Kitobni o'qish: «На молитве. В тишине и в буре»

По благословению

Митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского

ВЛАДИМИРА

Благовещение

Радостное солнце ныряет в синеющем безоблачном небе. Весело трещат льды. Тают снега. Хлопотливо бегут мутной водой ручьи. И во всем – пробуждение, вера, предчувствие идущей бодрой и светлой жизни.

Святыня убогой комнатки тихого Назарета, неслышный трепет сердца Пречистой Девы. И глава склонилась пред вестником неба, а лилии белеют в руках архангела.

«Радуйся, Благодатная! Господь с Тобою!»

После веков проклятия – впервые это слово благословения…

И человечество запомнило эти слова и – скоро уже два тысячелетия – посылает их обратно в то небо, из которого они ниспали на несчастную землю, как весть свободы и счастья.

Свобода, свобода!

Вместо прежней земной неволи без надежды и просвета, мы стоим теперь пред распахнувшимися для нас дверями рая. И что нам годы, жизнь лишений, слез, недочетов пред громадой того счастья?

Свобода!

Везде по России выпускают птиц из клеток. И, следя за их отлетом из плена в бесконечность ясного прогретого воздуха, мы предчувствуем и наш неизбежный отлет туда, в блаженную даль.

Белеют лилии архангела. Открылось новое счастье. Предчувствие иной, высшей жизни стоит в этот день над вселенной. И тих в солнечных нитях взмах бело-розовых крыльев. Непорочны белые лилии…

Священная тишина

Мне вспомнилось одно священное детство. Мне вспомнился дальний Назарет, на берегу прекрасного, задумчивого, ласкового озера Тивериадского, среди цветущей, тихой, благоухающей Галилеи, с ее волнистой поверхностью, ее белыми голубями, с ее зеленеющими жатвами.

Среди этой тихой, ласкающей душу успокаивающей природы развивается Его детство…

То следит Он за работой мнимого отца Своего Иосифа: смотрит, как древесный материал быстро преобразуется в старых и опытных руках, крепко держащих инструменты работы. То следит Он за быстрым веретеном в руках Пречистой Девы Марии, превращающей пряжу в длинную бесконечную нить шерсти. То долго, долго смотрит Он, как белый парус скользит, чуть заметно, по тихой поверхности Тивериады, и челн оставляет быстро сглаживающуюся струйку. То смотрит Он на белых голубей, как они стаей кружатся у крыльца их дома, когда Дева Мария выйдет к ним с зерном в соломенной корзине. То стоит Он, замерев неподвижно, созерцая невыразимую небесную славу, в час солнечного заката. То всматривается подолгу в небесные звезды, что горят, переливаются, что-то шепчут земле с высокого свода…

Все покрыто тайной, все покрыто тишиной в этом священном детстве, в этих первых, незримых миру, годах Отрока Иисуса.

Как происходит таинственное единение Его с Отцом: сходит ли Бог Отец к Сыну, никем не видимый, беседуя с Ним и подкрепляя Его Божественными Своими словами в Его тяжком земном подвиге? Рисует ли Он годы проповедничества и скитания, показывая Ему крест, который вольной-волей избрал Он Себе до начала веков и на который взойдет для освобождения человечества в Своей великой, распаляющей Христово сердце любви?

Видит ли отрок – когда один рвет цветы на лугу – окружающих Его ангелов, которые роем спускаются с неба и невидимо преклоняют пред Отроком Иисусом встречающиеся пред Ним на пути молодые деревья?.. Все тишина, все тайна, которую никто не постиг, которая заключена в этих священных днях Назарета, как высочайшего достоинства сокровище в бесценный ковчег.

Гадаем, мечтаем, ловим светлый след, оставшийся от этого детства нашего Искупителя, чувствуем чудное, нежное благоухание, льющееся в мир от этих невыразимых дней. Тайна… Тишина…

И вот, вспомнив о детстве Христа, о тех тихих днях, когда Он в безвестности подготовлялся к великому служению людям, перенесемся мыслью к другим последователям Христовым, которые, в той же совершенной тишине и тайне, начали духовный свой путь.

Вот уже прогремевшие своей мудростью, впитавшие в себя лучшие соки тогдашней образованности будущие светильники церковные, духовные отцы вселенной – Василий Великий и Григорий Богослов – в глубоком уединении, в пустыне, зреют духом…

Чудная гористая местность, горный поток, быстро несущий прозрачные холодные свои воды, суровые отшельнические труды, возделывание огорода, и над всей этой уединенной жизнью – мысль о Боге, стремление к Нему, жажда Его, непрестанная молитва к Нему, постоянное чаяние Грядущего… И тишина-тишина, тайна-тайна…

Вот блестящий оратор, представитель знатной молодежи, Иоанн, будущий златословесный учитель вселенной, недавно еще блиставший изяществом своей одежды, роскошью своего быта, уединился в доме матери своей, не желая знать в жизни своей никого, кроме «Христа, и Того распятого»… И уже в голове его слагаются те мысли, которыми он просветил потом душевный мир христиан. Уже кипят на устах его те высокие, зажигающие, полные непостижимой силы, громоносные, возбуждающие, возрождающие слова, которыми он впоследствии потряс современников, которыми будет потрясать, давно умолкнувший, миллионы грядущих веков…

Жесткое ложе, хлеб с водой вместо богатых пиров, бедная одежда, молитва, мысль о Боге, взор, не сводимый с креста распятого Бога… Тайна-тайна, тишина-тишина.

Вот чудные девы Христовы – Екатерина, Варвара, тоскующие о Боге, таинственные невесты Христовы. Дивные озарения просвещают их души. В ночной тишине к Екатерине, деве пречудной, еще язычнице, приходит Богоматерь с Младенцем, и пламенная любовь охватывает цельную, неиспорченную душу, и льнет эта душа к Тому Христу, Который войдет в эту душу и станет жить в ней. И со сладостной улыбкой, протягивая к ней Божественные руки, Младенец Христос, в знак обручения Своего с ней, надевает Екатерине, деве пречудной, на руку обручальное кольцо. Длится, длится ночь неведомого, дивного обручения… Тайна-тайна, тишина-тишина.

Вот наши родные люди…

В Великом Устюге встречается с зырянами на торгу и часто беседует с ними высокоодаренный отрок. Видит: люди добрые, простые, а сидят во тьме неверия, жалеет их; думает, как им помочь, слагается в душе решимость: «Ничего не пожалею, отдам им свою душу, буду служить им». Запирается в обители, составляет зырянскую азбуку, переводит на зырянский язык нужнейшие книги церковные, готовится сосредоточенно на подвиг проповеди будущий просветитель великой Перми святитель Стефан. Трудится, работает, не открывает еще никому своей мечты… Тайна-тайна, тишина-тишина.

Просторные, богатые хоромы московского боярского жилья. Приближенная ко двору великокняжескому семья Колычевых, и в ней – жаждущий подвига, волнуемый каким-то высоким предчувствием боярский сын Феодор. Сулит ему жизнь большие блага, путь блестящей службы, всякие отличия; но богатство, слава не манят его. Тоскует, рвется душа на простор, в неведомую даль. Порой глотает он слезы, когда окружает его молодое веселье на шумных пирах или когда на борзом коне носится по чисту полю в блестящих боярских охотах.

Слышит наконец в церкви слова Христовы о том, что нельзя служить двум господам. Решается: в одежде простолюдина покидает Москву, некоторое время скрывается в пустынном месте, потом приходит в Соловки. Тяжелый непрестанный труд, никогда не престающая молитва, сладость подвига, счастье вольного уничижения – вот какими путями ведет Господь к митрополичьему престолу, где он покажет незабвенный сияющий подвиг раба Своего Филиппа… Кто войдет в эту душу соловецкого подвижника, укрывшегося в тесной келье от блеска и шума блестящего московского двора? Тайна-тайна, тишина-тишина…

Вот будущий мученик, последний отпрыск на русском престоле рода Владимира святого царевич Дмитрий происками Бориса Годунова сослан из Москвы в Углич.

Невинное дитя, смутно чувствует он горькую обиду изгнания. Какой мир на его лице, когда во время церковной службы в старых угличных церквах подымет он к иконостасу свою головку!

Всем простил, всех жалеет, ко всем относится с доверием, и когда подосланный убийца, чтобы полоснуть ему смертельным ударом по горлу, спрашивает: «У тебя, царевич, новое ожерелье?» – он, доверчиво подняв к нему свою головку, скажет: «Нет, старое!»

А пока – тихие детские мечты, тайное, не высказываемое пред людьми стремление к Богу, любовь к этим темным иконам, сияющим в драгоценных окладах, к теплящимся в церквах и у них в терему свечам и лампадам, мечты, уносящие душу куда-то вдаль, к Тому Богу, Который так скоро призовет его к Себе… Тайна-тайна, тишина-тишина.

Да, для того, чтобы принять душу в душу Бога, надо тихо жить, тихими подвигами подготовить эту душу. Семена веры должны прорасти в душе так же глубоко, как прорастает зерно, с осени заложенное в землю и всю зиму скрытое под толстым снежным покровом.

Жизнь теперь стала шумна, полна какой-то болезненной растерянности. Одинаково – в больших многолюдных городах и в селах – люди думают только о том, как бы побольше позабавиться. Человек не только не может остаться наедине с собой, чтобы отдаться серьезным мыслям, уйти в молитву, подумать о смерти; но из своей собственной семьи люди рвутся на сторону, не могут ни одного вечера посидеть у себя дома. И в этой вечной суете, этой постоянной смене впечатлений, как-то гибнет и сохнет душа. Как вырастающему человеку нужен тихий уют семьи и очень лишь небольшое количество людей, которых он видит, с которыми он говорит; как нужна для души ребенка жизнь, подобная выращиванию гиацинтов, которые долгое время держат в темноте и, приставляя их к свету, на первое время прикрывают колпачками,  – такая же тишина необходима не только время от времени, но даже ежедневно в течение некоторой части дня всякой душе христианской, которая будет стремиться соединиться со Христом.

Есть какое-то проклятие в том, чтобы вертеться весь день или недели, месяцы, годы и десятилетия жизни своей в суете как белка в колесе, столь же мало, как она, от этой суеты получая.

Какими бы сложными обязанностями ни была заполнена наша жизнь, какое бы количество работы мы ни принуждены были одолевать, нет того человека, который не мог бы устраивать себе ежедневно несколько часов или даже несколько десятков минут уединенного размышления, сосредоточенного углубления в самого себя.

Бог руками Своими сотворил для нас таинственную клеть, о которой говорит Священное Писание, а мы в эту клеть и не заглядываем.

А какое ждет нас там счастье, какая отрада! Так вот, устережем время – и вдруг войдем в эту клеть, быстро распахнув в нее двери…

И быть может, еще прежде нашего входа войдет в нее Иной, и мы остановимся в изумлении на пороге ее, так как навстречу нам встанет, с улыбкой любви, сочувствия и призыва, протягивая к нам Божественные руки, лучезарный Христос…

Все для Бога!

Одно из самых больших, самых тяжелых и неисцелимых несчастий, на которые часто обречены люди чуткой пламенной души,  – это неудача в любви, это полное равнодушие со стороны тех людей, к которому эти чуткие, живые, отзывчивые души привязываются прочно, крепко, навсегда, привязываются со всеохватывающей силой, с желанием в этом чувстве видеть главное содержание своей жизни. И вот часто на такое-то чувство нет ответа…

Происходит что-то странное, почти невероятное. Люди красивые, талантливые, обаятельные не встречают отклика там, где они вложили все свои душевные силы, тогда как там же люди, не умеющие вполовину любить так, как любят они, люди ничтожные, пошлые, во всех отношениях им уступающие, встречают не только полный отклик, но возбуждают ту самую страсть, какую те, отвергнутые, испытывают к отвергающим их людям.

Есть что-то странное, непонятное, мистическое во всем этом.

Если вдуматься во все то страшное, трудное, унижающее, что переживают люди в подобных обстоятельствах, станет жутко, станет страшно за них. И от всей искренности своей скажешь, думая об этой душе: «Благослови ее Бог!»

Мне пришлось близко наблюдать одну из таких драм. Одна молодая девушка, в семье с большим положением, считавшаяся, как говорится, богатой невестой, привязалась к человеку, товарищу своего брата. Человек этот был способный, но принадлежащий к столь широко распространенному в России типу людей, из которых, как они ни одарены, ничего путного не выходит.

Было грустно видеть, с какой небрежностью этот человек стал обращаться с ней с тех пор, как узнал о ее горячем к себе чувстве. Наконец у нее на глазах он стал ухаживать за барышней гораздо менее интересной и женился.

Эта его жена не могла ничего сделать для дальнейшего его развития. И он провел жизнь прозябая, тогда как в союзе с той ему бы на долю вышла счастливая жизнь.

Когда я думал о нем, мне невольно казалось, что этот человек страдает одним ужасным недугом. Это какая-то жажда разрушения.

Этот молодой человек происходил из богатой семьи. Но вместе со своей матерью, оставшейся вдовой, и со своим братом он быстро пропустил сквозь руки большие имения, которыми род его владел не одну сотню лет.

Столь же мало бережно относился он к тем духовным сокровищам, которые подарила ему жизнь: бедный жалкий человек пренебрег тем счастьем, которое ему открывалось…

А та верная душа все продолжала тосковать и не забывала о нем и тогда, когда он уже женился и через то стал для нее совершенно недоступным. Из-за этого она долго не выходила замуж, отвергайте многочисленные предложения, которые ей были делаемы не только из-за того, что она была выгодная невеста, но и потому, что многим она внушала горячее и глубокое чувство.

Я был свидетелем одной их встречи в провинции, куда она приехала гостить к своему родственнику, занимавшему там большое положение, и где он в очень скромной доле жил со своей женой. Я чувствовал, что она в город попала на муку, что она будет стараться увидеть его и что он продолжит то же свое грубое к ней отношение, которое теперь становилось тем понятней, что он должен был невольно сравнивать свое теперешнее положение с тем, чем он был бы, соединись он с ней, и свою собственную ошибку должен был выместить, по своему обычаю, на ней.

Я видел ее на одном большом приеме, как она всюду искала его глазами, и наконец, когда нашла его забившимся куда-то в угол, постаралась незаметно приблизиться к нему, чтобы поговорить с ним. Она приглашала его зайти к ним запросто, на что он резко ответил, что очень занят и не может ходить по гостям, расспрашивала его о его семье, на что он давал ей нехотя самые резкие и короткие ответы.

Я сравнивал эту еще полную жизни, с милым внимательным лицом девушку и грубого человека, стоявшего перед ней и нехотя с ней говорившего, и удивлялся тому, как далеко может идти снисхождение великодушной женской души.

В том городе, где происходила эта печальная встреча, была чтимая икона Богоматери. И как-то, войдя в церковь под вечер, я увидел стоявшую поодаль от иконы, с лицом, к ней обращенным, эту несчастную девушку, которая замерла в молитвенном движении.

Я знал и чувствовал, о чем она молилась. Она молилась уже не о том, о чем молилась она прежде, в первые месяцы и первые годы их встречи, когда она вымаливала у Бога, чтобы он полюбил ее так же, как она полюбила его.

Она молилась только о том, чтобы выдержать ту скорбь, которая разрывала ее сердце. А главная тяжесть этой скорби была – по ее великодушию – не в том, что любимый человек был от нее навсегда отдален, но что его жизнь сложилась так печально.

Ее судьба наконец устроилась. Она вышла замуж за человека, который давно добивался ее руки и которого постоянство и благородство победили ее упорство. Он окружил ее величайшим вниманием и преданностью. У нее были дети. Но во всем этом не было того горячего счастья, которого она ждала от другого человека.

Порой она вспоминала его. Однажды мы, не называя того человека, вспоминали о нашем пребывании в городе, где она видела его в последний раз.

– Но вы уже больше не страдаете?  – осторожно спросил я.

– Да это, кажется, «овеем прошло,  – ответила она.  – Я все это передала Богу. Единственное, что мне оставалось и что мне надо было сделать тогда с самого начала,  – передать мою любовь в руки Богу, от Которого я эту любовь получила… Не знаю, для чего все это было, не видишь во всем этом смысла, хотя, конечно, когда-нибудь это все объяснится. Я вспоминаю обо всем этом без горечи, без ропота, даже почти без всякого сожаления.

Вот правдивая повесть об одной из тех душ, которые были в тяжелом душевном положении из-за неудачи в любви…

И если эти возвышенные души не находят отклика там, во что вложили все свое сердце, то на это есть, конечно, глубокие причины.

Есть такие души, неисследованную глубину которых может наполнить только океан Божественной любви. Есть души столь тонкой организации, что их не оскорбит одно лишь прикосновение чистейшей Христовой десницы.

Как, например, бегаем мы за людьми и угождаем им и ничего взамен от этих людей не получаем. Тогда как все, что мы делаем для Бога и во имя Бога, наполняет душу такой высокой радостью и до такой степени Господь тем или иным образом всегда даст людям почувствовать, что Он принял дар и ценит его, что, чем больше для Него делаешь, тем больше хочется еще делать.

Один мой знакомый, который уже несколько лет все остающиеся от его бюджета остатки посвящает на разные приобретения для Церкви, передавал, что он пришел к мысли жертвовать на Церковь после того, как испытал, как невнимательно люди, которым он дарил, относились к его подаркам.

– Ведь иной подарок,  – говорил он,  – цена хорошей священнической ризы, и на что я променял тот дар, который мог бы сделать Богу! Надо взять другую тактику: осыпать приношениями Церковь, а из людей ничего не давать никому, кроме тех, которые во мне нуждаются…

И как я, испытав на своей шее безответственность людей, которые избалованы жизнью,  – как я понимаю теперь слова Христовы о том, чтобы звать к себе на пир,  – шире понимая, делать всяческое внимание всяким слабым, нищим, бедным, больным – отребиям мира сего.

Бог умеет замечать дары. А я скольким давал подарки, для скольких с тщательнейшей заботой выбирал, чем бы их лучше порадовать, и все решительно зря…

А что может быть по своему значению выше, как жертвовать, например, сосуды церковные. И если омываются грехи тех людей, за которых принесены в тот день просфоры и вынуты части, когда священник, ссыпая вынутые частицы в чашу, произносит: «Отмый, Господи, грехи поминавшихся здесь Кровию Твоею честною»,  – то, конечно, омывается и часть по крайней мере грехов того, кто принес церкви самый сосуд…

Все ясней открываются мои глаза на людей. И я ясно теперь могу следовать слову Христову: не любить мира и я же в мире…

Но я не грущу, и тем сильней растет мой благоговейный восторг к Божеству…

Все в Нем, все для Него!

Нет, мы не одни

Одно из самых тяжелых в жизни положений – это положение одиночества. Даже там, куда люди уходят из мира спасаться в уединенном подвиге, даже там, где человек ищет единения с Богом, общения с Ним, ничем не прерываемого и не развлекаемого,  – даже там считается трудной жизнь совершенного одиночества.

Пусть инок знает путь только в церковь и трапезу, да на послушание, проводя все остальное время в безмолвии и сосредоточении у себя в келье. Пусть он и встречаясь с братией ведет себя молчаливо, не проронит слова ни на трапезе, ни встретив кого-нибудь при входе и выходе из церкви, а за послушанием молча мысленно совершает спасительную Молитву Иисусову,  – одно то, что он видит братию вокруг себя, доставляет уже ему немалое утешение.

Как-то легче творить тот подвиг, который одновременно с тобой творят многие люди. Как-то легче выстаивается долгая служба, когда вокруг себя видишь длинные ряды так же, как и ты, неподвижно стоящих иноков. Как-то легче терпеть и суровый пост, и тяжелое послушание, когда видишь целый монастырь постящийся, как и ты, и много иноков, делящих с тобой тяжесть послушания…

Тяжела жизнь одиночества даже и для подвижников. Недаром один из величайших русских отшельников говаривал, что инок, живущий в общежитии, борется с духами злобы, как с волками и лисицами, а инок, живущий отшельнически,  – как с леопардами и львами.

Если так тяжело одиночество для души, которая отреклась от мира и все свое счастье положила в стремлении к Богу, если одиночество смущает такую душу, которая отказалась от того, чтобы искать привязанностей людей, и ищет Бога только одного, познает непосредственно одни Божии совершенства и им одним поклоняется, пред ними одними благоговеет, ими одними утешается, то как тяжело одиночество в миру! Как тяжело оно для людей, которые мира не отрекались и которые ищут счастья в союзе с другими душами. А между тем духовное одиночество есть самый распространенный и, быть может, наиболее грызущий людей недуг душевный.

И наиболее человек одинок в своих самых высоких тайных мечтах, в самых своих лучших и благородных стремлениях.

Вы пламенеете усердием к какому-нибудь святому. Его светлая земная жизнь, оказанные им высочайшие дела милосердия, оброненные им во славу Церкви слова, провозглашенное им учение – все это наполняет вашу душу восторгом, и вы хотели бы зажечь такой же восторг в отношении к этому праведнику в другой душе.

И вы начинаете повествовать о нем подходящему, по вашему мнению, человеку, в котором в самом есть много высокого и который, как вам кажется, мог бы особенно душевно отнестись к этому чтимому вами праведнику.

Но вас слушают рассеянно. Очевидно, ни малейшее волнение не охватывает души слушающего. И вам становится не только досадно, но как-то стыдно перед самим собой, что вы выставили напоказ свое хорошее, глубокое, искреннее чувство пред человеком, который в нем ничего не понял.

Ваша душа вознегодовала. Вы услышали о какой-нибудь страшной несправедливости, вы полны ненависти к обидчику, вам хотелось бы сделать все на свете, чтобы утешить и успокоить потерпевшего. Вы, быть может, не сдержитесь, расскажите все это житейское положение, выведшее вас из своего равновесия человеку, который кажется вам ближе по духу. Этот человек отнесется к вашему рассказу совершенно равнодушно, и вам опять стыдно, что вы вынесли изнутри себя святое чувство, которому лучше было бы остаться невысказанным.

