Kitobni o'qish: «Кредо времени»

Shrift:

Шушманов Евгений Леонидович, член Российского союза писателей (РСП), автор более 1000 стихотворений. Победитель конкурса РСП «Георгиевская лента 2017». Дипломант 1 степени в номинации «Историко-патриотическая поэзия» международного фестиваля «Мгинские мосты 2020». Финалист премии РСП «Поэт года 2020» в номинации «Лирика».

Автор сборников стихов «Аты-баты», «12 месяцев стихов», «Анатомия любви», «Разлучный чай», «Стебовые стихи», «Дорога к небу».

Пьеса в стихах «Прощание с юдолью или три дня из жизни Петра Великого» вошла в финальный список конкурса «Время драмы 2017» Гильдии драматургов Санкт-Петербурга.

Более полно познакомиться с творчеством автора можно на сайте РСП стихи.ру.

Предисловие

Как сказал замечательный поэт Александр Кушнер – «Времена не выбирают, в них живут и умирают…» и, пожалуй, лучше уже и не скажешь. Время – это единственный невосполнимый ресурс. За деньги время не покупается и каждый прожитый день, увы, возврату и обмену не подлежит.

У каждого времени есть свои достоинства и свои пороки, свои герои и подлецы, свои вкусы и своя мода, и это всё составляет Кредо Времени. Однако, есть и вечные ценности, которыми руководствуется в своей жизни человек, чтобы оставаться Человеком. Вот эти вечные ценности и являются каркасом его внутреннего Я, его убеждений, взглядов и оценок окружающего мира, исходя из которых, он должен ясно понимать – что такое хорошо, а что такое плохо. И эта внутренняя позиция человека называется – «кредо».

Credo по-латыни означает «верую» – верую в правильное, в лучшее, в светлое, в доброе… Жизненное кредо – это набор принципов, ценностей и убеждений, которые помогают человеку преодолевать невзгоды и испытания, служит ориентиром и опорой в этих трудных жизненных моментах. Кредо мотивирует нас и дает веру в себя. Оно помогает находить смысл в жизни и двигаться вперед к своей цели.

О кредо и о времени стихи этого сборника, которые, может быть, кому-то из читателей помогут определиться в своём отношении к этим двум основополагающим понятиям нашей жизни…

С уважением, автор

Прекрасна жизнь

Прекрасна жизнь – мы молоды сейчас
и нам любовь многосерийно снится,
во сне летая над землёй, как птица,
мы видим то, что видится анфас.

Любой порок самим себе простим,
спешим, как снежный ком летит со склона,
мы ищем в удовольствиях резона,
а сложности беспечно упростим.

Прекрасна жизнь – единожды живём,
торгуемся в цене за свечку в храме,
вычёркиваем смехом горе в драме
и руку, кто отстал, не подаём.

Нас гонит жизнь по встречной полосе,
где знаков нет и нет авторитета,
нет страха не проснуться до рассвета…
Мы крутимся, как белка в колесе…

Прекрасна жизнь – нам время не указ,
танцует страсть с азартом в ритме танго
и в драйве¹, как родео на мустангах,
блаженствует в шампанском ананас.

А осень жизни нам до фонаря,
до лампочки рецепты и советы,
и как бывает самым знойным летом,
нам жарко в середине января.

Прекрасна жизнь – не надо дни считать,
как мелочь из дырявого кармана…
Героям авантюрного романа,
по осени ли летом причитать…?

Мы думаем, что это не про нас
не нами переполнены больницы,
ведь с нами ничего не приключится
и не пугает слово «метастаз».

Прекрасна жизнь без боли и потерь,
сценарий без ремарок и помарок,
но не дозваться сонных санитарок
и только есть сегодня и теперь

без ретуши двуличной и прикрас…
Другие сны смыкают нам ресницы,
жизнь бьёт ключом и некогда поститься…
Прекрасна жизнь… Мы молоды сейчас…

Кредо

Тщеславен мир – желают все победы,
топча каноны, нормы, постулаты,
всем утверждая, что имеют кредо,
любой ценой и именем распятым.

И вдруг однажды, пусть и запоздало,
когда в последний путь пора пускаться,
на ум приходят лишь инициалы,
с которыми не жалко расставаться.

