван Петрович, еще каких-то полгода назад преподававший студентам теорию чисел.

– Кажется, следак сломал мне пару ребер. Очень трудно дышать, – сообщил Козицкий.

– А следак кто у тебя?

– Худайкулов.

Иван Петрович сочувственно покачал головой:

– Тот еще зверь… И за что же они тебя?

– Ни за что, – отвечал негромко Николай, стараясь дышать неглубоко.

Каждый вздох причинял острую боль. В какой-то момент Козицкому захотелось закашлять. С ужасом подумал, что с ним может произойти, если начнется приступ кашля, нестерпимая боль просто разорвет ему легкие! Уже не в силах сдержаться, Николай закашлял. Боль пронзила все тело, а потом он потерял сознание.

– Парень, ты чего? – пытался растормошить его Иван Петрович. – Поднимайся давай. Не лежи! – Тело Николая безвольно колыхалось из стороны в сторону. – Врача! Позовите врача!!! – застучал сокамерник кулаками в дверь, глухо сотрясавшуюся под ударами. – Человеку плохо!

В коридоре раздался грубый окрик:

– Ты у меня сейчас поорешь! Быстро тебя успокою!

– Человек умирает. Взгляните!

Приоткрылся дверной глазок. Некоторое время надзиратель созерцал неподвижно лежащего на нарах Николая, а потом сказал:

– Позову сейчас. Больше не колоти в дверь.

Пролежав несколько минут, Николай негромко застонал, а потом приоткрыл глаза и прошелестел губами:

– Что со мной было?

– Уф! Живой, – вздохнул Иван Петрович. – Я думал, что ты уже богу душу отдал. Ты закашлялся сначала, а потом свалился.

– Это от боли.

Тяжелая дверь громыхнула, и в камеру в сопровождении крупного надзирателя вошел врач с саквояжем в руке.

– Где тут умирающий? – недовольно произнес он. – Никого не вижу. Все живы-здоровы.

– Парень без сознания лежал, – сказал Иван Петрович. – Плохо ему было.

– Что болит?

– Грудь, – негромко выдохнул Николай.

Приблизившись к шконке, лекарь стал пальпировать грудную клетку Николая. Любое прикосновение отдавалось сильной болью в груди. Требовались большие усилия, чтобы не застонать.

– Так, все ясно. Сломано два ребра. Ничего страшного… Упали, молодой человек?

– Упал.

– Что же вы такой неловкий? Нужно беречь себя. Это в молодости кажется, что здоровью не будет конца, а вот с возрастом начинаешь понимать, что это далеко не так… Напишу, таким образом… «Падение с высоты собственного роста». Не возражаете?

– Нет.

– В качестве лечения пропишу вам покой, и чтобы не особенно напрягались. А то знаю я вас, молодежь! Всё норовите какие-то подвиги совершать! А оно потом вон как оборачивается.

– Его бы в больничку, доктор, – подсказал Иван Петрович. – Там он хоть как-то отлежится, полегче будет.

– А это вам не пансионат и не санаторий, чтобы было легче, – нахмурился лепила. – Это тюрьма! Легкой жизни вам здесь никто не обещал. Да-с… Больнички ему не будет, но попрошу, чтобы выделили отдельную камеру. Есть еще какие-то жалобы? Могу предложить лист бумаги с карандашом.

– Не нужно. Жалоб тоже не имеется, – отвечал Николай.

В этот же день Николая Козицкого перевели в одиночную камеру, а вскоре к нему заглянул следователь Худайкулов.

– Значит, жаловаться не пожелал? – скривил он губы. – Только это тебе вряд ли поможет… Впрочем, есть один хороший выход. – Открыв папку, с которой следователь вошел в камеру, он вытащил из нее несколько отпечатанных листов бумаги и предложил: – Будет не так скверно, если ты подпишешь эти бумаги. Тебе даже думать не нужно, здесь все за тебя написано. Надеюсь, что ты уже все понял и будешь благоразумен.

– Я все понял и подписывать не стану.

Следователь неодобрительно покачал головой:

– Упрямый ты, однако. До большой беды доведет тебя твое упрямство. Ну ладно, я тебе больше не советчик, только потом пеняй сам на себя.

* * *

Николай Козицкий оказался сильнее, чем это показалось поначалу. Следовало заняться Богомольцевым. Из следственного изолятора ему сообщили, что парень как-то сник. Ушел в себя. Не желает ни с кем общаться. Оказавшись в неволе, Богомольцев испытывал серьезную психологическую ломку, следовало воспользоваться его нестабильным состоянием. Если надавить на него покрепче, может, что-то и получится…

И капитан Худайкулов взялся за него всерьез.

После третьего жесткого допроса Александр все-таки сознался. Вытирая с разбитой губы кровь, Богомольцев под диктовку следователя Худайкулова написал, что это он проник на территорию продовольственного склада: обманом принудил женщину-сторожа открыть складскую дверь, после чего убил ее и набрал полмешка продуктов, что попали ему под руку.

Прочитав написанное, Худайкулов с довольным видом кивнул, отложил признание в сторону и потребовал:

– А теперь напиши и на своего дружка Николая Козицкого, как вы с ним склад грабили, как бедную женщину убивали… Понимаю, момент неприятный, ты уже многое забыл из того, что произошло. Ну так я тебе напомню.

Александр, уже сломленный, не в силах что-либо возразить, написал под диктовку следователя, что гражданин Николай Козицкий ждал его на улице и должен был подать ему сигнал опасности, если бы вдруг к складу стал кто-нибудь приближаться. Его лжесвидетельство тем самым сделало несговорчивого парня пособником в убийстве и ограблении. Показания Козицкого теперь для обвинения в соучастии стали ненужными. Довольный своей работой, по его мнению исключительно хорошо проведенной, Мирза Фахрутдинович начал готовить документы для передачи дела в суд. Раскрытие убийства и ограбления в несколько дней – это не шутка! Вне всякого сомнения, столь выдающийся результат – его личная значительная заслуга.

Оставалось только предполагать, по какой шкале поощрений оценит столь значимый результат работы вышестоящее начальство.