Вы услышали о каком-нибудь житейском несчастье, старались помочь как могли, но помощь нужна постоянная и продолжительная. Вам кажется, что вы из среды своих богатых знакомых, для которых ничего не составляет месячный взнос в пять-десять рублей, можете легко образовать кружок, который собирал бы ежемесячно нужную сумму. Вы рассказываете об этом намеченным людям. Они настораживаются, слушают как-то нехотя и отказываются с оскорбительным для вас равнодушием. Как в эту минуту вы чувствуете себя безнадежно одиноким!

Нет тех людей, для которых была бы ценна та душевная работа, которая в вас совершается, круг всех ваших мыслей и чувств, ваши думы и мечты, ваши взгляды на жизнь, ожидания – все, что составляет главную часть человека, все, что является духовной личностью и представляет главное отличие человека от другого человека. И если у вас бывают порой высокие духовные порывы, если иногда чувство пламенной веры доходит в вас до какой-то осязательности того, во что вы верите, если иногда находит на вас, открывается в вас источник благодатных слез, а молитва действует на вас так, что вам кажется, что вы и горы могли бы подвинуть,  – о, берегите, берегите в себе тогда эти тайны духовной жизни, никому их не пересказывайте, потому что люди их все равно ведь не поймут и только осудят вас.

Один молодой мирянин, не чуждый сильных религиозных порывов, стоял однажды перед великим старцем, с которым он случайно встретился и память о котором освещала успокоительным светом всю его последующую жизнь… «Не открывайся никому,  – говорил старец, духом чувствуя большую искренность этого человека и доверчивость его к людям,  – переживай все в себе самом, не открывайся людям!..» Вот на какое одиночество бывают обречены люди, которым доверие к людям, делящим с ними мысли и чувства, необходимо как воздух… И длятся, длятся в неутешимом, непоправимом одиночестве годы, дни и десятилетия, и усталая душа отказывается от каких-нибудь ожиданий на земле и знает, что свою тоску одиночества принесет Тому Богу, Который один наполнит ничем не наполнимые ее глубины.

Но в этой муке, в этой казни одиночества мы безнадежны только потому, что мы не ищем того, что нам надо и необходимо искать.

Да, люди нам изменят, нас не поймут, осмеют, предадут, злоупотребят нашим доверием. Но как велика наша ошибка – думать только о людях, о людях одних и мерить жизнь нашу, ее радости и ее горе отношением к нам людей! А стоит только нам вспомнить о небе и о том, кто в этом небе живет, и нашему одиночеству – конец, и мы приобретаем внезапно целые ряды дивных, святых, могучих, вдохновенных, разумных, преданных, самоотверженных, радостных, неизменных друзей.

Вот восторг переполнил наше сердце при мысли о величии Божией благодати, наше воображение поразила мысль о том, как велика милость одной евхаристии. Вспомним о недавно жившем, ходившем среди нас, молившемся за нас, утешавшем нас народном пастыре отце Иоанне. Вспомним его восторг, когда совершалось величайшее чудо вселенной: вино бывало Кровью и предложенный хлеб – Телом Спасителя мира. Подняв глаза к небу, поищем в этом небе его, чтобы разделить с ним восторг.

Вот чудная нить, связующая небесное с земным. Есть духовные толчки могучей искры электрической, которые идут от души, торжествующей в небе, души праведника – к скорбящему на земле человеку и от души молящегося на земле человека – к душе, готовой спешить ему с неба, душе праведника.

Вспоминайте, смотрите, приглядывайтесь к жизни, например, этого в чудесах своих неизглаголанного чудотворца святителя Николая, к этой быстрой помощи, с которой он являлся к людям, причем эти люди не успевали или не умели его раньше позвать; разве не видите вы тут напряженной, великой его дружбы к живущему на земле человечеству? Разве не задумаешься об этих верных друзьях, которых Бог воздвиг в лице праведников Своих для всех, кто хочет знать и звать их?

В одном из явлений своих великий старец Серафим говорил страдающему человеку: «Агафья жалеет тебя». Значит, он, небожитель, и она, древняя первоначальница Дивеевского монастыря, при жизни неудержимо милостивая боярыня Агафья Симеоновна Мельгунова,  – оба с высокого неба наблюдают действия людские, жалеют, помогают.

Если у тебя нет никакого испытания, никакой просьбы – не потому, чтобы ты ни в чем не нуждался, а потому, что ты предал себя воле Божией всецело и довольствуешься той судьбой, какая тебе выпала на долю, и душа твоя полна молитвы не просительной, а благодарственной за все Божии совершенства и восторги,  – тогда с кем лучше разделить тебе восторг души своей, как не с теми, чья душа этим чувством безграничного пред Богом восторга была полна всегда и еще жарче горит этим восторгом теперь, в новой торжественной поре их бытия.

Избирай себе в небе друзей по той личной склонности, по которой избирал ты их на земле.

Любишь ты уединение души, созерцающей Бога, и без беседы его возвышает тебя вид погруженного в созерцание отшельника – прилепись душой к великим отцам пустыни. Трогает ли тебя дело безграничного милосердия, влечет тебя к людям, которые на деле воплощают завет «Помогай – бросайся»,  – привяжись тогда к дивному милостивцу святителю Николаю, то бросающему мешки золота в приданое бедным девушкам, обреченным на бесчестие, то выводящему крепкой рукой корабли от потопления бурей, то избавляющему от казни неповинно осужденных, то воскрешающему упавшего в воду младенца, усугубляющему до неисчислимости свои благодеяния роду земному!… Ищи тогда, поклонись тогда памяти святителя из пастухов Спиридона Тримифунтского, который, не имея что подать человеку во время голода, словом своим змею превратил в золото и по миновении нужды, когда золото было возвращено ему, обратно это золото превратил в змею… Чти Иоанна Милостивого, патриарха Александрийского, терпение которого к нищим искушал Сам Христос Иисус, приняв на Себя образ нищего, и который воскликнул тогда: «Ты утомишься подходить и просить у меня скорее, чем я подавать тебе»… Чувствуешь ты изнеможение в силах твоих и тебе нужен надежный врач – смотри в очи на иконах невинному отроку Пантелеймону, держащему на руках ковчежец с врачествами и кисть для помазания больных. Вспомни о тех чудесах его, которые он творил по вере в него, и исполнись в него той же верой, чтобы выказал он и над тобой те же чудеса свои. Дорога тебе догматическая сторона веры – благоговей тогда пред памятью таких людей, как великий святитель Афанасий. На нем несколько десятилетий покоилась та церковная истина, которой все тогда изменили и которую он один защищал необоримой силой своего убеждения.

Как бессчетны звезды на небе, так неисчислимы святые дарования их и милости их и отклики от их сердца к сердцу зовущих их и нуждающихся в них и этим самым их откликом утешающихся людей.

Под благодатью
(Мысли накануне Нового года)

И к Новому году люди опять будут гадать и страстно и жадно звать к себе счастье…

А где оно? В чем оно? Где его секрет?

Спросите людей, чего они себе всего сильнее желают. И вы услышите почти единодушный ответ:

– Денег.

И ответ этот произнесут столько уст, и слово это будет сказано с такой убежденностью, с такими мечтами, что над землей пойдет всезахватывающий, могучий гул:

– Денег, денег, денег!

Думают, что в этом все счастье, доступ ко всему, полное осуществление всех желаний.

Да, деньги сильны, и человеку самому – для себя лично бескорыстному – они могут дать великое удовлетворение тем, что помогут ему служить другим.

Своими средствами доставить уход и покой больному, чье положение (хотя бы он был для вас первый встречный) вас удручает; навести румянец и блеск глаз на пожелтевшее лицо одинокого заброшенного ребенка; из сырого и темного подвала извлечь неспособного к труду старика, каторжной работой всей своей жизни не смогшего скопить себе лишнего гроша на черную старость; дать возможность способному молодому мозгу, рвущемуся к знанию, спокойно учиться, не надрывая неокрепшие силы, не расхищая незаменимо утекающего времени беготней по грошовым урокам; воздвигнуть храм в честь заветной своей святыни и знать, что веками, пока простоит храм, на престоле, возникшем вашей верой и вашим усердием, будет таинством евхаристии совершаться величайшее чудо и литься поток исцеляющей и возрождающей жизнь вселенной Крови Христовой,  – вот это радости! Вот это счастье!

И только когда не на свои успехи идет золото, а на высокие цели совета, помощи, человеколюбия, только тогда оно является источником счастья, истинного, серьезного, нетленного, того счастья, которое не постыдит нас за гробом, но которое мы с собой унесем в блаженную вечность, чтоб там его приумножить и приукрасить.

А иначе – для того, кто живет «в себя», а «не в Бога богатеет»,  – разве груды золота есть ручательство за счастье, разве отблеск его озарит нам единственную, важную и великую, нашу жизненную задачу – наш путь к вечности?

И разве не должна пред всяким, кто мечтает: «Тем богатством, которое у меня есть или которое приобрету себе, буду наслаждаться, скажу душе моей: ешь, пей и веселись, жизненных благ на твой век хватит»,  – разве пред таким носителем невысокой мечты не должна стать грозным предостережением притча Христова о таком же вот человеке, который так же усладился мыслью о том, что богатством своим был застрахован от всех житейских невзгод, и в ту же ночь Господь неожиданно взял грешную душу его…

Другие говорят:

– Молодость, молодость… Ах, если бы мне вернуть мою юность – эту свежесть чувства, широкую любовь к людям, и в ответ – любовь этих людей ко мне, эти безбрежные надежды…

В великолепном «разговоре», предшествующем гетевскому Фаусту, есть захватывающий призыв к молодости: «О, дай мне вновь ту свежесть и глубину мучительного счастья, и силу ненависти, и мощь любви, отдай мне назад мою юность».

В звучных, кованых, полных порыва и высокой страсти стихах подлинника этот призыв производит потрясающее впечатление.

Да, великая сила – юность, когда она употреблена на благо, когда она отдана высоким целям. Она носит на себе какой-то светлый венец.

 
О, юные лета —
Святая пора
И жизни и света,
Тепла и добра.
 

Но разве юность есть панацея от жизненных бед, разве и ее не касаются горе, болезнь, измены, сомнения?

Что может быть волшебнее расцвета молодого таланта, который принесет людям сноп греющих лучей чувства и мысли? Но глядя на грань смерти, которая косит людей, нужных и полезных в духовной деятельности своей, разве не приходится постоянно восклицать словами Вяземского о смерти?

 
Как много уж имен прекрасных
Она отторгла от живых,
И сколько лир висит безгласных
На кипарисах молодых…
 

Так в чем же, наконец, счастье жизни, в чем ее охрана и ее ограда?

Недавно мне пришлось наблюдать очень интересный жизненный случай.

Один молодой офицер славянского происхождения отправился на Балканы.

Это был человек, чрезвычайно ценимый на службе, человек высокого образования и спокойной созидающей энергии. Его служебный путь сложился чрезвычайно блестяще.

Несмотря на уговоры близких людей, он решился ехать на войну. В славянских землях у него были большие связи. Зная его безумную храбрость, друзья за него чрезвычайно тревожились. Из кружка их отсутствовал во время его отъезда один человек, очень его ценивший.

– Какая будет потеря для русской армии!  – было первой его мыслью, когда он узнал об отъезде Михаила Петровича.  – Ему надо устроить охрану.

Человек этот был верующий. Он знал, что великомученица Варвара, по народному поверью, спасает от нечаянной смерти.

Немедленно была послана телеграмма и денежный перевод в Киев, в Михайловский монастырь, где покоятся мощи великомученицы Варвары, с просьбой отслужить у раки ее молебен о здравии «воина Михаила» и выслать в Петроград немедленно кольцо от ее мощей. Такие кольца надевают на руку.

Когда кольцо было получено, к нему присоединена была ладанка с зашитым в ней псалмом «Живый в помощи Вышняго», который имеет тоже чудотворную охраняющую силу…

Во многих русских семьях отцы и матери надевают детям, идущим на войну, ладанку, в которую зашита бумажка с переписанным на ней этим псалмом, и во многих семьях хранятся рассказы о спасительности этого псалма.

Сын великого русского историка, гвардейский полковник Андрей Николаевич Карамзин, отправился под Севастополь. Сестра его зашила ему в мундир ладанку с девяностым псалмом. И Карамзин оставался сохранен во всех сражениях. Как-то, собравшись быстро в бой, он поленился переменить мундир, в котором был, на тот, в который зашита была ладанка,  – и был убит. Он схоронен, привезенный в Петроград, в Новодевичьем монастыре; над могилой его вдовой воздвигнута церковь, называющаяся Карамзинской.

… Ладанка с псалмом была в маленьком складне с иконой преподобного Серафима Саровского, который посылающий снял с себя. Все это было заделано в пакет и дано известному политическому деятелю NN, ехавшему на Балканы и знакомому с Михаилом Петровичем.

Сперва шли депеши и письма часто. Потом бывали перерывы. При тайне, соблюдаемой славянами о передвижении их войск, об убитых, русские друзья воевавшего офицера могли предполагать самое худшее, когда сведения прекращались.

В конце концов посылавший кольцо и ладанку получил окольным путем, от родственников офицера, известие: «Михаил Петрович встретился с NN и получил Вашу посылку. Кольцо надето, и ладанка висит на шейной цепочке».

Позже пришло непосредственное письмо, написанное офицером еще до встречи с NN, и, как все письма оттуда, без числа, без означения места и с подписью военных властей «Проверено»:

«Ваша телеграмма и письмо с братскими заботами обо мне глубоко трогают меня. Не имея того, что Вы послали мне, в эти дни горячего боя меня провожает Ваше искреннее чувство. Мне кажется, что то, что назначено для меня и послано мне, как будто уже на мне и охраняет меня своей силой.

До сих пор я проскочил два раза чрез верную, казалось, гибель.

В первый раз грузовой автомобиль подхватил передним своим колесом длинный хвост моей лошади и со страшной силой и быстротой ударил лошадь о полотно шоссейной дороги. Это было на 10-й версте от города Ямболи к Казыл-Ачагу. Мои люди крестились и говорили, что я спасся чудом. Я упал с лошади, не получив решительно никакого ушиба.

Вчера я поехал разыскивать NN. Говорили, что он находится в боевой линии. По пути попал под артиллерийский огонь. Шрапнельные пули свистели кругом, не задев меня. Оказалось, NN, не доезжая нашей дивизии, повернул назад в Главную квартиру.

С этим чувством я останусь и в дальнейших боях. Чувство мое вызвано Вашим чувством, которое подсказало Вам снять образ с себя и послать его в охрану мне.

Да утешит Вас Бог в награду торжеством христианской славянской идеи: отбросить нехристей из Европы, а потом от Гроба Господня.

Пишу Вам с высот у города Чаталджи, откуда в бинокль ясно различается в мраморном тумане Царьград, куда направлены мечты всех борцов».

И если спросят теперь, что дороже всего в жизни, как не ответить: ходить под благодатью.

Счастлив тот, кто ставит себя сам под покров небесной силы.

Счастлив и тот, кого другие подводят под этот покров. Счастливы дети, за которых молится мать вблизи или вдали от них, незримо низводя на их голову небесное благословение. Счастливы люди, которых в опасностях, трудах и искушениях помнят другие люди, указывая на них небу и требуя для них помощи и охраны…

И если б все жили так – под благодатью, ею просветляемые, хранимые, водимые! Тогда все были бы счастливы…

Святочные дни
(Из детских воспоминаний)

Мысль, что все случившееся с вами прошло безвозвратно и не может повториться, придает какую-то тихую грусть вашим воспоминаниям, и тем большую грусть, чем дальше эти воспоминания уходят.

Так и ятихо и грустно переживаю иногда мои детские годы и с тоской смотрю на невозвратимые картины, которые никогда не возвратятся уже потому, что многих, многих людей того времени, мне близких, уже нет.

Воспоминания моего детства, относящиеся к Рождеству, связаны почему-то с представлением чрезвычайных холодов. Я вырос в Москве, и в моем детстве морозы за двадцать пять градусов в декабре и январе не были редкостью. Конечно, нас в такие дни не посылали гулять, как это водилось ежедневно при нашем размеренном и строгом воспитании.

Что-то волшебное, живое чудилось в этих морозах.

Бывало, если взгляды русского учителя и француженки, постоянно за нами следивших, не были очень зорки, подойдешь в детской к большому окну, станешь рассматривать заиндевевшие стекла. На них столько узоров нарисовал затейливый чудодей мороз: все шире и шире из узоров белых звездочек вырастает какое-то царство, какие-то тихие, в даль уходящие сказки. И так замечтаешься Бог знает о чем, пока тебя с упреком не отведут от окна.

Когда опускали шторы и зажигали огни, то от мороза ставили к окнам большие старинные ширмы, и в комнате тогда, в нашей громадной детской, становилось еще уютнее.

Комната эта была перерезана во всю ее длину большой гимнастикой, по которой мы постоянно лазили как белки, приобретая большую ловкость. В двух углах комнаты и по стенам были конюшни, где стоял разнообразный наш скот: лошади без седел и с седлами, из которых одни снимались с лошадей, другие были к ним прикреплены, коровы, ослы, повернутые головами к кормушкам. Были в комнате и старинные поместительные кресла с дубовыми рамками, в которых могло за раз помещаться нас несколько человек. Эти кресла, вместе со старинными стульями красного дерева с уходящими назад спинками, изображали, когда это требовалось, и корабли, и леса, и большие дорожные кареты, в которых едут путешественники, поджидаемые разбойниками.

Еще помню я стол, имевший вместо одной обыкновенной доски внизу еще вторую такую же сплошную, как верхняя, для того, чтобы на нее могли упираться короткие детские ноги. В пространстве между этими двумя досками было очень удобно прятаться, и чувствовалось там очень уютно. Этот стол имел тоже большое значение в наших играх.

Когда я себя еще очень мало помню, Рождество представлялось мне каким-то особенным временем наплыва сладких вещей.

Потом я стал помнить торжественную всенощную, громкое пение, тяжелые паникадила в огнях, тяжелые золотые ризы, клубы ладана, расстилающегося в храме,  – и над всем этим мысль о Младенце, Который только что родился и Который есть Бог.

Я чувствовал под этими напевами, под этой захватывающей церковной обстановкой какую-то приходящую с неба тайну, и тайна эта звала и обещала.

Было одно Рождество в моем семилетием возрасте, которое я не забуду никогда, потому что оно предварялось несколькими мало, может быть, видимыми событиями, которые, однако, оставили во мне глубокий след.

Наш отец, который был человек чрезвычайно занятой и не мог никогда присутствовать на наших уроках, захотел посмотреть, как и чему нас научили. Вместе с тем он пригласил к этому экзамену несколько родных и придал всему торжественную обстановку. Экзамен происходил у него на половине, куда мы никогда не смели ходить сами и куда нас приводили два раза в день утром и вечером, здороваться и прощаться с отцом. Я помню большой стол, покрытый зеленым сукном, каких-то незнакомых нам учителей и профессоров, какого-то важного протоиерея. После экзамена, который прошел прекрасно, был большой обед и нам подарили великолепные книги.

По в тот же вечер со мной совершенно незаметно произошло такое обстоятельство, которое заложило в моей душе теплую любовь к русской церковности.

Среди объявлений иллюстрированных изданий, рассылаемых перед Рождеством, к нам в дом попал один лист, на котором был изображен митрополит Филипп перед Иоанном Грозным. Доселе еще я живо помню этот несколько размазанный черный рисунок: Филиппа, не сводящего строгого взора с лика Спасителя, царя, гневно перед ним стоящего и опирающегося на жезл, и толпу опричников. Не знаю, кто мне объяснил содержание картинки, но подвиг Филиппа возбудил во мне необыкновенный, хотя и молчаливый, восторг. Я никому не рассказал о том, что пережил, но несколько дней ходил, все думало Филиппе.

В самый вечер экзамена нам сделали ванну, а я с детства любил звук падающей и плещущей воды. Сидя в ванне, производя нарочно руками движение, чтобы вода плескалась, переживая в это время ощущение необыкновенной уютности, я весь переносился в такой же студеный зимний вечер в Москву, в боярский дом Колычевых, и видел Филиппа мальчиком, отроком, при дворе великокняжеском – взрослым, в одежде простолюдина уходящего из Москвы.

На другой день вечером отец забрал нас всех в сани и повез по городу делать разные закупки – между прочим подарки для нас. Но, когда мы вернулись домой, пришла неожиданная весть.

У нас была старая няня Марья Андреевна, почтенная, видная собой, медлительная в движениях и очень любящая старушка, которая вынянчила нас всех и жила на покое у своей сестры, имевшей маленький домик на окраине города. Мне до сих пор представляются ее седые волосы из-под гофреной рюши белого чепчика, достойный, тихий взгляд ее светлых глаз. Она обыкновенно приходила к нам на все большие праздники, в именин и дни рождения каждого из детей, так что мы ее скоро ждали.

Между тем, когда мы вернулись домой, у нас сидела ее сестра и сказала, что Марья Андреевна внезапно скончалась.

Я уже был тогда уверен в бессмертии души и с детской наивностью полагал, что душа первое время по разлучении с телом видимым образом ходит по тем местам, где она жила, и я поджидал, что Марья Андреевна придет к нам в комнату ночью, и не мог спать ни в эту ночь, ни в ближайшие ночи. По случаю холода нас не взяли на похороны, и я с ужасом представлял себе, как няню Марию Андреевну опускают в холодную, мерзлую землю, в могилу, которую, как говорили старшие, еле могли вырыть – так застудилась земля.

И вот исчезновение близкого человека, который на днях должен был улыбнуться нам и теперь не придет никогда-никогда, и появление на землю чудного Младенца – эта смерть и эта жизнь сливались в одну общую тайну, образуя, быть может, в душе и весь земной век, чувство глубокого умиленного смирения перед неразрешимыми и вере лишь понятными загадками бытия.