Ведь кредо – привередливая штука,
оно сродни по духу благородным,
которым быть самим собою мука
и совестью своей быть неудобным.

Тех, для которых совесть, как стигматы,
что кровоточат, душу беспокоя,
чтоб не дрожать в предчувствии расплаты
и принимать судьбы удары стоя.

И не жалеть ни времени, ни нервов,
всё называть своими именами,
звать подлым – подлеца, а стерву – стервой,
не жаловать трусливых орденами.

А если полюбить, то чтобы небо
завидовало морю и прибою,
не жить шутом потешным для потребы,
а быть, таким, как есть – всегда собою.

Не жить желудком сытостью обеда,
за счёт чужой – быть щедрым и беспечным…
Кто с совестью в ладу – являет кредо,
которое незыблемо и вечно…

На золочёном крылечке
(считалочка для взрослых)

На золочёном крылечке сидели
те, кто живёт в наших душах и теле,
но будто вовсе друг друга не знали,
так хорошо свои роли играли:

желчная зависть желтушной окраски,
ложь, в мини-юбке и в блузке из ряски;

хитрость двуличная, словно святая,
только на ощупь, как дырка пустая;

жадность к груди кошелёк прижимала,
что невнятно про прибыль шептала;

наглость плевала с высокой ступени
на благородство, без тени сомнений;

блуд к целомудрию был равнодушен,
вроде и ярок, но, в сущности, скушен;

похоть была ещё ниже ступенькой,
там, где устойчиво – на четвереньках;

высокомерье ногами пинало
честность, которая правду искала;

алчность о щедрости сплетни стирала,
грязью прилюдно её поливала;

лень и послушное лени, безделье,
изображали собою смиренье;

гордость и глупость, как дети тщеславья,
всех упрекали в засилье бесправья;

ниже нашлось ещё место для мести
и сладострастью с угодливой лестью;

возле земли, на последней ступени,
скромность и вера сидели, как тени,

с ними любовь, а ещё состраданье,
к тем, кто не может принять покаянье…

Те, кто сидел на крыльце, ожидали,
выбора тех, кто по жизни бежали:
будут ли с совестью в прятки играться
или в любви бескорыстной плескаться?

Может ты, жизнь проживёшь, как забаву?
Выбери тех на крыльце, кто по нраву…

Почему мы так жестоки

Почему мы так жестоки
и скупы на ласку в слове?
Как рабов нас гонят сроки,
отговорки наготове.

Мы торопимся куда-то,
за морями счастье ищем,
но она не виновата,
блудных ждёт в своём жилище.

Ждёт, прощая все проказы,
если их назвать так можно,
верит в занятость рассказам,
верит в то, что невозможно.

Ждёт звонков и писем редких,
даже, если очень тужит,
но похвалится соседке,
дескать, сын карьере служит.

И когда жизнь станет таять,
как снежинка на ладони,
всё равно утешит память
фотографией в альбоме.

Лишь потом придёт расплата,
и с себя всё горе взыщем,
нет возврата, есть утрата,
от которой, словно нищий.

Не отдал того, что мог бы,
не принёс букет сирени…
Стать готов, как перед Богом,
перед мамой на колени…

Что вспомнишь ты?

Что вспомнишь ты, когда придёт пора
оставить всё, что на́жил, за порогом,
успеть, что было, вспомнить до утра
и в срок прибыть, без опозданья, к Богу.

Что вспомнишь ты, когда наступит срок
покинуть стены своего приюта,
когда в часах закончится песок,
и стихнут все желания, как смуты.

Что вспомнишь ты, когда пробьёт твой час,
уже не час – последняя минута,
и поезд твой отправится сейчас,
смущаясь направлением маршрута.

Что вспомнишь ты, когда придёт пора
в последнюю дорогу собираться,
признавшись в том, что правы доктора
и не желая в этом признаваться.