В первый день праздника поутру всегда являлся к отцу какой-то старик очень симпатичного вида, похожий на тех гномов с седыми бородами, которых теперь расставляют в загородных садах. Мы слышали, что этот старичок очень бедный и что у него есть внуки. Его всегда звали в кабинет к отцу, который оставался с ним некоторое время наедине; кажется, нам говорили, что отец его знает уже не один десяток лет, и я думаю, что отец его содержал. Потому он приходил к нам и приносил какие-нибудь незатейливые игрушки в виде белых мохнатых кроликов, какие-нибудь теплые варежки или что-нибудь еще в этом роде. Мне всегда было страшно жаль этого маленького старичка, его старости, его тихого голоса и ласкового взгляда и того, что он пришел в такой мороз. На Пасху он обыкновенно приносил белые сахарные яйца.

Потом наступало веселие и светская сторона праздника. К нам приезжали родные и знакомые, среди которых почему-то было мало детей, все только взрослые. Мы любили смотреть из окна на экипажи, останавливающиеся у нашего крыльца, и обсуждать между собой, у кого из приехавших лучше лошади. У одной нашей тетки был представительный старый выездной и две быстроходные пары гнедых и белых. Мы любили разговаривать с ним о лошадях, расспрашивая его, бывают ли лошади зеленые и синие. Он уверял, что бывают, только редко.

Нас возили иногда на большие елки, детские праздники, где было много нарядных детей и много всяких лакомств, на костюмированные вечера. У одних знакомых показывались часто прекрасные теневые картинки для нескольких десятков собравшихся детей.

Я помню, как ни весело бывало на всех таких сборищах, после них я чувствовал какую-то тоску. В праздники я ожидал чего-то особенного, захватывающего, а все было бледно и недостаточно. Я думаю, что многие люди, способные к религиозным переживаниям, испытывают то же, пока не сумеют уйти всецело в мир веры.

Я все ждал чего-то таинственного.

Однажды под Крещение, в чрезвычайно холодную зиму, отец пришел к нам в комнату и велел подать себе горящую у нас в детской перед образами лампадку. Потом пришли к нам за медными старинными подсвечниками, один из которых у меня есть доселе и который имеет вид церковного шандала. Я вообразил себе, что там, на половине отца, происходит что-то совершенно необычное, именно что он или думает умирать, или уходит в монастырь и желает проститься с детьми в торжественной церковной обстановке.

Между прочим все объяснилось. Он просто, не желая подвергнуть нас риску выходить на улицу и простужаться при переходе на жгучий мороз из страшно жаркой церкви, заказал всенощную на дому и потому все к этой всенощной готовил.

Холод, холод…

Я помню разговор о галках, замерзавших на лету. Помню впечатление чего-то режущего в те полминуты, когда нас иногда выносили, закутанных в башлыки, из крыльца, чтобы посадить в карету.

И помню я вместе с тем какой-то холод уже тогда чувствовавшегося одиночества, какую-то неудовлетворенность. И думаю теперь, что детям лучше, чем их возить на праздники или в театры, надо больше, больше говорить о Христе, показывать картинки, изображающие Христа беспомощным младенцем. Надо раньше думать об утолении той жажды, жажды палящей, жажды, иссушающей душу, которая ждет некоторых детей с первых сознательных лет и утолит которую ребенок только тогда, когда Христос возьмет его на Свои руки, как взял некогда младенцев, принесенных к Нему.

Заветные места

Сосняк. Бесконечный, привольный сосняк. Дремучий бор, задумчивый и тихий, скрывающий какие-то тайны.

На холме, у подошвы которого слились две лесистые речки, восстала пустынная обитель… Пред часами служб пронесется по бору благовест колоколов; и когда ударят к «Достойно», старые сосны закивают в лад седыми верхушками, молясь и почитая совершающееся в соборном храме чудо. Мерным боем отзванивает часы и получасы могучая и вместе легкая колокольня, словно возносящаяся в небо; звучный бой расплывается в воздухе, и снова все тихо, и безмолвно молятся сосны.

И тому, кто знает эти места, тому начнут сниться въявь счастливые сны…

Идя по опушке леса, все ждет он, что вот затрещит хворост от чьей-то тяжелой походки и появится медведь, направляясь к Саровскому отшельнику за куском пустынного хлеба, и отшельник в белом балахоне, с сияющим благодатью лицом, станет кормить его из своих рук.

Забравшись в чащу леса, вы сейчас – кажется вам – набредете на большую скалу-камень. На камне на коленях тот же пустынник. Руки его простерты к Богу. Обратив к небу лицо с выражением неотступной мольбы, он тихо шепчет краткие слова Мытаревой молитвы: «Боже, милостив буди мне, грешному!» И старые сосны склонились к нему, точно хотят помочь ему в его борьбе с силами ада, и невидимые ангелы готовы слететь и окружить его. Но нет еще на то мановения Божьей руки. Старец Серафим одиноко ведет свою борьбу пред очами взирающего на его подвиг Бога.

А там, в обители, на горе, когда после обедни и трапезы затихнет движение богомольцев,  – тогда для вас монастырь наполнится невидимой для других толпой.

Между собором и длинным белым корпусом келий, от которого осталась теперь одна лишь комнатка,  – келья старца, обведенная, как чехлом, стенами нового храма; в этом пространстве между собором и кельями волнуется, как море, большая толпа народа. Отовсюду сошелся-съехался он: изблизи и издалека, из лачуг и богатых хором. Иные уже не в первый к старцу раз. Другие недавно о нем услышали. И то, что услышали, было так необыкновенно, чудесно, что бросили все дела, чтобы увидеть скорей это чудо – Саровского старца Серафима.

… И идет, развертывается вглубь и вниз эта святая русская быль, эта жизнь, светлейшая, чистейшая небесной звезды, тихая, отрадная, сладостная.

Зима. Ночь. Второе января 1833 года. Белые снега вокруг Сарова в оправе зеленых вечных лесов. Ясное небо ночное в огнях. Все тишина, все тайна, все святыня. Выше же всего тайна, что совершается в тесной келье старца Серафима. Много видела она чудес, и в один счастливый день сошла в нее для посещения избранника Своего Сама Царица Небес. И вот последняя тайна.

В белой одежде своей, на коленях изливается в последней молитве душа старца…

Вся жизнь промелькнула пред умственным взором: и дни детских молитв, и первые подвиги в Сарове, и видения, утешавшие душу, и несказанной тягости труды – отшельничество, столпничество, молчальничество, затвор, и легион открывшихся ему и искавших у него вразумления, помощи и силы душ человеческих,  – и под этой всей жизнью одно неизменное, непреходящее чувство: тоска по Богу, жажда Бога…

Скоро, сейчас…

Никто не видел, как хор ангелов с тихой нездешней песнью слетел к Саровской горе. Как расширились стены, поднялся потолок тесной Старцевой кельи. Как по небу светлый путь из лучей разостлался от этой кельи туда, до заветного «третьего неба», и как с торжеством в родные обители рая возносили руки ангелов многострадальную, познавшую уже на земле небесную жизнь душу старца Серафима…

Вот какие видения чудятся вам, когда вы, зная все, что там было, бродите по Сарову…

Читатель, пойдемте походим с вами по этим заветным местам…

....................................................................

Путь в Саров лежит через Арзамас, что в четырех часах железнодорожного пути от Нижнего Новгорода.

Довольно доселе людный, а когда-то и вовсе оживленный бойкой торговлей, Арзамас длинен, и вы долго едете по нем, любуясь прекрасными, богатыми его церквами…

Сейчас же за Арзамасом начинается простор лугов и полей: леса нет почти вплоть до Сарова. Верст за пятнадцать от пустыни можно свернуть немного в сторону, на знаменитый любовью и заботой о нем старца Серафима Серафимо-Дивеевский женский монастырь. Но мы поедем прямо на Саров, и последнюю часть пути посвятим беседе о подвигах старца.

Старая русская набожная семья курского гражданина Мошнина, занимающегося крупными подрядами по каменным постройкам. Рано умер. Жена продолжала вести дела, начатые мужем. Была разумная, домовитая. Любила бедных, устраивала судьбу девушек-сирот – делала им приданое, выдавала их замуж.

Не могла просмотреть умная женщина работы, совершавшейся в душе второго и младшего сына ее Прохора. Чудное что-то было в этом ребенке. Чудные свершались над ним дела.

В то время как мать осматривала строившуюся колокольню, мальчик упал с верхнего яруса: не было перил. Кинулась мать бежать вниз, похолодев от ужаса, чтобы собрать кости ребенка, а он стоит невредимый.

В другой раз сильно заболел Прохор – болел тяжко, долго и упорно. И вот Матерь Божия является во сне мальчику и говорит ему: «Я приду к тебе и исцелю тебя». Чрез несколько дней несут по городу знаменитую икону Богоматери Коренную. Ударивший проливной дождь заставил свернуть через двор Мошниных. Вдова приложила сынка к иконе, и мальчик исцелился.

… Ночь. Уснула в хозяйственных расчетах, в думах о сиротках, о которых она пеклась и выдавала замуж, домовитая Агафия Мошнина. Спят и другие обитатели мошнинской усадьбы. Живут во всем доме только огни разноцветных лампад, что горят, мигают пред старыми иконами. И кажется порой, что оживают суровые лики, глядящие прямо из вечности бесстрастными прозорливыми очами.

Пред старыми иконами стоит мальчик…

Тихонько, таясь и крадучись, поднялся он с кроватки, подобрался к иконам и замер.

Хорошо ему. Теперь, в темноте и тишине ночи, нет больше, кажется ему, никаких преград между ним и его Богом, и вместо заснувших людей дом населился пришедшими к нему гостями из райской стороны…

Не видит их ребенок, но чувствует. Улыбаются ему ликами своих икон, хотят ему помочь и наставить.

Хорошо…

Сердце колотится в груди усиленно, но сладко. До слуха доносятся отголоски какой-то священной, нескончаемой песни. И этой песни нельзя вдосталь наслушаться. Какие-то токи всеобъемлющей, благодатной любви к Богу проходят через все тело, и от них тело как-то легчает, словно отделяясь от земли и возносясь в высоту.

Вся душа трепещет любовью, желанием эту любовь доказать, быть неотступно при Христе, нести для Него жертвы… Вот в древности страдали же дети – принимали за Христа мученический венец, отходили, чтоб с ангелами воспевать Ему вечно новую песню.

А темные лики преподобных смотрят мальчику в душу. Мучеников больше нет; есть бескровное за Христа страдание. Взять свой крест и идти за Ним…

Дремучий лес, шалаш из ветвей, струи говорливого ручья, пение птиц, славословящих Бога. И среди этой чудной пустыни – инок с непрерывной хвалой Господа на устах… Мальчик Прохор широко открытыми глазами смотрит пред собой. Этот-то ведь инок – он сам…

....................................................................

Проходят годы.

Несколько молодых людей в одежде странников взбираются под тяжестью котомок по крыльцу Мошниных. В главной комнате в углу на столе, покрытом белой скатертью, поставлены семейные образа в серебряных окладах, лежит небольшое распятие из меди. Это вдова Мошнина должна благословить сына Прохора, которого она отпускает в монастырь.

Само собой уже давно всем понялось, что не жилец он в миру. Никто не видел его за обычными развлечениями молодежи. Но кому хотелось послушать о святых местах, о жизни былых угодников, те шли к нему. И случалось, что какой-нибудь зажиточный щеголь-паренек, плясавший накануне в хороводе и зубоскаливший с молодицами, часами, не двигаясь с места, слушал сладостные рассказы Прохора… И взошедшие по мошнинскому крыльцу молодые люди – это куряне… Увлекаемые примером Прохора, собрались они идти за товарищем в монастырь…

То, что совершалось теперь, казалось и ожиданным, и естественным…

Вот в этом семейном уютном жилье стоит молодой, стройный, красивый Прохор пред матерью, и не умеет она ничего сказать ему. Только дрожащими руками крестит его медным распятием, да в глазах ее светится тоска разлуки и безграничная материнская любовь.

А ему – что в тот миг видится ему? Видится ли детство, рассказы матери о Божьих святых, неясные порывы к Богу, счастье первой «умной», все существо проникнувшей молитвы, радость благодатного, сошедшего на душу умиления?

Видится ли будущее – непроходимый, неумолчно шумящий вечнозеленый бор – и в этом бору одинокий отшельник – он сам…

....................................................................

На высоком холме своем, царя над окрестностью, стоит Саров, и громко поют под вечер его колокола медную славу во имя Пречистой, которой завтра празднует церковь.

Под этот звон входит в Саров Прохор. Ласково принял его игумен, тоже, как и он, родом из Курска…

Начало монашеских подвигов. Всюду первый на службах, усерднейший в послушаниях. Сосредоточенный, молчаливый. Чувствуют опытные монахи: происходит в нем какая-то великая и ценная внутрення яработа…

И вот после обычного монашеского пути один за другим принимает он на себя особенные подвиги.

Вот уходит в пустыню, и глушь Саровского леса оглашается временами восторженным пением Серафима. Как вольная птица вольной песнью хвалит он Бога.

Страшна та борьба, доходящая до страшных схваток лицом к лицу, что ведет он с непримиримо жестоким врагом… И вот для конечной победы избирает он новый жесточайший подвиг – столпничество. Тысячу дней стоит у себя в келье на камне, на коленях, и тысячу ночей – на камне-скале в лесу, под открытым небом, подняв к Богу молебные руки, и шепчут не переставая уста ту же, все ту же молитву – Молитву мытаря: «Боже, милостив буди мне, грешному»…

По нет, и этого мало душе, захотевшей познать во имя замученного и распятого за нас Христа всю глубину муки, всю силу страдания…

Молчальничество, затвор и углубление души в Боге, открывшиеся ей тайны, восхищение ее в небесные обители, хождение по раю…

Душа созрела.

Приблизясь к Богу, пламенеет чистейшей любовью к людям. Все понимает, всех жалеет, вмещает в себе весь мир, давая каждому отдельному человеку такую силу привязанности, словно любила одного лишь его.

Сквозь даль пустыни почуяли люди эту любовь. Пошли ею греться. Идут беспрерывной вереницей – из сел, деревень, из лачуг и столичных дворцов. Все несут великому старцу тот же груз – камнем лежащие на сердце грехи, тоску, покаяние, желание и надежды лучшей жизни и веру в светлое, безгрешное существование после измучившей и исказившей душу земли…

....................................................................

Поедем в Саров!

Поедем в это пустынное место, где все так не похоже на повседневность, где когда-то могучая русская душа прорвала непроходимые для земного человека преграды между небом и землей, и жила на земле, как в небе, и в небе ходила, как по земле.

Ступим на эту священную почву, изрезанную по всем направлениям шагами дивного праведника. Вдохнем в себя воздух той кельи, что полна навеки оставшихся в ней его чудодейственных молитв, в которых когда-то прозвучали тихие речи пришедшей к Своему избраннику Царицы Небес.

С верой, ставши хоть на короткое время снова детьми, войдем в святые врата Сарова.

Вот сразу пред нами во всем величии высокий собор, имеющий вид спокойно плывущего могучего корабля. Как напоминает этот Успенский храм заветную, на чудесах построенную «Великую Церковь» Киево-Печерской лавры…

В уступе южной стены, снаружи, прилегает часовня над могилой великого старца, в которой много десятков лет ходили на поклонение, как ходят теперь к его раке. Место в земле, где стоял гроб, теперь облицовано мрамором, и сверху сделан сход.

А вот мы внутри собора.

Какой чудный, величественный иконостас… Словно запутались, переплелись могучие, каких и в природе не бывает, какие были разве только в земле обетованной, виноградные лозы, образуя просветы для икон. И весь иконостас устремился множеством ярусов в высоту, восходя к небу…

Между двумя столпами, поддерживающими своды, стоит во славе беломраморная, под балдахином древнерусского стиля, рака чудного старца… Когда она открыта, вы видите под шелковыми или парчовыми воздухами очертания главы и прикладываетесь чрез прорезь к челу.

… О, духом поспеши, выйди навстречу к нам, тихий, скоропослушный чудотворец! Прижми нас к твоей груди; дай нам часть твоего на всех хватающего сердца. Как твоим прежним гостям, так и теперь – от своей души к душе нашей – воскликни громко: «Христос воскрес!» И пусть от этих заветных слов возродится все во внутреннем мире нашем…

Встань, поспеши к нам! Прими, выслушай, побеседуй. Блесни, осияй нас твоей святыней; согрей, просвети твоей благодатью!

Серафим, Серафим!

Стойте тут, раз уж дошли до этого святого места, раз в нескольких шагах от вас в этой раке один из славнейших нерукотворных живых храмов торжествующего Бога.

Стойте, говорите все, что на сердце, что наболело, чего вы желали и что не сбылось; чего ждете, но не смеете надеяться. Все ему говорите – дурное и хорошее. Он все разберет и в чистом виде светлым фимиамом вознесет молитву вашу внимающему Богу.

Идет за молебном молебен; не молкнет зов к нему, вокруг кого при жизни волновалось, бывало народное множество, кого теперь зовут с разных концов, кто так скоро и осязательно отвечает.

Ведь всякий зов к нему вызовет его милость, ласку, дар вашей душе.

Если же вам не нужно ничего, стойте, грейтесь у очага святости, «смущаясь и дивясь», радуясь этому воздуху той совершенной праведности, по которой с детства тоскует ваша душа…

Потом, от его раки, пойдем в новый храм, воздвигнутый над его кельей.

В западной части обширного богатого храма хранятся четыре стены его кельи, заключавшейся раньше в большом каменном корпусе, разобранном, чтоб дать место этому храму.

Справа от входа – печь с лежанкой из белых с зеленым убором изразцов, справа – единственное небольшое окно. В углу – снимок с той находящейся в Дивеевском монастыре подлинной келейной и любимой его иконы Богоматери Умиления, пред которой он скончался в коленопреклоненной молитве.

Подсвечники с аналоем стоят на вероятном месте этой блаженной кончины. А большой, во весь рост, портрет на стене прямо пред вами прекрасно передает эту кончину. Очи сомкнуты на святом благодатном лице; но ждешь – вот откроются. Уста не дышат. Но кажется – вот-вот раскроются, прошепчут: «Радость моя!»

Теперь, по берегу Саровки, имея слева сосновый бор, пойдем в «ближнюю пустыньку», у которой расположен и колодезь.

В «ближнюю пустыньку» старец в последние годы жизни ежедневно уходил на большую часть дня. Самая келья его перенесена в Дивеево. По пригорку, где стоит снимок с той кельи, был огород, где он работал. А через дорогу – чудотворный источник.

Однажды старец увидел на том месте Богоматерь, ударившую жезлом по земле, и тогда закипел ключ воды… Сколько чудесных произошло от этой воды исцелений!

Теперь у источника теплая купальня. Раздевшись, входят в помещение, где в деревянном срубе сделаны трубы, краны, под которые подходят, и тогда студеная вода окатывает все тело.

Как легко, как бодро чувствуется потом!

Еще дальше в лес… Вот место моления на камне, отмеченное лежащим здесь остатком скалы, кусочками давно уже разнесенной богомольцами по России.

Вот «дальняя пустынька», где старец жил отшельником, где, неслышные людям, лились его песни Богу, где медведи принимали хлеб из его рук.

Постойте тут… Оглянитесь, вслушайтесь…

То не снег играет на солнце. То сверкает белая риза души его.

То не старые сосны шевелят верхушками. То старец тихо шепчет душе вашей слова привета, любви и надежды.

Послушание Богу

Военные действия представляют собой величественное зрелище повиновения громадного количества людей лишь одной объединенной воле верховного вождя.

Решения, возникшие в уме главнокомандующего, распространяются немедленно на всю армию, от заслуженнейших генералов до последних солдат.

Приказ главнокомандующего сообщается командующим отдельными армиями, которые передают его в свою очередь находящимся у них в распоряжении командирам отдельных корпусов, состоящих примерно из пятидесяти тысяч человек. Эти командиры корпусов передают то же приказание подвластным им командирам дивизий, от которых приказание идет дальше к подчиненным им командирам бригад. Эти последние передают распоряжение состоящим у них в подчинении командирам полков. Те в свою очередь сообщают то же приказание подвластным им батальонным командирам. От батальонных командиров приказание передается ротным командирам, которые в свою очередь передают его своим полуротным. И так через взводы и отделения это распоряжение, вышедшее из уст главнокомандующего, достигает последнего рядового.

Залогом успеха всякого военного предприятия должно быть точнейшее исполнение исходящего от верховного начальства приказа. Приказ должен быть выполнен в мельчайших своих подробностях, именно так, как он издан главнокомандующим. Ни малейшей перемены какой-нибудь подробности быть не должно. Иначе не достичь намеченного главнокомандующим успеха.

Приказ должен исполняться точно, немедленно, безусловно и с таким усердием, чтобы строгое исполнение его не только не допускало какого-нибудь промедления, но чтобы приказ исполнялся еще скорее, чем предполагал начальник.

От одного раненого, вернувшегося теперь с поля военных действий, участвовавшего также в японской кампании, мне довелось услышать о том, какие иногда на войне даются приказания.

Стоит, например, какая-нибудь деревня, взять которую не представляется решительно никакой возможности. И начальство знает, что это невозможно. Между тем, по каким-нибудь стратегическим важным соображениям, на эту деревню надо произвести атаку, и какому-нибудь офицеру приказывают: «Займите эту деревню».

Он знает, что идет на дело совершенно безнадежное и что жизнь его и его отряда должна быть принесена в жертву успеха того дня. И он идет не дрогнув, идет на верную смерть, своим храбрым натиском отвлекает значительную часть неприятельских сил и падает, служа намеченной главным начальником цели.

Да, не все приказы исполнять легко и сладко. Часть приказов осуждает вас на верную смерть, и тем не менее их надо исполнить, и успех войны от того именно и зависит, что в нужную минуту самый страшный и грозный для исполнителей приказ будет исполнен в точности, сколько бы жизней это ни стоило. И общий успех, конечный итог войны, покупается ценой такого самоотвержения людей, которые делали то, что им приказывали, жертвуя своей жизнью. Вне этого совершенного повиновения невозможно решительно ведение войны. Там, где подчиненные своевольничают и не исполняют данных им приказаний, возможно только поражение и всевозможные несчастья.