Что вспомнишь ты, когда забрезжит свет,
и мир вокруг, как память, станет зыбким,
что вспомнишь ты, сквозь чёрно-белый цвет?
Любимой голос, губы и улыбку…

Точка

Подлости вкус – слегка сладковатый…
Сладкая вата…
Липкие пальцы, будто от крови…
Без послесловий…
Счастье, как солнце с неба украли…
Сажей марали…
Ложью покрыты души и лица…
Пепел кружи́тся…
Пепел надежды в огне сгоревшей…
Есть потерпевший…
Как от росы намокли ресницы…
Жаль, что не птица…
С крыши шагнул бы и сразу в небо…
Будто и не был…
И превратился в пикселя точку…
Без оболочки…
Жизнь не прощает надеждам беспечность…
Смертному – вечность…

Годы

Забываются годы,
как порою ни странно,
отступают невзгоды,
растворяясь в желанном.

И никто не ответит
сколько вёсен осталось,
время грустью отметит
наступившую старость.

С древка спустятся флаги,
свет побед потускнеет,
мушкетёрские шпаги
тихо в ножнах ржавеют.

Осыпаются месяцы
пепелящими дюнами,
нет ступенек у лестницы,
что ведёт к вечно юному.

Дни становятся хрупкими
и стремительно быстрыми:
улетают голубками,
гаснут синими искрами.

Снова ласки захочется,
к детству в снах прикасаешься.
на углы одиночества,
как слепой натыкаешься.

Остаются мгновения,
словно вспышками ясными,
и бессильно забвение
уничтожить прекрасное,

И бессильно забвение
погубить не губимое,
всё пройдёт, как сомнения,
вечны только любимые…

Силуэты

Ну, что замолк, дружище, как немой,
похоже, жизнь твоя, как песня спета,
ты сердцем жил, а надо – головой,
и счастья нет, есть только силуэты.

А силуэты, это же – эскиз,
карандашом набросок на бумаге,
легко сменить капризы на сюрприз,
слетел с дороги и…уже в овраге.

И там вдруг понимаешь, что – дурак,
увлёкся, как пацан, романом бурным,
душой повёлся, чувством за пятак
и оказался, как окурок, в урне.

Надеялся, любовь к тебе прильнёт?
Ты думал, что ещё кому-то нужен,
и что душа отправится в полёт?
Ах, до чего же, был ты неуклюжим…

Ты из породы вымерших людей,
кто бескорыстно мог любить когда-то,
теперь ты – романтический злодей,
за это получить, изволь, расплату.

Распнут грехами су́етных страстей,
припишут, будто сердца домогался,
и в правоте уверенной своей,
заставят, чтоб от боли улыбался.

Бродил бы, словно беспородный пёс,
всегда у всех и в чём-то виноватый,
и хорошо бы, чтоб зимой замёрз,
и не смотрел в глаза душою смятой…

Ну, что ж, дружище, это твой удел,
ты мог душой любить – не головою,
но ты рискнуть, как видно, захотел,
и горечи на жизни три, с лихвою.

Январь в душе, не слышен соловей
и впрямь, похоже, песня твоя спета…
Не верь тому, кто на судьбе твоей
рисует беззаботно силуэты…

Потеря

Потерялась радость в жизни прошлой,
заблудилась девочкой в лесу
и уже совсем не понарошку,
детскую обрезала косу.

А потом беспутно загуляла,
где платили больше чаевых,
и как будто бе́з вести пропала,
забавляя радостью других.

Пересохла, как от зноя речка,
можно вброд, не глядя, перейти,
в темноте потухла, словно свечка,
без которой счастья не найти.

Поселилась в сердце безнадёга,
что порой бросает душу в дрожь,
в никуда судьбу ведёт дорога,
если следом тенью ходит ложь.

Холодно душе теперь и тошно,
как без дома уличному псу…
Потерялась радость в жизни прошлой,
заблудилась девочкой в лесу…

Сердце

Занедужится сердце,
в котором убили надежду,
то вдруг болью пронзит,
то испуганно ночью замрёт,
подавив в себе стон,
от лекарств отмахнётся небрежно
и как будто в тиски
безнадёжною грустью сожмёт.

Стук да стук, перебой –
так стучат своей палкой слепые,
безнадёжно пытаясь
дорогу впотьмах перейти,
слыша только свой звук,
в обещанья не веря скупые,
хочет сердце от мук
исцеленье в надежде найти.

Нет, не может оно просто так
молотить вхолостую,
беспристрастно стуча, как часы,
клапан вверх – клапан вниз,
сбитым ритмом своим
и щемящей тоской протестуя,
от усталости дней,
посчитавших любовь за каприз.