Представьте себе, что какому-нибудь генералу с его значительным отрядом приказано занять какую-нибудь позицию и отстаивать ее, задерживая натиск приближающегося неприятеля.

Уверенные в охране своего фланга, главные силы стоят спокойно. Представьте же себе, что этот генерал по какой-нибудь причине не исполнил данного ему приказа и отступил, да еще не предварив главного начальника. И тогда не ожидавшие натиска главные силы будут вдруг сметены неожиданным наступлением неприятеля и последует величайшее несчастье – разгром значительной силы, бесплодная, никому не нужная гибель одних и взятие в плен других.

Вот почему неповиновение данному приказу, считающееся вообще в военной службе величайшим проступком, во время войны является совершенно нестерпимым преступлением и без дальнейших разговоров карается обыкновенно расстрелом.

Теперь от этих дел войны, от этих обстоятельств военной службы перейдем к нашей жизни и применим только что изложенный военный взгляд к нашим отношениям к Тому высочайшему Существу, Которое является верховным вождем для всего человечества.

Мы говорим о Божестве. Для человека вдумчивого, для человека, который принял близко к сердцу закон Христов и старался его воплотить в своей жизни, для этого человека жизнь представляется неперестающей войной. Война эта не видная, но свирепая, требующая от бойцов постоянной внимательности и напряженной воли. И ставка в этой борьбе – спасение души в случае победы, вечная гибель в случае поражения.

Да, мы воюем. И брань наша направлена на несколько фронтов. Прежде всего против лукавого, неустанного в борьбе, векового ярого ненавистника Бога и высшего Божьего творения, людей,  – диавола. Боремся против себя самих и против внушений нашего слабого, склонного к страстям, малодушного сердца, увлекающего нас уступить греховной природе. Борьба наша, наконец, против всего мира, согласие с которым склоняет нас к изменам Христу. Борьба наша против разнообразных обстоятельств, которые дают нам повод к этой тяжелой ужасной измене. И успешная победа, и спасение наше и тут, как в спаянной дисциплиной армии солдат, заключается в повиновении воле верховного Вождя человечества Господа Бога, в точном исполнении Его закона.

Все наше несчастье заключается в нашем постоянном своеволии, в том, что никто из нас в большинстве случаев не хочет попробовать жить во всем согласно с волей закона Божиего, настроить себя на духовный лад, держать свою жизнь в постоянном согласии с Христовой волей и испытать в своей жизни цену тех чудных даров Святого Духа, которые в нас при таком быте немедленно обнаружатся.

Устроившись по заветам Христовым, мы будем постоянно возглавляемы, питаемы, вдохновляемы, водимы, покрываемы благодатью Христовой. Церковь Христова дает нам доступный всякому из нас идеал жизни во всей полноте, во всех подробностях. И если бы мы следовали этому идеалу, если бы мы точно исполняли все внушения Церкви, были бы во всем покорны гласу Божиему, то всяжизнь наша, как жизнь неустанного военного героя, была бы сплошным списком духовных побед…

Но вместо того чтобы принимать из рук Его неувядаемый венец, вместо такой жизни и такого славного конца – что мы из себя представляем?

Мы представляем из себя заблудившихся овец, не имеющих пастыря, вечно бродящих вдали от него по опасным стремнинам, готовые ежеминутно свергнуться в бездонную пропасть, на краю которой нас невидимо удерживает всесильная десница Господа, милующего и щадящего нас, не смотря на всю нескончаемость и тяжесть грехов наших. Христос стоит всегда пред нами, вглядываясь всеисцеляющим взором Своим в нашу душу, призывая нас сладким голосом Своим: «Тот, кто жаждет, пусть придет ко Мне и пьет». Но мы не идем на этот голос, мы не вкушаем сладости общения с нашим вечным Благодетелем, с нашим Искупителем и Создателем и Отцом, и повертываемся к Нему спиной, словно зажимая себе уши, чтобы не слышать Его чудного призыва. Мы вдали от Него творим свою волю или, лучше сказать, враждебную Богу волю нашего неизменного врага и искусителя.

Господь, показавший пример строгой и убогой жизни, ждет и от нас в жизни поста и молитвы. А мы?.. Устами Христа Церковь заповедует нам воздержание в известные времена года для того, чтобы, при утончении тела подвигом, дух полнее вместил духовную радость приближающегося великого праздника. А мы нагло изменяем этому постановлению Церкви и разрушаем тем свои собственные силы, потому что теперь медициной дознано, что перемена пищи и продолжительный отдых организма от усиленного мясного питания приносят этим организму величайшую пользу.

Церковь Христова заповедала нам кротость, смирение, мир, мы же постоянно полны к кому-нибудь ненавистью, презрением к одним, завидуем другим и вечно страдаем от жгучего чувства недоброжелательства к людям…

Христос заповедал нам чистоту жизни, признав правильной и благословенной только физическую близость с женой как средство для рождения детей, которые расширяют собой число граждан Царствия Христова. И как обходим мы эту заповедь чистоты! Оставаться верными ей считается растленным миром чуть ли не позором! И куда бы мы ни обратили взор, какую бы мы область жизни ни взяли – повсюду видим мы нарушение воли Христовой.

Всюду – малодушная сдача врагу той позиции, которую мы из верности Христу должны были бы защищать до смерти. И чем ярче и ярче становится в развивающейся войне подвиг удальцов солдат, чем более изумительные приходят вести от тех или иных проявлений русской неумирающей доблести, тем грустней и грустней становится за себя пред этими примерами истинного человеческого величия, тем с большим стыдом смотришь на себя.

В эти дни, когда с таким самоотвержением исполняя заповедь Твою о любви до положения души своей за други своя бьются миллионы русских бойцов, в эти дни дохни освежающим призывом на мою заплесневевшую душу! Помоги мне на Твой призыв стать во весь рост и дружно взяться за творение Твоей пречистой воли, в исполнении которой заключается единственная цель, единственное счастье жизни. И дай мне жить так, чтобы я мог по праву называться Божиим воином, а Ты моим предвечным и чудным Божественным вождем.

Не отягощайте души вашей!

Евангелие, читаемое за литургией в неделю третью по Пятидесятнице (Мф. 6, 22–23), говорит о доверии ко Творцу Промыслителю и в трогательных ярких образах, примером «крин сельных» – полевых цветов лилии,  – увещевает не предаваться заботам и тревоге об условиях своего внешнего существования.

В самом деле, может ли хоть одна красавица мира в самых обдуманных и изящных нарядах состязаться в красоте с полевыми лилиями – с их скромной торжественностью, чудной белизной и совершенной непорочностью.

Некоторые противники христианства утверждают, что завет Христов против излишнего обременения сердца житейскими попечениями должен повлечь за собой приостановку развития жизни; что люди, которые будут руководствоваться этим заветом и непосредственно применять к своей жизни слова: «Не пецытеся убо, глаголюще: что ямы, или что пием, или чим одеждемся»,  – не имеют ни в чем нужды и могут жить почти по образцу звериному, витая в то же время духом в небесных обителях,  – и вокруг таких людей внешняя сторона жизни совершенно остановится в своем развитии, так как вся внешняя поэзия жизни – красота обстановки, изящество обихода – все прикладное к жизни искусство разом замрет. Этим людям ведь не нужно будет ничего такого, что внешне красит жизнь.

В самом деле, бывали люди, которые отрицание лично для себя всяких жизненных удобств доводили до последних пределов. И с захватывающим изумлением мы смотрим на преподобных русского севера, которые, уподобляясь зверям лесным и диким птицам, ютились в дуплах старых деревьев.

Конечно, человек, который в жажде стряхнуть с себя совершенно земные путы ступил на путь подвига,  – такому человеку уже не до произведения искусств: они для него бесценны, как бесценны для человека, который стремится в громадный гремящий по миру великолепный городок; все те ничтожны городишки, которые будут встречаться ему по пути. И праведники равнодушны к мирской красоте – не потому, что они чужды чувства прекрасного, но потому, что за красотой земной, жалкой, бедной и бледной в отражении своем – против своего лучезарного первоисточника – они прозревают истинную нетленную и высшую красоту.

Мы, люди обыкновенные, без высоких и таинственных предчувствий, можем восхищаться всей душой видом каких-нибудь местностей, знаменитых своей чарующей прелестью. В нашем искреннем восхищении нам кажется, что выше их прелести нет ничего, потому что в душе нашей не живут предчувствия и видения иной, блаженной, страны – действительно прекрасной, лучезарной, где красота не подвержена умиранию и увяданию, но пребывает в силе и свежести своей.

Вспомним того знаменитого подвижника древнего мира, преподобного Арсения, которому в потомстве, за высоту и исключительность его жертвы, было усвоено славное название «Великий».

Этот человек все имел в жизни. Он изумлял сверхъестественной роскошью своего быта тот утопавший в роскоши Царьград, который уже, казалось, ничему не удивлялся. И этот человек перешел от такого быта в пустыню на рубища, на черствые корки хлеба, на малое количество воды. Раньше он, конечно, как все богачи со вкусом, был покровителем искусств, на него работали архитекторы, ваятели, живописцы, люди художественных ремесел. И не мог же этот человек – после своего совершенного обращения ко Христу и начала новой жизни – потерять вдруг присущий ему интерес ко всему прекрасному, совершенно охладеть душой к красоте. Это было бы понижением жизни и умалением ее, тогда как все силы духовные возрастают, когда человек становится ближе к своему Создателю.

Между тем, если бы невидимая сила вдруг перенесла Арсения из тишины уединенияи строгой простоты каменистой пустыни туда, к местам, где блистала когда-то его роскошная жизнь, где еще стояли, вероятно, перешедшие в другие руки украшенные им для себя дворцы и загородные сады, если бы он опять увидел все это и увидел бы также то великолепное и новое, чем за эти годы мог украситься Царьград, он бы остался равнодушным пред всей этой сияющей пред ним красотой. А ведь она его когда-то трогала, захватывала. Так что же случилось? Он изменился, в душе его возникли иные мерки, и неудовлетворенная зрением земной красоты душа этого любителя прекрасного возжаждала другой красоты, с печатью на ней вечного.

Он грезил об иных чертогах и об иных садах, чем те, которыми он владел и которые он, быть может, прежде создавал,  – то были чертоги небесные, те «обители многи», которые Своими руками творит небесный Зодчий для верных Ему людей, и те сады, в которых деревья не вянут, над которыми стоит вечная непроходящая весна, в которых сладкое журчанье хрустальных ручьев сливается порой со звуком шагов ходящего по ним всемогущего Божества…

Его грезы и мечты повысились, и вот почему окружавшая его и привычная красота его уже не удовлетворяла. Да, люди, исключительно ушедшие в область духа, уже не могут созидать ничего внешнего. Но есть немало подвижников и аскетов, в которых заложена сила творчества, требующая внешнего выявления, и такие люди творят чудную каменную хвалу Богу в возводимых ими храмах.

Таков был великий митрополит Филипп Московский, в бытность свою игуменом соловецким возведший громадные постройки и наладивший знаменитое до ныне хозяйство обители. Таков был в громадной деятельности своей патриарх Никон, создавший Иверский Валдайский монастырь и удивительнейший «Новый Иерусалим».

Таким образом, не приходится говорить, будто преданность воле Божией и искание Царства Небесного суживают жизнь.

Евангельский равнодушный богач, думая только о себе, возводит себе уютные чертоги, тогда как богач, живущий по Евангелию, строит дома милосердия, приюты для бездомных сирот, убежища для неизлечимо больных и беспомощных людей… Наконец, эпохи напряжения религиозного чувства всегда отмечаются столь же напряженной храмоздательской деятельностью, завещая по себе векам воздвигнутые ими святилища.

Вложив в человека творческие способности, дав ему заповедь неустанного труда, Господь – можно верить – желает видеть осмысленный и живой труд человечества, направленный к его благу, желает видеть, чтоб люди развивали неуклонно, изо дня в день, данные им способности, строили себе своими руками свое земное благополучие.

И человек мира, от мира не отрекшийся, не погрешит, стремясь создать себе на земле благополучие. И если только эта забота не будет исключительна, если только она не забьет более высшую и необходимую заботу о душе,  – работай, трудись добросовестно, но не гонись лихорадочно за жизненным счастьем, не проклинай свою судьбу, если тебе не удается достичь того благосостояния, о котором ты мечтал.

Если ты только того захочешь, твое положение можно сравнить с положением того человека, которому бы дали достоверное обещание, что в одном из ближайших розыгрышей государственной лотереи он выиграет двести тысяч.

Но громадный выигрыш, обещанный христианину в конце его жизни,  – не какая-нибудь значительная сумма денег, дающая возможность поудобнее, послаще провести свой земной век; выигрыш христианина – вся вечность, вся громада Царствия Божия.

Заповедь Христова не говорит людям: проводите вашу жизнь сложа руки и вы тем не менее будете благополучны.

На заре жизни человека на земле Господь дал человеку заповедь, от которой Он не освободил его и в Новом Завете: «В поте лица твоего ты должен есть хлеб твой»…

А притча Господня о талантах и о господине, требующем у своих рабов строгий ответ за врученные им таланты, показывает, что в христианстве нет места лени, бездельничанью и губительному для человеческой души сну.

Нет, работай, избирай себе деятельность по сердцу – и трудись, находя себе удовлетворение в том самом одном, что ты исполняешь заповедь Христову. Труд твой может быть удачен, может радовать тебя успехом и доставить тебе широкое благоденствие, но быть может, трудясь неустанно, ты будешь еле зарабатывать на скудную жизнь. Вот тут и вспомни Бога и скажи себе: «Из рук Его принимаю я свою трудовую нищету».

Ведь тебе надо только исполнить заповедь Божию, а не сыскать себе блаженства на земле, так как блаженство на земле никому не обещано.

Человек, подающий бедному, не должен ждать себе от этого бедного благодарности: он подал помощь свою не этому бедному, а Самому Христу и от Христа одного должен ждать себе награды. Так и работая даже для себя, человек духовно должен посвящать этот труд Богу, не ожидая даже себе от этого труда всей той выгоды, какую бы он должен от этого труда получить.

Вопиющая несправедливость, когда человеку не доплачивают достойной цены за его труд, и страшная кара постигнет на Страшном Суде тех притеснителей, которые выматывают у людей силы, пользуясь их безвыходным положением и не платя должного.

Но это тяжелое и трудно переносимое положение притесняемые могут обращать для себя в великий подвиг духовный.

Пусть они скажут Всеведцу Господу: «Господи, по слову Твоему мы трудимся и хотели бы трудом нашим обеспечить себя. Но то, что мы зарабатываем, еле хватает на первичные нужды наши, и умрем без гроша, как родились без гроша, и, Господи, не можем мы нести Тебе даров, какие приносят Тебе богатые люди. Прими же от нас в дар и прощение наше нашим обидчикам и притеснителям, и те деньги, которые мы по справедливости заработали от них и которые они нам недоплатили».

И в таком расположении духа можно благодушно нести крест трудовой бедности, верой и упованием на Бога совершенно утишая волнующую мысль о судьбе своей, судьбе своей семьи.

Да, порывом веры, в то время как богатый приносит Богу жертву от изобилия своего, бедный может приносить Богу в жертву то, на что он, казалось бы, имел право, но что ему не дано; и только люди глубокой веры поймут и возможность этой жертвы и чудную высоту ее.

Помнить прежде всего и выше всего о Боге и успокаиваться в чувстве зависимости от Него – вот чему учат слова Христовы об излишней попечительности мирской.

«Господи, весь я тут!» – вот, говоря мирским языком, то чувство преданности, покорности и доверия к Богу, которое должно выработаться в каждом истинном христианине.

Все прах, все ничтожно, бесценно, а выше всего, единственно ценное для нас только Бог. И только вечность и наша слава в вечности важны для нас, и чем мы более будем расти духом, тем яснее будет становитьсядля нас смысл заветных слов, которые тихо проносятся по храму в таинственном распеве Херувимской песни, как задушевный шепот заглянувшей в вечность души: «Всякое ныне житейское отложим попечение».

В разлуке

Итак, Он вознесся от учеников Своих…

И какие сложные чувства волновали их душу!

Чувства великой радости и ликования, что Тот, Который не имел где главу преклонить и скитался по дневной жаре и ночному холоду по каменистым дорогам Иудеи, Который был схвачен в страшную ночь в Гефсиманском саду, водим от суда к суду, заушен, бичеван, безвинно приговорен к позорнейшей казни, осмеян, распят, прободен и погребен во гробе,  – что Он во славе вознесся в то самое небо, откуда сошел на землю для Своего великого, бессмертного, судьбу вселенной в корне изменившего подвига.

В неимоверном уничижении.

И ученики стояли тогда и ликовали за усовершение своей веры, которая так часто за эти три года в них изнемогала… стояли, счастливые, от одного сознания, с Кем они находились это время, Кому внимали, Кем были воззваны к новой жизни, Кем были посланы и благословлены на проповедование Царствия Божия… стояли, быть может, печальные, что отошло для них счастье стояния с Божеством лицом к лицу, счастье постоянного, непосредственного общения со Христом.

И подобные же сложные чувства переживает всякая душа христианская, которая живо воспринимала события последних дней земной жизни Христа. С мироносицами на заре подходила к пещере погребальной и получала чудную весть от ангела; с учениками за трапезой в Эммаусе познавала Христа, с Фомой влагала Ему персты в язвы гвоздиные; с учениками видела Его ходящим по морю,  – переживала глубоко и близко все эти волнующие воспоминания святейших дней. И как за эти дни душа сроднилась с Ним, таинственным Женихом своим!…

Как бы хотелось ей длить и длить эти дни и часы, как бы хотелось ей, подобно сестре Лазаревой Марии, не отходя от ног Христовых, внимать словам благодати, исходящим из уст Его. Как бы хотелось продлить вовек эту неописуемую тишину последней вечери, остановить эту нежную зарю утра воскресения, озарявшую опустелый гроб, до бесконечности продлить тот миг, когда душа вместе с Магдалиной, по слову Христа «Мария», признала воскресшего Христа и бросилась к ногам Его… Но вот тут же раздается слово: «Не прикасайся ко Мне»… Какое-то слово разделения, слово, полагающее отныне преграду между живущим на земле человеком и для земли воплотившимся, но имеющим вознестись на небо Божеством.

Как странно, как сложно!

С одной стороны, Он входит с людьми в ближайшее общение. Он в них вливает до скончания веков струящийся по земле неиссякаемый поток Своей Крови; с другой – вот это «Не прикасайся ко Мне!»

Да, вечное трепетное ожидание, всегдашняя жажда Христа без окончательного еще с Ним соединения, которое приготовлено в вечной обители,  – вот судьба души человеческой, длительное состояние таинственного обручения.

Есть какая-то особая святыня и высота в отношениях двух обручившихся душ, в отношениях жениха и невесты, познавших друг в друге духовную родственность и обручившихся между собой навеки пред людьми и пред Богом.

 
Блажен тот миг пред Божьим Провиденьем,
Когда душа, навеки полюбя,
С глубоким скажет убежденьем
Душе другой: я верую в тебя.
 

И вот представьте себе, что у невесты, сердце которой переполнено глубочайшей любовью, проникшей все ее существо, отъемлется жених. Она чувствует, что он жив, что он о ней помнит, что он к ней придет, что он ее видит и все о ней знает, но должен быть для нее таинственен и недоступен. Она знает, что час соединения придет, но настанет ли он завтра или чрез десяток лет, она того совершенно не знает.

Не те же ли отношения души человеческой и Христа после Христова вознесения?

Что в том, что невеста не видит жениха и жених невесты? Все равно их жизнь проникнута друг другом, они чрез пространство, чрез материки и океаны чувствуют во всем присутствие друг друга.

 
Что усилья людей! Нелегко
И судьбе разлучить нас с тобою.
До тебя далеко, высоко,
Но везде и всегда ты со мною.
 
 
Ты со мной, невидимка, в мечтах,
В размышлении, в радости, в скуке,
В дуновеньи весны и в цветах,
В аромате, и в свете, и в звуке.
 

Кто любил глубоко, искренно и неизменно, тот знает, как всякий шаг в жизни может быть сопровождаем мыслью о любимом существе и ощущением его близости, какие бы географически громадные пространства ни лежали между сродными душами. И при всяком темном поступке укоряюще встанет возвышенный дорогой образ и дрогнет рука, двинувшаяся уже к исполнению плохого дела.

Так же – душа наша и Христос.

Он скрылся от нас в небесной высоте, мы не можем прикоснуться к Нему, как касались до Него когда-то больные, «яко сила от Него исхождаше и исцеляше вся». И голоса Его не услышим: этого голоса, который раздавался невыразимо прекрасной музыкой, в котором твердость законодателя соединялась с кротостью доброго пастыря.

И взгляда Его на себе мы не почувствуем – этого взгляда, обнажившего пред человеком недоступные ему тайники собственной совести и возрождавшего падших. Но с утра до вечера, если мы верим в Него живой, действенной верой, мы будем чувствовать во всем Его присутствие, улавливать недалеко от нас раздающиеся Его шаги.

Радуясь поутру блеску солнца, скажем себе: «Вот Жених зажжет для нас светило дня» – и, дивясь красоте мира, вечно юной и вечно обновляющейся, скажем себе: «Как прекрасны дела рук нашего Небесного Жениха!»

Светлый порыв охватил нас. Душа рвется к благородному делу. Поспешим сказать себе: «Небесный Жених мой смотрит мне в душу и говорит во мне. Буду покорен таинственному голосу Его».

И все с большей жаждой ища во всем присутствия Его, мы станем жить так, как будто бы Он был неразрывно с нами, находился тут с нами, постоянно пред нами стоял.

И те святые, которые доходили до вершин самоотверженной жизни, были счастливы именно этим сознанием, этим внутренним чувством, что их возлюбленный Иисус, Жених душ их, стоит тут, то есть не у двери, напрасно стуча к ним, но вошел к ним в душу, трапезует, говорит, учит, повелевает, ведет, наставляет…

Есть чудный рассказ, связанный с жизнью великого старца преподобного Серафима Саровского.