Всё подвластно науке –
можно сердце чужое вживить,
говорят, что сейчас медицина
творит чудеса,
только сможет ли тех же,
это новое сердце любить,
кто, как ветром надежд,
наполнял кораблю паруса.

Пусть останется всё, по старинке,
как было когда-то,
настоящее сердце должно
без надежды болеть,
тот, кто хочет летать, а не ползать,
быть должен крылатым,
чтобы смог через боль за надеждой,
как птица, взлететь…

Хоть кажется порой невинной ложь

Хоть кажется порой невинной ложь,
неправда не бывает бескорыстной,
обман продать пытается за грош,
коварно пряча взгляд свой ненавистный.

Скрываясь лицемерно до поры,
у горизонта тучей выжидает,
как будто где-то точат топоры,
так молнии далёкие сверкают.

Закроет ложь собою небосвод
и град пойдёт возмездием без счёта,
и потеряет яблоня свой плод,
рождённый не в любви, а по расчёту.

Осыплются соцветий лепестки,
фатою горя, порванною в клочья,
и разобьёт надежды на куски
безжалостным холодным многоточьем…

Затопчет в грязь, опавшие цветки,
пройдёт, прохожим равнодушным, время,
наматывая новые витки
веретеном, чтоб ложь была, как бремя.

Год лжи всегда неурожайный год,
а жизнь во лжи напрасна и бесплодна,
что ни посеешь – будет недород,
противна ложь любви и чужеродна.

Хоть ложь невинной кажется порой,
лишь правда бескорыстною бывает,
и первая не может стать второй,
хотя всё время это утверждает.

Свобода

Как часто говорим мы о свободе,
о том, идет ли нам она к лицу,
как к обрамленью фото на комоде
и даже к обручальному кольцу.

К глазам, фигуре, платью для свиданья,
когда и где, и с кем встречать рассвет,
предаться любопытству и желанью,
и не держать ни перед кем ответ.

Прийти домой когда и с кем захочешь,
уйти из дома за друзьями в ночь…
Прекрасно – оправданья не бормочешь,
коль с глаз долой, так и из сердца прочь.

Прекрасно никому в любви не клясться,
и даже не пытаться полюбить,
легко сходиться, также расставаться…
Да что и кто вам может запретить?

Какая прелесть жить в гражданском браке,
но всё же лучше – в браке гостевом,
и без делёжки метров, ссор и драки,
поставить точку быстро на былом.

Какое счастье не готовить ужин
и не идти с собакою гулять…
Как хорошо, что вам никто не нужен
и вам на все проблемы наплевать.

Вставать не надо по ночам к ребёнку,
кормить его, в сухое пеленать,
уж, лучше завести себе котёнка
и перед сном мордашку приласкать.

Не отдавать отчета перед Богом
зачем дышал и для кого живёшь,
мне кажется, с собой свою свободу
в другую жизнь, как бонус не возьмёшь.

Ну, что ж, настало время расставаться,
и по дороге выбранной идти…
Свобода не дана, чтоб наслаждаться,
а чтоб любовь на веки обрести…

О, рыцари битв

О, рыцари битв и кровавых ристалищ,
заложники клятв и любовных пожарищ,
в бою и в любви одержимо упрямы
отдать свою жизнь за Прекрасную Даму.

Вы были примером, вы были кумиром
и верили, будто любовь правит миром,
обиды и ложь благородно сносили,
когда вас за вашей спиной поноси́ли.

Вы даже в бою поднимали забрало,
любви и побед над врагом было мало,
и слабым на помощь всегда приходили,
и совесть насильно свою не будили.

Позор не приемля, вы смерть презирали,
с судьбою своей на победу играли,
и в каждом бою по-геройски вы бились,
но время прошло и мечи затупились.

Герои не в моде – смешными вы стали,
мужчины, примером с вас, жить перестали,
а дамы, увы, хоть всё также, прекрасны,
но рыцарем сердца не бредят напрасно.

О, рыцари битв и любовных ристалищ,
лишь Бог вам судья, благородство – товарищ,
которым отвага и честь – не забава,
вам светлая память и вечная слава…

Ветер позёмку гонит

Ветер позёмку гонит,
кружит, как лисий хвост,
в поле тебя догонит,
чтобы задать вопрос.