Одна богато одаренная русская душа из помещичьей семьи, Елена Васильевна Мантурова, привязанная к светским удовольствиям, по бывшему ей видению стала подвижничать в зачинавшейся тогда Дивеевской общине. Поселилась Елена Васильевна в тесном чуланчике, пристроенном к одной келье. Крыльцо этой кельи выходило на Дивеевскую церковь.

Часто можно было видеть Елену Васильевну на этом крылечке. Подолгу сидела она там, уходя в глубокие думы, созерцая красоту неба и природы, радуясь близости храма, тихо шепча всегда бывшую на устах ее Молитву Иисусову.

Неизглаголанные поистине часы невидимого общения с Женихом!

Долго раньше добивалась у старца Серафима Елена Васильевна, чтобы принял он ее в обитель, и старец долго ей отказывал. После того как она прожила в Дивееве месяц, старец Серафим послал за ней и стал говорить, что пришло время обручиться ей с Женихом. На эту речь в ответ зарыдала Елена Васильевна, но тут старец успокоил ее:

– И ты все еще не понимаешь? Время тебе в черную одежду одеться. Вот какой Жених, радость моя, у тебя будет!..

И стал говорить ей старец о том, как думать ей о Небесном Женихе и неустанно к Нему стремиться, дал ей заповедь молитвы и заповедь молчания, чтобы она отвечала лишь на самые нужные вопросы, велел ей строже поститься…

– Вечером выйди во двор и молись сто раз Иисусу, сто раз Владычице, и никому не сказывай, и ты так молись, чтобы никто не видел. И пока Жених твой в отсутствии, ты не унывай, крепись лишь и больше мужайся. Так молитвой, неразлучной молитвой, и приготовляйся ко встрече с Ним.

Строгую жизнь повела Елена Васильевна, питалась лишь печеным картофелем и лепешками, которые висели на крыльце ее келии.

… Необыкновенна была смерть ее. Сотрудник старца по устройству Дивеева, брат ее Михаил Васильевич Мантуров, исцеленный раньше отцом Серафимом от неисцелимого недуга, тяжко заболел. И старец предложил Елене Васильевне ради послушания умереть за брата.

Смиренно приняла Елена Васильевна послушание. Выходя от старца, она упала и через несколько дней тихо почила, утешенная перед смертью небесными видениями.

Отпевали невесту Христову в самый праздник Пресвятой Троицы, и на виду всего народа, во время Херувимской песни, Елена Васильевна в своем гробе три раза улыбнулась как живая.

Когда одна из послушниц Дивеева стала оплакивать пред старцем почившую, старец Серафим в сильном волнении воскликнул:

– Ничего не понимает, плачет… А как бы видела, как душа-то ее летела, как птица вспорхнула,  – херувимы и серафимы расступились.

Мир опутал нас крепкими связями. Душа наша бьется в силках как птица, но и в этих силках не будем утрачивать памяти о своем Небесном Женихе. Будем внушать себе, что Он ждет нас, ждет нашей верности Себе, и, далекий и близкий для нас, чувствует и радуется, когда мы жаждем Его и тоскуем по Нем.

Невидимо Он тут, около нас, стоит, готовый откликнуться нашей душе, на всяком шаге нашей жизни со всех сторон посылая душе нашей напоминания о Себе…

Только оживим в себе память о Нем. И среди шума мирского подумаем о том великом счастье, которое ждет нас, когда исполнится над душой нашей молитвенный вопль одного знаменитого витии:

– Иисусе, Боже сердца моего, прииди и соедини мя с Тобой навеки!

Тайные минуты

Когда вы долго и тщетно искали глубоких привязанностей, когда вы чрезвычайно серьезно смотрели на отношения с людьми и мечтали о том, чтобы иметь несколько избранных людей и сосредоточить на них всю свою заботу, быть готовыми для них на всякое самоотвержение, предугадать их мысли и желания, стремиться к тому, чтобы жизнь их, насколько вы этому могли содействовать, шла ровно и приятно; когда вы были полны этого намерения, и ничего из этого не сбылось…

Когда вы, вложив душу свою в людей и много им послужив и думая, что они преданы вам и ценят вас и что вы для них много составляете в жизни, вдруг убеждались, что все это ошибка, что единственное основание, по которому они старались быть хорошими к вам, были корыстные расчеты, а что личность ваша для них ничего не значит, и вам становилось от этого открытия, разрушавшего навсегда дорогие вам иллюзии, страшно…

Когда вы потом, разбирая от начала ваши отношения с этими людьми, разбирая их день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем, год за годом, искали и не могли найти вашей вины пред этими людьми и, наоборот, видели одну сплошную заботу, одно желание им добра, одно забвение себя…

Когда вы сравнивали свое отношение к тем, к кому вы были привязаны, с отношением к этим же людям других людей, от которых они ничего не видят, а в свою очередь сами готовы были бы для них многим пожертвовать; когда вы вспоминали и о множестве других случаев, что за людьми ухаживали, были к ним привязаны тем сильнее, чем хуже вели они себя относительно этих привязанных к ним людей; и вы спрашивали, отчего же именно на вашу долю выпала такая неблагодарность людей, такие ожесточенные движения этих замыкавшихся для вас сердец; когда вы стояли с широко раскрытыми глазами и, с ужасом оглядывая свое одиночество, спрашивали себя, почему именно вас постигает такая несправедливая участь и почему, широко открыв сердце людям, именно вы остаетесь без всякого отклика,  – вспомните тогда о Христе.

Знайте, что есть в вас что-то такое, чего не утолит никакая людская привязанность, и чем больше отклика на сочувствие будете вы искать у людей, тем меньше его вы будете у них находить.

Значит, есть в вашей душе какая-то бездонная пропасть, заполнить которую может одна только громада Божественной любви. Значит, есть в вашей душе такие тонкие, чувствительные струны, которые могут только болезненно содрогаться от соприкосновения с ними людей и которые звучат счастливой прекрасной мелодией только тогда, когда прикоснется к ним рука Божества.

Значит, есть в вас какое-то таинственное одиночество, которое вам нужно и в котором вы обретете великое счастье, недоступное тем людям, которые изведали всю силу людских привязанностей и которым вы, быть может, за это завидуете.

И, забыв людей, вы попробуйте жить иначе и, не найдя друзей на земле, найдите их себе в небе. Найти же их там легче и скорей, потому что они только и ждут того, чтобы их позвали, для того, чтобы откликнуться и начать любить нас, думать о нас и заботиться о нас.

Зовите прежде всего Христа, Христа кроткого, всепрощающего, все нам отдавшего и так мало от нас требующего, Христа, Который пострадал за всех людей с такой силой, как будто Он страдал в отдельности и нарочно за каждого из нас.

И вот тогда, как мы увлекаемся людьми, от которых очень редко что-нибудь получаем, а в большинстве случаев испытываем короткую вспышку счастья, сменяющуюся затем долгими годами равнодушия, разочарования, забвения, Он, Он, вместилище всех совершенств, лучезарная святыня, неописуемая красота, стоит, ожидая того, что мы о Нем вспомним, готовый откликнуться нам, излить на нас неоценимые сокровища Своей любви, Своей Божественной благодати.

Так вот, чем сильней и больше оскорбили нас люди, чем мы дольше искали их, чем глубже и сильней были те страдания, которые они нам причинили, с тем большей искренностью кинемся на поиски Христа.

Но искать-то Его нам нечего, потому что прежде чем мы стали бы искать, Он Сам уже ищет нас. Сколько бывает минут в жизни человека, когда он с особенной яркостью, с особенной болезненностью ощущает свое одиночество, свою покинутость, свою ненужность другим людям…

Вот картина одного из известных русских художников, кажется Ярошенко… Вокзал железной дороги после отхода поезда. Курьерский поезд из немногих вагонов мелькает своим хвостом, уносясь вдаль. От этого поезда понуро идет пожилой человек… Кого проводил он: больную ли жену, которую не мог сам везти в теплый климат и которую, быть может, никогда уже не увидит живой? Дочь ли, которая вышла замуж и, прилепившись к мужу своему, невольно изменой ответила отцу на все его долговременные и неусыпные о ней заботы?.. Но холод одиночества разлит по всей этой фигуре, на которую нельзя смотреть без жгучей жалости.

И казалось бы, как этому человеку, придя домой и взглянув на те кресла, в которых какой-нибудь час назад сидели любимые им люди, унесенные вдаль, унесенные, быть может, навсегда, задрожав тут холодом одиночества, от которого временами физически цепенеет и дрожит тело,  – как тогда не вспомнить о Том, Кто всегда готов разделить с человеком его одиночество, и своим сердцем, своим одиноким сердцем Ему, Который все понимает, Который слышит всякий несущийся к Нему стон страдания, сказать так: «Ты одинок в Своем тернии перед народом, который Ты учил, исцелял, миловал, которому Ты пригоршнями раздавал и минуты духовного счастья, и просветление разума, и внешние блага. Ты одинок перед этой толпой, которая ревом своим требует Твоего распятия, и я безнадежно одинок… Мое сердце рвалось к великой любви и было готово на самые тяжелые жертвы, только чтобы эти жертвы приняли с любовью и оценили. Но такой зрячей и заботливой любви я не сыскал. Сколько сил души потрачено даром! Сколько невидных тайных оскорблений я вынес! И вот теперь я прихожу к Тебе и прошу, чтобы Ты меня принял, чтобы Ты мне откликнулся».

И немедленно дан будет ясный душе ответ от невидимого страдальца Христа. И безглагольная речь польется от Божества к измученной и прильнувшей к Божеству душе человеческой.

«Вот ты наконец приходишь ко Мне. Я долго ждал тебя и тосковал по тебе. Я со скорбью смотрел, как ты бродил по стремнинам мира; сколько раз Я заботливо поддерживал тебя, когда ты готов был рухнуть в пропасть. Я видел, каким сочувствием к человечеству и к отдельным людям горело твое сердце, и эту любовь к отдельным людям Я принимал, как любовь к Себе.

И они были люди, и потому доставляли тебе одни только страдания, потому что не может быть совершенства чувства среди несовершенных людей. Только Моя любовь бескорыстна, сильна и чиста. Только Моя любовь доставляет душе одно лишь величайшее утешение.

Я любил тебя не словом, не языком. А из-за того, что тебя Я возлюбил для твоего спасения, Я оставил Мое небо и Мой вековечный престол и сошел на землю, чтобы за тебя распяться.

И всякая Моя жертва тебе, всякий подвиг Моего прощения тебе, который Меня забывает, но который Мною никогда не был забыт, вся Моя забота о тебе – все это меньше, чем великий Мой подвиг твоего искупления, чем те часы, когда Я, Предвечный Бог, Царь Славы, висел, избичеванный, на распростертых и пронзенных руках с раздирающейся тканью тела, вознесенный на крест, и страдал за тебя. Между нами такая тайна, между нами столько связей из Моей к тебе любви и Моей для тебя заботы, из Моей для тебя страшной, кровавой жертвы, что это счастье, которое Ты так часто расторгаешь, спаивается, как неразрушимая железная цепь, всякий раз, как ты ко Мне приходишь…

Не отходи же больше от Меня! Прости людям людские их прегрешения и забудь свои былые страдания в тех радостях, которые даст тебе Моя любовь и непрерывное общение со Мной. Приходя ко Мне, ты почувствуешь себя как нищий, который, лежа на куче сора, вымаливал взглядом и робким видом сочувствие у проходящих богачей, даже не глядевших на него, и которого потом взыскал и поселил в своем дворце земной царь.

Я на всяком шагу твоей жизни буду напоминать о Себе и о том, как близко мы с тобой связаны. Когда ты будешь ходить по земле, помни, что это Я вызвал для тебя в бытие мироздание, что для тебя Я повелел солнцу сиять своими горячими лучами, для тебя бросил звезды в бездну, повелев им гореть над твоей главой в ночи и трепетными лучами своими вести с душой твоей безглагольную речь обо Мне, твоем таинственном Боге…

Я дам тебе почувствовать веяние Мое во всяком прекрасном звуке, который ты услышишь на земле, во всяком всплеске той красоты, в которой Я бледно и слабо отразил красоту, царствующую и сияющую у Меня, в Моем незаходимом Царстве Славы.

Всем, что Я создал прекрасного, отрадного, светлого, наслаждайся тем полнее, тем шире, что это дал тебе Я. И пусть происхождение дара возвысит для тебя цену этого дара. Вместо непостоянных, ветреных, пустых, равнодушных, ослабевающих, поглощенных собой, черствых, грубых, себялюбивых, насмешливых людей получи во Мне преданного, заботливого, все понимающего, крепкого, нетребовательного, всепрощающего, сильного друга. Как быстро залечишь ты свои раны! Как будешь удивляться тому ослеплению, которое заставило тебя долго дорожить людьми и держаться вдали от Меня!

Смотри: пред тобой все то мироздание, которое Я дал тебе в пользование, перед тобой в будущем вся громада Моей вечности, тебе открыто счастье всей бесконечной Моей любви…»

Вот какими речами успокоил бы Господь ту мятущуюся, оскорбленную, озлобленную, изнемогшую в своем одиночестве душу человеческую, которая бы кинулась к Нему после всех несчастий.

Когда после шумного и утомительного дня, перевидав многих людей, из которых одни говорили вам ласковые вещи, бывшие у них только на языке и не прошедшие через их сердце, другие обратились с вами не с той внимательностью, с какой вы хотели бы, а затем после суеты дневной или каких-нибудь вечерних удовольствий остался у вас в душе неприятный осадок неудовлетворенности и вы лишний раз почувствовали, как пуста наша жизнь и как мало подводит она нас к тому, к чему вы очутитесь лицом к лицу в вечности; когда, вернувшись к себе, вы готовы ломать руки от съедающей вас тоски,  – тогда вспомните, что есть Кто-то, ждущий вас и готовый рассеять вашу тоску и дать душе вашей то счастье, которого она так жадно и так долго искала…

Встаньте тогда без слов с пустым, может быть, сердцем и с тяжелой головой под иконой Христа в терновом венце и, смотря на этот лик, озаренный тихим сиянием лампады, которую вы теплили неугасимо пред Божественным страдальцем как символ того, что вы желали бы никогда не переставать думать о Нем и хотели бы всегда поклоняться Его страдающей святыне, встаньте в тишине и ждите того, что скажет душе образ за вас терзаемого Богочеловека.

И мало-помалу что-то благодатное станет вливаться в вашу усталую, израненную душу. И тот мир, который вас так измучил, останется там, за вами, как что-то ненужное и чуждое.

В вашей душе будет все сильнее предчувствие того, что есть какая-то другая область, к которой вам надо обратиться и в которой вас ждут счастливые и прекрасные неожиданности.

И все ближе будет становиться для вас образ Страдальца, и оживут в памяти все бесчисленные Его призывы, с которыми Он и со страниц Своей Божественной, завещанной миру книги и в разных обстоятельствах вашей жизни так часто обращался. И тогда, не сокрушаясь о земле и чувствуя, что вам возможно владеть небом, вы упадете пред Ним ниц и, простирая к Нему руки, воскликнете в слезах: «Христос мой, Христос!»

Обновление

Благоухающая, цветущая, счастливая весна; обрызганное золотыми лучами голубое небо с редко бродящими по нем перистыми облачками; реки, давно пронесшие весенний лед, уже вошедшие в берега, но еще многоводные; звонкие ручьи, текущие в зеленой мураве; недавние, свежие цветы в полной красоте, ярко блестящие среди невысокой еще травы; хлопотливая пчела, носящаяся от цветка к цветку, чтобы, повиснув на колеблющейся чашке, пить из нее хоботком сладкий мед; быстро подымающийся над землей урожай – озимое поле, готовое скоро колоситься, и спешно подымающаяся кверху щетина ярового посева; входящая в силу давно развернувшаяся и быстро увеличивающаяся в объеме листва; старые развесистые дубы, сменившие розово-нежную завязь на светло-зеленую, нежную, по тонкости своей кажущуюся прозрачной листву; долгие дни, светлые зори, теплые ночи, кудри берез, сережки цветущих тополей – это ты, Троицын день, это ты, благодать кончающейся весны, преддверие наступающего лета!..

И в церквах какое-то торжество во имя торжествующего, мир создавшего (Бог Отец), мир искупившего (Бог Сын), мир непрестанно возрождающего (Бог Дух Святый), в Троице славимого Божества, праздник, говорящий о торжестве жизни, о вечном обновлении, о незакатности бытия… Радостные гимны во имя Утешителя. И какое сплетение этих гимнов со свежими, зелеными гирляндами, вьющимися по колонкам золотых иконостасов, по этим кудрям берез, из свежих рощ внесенных во храмы, с этими весенними, свежими цветами в руках молящихся!..

Зеленый праздник, торжество, напор жизни: земля – для которой открылись небесные дали, небо – которое сошло вниз торжествовать и радоваться вместе с землей.

Вот, казалось бы, радость, которую надо продлить на все лето, на весь год, на все годы своей жизни, радость, в лучах которой надо просыпаться, в сиянии которой надо засыпать.

В самом деле, если только ежедневно, ежечасно напоминать себе: «Христос за меня пострадал, меня искупил, загладил мои грехи, победил для меня смерть, открыл мне двери рая и в этих дверях ждет меня; благодать Святого Духа неисчерпаемыми волнами ходит над миром, и надо только решиться броситься в эти волны, чтобы быть чистым, счастливым, оправданным, блаженным»,  – как от этого сознания станет прекрасна, легка и праведна жизнь!

Сравним.

Определенный на ежедневный, однообразный, скучный труд, горожанин никак не мог собраться за город и к вечеру, освободившись от своего труда, оставался в городе. Уныл был и отравлен его отдых. Порывы ветра разносили уличную пыль, перемешанную с частицами засохшего навоза, попадавшую в глаза и в легкие. Не было вокруг ни кустика, ни деревца. Как какой-то страшный змий, завораживавший свою жертву и влекший ее к себе, смотрел открытыми своими дверями ближний кабак, из которого доносились звуки дикой музыки и крики пьяного, безобразного разгула.

Бедно одетые, болезненные ребятишки играли в тесных дворах, и матери глядели на них, плохо одетые, изнуренные деторождением и жизнью в лишениях! И проходящая в беспокойстве о завтрашнем куске хлеба жизнь казалась лишенной радости, сплошной беспросветной каторгой.

И так тянулись для него день за днем, месяц за месяцем. И когда наступал праздник, праздник этот был не отдыхом, а временем тяжелого, хмельного забвения.

И вот как-то случайно он попал за город.

Все реже становились дома и все больше пространство между домами. Многоэтажные громады сменялись маленькими, приветливыми, деревянными домиками, из которых лишь иные выходили на улицу, а другие стояли, полуспрятавшись в зелени садов. Кусты акаций с маленькими, желтенькими цветиками, сирень с благоухающими белыми и лиловыми кустами высовывалась из-за решеток. Воздух был напоен запахом свежей, еще пахучей листвы, недавно смоченной дождем.

И как там, в городе, в его грустном быте все говорило о безотрадном труде, о возможности лучшей доли, так здесь все говорило о том, что жизнь может быть прекрасна, разнообразна и содержательна.

И вспоминался бедному рабочему рассказ более, чем он, образованного товарища о том, как в некоторых странах образуются рабочие поселки в сельских местностях, среди зеленых лужаек в уютных садах, как рабочему не за чем идти в разгул кабака, когда у него дома маленький рай.

И в мечтах о том, что такая жизнь когда-нибудь станет доступной если не ему, то его детям или внукам, он медленно шел по пути, где загородные дома – и те попадались все реже и реже, пока не вступил в область, где очутился один на один с природой. И шел он и шел все дальше, дальше и дальше.

То шел он прекрасным старым сосняком, верхушки которого там, высоко над головой его, перешептывались друг с другом непонятными словами, тогда как внизу, у корней, белые ландыши тихо кивали друг другу своими белыми, душистыми головками на стеблях, выходящих из крепкой, яркой, зеленой листвы.

То перерезал он лужайку с изумрудной травой, с золотыми чашечками блестящей куриной слепоты и с другими, не известными ему по имени, разноцветными цветами; то входил он в лиственный лес, где все казалось полным тайны, где странным свежим запахом пахнули разрезные папоротники и разливались своим прекрасным, рассыпчатым пением соловьи.

Бедный городской рабочий был удивлен и поражен разнообразием, богатством и красотой окружающей его жизни природы. Та жизнь – унылая, лишенная красоты, отрады, разнообразия, из которой он только что вышел и в которую должен был сейчас возвратиться, казалась ему какой-то дальней и чужой. А вот эта жизнь, с тихими уютными домиками в зелени, со старыми шепчущими соснами, крепко пахнущими папоротниками, лесными тенями и перекликающимися соловья ми, казалась ему в эти часы близкой и родной жизнью.

И он вернулся домой уже другим, принеся с собой постоянное тяготение к тем местам, где был короткое время так счастлив. И с тех пор, как только была ему малейшая возможность, он оставлял докучный город и бежал туда, под тень деревьев, на зеленую скатерть лужаек, к щебечущим птицам, к жаворонкам, сыплющим на подымающийся урожай серебро своего голоса.

И прежние удовольствия, которыми он себя одурманивал, стали ему противны. Разнообразные звуки природы казались ему милее и для души его нужнее, чем звуки человеческого голоса. Как бывал он счастлив теперь, уходя в праздники из города с утра, возвращаясь поздним вечером и не видя всего безобразия пыльного, душного города; ах, как душа его была вся насыщена виденными им за день красотами, которыми она питалась опять до новой своей прогулки.

И задался он мечтой брать от города только работу, а жить там, у полей и лесов. И, ограничив себя, перестав платить дань кабаку, он скопил достаточно, чтобы переехать за город, откуда за несколько копеек поезда всякий день доставляли его на работу.