В кружеве, неуклюже,
спросит – «Зачем живёшь?»,
снегом следы утюжа,
чтоб не ответил ложь.

Вьюжит коварно ветер,
крутит, сбивая с ног,
как на вопрос ответить
знает, наверно, Бог.

Разве сквозь стон расскажешь,
губы не разлепить,
то, что уже не свяжешь –
время порвало нить.

С небом сравняет поле,
мглою начнёт пугать,
мёрзнут душа и воля,
сил не осталось встать.

Ветер напором клонит,
что не подняться в рост,
здесь же и похоронит,
прямо в снегу – погост.

Может быть, и приснится,
в этот последний день,
счастья Синяя птица
или надежды тень…

Ринг

Устроена жизнь по законам ринга,
держи удары от гонга до гонга,
пригнись и вбок уходи от свинга²,
двигайся шариком для пинг-понга.

Клятвам не верь – всё равно обманут,
любовь и та, не бывает вечной,
сегодня – единственный ты и желанный,
а завтра – ты просто первый встречный.

Двигаясь, помни следить за ногами,
перемещаясь – ноги не скрещивай,
были верны́ тебе – стал с рогами,
да мало ли, что тебе померещилось.

Главное, брат, в нашем деле – дыханье,
закончится воздух и ты тут же сдох,
жизни скажешь – «Гуд бай! До свидания!»…
Хорош удар был снизу подвздох!

Страсть закипев, в оборот берёт быстро,
чуть зазевался – удар в переносицу,
летят из глаз фейерверком искры,
надежда, как пепел в небо возносится.

А может, ты гением себя возомнил,
этаким новым Леонардо да Винчи?
И чтобы любовью судьбу наградил,
сходишься с жизнью в тесном клинче³?

Целуешь судьбу свою жадно и грубо,
а с чувствами прячешься в подворотне…
Прямой в лицо… и в крови твои губы,
как зельем намазаны отворотным.

А ты на что-то ещё надеешься,
сердце, как голову, закрываешь от джеба⁴,
держись, из ринга куда ты денешься,
лишь два есть пути – пьедестал и в небо.

Дом твой семейный строился… Вдруг,
обрушила подлость его в одночасье…
Ну, вот и нарвался на классный хук⁵…
Ах, как ты с любимой мечтал о счастье…

Повис на вантах⁶ лапшой отброшенной,
с гримасой боли, наивный, как даун…
Нашёл ли счастье, чудак огорошенный?
Послали тебя безответно в нокдаун⁷…

Судья-рефери́ в перчатках белых,
продажно лыбясь, секунды считает,
любит удачливых он и смелых,
и словно кукушка на годы гадает.

Лежишь на полу, словно мокрая тряпка,
приветствует зал судьбу – победителя,
а ты…, с тебя уже сняли перчатки,
забыл тебя ринг и забыли зрители…

* * *

Ты думал чувством судьбу покорить?
Не снять тебе с горла, прижавшую ногу…
Пойди же к тому, кто всё может простить,
покайся смиренно молитвой Богу…

Белая и пушистая

Ей белой быть хотелось и пушистой,
и каждый раз, укладываясь спать,
она и совесть – спорили ершисто,
как всё же имя сущности назвать.

Она могла талантливо и смело,
в любовь играя, лечь с другим в кровать,
мечтая быть пушистою и белой,
и слово с рифмой «ять» не примерять.

Могла вести интригу увлечённо,
соврать или задумчиво смолчать,
прощенье попросить, слегка смущённо,
с тем, чтобы словом метким не звучать.

Могла всплакнуть, когда ей было надо
и тушь с ресниц, в убыток, потерять,
но главной для неё была награда,
созвучно не попасть на рифму «ять».

Она талант имела неустанно
обличие другое примерять:
с утра – Джульетта, вечером – путана…
Нет, невозможно рифму удержать…

Душой, не избегая плотской скверны,
считала выбор свой за благодать…
Вы согласитесь, всё-таки, наверно,
таким к лицу названье с рифмой «ять»…

Возможно, что кому-то и зазорно
цвета по именам своим назвать,
но чёрный цвет всегда быть должен чёрным,
а существа подобные – на «ять»…

Репей

Мне снилось, что бегу я, как лечу
над лугом и ногами не касаюсь
травы зелёной, в голос хохочу
и от шмелей мохнатых уклоняюсь.