И стал он жить новой свежей жизнью, поздоровел, почувствовал в душе новые силы, окреп волей, тратил на себя все меньше и меньше и стал копить быстро прибавляющийся капиталец, чтобы расстаться совсем с городом, купить землю для огорода и, выращивал на продажу дорогие овощи, содержать тем самым свою семью…

Не то же ли будет и с нашей душой, когда мы, отчаявшись от обычной мирской суеты, возродившись как-нибудь случайно упавшими на нас духовными впечатлениями, захотим продолжить их еще и еще и наконец очутимся в положении того горожанина, которому город опротивел до того, что он бежит от него и заглядывает в него лишь по крайней необходимости?

Пышный, но в то же время грешный, грязный и душный город для нашей души – это мир, который все у нас берет, все себе требует, которому мы служим, как рабы купленные, ничего от него не получая взамен, которому мы все отдаем, ничем от него не обогащаясь.

Сельская же уютная местность, освежающая душу, дающая наслаждение зрению, вливающая свой целебный воздух в нашу усталую грудь,  – это тот мир духовный, та жизнь духа, к которой нас призывал Христос, в которую Он широко распахнул перед нами дверь и в которую мы, к сожалению, так редко вступаем.

А ведь чем дольше мы загащиваемся в миру, тем более тесные связи нас с ним связывают, тем более верным путем идем мы на свою гибель, тем более удаляемся от своего счастья. Все то, что манит нас в миру, кажется нам прекрасным только оттого, что мы не попробовали другого. Если человек с глубокой душой переживает минуты высокого умиления, отрешенности от земного, ему покажутся пустыми, ничтожными и нестоящими всякие мирские удовольствия.

Нет, мы живем не так. Наша жизнь напоминает собой грустный образ, созданный поэтом Тютчевым в его описании одного нищего:

 
Пошли, Господь, Свою отраду
Тому, кто жизненной тропой,
Как бедный нищий, мимо сада
Бредет по жаркой мостовой.
 
 
Кто смотрит вскользь через ограду
На тень дерев, на злак долин,
На недоступную прохладу
Отрадных, светлых луговин.
 
 
Не для него гостеприимной
Деревья сенью разрослись;
Не для него, как облак дымный,
Фонтан на воздухе повис.
 
 
Лазурный грот, как из тумана,
Напрасно взор его манит,
И пыль росистая фонтана
Его главы не освежит.
 

И положение бедного нищего, в своей горькой жизни проходящего мимо уютного роскошного сада, ужасно тем, что на сад он прав не имеет и никогда в него впущен не будет. Но ведь мы – вольные изгнанники из благодатной жизни, мы ведь только сами себе возбранили вход в прекрасный рай духовный.

Рай этот открыт, только бы мы желали войти. Там столько отрады, столько тихого, безмятежного счастья, неиссякаемой нетленной радости! Там, в этом миру духовном, ждет нас Христос, Который падет нам на шею, как благой отец пал на шею вернувшемуся блудному сыну; там ждут нас святые, которые только и думают о том, чтобы весь мир спасся и стал верным Христу, как были верными Ему и спаслись они.

Так вот, в эту пору, когда все вокруг нас свежеет, зеленеет, развивается, поет и празднует, скажем душе своей:

– Довольно спячки, довольно жизни в неволе, в тесноте, в цепях большого и пыльного «града мирского!» На волю – к Богу, к Божьим цветам, к небу, к звездам, к добродетели, к счастью!..

Дух Святый, Утешитель! Повей на нас возрождающею благодатью и, взяв нас за руки, выведи из проклятого града сомнения, греха, равнодушная лени в свет счастья и Божьего рая!

Небесная охрана
(К открытию мощей святителя Питирима Тамбовского)

То событие, какое происходит теперь в Тамбове, принадлежит к радостнейшим событиям в жизни Православной Церкви и является удивительно ярким, осязательным, понятным и величественным доказательством бессмертия души человеческой и торжества нескончаемой небесной жизни.

Для того, кто бывал при открытии мощей, для того воспоминание о таком событии останется навсегда живым, властным, потрясающим…

Эти сошедшиеся со всех сторон родной земли толпы богомольцев, эта торжественность церковных богослужений, это затаенное ожидание чего-то необыкновенного, сверхъестественного, ясное предчувствие предстоящего несомненного чуда, и наконец на всенощной впервые возглашаемое за литией имя нового чудотворца, и потом – пред величанием – среди мертвенной таинственной тишины, в которой, чудится, слышно биение сердец человеческих,  – вдруг раздающийся легкий стальной звук замка от раки: переступленная грань между жизнью и смертью, осязательная весть о вчинении меж живых за много десятилетий или даже за несколько веков до того умершего праведника – и там – громы победной хвалы ему и открытая широко рака, и в ней возлегший на деятельный покой свой из земли вышедший к живой жизни, чтобы уж более не расставаться с ней и жить радостями и скорбями сменяющихся поколений, и прикладывающийся к нему нескончаемыми вереницами православный народ, для этого мига лобзания пришедший сюда в великом труде за сотни и тысячи верст,  – как все это переживается сильно и как глубоко!

Ведь это явление из загробного мира?

Ведь это тот приход к живым воскресшего мертвеца, каким немилосердный богач в евангельской притче мечтал спасти своих братьев, погрязших в суете житейской, и в каком ему было, однако, отказано…

Да, нашей слабой вере нужны эти осязательные доказательства, эти вести с неба. Ободренная, утешенная ими душа встрепенется от греховного сна, вспомнит о небесной отчизне и, почувствовав свою связь с ней, ослабит тяжесть цепей, что приковывают ее к земле.

Страх смерти является одним из самых грозных жупелов для всего человечества. И как развевает, обессиливает этот страх такая весть о непрекращаемости бытия – скажем больше: о поступательной силе этого бытия, начинающейся со днем земной смерти.

«Ты, еже съеши – не оживет, аще не умрет».

Всмотритесь, вдумайтесь, вчувствуйтесь в то, что отдается земле в минуту похорон праведника и что во славе восстает из нее во дни церковного прославления и ублажения его.

Предано было земле тело, обессиленное долгим подвигом, хотя до конца влиявшее на человека, склонявшее его делать не то доброе, к чему стремился человек, а то злое, чего он страшился, ненавидел, презирал; тело, которое было палимо лютыми страстями, требовало постоянных обузданий, чтобы не выходить из-под власти человека, тело немощное, страдавшее от движения стихий, болезновавшее болезнями, терпевшее от голода и жажды и, само томимое духом, в то же время томившее и угнетавшее этот дух…

Такое тело отдано было земле – и какое тело возвращает теперь эта земля?

Она возвращает облагодатствованные мощи, из которых течет чудодейственная сила, которые стали столь же нетленны, несокрушимы и неизменны среди общей тленности и изменяемости на земле, как неподвижные и неприступные горные вершины…

И как храм, в котором давно уже замолкло богослужение, все остается храмом, навевает на чуткого посетителя дивные ощущения, так и тот, оставленный духом, но продолжающий быть святыней и в безмолвии своем торжествующий, и в тишине своей громко проповедующий о величии Божием осененный мертвенным покоем храм души почившего праведного человека.

От этих рек умножающихся по Руси новых чудотворцев словно слышится шепот: «Бог Промыслитель сохранил в нетлении телесный состав наш для того, чтобы вы уверились в будущем бытии. И Он велит нам сиять пред вами чудесами, чтобы доказать вам и непрекращаемость бытия человеческого и общность двух миров, небесного и земного, в одной нескончаемой громаде непреходящего и вечно обновляющегося бытия…

Смотрите на нас такими глазами, как если бы мы вдруг воочию – живые – пришли к вам. И мы живем в никогда не прекращающейся жизни своей, как будете живы и вы. И мы посланы к вам, небесные друзья ваши, для того, чтобы утолять ваши скорби, чтобы внимать вашим воплям, чтобы осушать ваши слезы. Зовите нас, и мы готовы слушать вас, посылайте чрез нас молитвы ваши в небо – и мы с дерзновением представим их очищенными к Престолу Божиему»…

Люди, мало ознакомленные с канонизацией святых, позволяют себе говорить, что Церковь измышляет все новых и новых святых, тогда как в действительности люди, осведомленные в русском подвижничестве, знают хорошо, что Церковь не только не ускоряет прославление несомненных праведников, давно уже чтимых народом, но даже, напротив, задерживает его.

Долгие десятилетия тихого почитания народом святителя Питирима Тамбовского предшествовали в его епархии тому прославлению, в котором имя его в трубном гласе промчится теперь по родине.

Формы были другие. Вместо молебнов, какие поются канонизованному святому, служили по нем панихиды. Но это было все то же стремление войти с ним в духовное общение, это был все тот же к нему зов любви и вопль о помощи…

Церковному прославлению некоторых святых предшествует часто весьма долгое время крайне напряженного почитания праведника.

Саровский старец Серафим, признанный за святого современниками еще при жизни, был чтим в течение семидесяти лет, отделявших время кончины его и время прославления, с чрезвычайной горячностью.

При построении новых храмов случалось, что оставляли неосвященным один из приделов, с мыслью освятить этот придел, когда старец будет прославлен. Пред изображением его теплили лампадки. Эти изображения помещались обыкновенно с иконами.

Считались за великую святыню части камня, на котором старец совершил свой столпнический подвиг тысячедневного моления.

Бережно везли из Сарова бутыли воды из чудотворного источника старца Серафима. И непрославленный Церковью старец Серафим почитался горячей, чем большинство святых.

Не прошло и двух десятков лет со дня прославления святителя Феодосия Углицкого, архиепископа Черниговского, между тем как он чтился благочестивыми людьми уже давным-давно.

Черниговские старожилы помнят, что когда-то мощи святителя лежали открыто и к ним прикладывались как ко всяким открыто почивающим мощам.

Уже давно на Украине вы могли встретить в семьях изображение святителя Иоасафа Белгородского, висящее в красном углу вместо иконы.

Есть целый ряд святителей, которые ожидают своего прославления и давно уже чтимы народом.

Под Москвой, в Сергиево-Троицкой лавре,  – Московский митрополит Филарет, который по кончине своей многими делами доказал близость свою пастве.

Вблизи лавры, в Спасо-Вифанском монастыре,  – милостивый митрополит Платон; в Киеве – подвижник XVIII века митрополит Рафаил Заборовский и кроткий митрополит Филарет, современник Московского Филарета; в Иркутске – святитель Софроний; в Пензе – епископ Иннокентий; в Харькове – святитель Мелетий Леонтович; в Астрахани – митрополит Иосиф, «убиенный»,  – все эти праведники горячо чтимы народом, творят чудодеяния и ожидают, если только можно так выразиться, церковного прославления.

Народу дороги такие люди. Думало них, веруя в их заботу, в силу их молитв и предстательства, народ под их святым покровом чувствует себя как-то надежнее.

Сколько трогательных преданий нашли себе начало в этом убеждении народа в том, что прославленные святостью праведники охраняют «грады», в которых они покоятся.

К местночтимым святым земли Тверской принадлежат благоверные князь Феодор и супруга его Агриппина Ржевские… Им на раку клали всякое утро свежие лапотки, так как, по народному убеждению, они всякую ночь обходили свой «град» дозором и стаптывали свои лапти…

А эта привязанность святых к месту своих подвигов!

Благоверный князь Всеволод Псковский во Пскове встретил усердный и ласковый прием после того, как его изгнали из Новгорода своевольные новгородцы. По кончине князя новгородцы опомнились и снарядили посольство за гробом святого Всеволода. По гроб никакими силами нельзябыло сдвинуть из Псковского собора: князь желал почить там, где его любили при жизни. И он всегда оборонял своими молитвами Псков от его многочисленных врагов, как при жизни оборонял его своим могучим мечем.

И когда едешь по старым русским городам, с какой отрадой подходишь тогда к ракам святых покровителей этих градов, неусыпно стоящих на страже их.

«В благословении правых станет град».

Да процветает же тихий Тамбов под покровом прославляемого ныне святителя Питирима Тамбовского, нового чудотворца!

Духовная экономия

Один человек, имевший порядочный доход, совершенно не умел разумно расходовать деньги, и они текли у него зря. То он покупал дорогую вещь, котораяему понравилась и которая уже скоро начинала ему надоедать. Сколько он ездил без всякой нужды куда-нибудь в дорогих поездах и, истратив раньше времени свое содержание, потом унывал, так как ему приходилось съежиться. И живя так из месяца в месяц, из года в год, привыкши к широкому расходу, он ничего себе не копил на черный день, хотя к этому представлялась ему полная возможность.

Ему было уже за тридцать лет, когда он стал открывать секрет экономии. Прежде всего он заметил, что ему нечего делать с медью, которую он часто получает в сдачу, что она только тяжелит и портит его кошелек. Он стал ссыпать ее ежедневно, возвращаясь после деловых выходов, в особую коробочку. Он заметил, что ее скоплялось в месяц от трех до пяти рублей. Это были деньги, которые образовались, так сказать, сами собой, без всяких со стороны его усилий, которые раньше протекали сквозь руки. Эти деньги он откладывал и после первого года купил себе хороший новый фарфоровый сервиз, который стал для него постоянным напоминанием, к чему приводит здоровая экономия.

Потом довелось ему по случаю дешево получить прекрасную землю на Кавказе, которая в необыкновенном изобилии родила дорогие и доходные сорта фруктов. Так как у него был ум практичный, он сразу сообразил, что, сжимая себя во всем и обрабатывая эту землю как следует, он создаст себе в ней постоянный источник крупных доходов.

И вот он стал решительно во всем себя обрезывать для того, чтобы всякий сбереженный рубль употреблять на это дело.

Из человека, который ничего путного не производил, получился серьезный, рьяный хозяин, который изучил дело посадки и содержания плодовых деревьев, как говорится, назубок, ездил изучать его в разные страны, мог прекрасно разобраться в сортах разного рода плодовых деревьев и в том, как за каждым из родов нужно ухаживать, завел сношения с иностранными купцами для сбыта приготовляемых им всевозможных изделий из фруктов. Одним словом, этот человек в кипучей постоянной деятельности подвинул намного вперед культуру той земли, которую ему послала судьба.

И он говорил не раз, что он нашел в жизни свою дорогу, что это делает его вполне счастливым…

Этот случай представляет собой много поразительного сходства с вопросом о том, как люди разматывают по ветру свои духовные силы, пока не вступят в предназначенную им на самом деле область духовной жизни.

Как много наших восторгов тратим мы зря! Как много внимания уделяем мы вещам, ничего не стоящим; как мы глубоко погружаемся душой в то, что не дает ей удовлетворения, а только вредит, мешает, тогда как возможность счастья, возможность глубочайшего удовлетворения – тут, под рукой, около нас, и нам стоит только протянуть вперед руку, чтобы воспользоваться этим счастьем…

Мы ищем счастья во всем, кроме того, в чем оно действительно состоит. Христианство знало много людей, которые не были удовлетворены среди самой роскошной широкой жизни.

Вот утопающий в роскоши, превосходящий в ней вельмож пышного Царьграда воспитатель двух будущих императоров, Аркадияи Гонория, Арсений не удовлетворен этой жизнью, роскошью, славой и могуществом; тайно оставляет все и идет безвестным пришельцем в пустынную обитель и там назначается на самое черное послушание. И тут, в этой жизни, полной уничижения, он счастлив, счастливее, блаженнее, чем в пышном Царьграде.

Вот сын богатейшего царьградского боярина Евфимиана Алексий оставляет богатейший дворец отца, наполненный всеми предметами роскоши, бессчетным количеством слуг, и скрывается за море, в дальние края, куда приходит нищим, а потом, возвратясь в Царьград таким, что его никто не узнал, поселяется в куще, на усадьбе своего отца, и умирает не открывшись, оставив на груди подробную повесть своей жизни.

И наш Феодор Колычев – из семьи, бывшей исключительно приближенной к Московскому двору,  – тоскует, тоскует в широкой своей жизни. Не тешит его ни охота соколиная, ни радость свирепого боя. Он ищет только ничем не нарушаемого единения со Христом Распятым. В этом видит он свое счастье и познает его, когда уходит из Москвы безвестным простолюдином, в бедной одежде…

И вот надо спросить себя: в чем же найти истинное счастье? Как в области духа найти такой предмет, на который устремить все свои искания, на который были бы направлены решительно все наши душевные расходы?

И в чем же будет состоять та мудрая экономия, которая постепенно обогатит наш внутренний мир? Духовная экономия эта состоит в том, что не надо ничем брезговать для того, чтобы обогащать свою душу.

Многие совершенно неверно думают, что большую настоящую цену имеют только большие крупные дела, яркие добродетели, и не отдают себе отчета в тех больших ценностях, какие могут составляться из ряда маленьких подвигов и побуждений столько раз на дню. А вот эти самые дела, подобно той меди, которая у состоятельного человека расходуется совершенно незаметно и которая, вовремя прибереженная и постоянно приберегаемая, в общей сложности составляет немалую сумму.

Сколько раз на дню представляется возможность прикопить себе для пропуска в Царство Небесное добрых дел!

Вот если в толчее жизни, в каком-нибудь переполненном трамвае, я, как бы ни устал, уступлю мое место более еще, чем я, уставшему человеку, беспомощной девочке, еле стоящей на ногах старухе – вообще лицу, которому по своим силам стоять труднее, чем мне,  – я уже, так сказать, тем приберег себе духовную копеечку. Если я ласково отвечу входящему в вагон в суматохе человеку, спрашивающему меня о том, свободно ли место около меня; если я хотя бы взглядом моим буду приголубливать входящих людей, хотя мне лично и незнакомых, то это составит лишнюю копеечку в общий громадный счет, который ведется в небе делам нашим.

Если я способствую кому-нибудь устроиться в жизни, похлопочу, попрошу за него, дам добрый совет людям в недоумении; если я, насколько могу, не оставлю без помощи ни одного бедного, проходящего мимо меня; если я, видя, что знакомый мне человек погибает в том или ином отношении, заботливой, осторожной, мягкой рукой буду направлять его на другой путь; если человеку, который увлекся дурным развращающим чтением, я, хорошенько напрягши свое воображение, буду давать книги, которые сразу и развлекут его и наведут его на здоровые, отрезвляющие мысли; если я больному принесу слова сочувствия и цветы по своим средствам; если я поддержу поскользнувшегося предо мной на тротуаре человека; если я со всеми, с кем сводит меня жизнь, постараюсь быть приятным и полезным, насколько это от меня зависит; если все будут знать, что во всякой нужде они найдут во мне посильного помощника; если, готовый во всякую минуту к смерти, я буду всякую минуту полон того сознания, что ни одному человеку я не сделал зла; если всеми зависящими от меня средствами я старался в жизни исполнить высокие слова вдохновенного поэта:

 
Сейте разумное, доброе, вечное, —
 

вот все это грошики, копеечки, а может быть, серебро и золото, которое опускается в одну большую копилку, ту копилку, из которой, проводя меня через мытарства, приставленный ко мне ангел будет расплачиваться за мои злые дела…

Один великодушный боярин Шереметев, облыжно обвиненный в измене Грозному, был пытан насчет того, куда скрыл он свои сокровища.

– Руками нищих переправил их к Богу,  – был ответ этого великодушного человека.

Как счастливы и мы, если находим в религии приложение всех своих духовных сил; если с мыслью о Боге мы стараемся не пропускать, а исполнять одно за другим те, быть может, не блестящие добрые дела, творить которые случай представляется нам в жизни и в которых часто бывает больше великого, чем в более ярких и видимых подвигах.

Будем спешить делать добро. Выберем себе ту область угождения Богу, которая нам больше всего по душе, и этой области принесем в жертву решительно все. И тогда мы станем «в Боге богатеть» и готовить себе самую богатую духовную участь…

В старом Киеве

I

Ветер бушует. Ветер гуляет.

Словно забавляясь, переносится он с невероятной быстротой над замерзшим Днепром до Вышегорода.

И сердится он на безлюдье. Сам же с морозом загнал жизнь внутрь теплых домов, а теперь сердит, что нет для него жертвы, которую бы мог сбить с ног, обледенить, обратить в мерзлый труп. Бедные, убогие, прикрытые рубищем – все от него попрятались. Богатые, зажиточные не так его боятся в непроницаемых меховых одеждах. И, раздраженный своим одиночеством, еще сердитее гудит ветер, в каком-то отчаянии треплет обнаженными ветвями разбросанно стоящих деревьев, бессильный против могучей щетины дремучих лесов…

Ветер бушует. Еще приютнее, еще теплее в недоступном буйному ветру людском жилище…

Тихо и в высоком терему великой княгини Ольги.

Всегда деятельная, сегодня Ольга как-то задумчива и сосредоточенна. Сегодня канун дня Рождества.

И вспоминаются ей те дни, которые провела она в Царьграде… Жадно впитывала тогда от учителей учение веры, наслаждалась торжественной красотой пышно, богато отправляемых церковных служб.

И тепло там, зеленеют лавры. С недальних теплых побережий привезли цветов для украшения алтарей. И незамерзающие воды Босфора синеют под лаской солнца… Счастливая страна!

А тут – вокруг веют буйные ветры, точно стремятся сорвать с горы ее терем. Все сковано морозом. Все засыпано густыми пластами тяжелого снега… Не слышно, не видно могучего Днепра.

А в душе людей – леденящее неверие.

И это – родной ее край, которому она отдала все свои силы, всякую свою мысль…

Ольге грустно.

Смятенная душа ее несется туда, ко всеразрешающему Богу, Которого она угадывала, еще не слышав Его. И чудным порывом отделясь от земли, душа Ольги поднялась выше неба и стала пред Престолом Господним.

Она просила родине своей света, просила ей веры. Просила, чтоб, как несется благоухание весенних цветов от лугов, так чтобы возносилась от Русской земли хвала ко христианскому Богу.

Ольга слышала в Царьграде слова: «Боже отцев наших». И чего бы она не дала, чтобы ее русский народ хоть во втором, в третьем поколении имел право воскликнуть этим святым кличем…

«Боже отцев наших!»…

Она молилась теперь так, как не часто молятся и праведники, вся трепеща телом от усердия, говоря с Богом лицом к лицу…

И в этой молитве она успокоилась…

Она вспомнила о тех первых иноках, которые тогда уже ютились в тайно изрытых пещерах вокруг Киева. Время от времени Ольга имела известия от них чрез приближенных к ней христиан, с нею принявших веру. Она стала думать, как весной, когда просохнут дороги, совершит незаметно поход к этим отшельникам. На днях, к празднику, она послала им съестных припасов – сушеных плодов, гороху, засушенного хлеба, елея…

Ольга взглянула в окно… Ветер стих, разогнав на небе тучи; сумерки сгущались на небе быстро, как всегда бывает на юге, и уже над землей горела первая светлая серебряная звезда.

Великая княгиня Ольга вздрогнула.

– Звезда Вифлеема!  – прошептала она, и что-то теплое согрело ее сердце.

Звезда Вифлеема, ведшая к яслям волхвов.

Как и ее, российскую княгиню Ольгу, сжигала этих людей жажда поклониться Кому-то еще Неведомому, Высочайшему,  – и, как ее душе, блеснула им звезда и потянула их к воплотившейся священной мечте.

И тихо-тихо горели, светились, сияли в глубокой душе равноапостольной Ольги серебристо-синие, чистые, непорочные, свято-радостные лучи звезды Вифлеемской, переплетаясь, сплетаясь, играя, звеня тихим чистейшим звоном.

II

Дверь растворилась.

В тихий терем вбежал любимый внучек великой княгини Ольги, Владимир.

Это был стремительный, бойкий, крикливый, смелый мальчик с блестящими живыми глазами, с постоянными вопросами на устах.

Один только человек в семье мог умерять его надоедливую непоседливость. Это была Ольга.

Вдосталь набегавшись за день, Владимир под вечер, перед ужином, любил укрыться в терем старой княгини и слушать ее рассказы.

Она говорила внуку о том, как призывали из-за моря князей и как начинался Киев, как убили мужа ее Игоря и как она, Ольга, молодая вдова с сыном-младенцем, стала править землей… Подчас говорила ему Ольга о Боге, о Христе Распятом, но эти речи ее были еще непонятны мальчику.

– Баба…  – громко позвал Владимир, ворвавшись в терем, и сейчас же как бы сам испугался так резко раздавшемуся в тихом покое звуку своего голоса.

Он прилетел сюда из другого мира.

Он только что вернулся со старыми воинами отца с тризны по одном их товарище. На кургане ходила круговая чаша, и, несмотря на холод, баян нараспев выхвалял его бранные дела… Владимир, ничего не видя вокруг, устремив взор пред собой, слушал эту песнь. Он чувствовал тогда, что будет такой же непобедимый, бесстрашный боец и заслужит себе такую же хвалебную песнь…

Потом, на возвратном пути, он все резвился на коне, а вернувшись, бросился в терем, «к бабе».

Ольга привлекла в свои объятия маленького орленка…

– Смотри, видишь звезду…

– Вижу, баба… Хорошая звезда.

– Это Бог на земле родился. Потому она так и горит…

Владимир поднял на бабку вопрошающие глаза.

– Бог стал человеком. Бог хотел вернуть людям счастье. Пришел к ним. Научил, как жить. Стал им другом. Потом за них умер.

– В сраженье, как умирают за славу земли наши богатыри?

– Нет, в позоре, на кресте. Тебе не понять пока. А только Он умер за нас в уничижении, в муках, чтобы нам стало лучше. А сегодня Он родился. Он родился в пещере, куда загоняли скот, потому что Его мать была бедна и не могла заплатить за приют в живом доме. И вол с осликом согревали Его, Царя и Бога вселенной, своим дыханием, лежащего на холмике из соломы. И пришли, созванные ангелами, пастухи, оставив свои стада, чтоб Ему поклониться. И пришли к Нему издалека из стран восточных, с дарами, цари-мудрецы. Их вела к Нему вот эта для них загоревшаяся и шедшая пред ними звезда. И они, сами цари, поклонились Ему, потому что и в бедной пещере Он был истинный Бог, и никогда не был так велик, как тогда, когда принял на Себя зрак человека.

Тихо раздались слова вещей Ольги о рождении Спасителя.

Держа в ее могучих руках свою беспокойную ручку, слушал ее внучек, а звезда Вифлеема на киевском небе тихонько дрожала, играя, звеня и о чем-то напевая великом, неизъяснимом в двух душах человеческих.

Мальчик чуял что-то, не все понимал. По какая-то светлая волна охватывала и уносила его.

III

Прошло много лет с того вечера под Рождество, когда великая княгиня Ольга в своем киевском терему рассказывала внуку Владимиру про родившегося в Вифлееме Христа.

Ольги давно уже не было на земле. Говоря словами церковной о ней песни, «возлетела превыше видимыя твари» и «нетленна во веки пребывала Ольга приснославная»…

Давно уже на Руси княжил внук ее Владимир…

Ни успехи над врагами, ни слава, ни богатая добыча из победоносных походов не могли заглушить в душе его жажды чего-то высшего.

Он предавался безудержно страстям, вел поход за походом. Но в упоении страстей, в шуме и разнообразии бранной жизни все звенели там, в недоступной глубине, какие-то святые, Ольгой пробужденные тогда, в непорочном детстве, ключи, звенели и звали к иному.

И он вышел на поиск – и нашел…

Опять был вечер под Рождество.

Опять мороз сковал Днепр, навсегда священную реку, ставшую купелью русского народа.

И опять было тихо в великокняжеском терему.

В той самой горнице, у того окна, где когда-то Ольга молила Христа просветить ее землю, стоял князь Владимир и с ним вместе его княгиня, принятая им вместе с верой из Царьграда.

Она тихо говорила мужу про день Рождества у них, там, в пышной Византии, куда ходила так давно за верой древняя Ольга.

Он слушал, и потом вдруг – словно прорвалась пред ним завеса прошлого – увидел себя в этой горнице пред старой любимой «бабой» и услышал ее речи о Христе, рождающемся в пещере…

И он все рассказал своей княгине. И она, слушая, и он, рассказывая, сторожили в небе звезду.

Она загорелась.

И тогда в душах их зазвенела своими непорочными переливно-сребро-синими лучами.

О страдании за веру

Какое чудное свойство души – верность до страдания, до пыток, до всевозможных лишений, до смерти за избранный идеал! И как умели быть верными Христу те чудные мученики, память которых Церковь ублажает, на крови которых Церковь выросла. И как мы, с нашей немощной верой, далеки от этих великих людей и светильников! Как страшно звучит над нами осуждающее нас слово Христово!

Христос дал торжественное обещание: «Тот, кто будет исповедовать Меня пред людьми, того и Я исповедую пред ангелами Моими. И кто постыдится Меня в роде сем прелюбодейном и грешном, того постыжусь и Я». Побивающими нас камнями, приговором, осуждающим нас на бесповоротную гибель, звучат над нами эти непреходящие в веках слова Христа.

Мы ведь стыдимся Его, нашего Создателя, нашего Бога, нашего Благодетеля и Спасителя. Мы стыдимся Того, Кто искупил нас от клятвы законной неимоверной мукой распятия на кресте… Пред «людьми прелюбодейными и грешными» мы стыдимся признать себя убежденными христианами, снять шапку пред местом Христова храма, тогда как не осмелимся оставить без внимания сколько-нибудь знакомого человека с видным положением.

И ведь воздавая славу Богу, мы ничем не рискуем: нас не влекут еще за это на пытки, нас не лишают за это жизни, смертью никто нам не угрожает. Мы изменяем Христу только потому, что боимся ничтожной насмешки ничтожных людей.

В этом мерзком предательстве Сына Человеческого, в этом отречении от Святейшего святых, в этой измене нашей Богу пусть обличает нас и обличит, пусть зовет нас к иной жизни и к иному отношению к Богу светлый образ тех многих безвестных страдальцев, которые остались верными Христу несмотря на тяжкие гонения.

Теперь, когда празднуется семидесятипятилетие со времени уничтожения унии, вспомним тех страдальцев православия, которые, не принимая унию, терпели тяжкие гонения за веру, но остались тверды.

Уния была внушена безграничной гордостью и властолюбием римских пап.

Римские папы давно старались накинуть свой крепкий аркан на шею православных. Еще в XIII веке они в лице воинствующих орденов устраивали набеги – крестовые походы – на Россию. Эти походы были отражены великой доблестью святого благоверного вождя русского, великого князя Александра Невского.

Этот богатырь тела и духа отстоял своими прогремевшими по миру победами независимость русского православия. Через несколько веков они стали хитростью и вкрадчивостью, не разбирая средств, действовать иначе.

На русском западе, разместившись по православным домам, монахи-иезуиты старались изучить силу православия, узнать о некоторых его недостатках и о некоторых злоупотреблениях в православном быту. Они понимали, что православие слилось с русской жизнью неразлучно и что переход из православия в латинство крайне труден, особенно в низших слоях народа. Потому они довольствовались влиянием на молодежь дворянских родов, и особенно на женщин, которые должны были действовать на своих мужей. И им удавалось обольстить многих: в среде православного дворянства оказались многие, которые поколебались в вере, попали в их сети и погибли для православия.

Принявшие латинство православные устраивали в своих комнатах часовни, в которых служили иезуиты, и все было устроено так изящно и привлекательно, что православная церковь со своим простым пением, с иконами, часто написанными слабо, и со своим убожеством казалась ниже латинской не только для вельмож и их семей, но точно так же и для их слуг.

Иезуиты в напыщенных, заученных фразах с театральной декламацией с великой будто бы жалостью относились к несчастным православным. Они крокодиловыми слезами оплакивали их души и говорили, что, не смотря на праведную жизнь, они будут гореть в неугасимом огне в аду, потому что они стоят вне Церкви и отвергли ее главу – папу.

Иезуитские проповедники обладали особенным умением описывать адские мучения, так что, слушаяих, многие женщины плакали навзрыд. И тогда, растрогав сердца слушателей, иезуит указывал путь спасения во имя своего папы, который держит в руках ключи к райским дверям и может закрывать их и открывать для людей.

Иезуиты ввели название западно-русским крестьянам – «быдло». Иезуиты вообще всегда презирали простой народ и обращали внимание только на высшие сословия. Иезуиты считали, что народ должен быть темный, чтобы всему верил и безусловно слушался панов; для народа не нужно учение, а только палка. Из иезуитских воспитанников выходили жесточайшие мучители крестьян, бессовестные и бессердечные.

В конце XVI века была на Брестском Соборе введена уния руками иезуитов с признанием главенства папы и с оставлением православным их обрядов. Католики стали преследовать население, не соглашавшееся на унию. И начался ряд восстаний народных. Потекла славянская братская кровь. Наконец явился Богдан Хмельницкий и положил начало распадению Польского царства, а с ним – и падению самой унии.

Положение православных, не принявших унию, было ужасно: они были гонимы до крови.

Мало того, что они должны были слушать невероятные у христиан ругательства и насмешки над их верой,  – им не позволяли в их тяжких страданиях и Богу помолиться. Православные церкви или насильственно запечатывали, или их отдавала польская шляхта, как и корчмы, арендаторам-евреям, как это поется в народных песнях.

Родился у православного ребенок – он должен был уплатить деньги еврею, у которого были церковные ключи и веревки от колоколов. Умер кто – еврей разрешал за деньги внести тело в церковь. На Пасху православному нельзя было печь себе пасхальный хлеб, а он должен был покупать его у еврея с его клеймом. Священник не смел при церкви освящать пасхальных хлебов, пока не придет еврей и не осмотрит, все ли хлеба с его клеймами. Еврей медлил. Народ ждал иногда до позднего часа, пока еврей не являлся, и не мог без него разговеться.

Когда народ, доведенный до крайности, в отчаянии бросился в Полоцке на одного из главных виновников таких гонений, униатского архиепископа Иосафата, любимца иезуитов, и убил его, тогда написал папа Урбан VIII королю письмо, «чтобы не щадил огня и меча».

И не щадили. Православных избивали, жарили на огне, разрывали на куски, сажали на колы, снимали с них живых кожу, отнимали имущества, грабили,  – и текла братская славянская кровь, и русские православные девицы должны были вместо лошадей запрягаться в телеги и возить из деревни в деревню жирных иезуитов, ругающих святыни их отцов и вводящих новое богохульное учение.

С прискорбием и удивлением смотрел народ на такие безобразия. Более слабые духом сдавались, избегая гонений. Лучшие люди все терпели, не отступая от веры отцов своих. Ужасно трудное было положение священников. За малейшее подозрение в преданности православию их хватали, били и ввергали в тюрьмы, в которых многие померли в жестоких муках. Таких ужасов не испытали наши предки даже от татар, не преследовавших русских за веру.

Но ненамного лучше жилось и униатам. Их ненавидели все: ксендзы и поляки за то, что они имеют еще свои обряды, хотя искаженные, но все-таки восточные, а не сделались чистыми католиками. Православные их ненавидели как отступников от истинной соборной Церкви. О них говорили с презрением, что они бежали из Константинополя и не добежали до Рима. И все их оставили; польские паны, так называемые патроны, не заботились об их церквах и духовенстве, и церкви униатские пришли в разрушение.

Они вызывали презрение, особенно по сравнению с костелами, великолепно построенными, иногда с высокими башнями и внутри богато украшенными на средства, добытые трудом русского, католиками порабощенного народа.

Все обещания пап о почтении русской обрядности и сравнении в правах униатского духовенства с латинским оказались совершенно ложными. Все грамоты пап, которыми униатам воспрещается принимать латинство, были только ловушкой, а на деле латинские ксендзы перетягивали в латинство целые селения…

Посмотрите даже теперь на окрестности Вильны, Полоцка, Холма, и вы увидите, какую цену имели такие папские грамоты. Все почти деревни вокруг этих городов совершенно олатинены и ополячены, и такое олатинение долго не прекращалось даже под русским правительством, пока оно не обратило на это внимания и не стало защищать униатов от латинян-поляков.

Таковы были плоды унии. Она основана была на лжи, ложью заведена, и потом ее постигла такая судьба, какая обыкновенно постигает ложь; то есть ложь продолжается только до тех пор, пока не обнаружится, что она действительно ложь.

Уния была и главной причиной падения Польши. Глубоко оскорбленный в своих религиозных чувствах, православный народ восстал против угнетателей и гонителей его древней церкви. Явились герои, мстители за вопиющие обиды, смуты продолжались, кровь текла, горели города и села, резались христиане и свирепствовали друг против друга хуже диких зверей, пока не явился Богдан Зиновий Хмельницкий и не убедилась вся западнаяи южная Русь, что в Польше для нее нет ни мира, ни спасенияи что единственное средство осталось – идти «под власть восточного царя православного».

И над возвращенными из рук иезуитов православными храмами, над народом, с которого пали цепи западного духовного насилия, стоят светлые тени тех людей, которые ценой великого страдания остались верными благочестию своих отцов.

Преображение жизни

В событии Преображения Господня пред учениками Христовыми в торжественном, сияющем образе явилось скрытое для них дотоле Божество Сына Человеческого…

И в тихом сиянии Божества было для них что-то столь сладкое, отрадное, что им хотелось продлить надолго эти минуты, остановить, закрепить это охватившее их счастье.

И вот слова: «Хорошо нам здесь быть, Учитель!  – Хочешь, мы сделаем три кущи – одну Тебе, одну Моисею и одну Плие?»

Глядите: в такие высокие минуты душа не изумляется уже ничему чудесному, но принимает его как что-то обычное, должное, понятное; ученики не изумлены столь сверхъестественным, столь непостижимым явлением пред Христом величайших пророков древности, а говорят о них, как бы говорили о только что оставленных ими там, у подошвы горы, других учениках.

Души учеников, созданные для неба, теперь в этом небесном явлении почувствовали что-то до такой степени родное, нужное им, что душа их не хотела уже расстаться с этим настроением.

И тут как бы в ответ на это их стремление раздался голос свыше:

– Сей есть Сын Мой возлюбленный, о Нем же благоволих. Того послушайте…

И Христос заблистал тогда пред ними столь великим сиянием, что их человеческое зрение не вынесло этого сияния, и они пали как мертвые.

«Сей есть Сын Мой… Того послушайте».

Эти слова, упавшие с неба на землю, должны быть подобраны человечеством и усвоены им себе в руководство всей жизни, приняты как Божественная путеводная нить.

Эти слова были ответом на восклицание учеников, переполненных тогда духовным счастьем и мечтавших о продлении на всю жизнь этого счастья. Эти слова указали на тот путь, которым можно обеспечить себе это счастье. И путь этот только один – покорность Христу: «Того послушайте».

Около девятнадцати веков назад прозвучало над таинственным Фавором это слово Божественного откровения. И сколько людей с тех пор доводило себя до обладания этим вот духовным счастьем, которое охватило тогда, в час Преображения, трех избранных учеников. И счастьем этим люди овладевали, проводя в жизнь те вещие, священные слова: «Христа послушайте».

И духовное счастье, этим путем достигаемое, столь велико, что в нем, как капля грязи в чистейших водах океана, тает-растворяется бесследно всякое земное горе, все недочеты. На все несовершенства земли – испытания, разочарования, болезни, людские грехи и пороки,  – на все набрасывает светлый примирительный покров дух человеческий, еще в теле земном достигший неба и небом веселящийся.

Даже среди гонений и лишений, терпя муки, на деле познав все отравы жизни, человек, приблизившийся ко Христу и в Нем преобразившийся, переживает еще на земле и в земном теле такую высокую радость, что, подобно ученику Христову на Фаворе, мог бы о себе воскликнуть:

– Добро мне здесь быти!

И таким образом, место казни, изгнания и проклятия – земля – для него превращается в место покоя, радости, предначинающегося блаженства.

Да, не чем иным, как той радостью, которую подает обладание Христом, можно объяснить то непрестанное, неизменное радование духовное, которое здесь наполняет души праведников.

Самого бодрого, самого радостного человека пришлось мне встретить в одном, по внешним обстоятельствам его жизни, из несчастнейших и обремененнейших людей, каких мне довелось видеть,  – в старце Амвросии Оптинском.

В глубокой и дряхлой старости, почти недвижимый, не сходивший часа по двадцать два в сутки с жесткой и узкой койки, старец страдал неизлечимыми и мучительными болезнями – несварением желудка, жегшим его нестерпимо внутренним жаром, сменявшимся ознобом, так что приходилось с него по нескольку раз в час сменять белье, тогда как он еле мог повернуться. И к этому болезненнейшему, изнуреннейшему человеку шли безостановочно целые вереницы никогда не переводившегося народа. И с чем шли? С какими признаниями, с какими душевными ранами и житейскими осложнениями!

Шли как к последнему прибежищу, когда во все уже изверились и нигде помощи не нашли. Шли с такими страшными тайнами, которые язык отказывается выговорить, которые хотелось пересказать раньше обыкновенному духовнику, но слова которых замирали, не будучи в состоянии сорваться с языка. Шли в таких осложнениях, в которых бы не смог разобраться и сам хитроумный царь Соломон.

И вся страшная накипь жизни была постоянно тут пред ним, этим слабым, изнемогавшим, чуть живым человеком.

Было от чего потерять голову, зажать себе уши пальцами, крепко закрыть глаза пред этим грозным натиском вылезавших отовсюду поразительных ужасов жизни.

И что же?

Боже, какая чуднаятишина была неизменно в душе этого человека и каким умиротворением мощно веяло от него на вас, как только вы к нему подходили! Еще не сказав ему ничего, еще не произнеся пред ним тех горьких жалоб на жизнь, которые в вас кипели и которые вы к нему принесли, вы вдруг ощущали, что все волнующее, тревожащее, раздражающее вас, устрашающее – все куда-то вдруг пропало, нет больше ни тревоги, ни страха, ни злых предчувствий.

Ясно, радостно, спокойно.

И ясные, безмятежные, сияющие тихим огнем любви, греющей и светящей, глаза старца смотрят на вас, и как вам под этим взором отрадно, точно кто-то с самого неба глядит вам в душу.

И было так потому, что этот изможденный, страдающий телесно, несчастный по земным условиям старик, постоянно осаждаемый морем открывавшихся ему людских несчастий, он поверх земли, со всем, что делается на ней ужасного, несправедливого, удручающего и смрадного, схватился крепко за небо и, как бы стояв нем одной ногой, потому так спокойно смотрел и на свое земное убожество, и на еще горшие убожества шедших к нему людей, что все это было для него покрыто, изглажено, исправлено одной великой несомненностью, которая одна только и была для него действительна, правдива, неопровержима,  – блистающим ликованием вечности, а прочее все – эти земные стоны, вопли, грехи, измены, болезни, немощи – было так временно, преходяще и так ничтожно пред той непреходящей действительностью вечности!..

Да! схватиться за небо и удержать его при себе – и все тогда преобразится в жизни!

А путь для этого один: приближение ко Христу, воплощение в своей жизни Его слов.

И как действительно преобразится все вокруг нас даже, а не только что лишь внутри нас, если мы станем жить по Христу.

Нам вот кажется, что люди так плохи и так враждебно к нам относятся. Но ведь это потому только так, что сами мы не открываем для них лучших сторон нашего внутреннего существа и норовим за все, чем они против нас погрешили, отплатить им вдвое или втрое…

А вот сумели же самоотверженные деятели между тюремными заключенными пробуждать лучшие чувства, даже в самых закоренелых злодеях. И когда в душе живет Христос, к этой душе как железо к магниту тянется все, что есть лучшего в других людях, и встает с неведомых глубин души пропавших, кажется, без возврата людей яркое, лучезарное добро.

Преобразись, человек, по Христу – и вокруг тебя преобразится мир!

Вспомните святых, которым львы лизали ноги, за которыми медведи ходили как овечки. Они отблеском умирившейся в Боге души своей творили эти чудеса, доступные всякой душе человеческой.

Ах, если б можно было в жизни своей воплотить эту сверкнувшую тогда, на Фаворе, ученикам Христовым мечту: «Добро нам зде быти!»