Я радуюсь тому, как лёгок шаг
и своего восторга не скрываю,
когда бегу стремглав через овраг
и, как в снежки, репейником играю.

А за оврагом – в школу, в первый класс,
иду с портфелем, выступая важно,
и пролетают десять лет, как час,
быстрее, чем сгорает лист бумажный.

Бал выпускной – пришёл его черёд
напомнить вкус, забытый, поцелуя,
который чист, как лотос, что цветёт,
житейские превратности мину́я.

А дальше всё вертелось колесом,
менялись декорации на сцене,
где исполнялся танец хромосом,
не думая о старости и тлене.

Как шпорами дают коню посыл,
так время торопило нравом юным,
мне сон напомнил дней прошедших пыл,
азартом наслаждения безумным.

Хотел успеть, переходил на бег,
теряя силы, в гору поднимался,
чтоб на вершине обрести ковчег
любви своей, которой добивался.

Листал, как книгу жизни зыбкий сон,
горел от жара на страницах страсти,
в разлуках вновь к судьбе шёл на поклон,
и целовал любимые запястья.

Рябил калейдоскоп прошедших лет,
в которых я найти себя пытался
и колким был весь жизненный сюжет,
как будто сквозь репейник продирался.

Привет из детства я в руке держал –
малиновый репей и мне казалось,
что будто на мгновенье задремал,
а это жизнь моя, как миг промчалась…

Сентябрь

Июльский зной забылся, как кошмар,
прошёл и август – осени предтеча,
не донимает по утрам комар
и потому приятна с лесом встреча.

Пришёл черёд – сентябрь вступил в права,
ведь только в сентябре и ощущают
себя, как может чувствовать вдова,
которую надеждою смущают.

Беззвучно осень совестью кричит,
безумством красок мучает палитру
и гулко дятел по сосне стучит,
как дирижёр сердитый по пюпитру.

Тепло ещё смакует бабье лето,
как будто знает – бабий век недолог,
но утро не торопится с рассветом,
и потому день каждый вдвое дорог.

И скрытой грустью каждый день отмечен,
и невозможно быть с природой хитрым…
Ау…! Зима должна быть недалече,
а осень жизни – это просто титры…

Рыжая кошка

Наконец! Здравствуй, рыжая кошка,
как ты долго по свету гуляла,
целый год тропку к дому искала,
чтоб уткнуть влажный нос мне в ладошку.

Чуть смущённая, с милым кокетством,
на ветру́ рыжий хвост распушила
и ласкаясь, забыть не спешила,
что у кошек кончается детство.

И теплом лета бабьего грея,
замурлыкав, снимая усталость,
по-кошачьи, по-бабьи, про жалость
мне расскажешь, от нежности млея.

Я опавшие листья взъерошу,
будто глажу пушистую спину,
и блаженно от счастья застыну,
грусти сняв непосильную ношу.

Словно боль изнывающих дёсен,
снимет чудо, лакая из плошки…
В дом вернулась уставшая кошка,
наконец… Здравствуй, рыжая осень…

Мы

Мы привычные к смерти и запаху крови,
и сроднились с оружьем, как дети с игрушкой,
нам до боли знаком безутешный плач вдовий,
пулемётная очередь в грудь, как частушка.

Мы впитали судьбу в материнской утробе,
память войн и смертей леденящим ознобом:
мы лежали десятками тысяч в сугробах,
без преданья земле, отпеванья и гроба.

Были холодно нам, безутешно и больно,
что ушли, как под землю уходит речушка,
что уже никогда не пройдёмся привольно
по её берегам, где щебечут пичужки,

не обнимем своих дорогих и любимых…
Не жалели мы крови своей кумачовой
и мерцали на небе звездой негасимой,
той звездой, что зажглась от руки палачёвой.

Мы такие с рожденья – покорны и тихи,
мы смиряем судьбу недописанной строчки
и на плахе, когда бессловесно затихнем,
видим, как на ветвях распускаются почки…