Если бы можно было настолько воплотить в себязаветы Христовы, чтобы широкий мир обратился для нас в Фавор, чтобы все темное в нас исчезло в лучах благодати и мы засияли тем светом, который всякому видящему нас давал бы ощущение нашей близости к небу, и в этом сиянии благодати мы радостно ожидали бы призыва Христова.

Любимая святыня

Нет большей отрады для человека верующего – последней отрады, которую может дать земля,  – как умереть под сенью любимой святыни.

Недавно в Петрограде произошел следующий случай, на котором не может не остановиться с внимательностью взор верующего.

На Моховой улице, близ угла Пантелеймоновской, помещается известная всему городу часовня во имя Иоанна Богослова, принадлежащая Череменецкому монастырю. Среди частых посетителей часовни был казначей Главного казначейства М. А. Оранский, человек уже старый – ему недавно минуло семьдесят два года. Жил он поблизости, на углу Кирочной и Литейной, в казенной квартире, в здании казначейства. По праздникам набожный старик любил сходить в часовню, поставить свечу к образу.

В сочельник Рождества Оранский, по своему обыкновению, зашел в часовню и стал молиться. Во время этой молитвы он почувствовал себя дурно и лишился сознания.

Тотчас послали за врачом, но помощь оказалась бессильной, и старец вскоре умер. Когда думаешь о такой кончине, хочется самому умереть когда-нибудь именно таким образом.

Человек наблюдательный мог заметить, что за церковными богослужениями люди особенно усердно крестятся, а некоторые и опускаются на колени при произнесении прошений ектении: «Прочее время живота нашего в мире и покаянии скончати у Господа просим… Христианские кончины живота нашего – безболезненны, непостыдны, мирны и доброго ответа на Страшном Судищи Христове просим».

И вот над некоторыми людьми с какой-то поразительной точностью исполняются слова этого церковного прошения.

Честный исполнительный труженик, проведший свой век при невидной кропотливой обязанности, всю жизнь теплил в себе огонек усердия к Богу. Это усердие искало себе внешнего выражения – вот в этих свечах – теплой жертве от небольшого его содержания. Проходили годы «в мире и в покаянии», и смерть этому труженику не казалась страшна под осенением веры.

И пришла она, не пугая своим призраком, как это бывает при тяжкой болезни, и сбылись слова, которыми, конечно, молился старец о кончине «христианской, безболезненной, непостыдной, мирной…» В последний раз складываются пальцы руки во знамение креста, последний раз губы шепчут молитву, и нить жизни вдруг обрывается…

Как мирно, как безболезненно, как тихо и как по-христиански!

Часто думается: как отрадно пред концом, когда христианин ясно сознал, что уходит от жизни, что все счеты с миром покончены, не только не тоскует от этого сознания, но сияет радостью в предчувствии величайших тайн, какие откроются для его жаждущего всего Божественного духа,  – как в эти часы отрадно принять в последний раз в своем доме чтимую сердцем святыню!

И всегда меня удивляло, как очень, даже очень немногие это делают.

Слышно было: когда в Москве умирал апостол Сибири, окончивший дни свои на митрополии Московской Иннокентий, он попросил, чтоб пред смертью привезли к нему любимую, окруженную в Москве величайшим почитанием икону Богоматери Иверскую.

И сколько трогательного было в молитве старца-проповедника, старца-подвижника, человека великой веры и великого труда, сколько красоты, выражения и значения было в последнем преклонении его души перед заветной иконой!..

Вспоминается и другая кончина – гораздо менее известного, но тепло веровавшего и распалявшегося всю свою жизнь усердием к церкви человека.

Симбирский помещик Николай Александрович Мотовилов был исцелен старцем Серафимом от застарелой, несмотря на его молодые годы, тяжкой неизлечимой болезни, от которой он тщетно искал помощи у разных тогдашних врачей-знаменитостей.

Как это чудное исцеление, так и долгие беседы со старцем оставили в душе Мотовилова глубокий след, и он всю жизнь свою был человеком, глубоко преданным Церкви. Между прочим, был он великим почитателем икон, и когда он из своих имений приезжал в Дивеевскую общину, в участи которой принимал близкое и сердечное участие, его можно было видеть ходящим по храму – с седыми, длинными, развевающимися от быстрой ходьбы кудрями, с целым толстым пуком свечей, которые он расставлял пред иконами, переходя от одной к другой.

В Нижегородской епархии, в Оранской пустыни, есть чудотворная, чтимая по всей губернии и ближайшим уездам соседней губернии Оранская икона Божией Матери, которую развозят по городам и селам.

Когда Мотовилов умер у себя в имении, его повезли хоронить в любимый его Дивеев. Когда печальный поезд подъезжал к Дивееву, ему навстречу показалась бывшая в то время в окрестностях Оранская икона.

«Совпадение» – скажут маловерующие люди, а верующие сердцем увидят в этом посмертную милость Богоматери к Своему чтителю, выраженную через любимую этим человеком святыню.

И вот думаешь: как отрадно избрать себе в жизни, для того чтобы жизнь была полней и теплей, какую-нибудь святыню и к ней душой прилепиться.

Во всяком почти городе есть многочтимые иконы или мощи святых, и для человека верующего эти святыни суть живые… С тем чувством, с каким работающий человек посещал бы ежедневно, хотя бы на самое короткое время, свою мать,  – с тем же чувством верующий ежедневно заходит к некоторым иконам Богоматери, ежедневно ставя перед ними свою усердную свечку.

И икона такая как бы сживается со всей жизнью человека, становясь свидетельницей и участницей его скорби и радости.

Вспоминаю, как в том заведении, где я учился, всегда привозили пред началом экзаменов Иверскую, и по прекрасной лестнице здания медленно поднималась икона на руках старших воспитанников.

Не было ни одного ни гимназического, ни студенческого экзамена, пред которым я не побывал бы у Иверской. Не было ни одного отъезда из Москвы, ни приезда после долгого отсутствия, когда бы я не стоял пред этой иконой.

И как хотелось бы мне видеть заветную святыню в последний день моей жизни и даже умереть пред ней – так, чтобы утешительный лик, столько раз светивший мне, был последнее, что я бы увидел здесь, на земле, пред тем как, Бог даст, увижу я Саму Пречистую, светлую мечту мою, святейшее мое желание там, в вечных обителях, которые так часто покидает Она, чтобы ходить среди нас, на земле, утешая скорби, утирая слезы плачущих…

Теперь, когда в нашем быту так обострилась борьба за существование, когда при удорожании жизни приходится или напрягать все свои силы и изыскивать всяческие способы для того, чтобы иметь достаточно для прожития, или всячески съеживаться и терпеть всевозможные лишения, теперь, когда так часто чувство отчаяния овладевает душой, как важно надежное и постоянное себе прибежище!

И как мудры, и как достойны подражания люди, которые умели устроить себе такие прибежища.

Долгие месяцы может поддерживать вас во всевозможных житейских осложнениях и иснытаниях, при непосильной, почти напряженной работе одна лишь счастливая мысль: «Ничего, через несколько месяцев поеду в тихую Оптину, к могиле старца Амвросия, буду часами стоять за длинными службами, под громкое пение монахов; буду подолгу следить за миганием огоньков в лампадах на могилах Оптинских старцев, буду твердить, не переставая, кроткому, все слышащему старцу Амвросию: “Старец Амвросий, не забывай меня; старец Амвросий, стой предо мной, старец Амвросий, помни меня”».

Или будете вы мечтать, что вот в свободное время собираетесь вы в Саров, куда теперь из Москвы, из Петрограда или других городов такой простой путь…

Сядете вы в Арзамасе в сани с двумя лошадьми гусем, с длинными постромками, или в троечный тарантас и, проехавши величественные арзамасские церкви, очутитесь в тишине убегающего от вас вдаль проселка. И станет вам опять и опять вспоминаться эта удивительная жизнь, и как живой из этих воспоминаний выйдет к вашей душе, прежде чем вы очутитесь в его месте, Дивееве или Сарове, чудный старец, и скажет он этой душе: «Ничего не бойся в мире, моя радость; будь весел и спокоен: все те спасутся, которые призывают имя мое…»

Или скажете вы себе: «Давно не был я на богомолье у преподобного Сергия Радонежского, пойду к нему».

И в весенний день, когда тепло только радует, а жара еще не палит, вы по широкому Троицкому шоссе выйдете из Москвы, присоединяясь то к одной, то к другой кучке богомольцев, которые, как и вы, будут покойны и радостны в своем сознании, что они не одни и что в жизни их сияют им свыше дивные помощники…

Как хорошо выбрать в жизни своей святыню и весь земной свой век оставаться ей верным!

Сильнее жизни

И они стояли у одра, на котором Пречистая смежила очи последним сном.

Стояли неподвижно, созерцая душой уже угасшее для глаз их чудное видение… Какой-то светлый след в воздухе оставался там, где только что прошел вновь воочию явившийся им Христос, Который бережно принял на руки душу Преблагословенной Матери Своей Девы Марии и тихо вознесся с Ней в горние обители, окруженный ополчениями ангелов, воспевавших тихие песни незаходимой немеркнущей небесной славы…

Тот лик Богоматери, увидеть который было часто достаточно для того, чтобы уверовать во Христа, был теперь пред ними недвижим. Не раскроются больше эти очи, изливавшие благодать в их сердца. Не заговорят эти всегда молчаливые уста, источавшие редкие, но великие слова мудрости, отрады и утешения.

Улыбка застыла на скорбном, благостном лике, запечатленном в самой старости Пресвятой Девы каким-то невыразимым торжеством красоты. И эта улыбка говорила о каких-то неизъяснимо счастливых созерцаниях, о блаженстве без конца и без края, столь великом и углубленном, что в нем было выражение некоторой строгости, о безмятежном покое, об овладении какими-то верховными тайнами.

И глядя на этот лик, поняв из бывшего им откровения ту исключительную высокую судьбу, в которую перешла Матерь Христа, ученики все же скорбели своим человеческим сердцем.

Мариам нет с ними, Мариам от них отошла.

А в дальних странствиях, в суровых странах, где они проповедовали Христа и откуда всякий из них был чудесно перенесен к одру отходящей от мира Богоматери, как часто в минуты невыносимых трудностей, в минуты сомнения в их верующей, облагодатствованной, но все же немощной человеческой душе,  – как часто вспоминалась им Пречистая, Ее немногие слова, полные исцеляющей благодати, тихий взор Ее очей.

И мысль о Ней, столько за Христа претерпевшей, родившей Его в холодную ночь в вертепе для скота, бежавшей с Ним в Египет, воспитавшей Его в бедности в презираемом Назарете, оставленной Им для проповеди и вновь ставшей при Нем в часы Его позорной муки и казни, взиравшей у Его креста на Него, распятого,  – мысль о Ней, о ее материнской душе, «пройденной оружием», вливала в их душу новую силу… Разве их страдания и лишения, принимаемые ради Христа, могут сравниться с теми, что без ропота приняла и понесла Она, чистейшая из людей с тягчайшей судьбой?

И жить им было легко, потому что в далеком Иерусалиме, в доме избранного ученика Иоанна, жила Матерь Иисусова, и, возвращаясь с проповеди в Иерусалим, они знали, что увидят Ее и пред этим чудом христианства и живой связью с вознесшимся Господом переживут что-то близкое к тем невозвратимым дням, когда ходили по дорогам Палестины за Христом…

О Мариам, Мариам! Ты отошла. И кто заменит Тебя? Чей врачующий взор заглянет теперь в измученную, израненную, смердящую душу человеческую? К кому кинутся тогда, когда скорби сжали грудь, когда нечем дышать, когда нужна помощь тут же, сейчас, когда мать должна принять на свои руки безумно страдающего ребенка…

О Мариам!..

… И вот уже тело Пречистой положено в саду Гефсиманском, в пещере, где схоронены были Ее отец, Иоаким, и мать Ее, Анна. И ко входу в пещеру привален тяжелый камень.

Совсем безвозвратно!

Через несколько дней очутился в Иерусалиме апостол Фома, некогда пожелавший осязать язвы Христовы. Он хотел поклониться телу Богоматери, и гроб Ее был открыт. Но тела Пречистой во гробе не оказалось.

Раньше общего воскресения Божественный Сын воскресил тело Своей Матери и вознес его на небо. И там, пред вековечным Престолом, пред светлыми полчищами сил бесплотных, в страхе склоняющих свои взоры пред блистанием Божественной славы, Христос короновал на Царство Небесное Пречистую Деву.

Вот чем завершилось земное страдание, земное уничижение, земное томление Богоматери.

Бедная лачуга Назарета, стояние у креста Сына, казнимого позорнейшей казнью,  – и Царица Небесная; какая разительность судьбы!

И расширилась ли, сузилась ли теперь, в этом новом виде бытия Пречистой Девы, Ее земная деятельность? Стала ли Она от людей дальше, чем когда жила в Иерусалиме, в тихом доме апостола Иоанна Богослова?

Ответом на то будут те бесчисленные иконы Богоматери, окруженные народным почитанием, озаренные неугасаемо теплимыми пред ними огнями, что долгими веками служат прибежищем людей в страшных несчастиях, в горе и в болезни.

Ответом будут те храмы, которые по лицу христианского мира воздвигнуты во славу тихой Девы Назарета, Вифлеема, Египта и Голгофы.

Ответом будет и тот неперестающий вопль, который несется столько веков от человечества туда, в царство Девы Марии, к Ее всепостигающему, и всеобнимающему, и всеразрешающему сердцу…

Она живет жизнью напряженнейшей в эти века Своего небесного заступничества за род людской, исполняя завет, данный Ей Сыном в тот страшный час Голгофы, даря роду людскому материнскую ласку, любовь и заботу.

И через успение Ее жизнь Ее стала еще могущественнее, сильнее, всеохватнее.

Не оставила Она в успении Своем род людской. Но милостями Своими в мрак нашей грозной могилы – земли – светит лучами немерцающей небесной отрады, счастья, воскресения!

Сила печатного слова

Казалось бы, что такое слово?.. Несколько звуков, произнесенных языком человеческим и сейчас же растаявших и исчезнувших в окружающем воздухе.

Трудно представить себе что-нибудь слабее, мимолетнее слова человеческого. А в то же время это неизмеримо слабое, преходящее явление человеческого организма порой поражает своей силой. Непреходящая безграничная сила творческая заключена в чудотворящем слове Господнем: «Той рече и быша. Той повеле – и создашася».

Слово Господне есть уже дело Господне. И какая величественная картина сложения мироздания соединялась со словом, излетевшим из уст Творца!

Из хаоса поднимались бесформенные массы, в которых земляне была еще отделена от воды, где роились зачатки всевозможных жизней – от будущего цветка до царственно распустившего крылья свои орла и от безмолвных камней до сладкогласных птиц. И по слову Господню воды отделялись от земли, и земля оседала и принимала определенные формы, и из земли, по слову Господню, пробивались растения, вставали дивные красотой свежие рощи, неизъяснимо прекрасные в торжестве рождения своего. И ручьи, потекшие по каменистому ложу, впервые звучали музыкой своих светлых струй, и тиховейный ветер впервые ласкал чашечки только что распустившихся цветов. Птицы впервые прорезали благовонный воздух полетом крыльев своих, и впервые возносила к Богу хвалу сотворенная и радующаяся о бытии своем тварь…

Так было со словом, раздавшимся из уст Творца. Но и из уст человеческих в подражание того слова, вызвавшего к жизни мир, сколько раз раздавалось творческое слово человеческое.

Когда вы стоите под какими-нибудь каменными громадами, в размерах и формах своих выражающими идею бесконечного,  – вступаете ли вы с некоторым трепетом под темные таинственные своды Петроградского гигантского Исаакия или стоите смущенно под стрельчатыми готическими сводами, выражающими стремление в высоту, Кельнского собора,  – подумайте тогда, сколько слов зодчих раздавалось тут для возведения этой громады, от того дня, когда, начертав первоначальный план собора, он описывал его тому лицу, от которого зависело разрешение начать постройку, до того последнего дня, когда высекали в стене последние каменные украшения и наконец воздвигали крест на высокой стрельчатой крыше собора-великана.

Словом основывается семья, когда человек говорит избранной им девушке о своей любви к ней и когда торжественно и всенародно – одинаково в христианстве, в язычестве и магометанстве – объявляет свою решимость стать ее мужем и ввести ее в дом свой.

Словом рушатся царства. Слово полководца одинаково воспламеняет солдат – от тех первоначальных времен, когда армия считалась горстями воинов и военачальник лично знал каждого из них в лицо, и до новейших времен с их бесчисленными армиями. Одинаково – перед сражением, через живое слово или через исходящий от него приказ, читаемый в отдельных частях, полководец обращается к солдатам, воспламеняя их мужество, и вовремя сказанное проникновенное слово заставляет иногда солдат выиграть, казалось бы, самое безнадежное сражение.

Значение слова так необъятно, так высоко, так значительно, что, когда Бог сошел на землю во плоти, в образе человеческом, Он назван был Словом: «И Слово плоть бысть и вселисяв ны, и видехом славу Его».

Сила слова выразилась во всем блеске своем, когда оно полилось из уст Христовых.

Одного слова Христова было достаточно для того, чтобы люди бросали все и шли за Ним… «Следуй за Мной» – и апостолы-рыбаки спокойно бросали сети, над которыми всю свою жизнь работали, и шли за дивным Учителем.

В чудный день Пятидесятницы Дух Святой, нисшедший на апостолов в виде огненных языков, послал силу и благодать тому их слову о Христе, которое они разносили по всему миру. И вдохновляя апостолов того времени, Дух Святой предопределил низвесть эту благодать и на тех будущих апостолов – преемников апостолов, избранных Христом,  – которые в будущих веках и тысячелетиях должны были бы говорить народу о Христе. И с силой этого слова безвестные рыбаки обходили вселенную, превращая ад земной в чудное предчувствие вечного рая.

Это слово Христово несло отраду и надежду бесправным рабам, стонущим в цепях, унижениях и муках, и несло смирение и святую тоску торжествующим владыкам вселенной. Оно несло изменение жизни, изменение всех дотоле незыблемо властвовавших в уме человеческом понятий. Оно превращало для избранных и мудрейших людей в муку гордое и обособленное счастье, земные утехи – в ничто и земной позор – в славу и в счастье.

Но что было бы со словом, как была бы умалена его великая, его непреоборимая, его чудотворная сила, если бы это чудное слово не могло быть заключено навек в какой-нибудь непреходящий, неизменяющийся образ?

Что было бы, если бы слова Христовы остались бы запечатлены только в уме и в душе тех людей, которые их непосредственно слышали или которые слышали их в передаче Христовых апостолов? Как умалялась бы сила, как искажался бы смысл этих слов при устной передаче от человека к человеку, от поколения к поколению, из века в век, из тысячелетия в тысячелетие!

И какое счастье, какая благодать в том, что все ценное в мире – и мысли и чувства, все те слова, которые потрясли человеческие сердца, изменили времена, указали людям новые пути, дали отдых сердцам измученным, влили свет в темноту кромешную; все слова, льющие людям счастье и мир, возносящие их от земли к небу; все эти слова вечные, золотые, значительные – запечатлены в письменах и передаются совершенно неизменными из века в век, через неисчислимые времена.

Теряется во тьме веков то первоначальное движение человеческой мысли, которое склонило воспроизводить язык человеческий известными знаками. Но жизнь давно прошедших поколений, жизнь давно обрушившихся государств, жизнь тех городов, на месте существования которых теперь ветер переносит сыпучие пески,  – вся эта тогда процветавшая и, казалось бы, бесследно рухнувшая жизнь встает теперь во всевозможных записях, находимых в древних могилах, в отрываемых из-под земли памятниках тех древних времен.

Прошлое встает в словах прошлых времен. Встает часто ярким, красочным, солнечным то, что было в забвении веками и тысячелетиями.

Немногие специалисты интересуются теми данными, которые выходят наружу, которые озаряют яркими вспышками дальние века египетской, ассирийской, индийской жизни исчезнувших народов.

Но как драгоценно то, что ближе к нашей современной европейской культуре, из чего мы сами отчасти родились духом, чего некоторое духовное наследие носим в себе сами, как, например, мысли и чувства греко-римского мира…

Но всего драгоценнее для современного христианства то, что письменность сохранила нам главнейшие черты Христовой жизни на земле, многие из тех бесчисленных дел, полное описание которых, по выражению апостола, заняло бы столько книг, что их не вместит мир, часть бесед Христовых с людьми и все последующее развитие Христова дела на земле… Евангелие является столь драгоценной книгой, что один из русских великих святых, дивный старец Серафим Саровский, никогда с ним не расставался и имел его постоянно при себе поверх котомки, набитой каменьями, носимой им бессменно для умерщвления плоти.

Чудотворная сила заключена в этих евангельских строках. Яркие, прекрасные, священные, спасающие нас образы встают над этими евангельскими страницами, благодать волной льется от них в человеческую душу.

Когда любящая душа дает любимой душе в важную минуту жизни Евангелие, ее озаряет надежда, что в этой книге тот человек найдет верный путь, в котором не будет ошибок, и как бы ни сложилась его жизнь, всегда в мыслях и словах этой книги найдет себе утешение и покой.

 
Пусть эта книга священная
Спутница вам неизменная
Будет везде и всегда.
 
 
Пусть эта книга спасения
Вам подает утешение
В годы борьбы и труда.
 
 
Эти глаголы чудесные,
Как отголоски небесные,
В грустной юдоли земной
 
 
Пусть в ваше сердце являются
И небеса сочетаются
С чистою вашей душой.
 

Значение книгопечатания заключаетсяв том, что оно вводит нас в общение с величайшими умами всех времен, что оно бросает нас в поток пламенеющей мысли человеческой и высочайших чувств, какие волновали когда-либо человеческое сердце.

Книга передаст человеку, чуткому к религии, и вдохновенные мечты о пришествии Христа древних пророков, и исполнение этих пророчеств, нарисует трогательный, царствующий над миром белолилейный образ Приснодевы и опишет с бесконечной и высочайшей простотой сошествие в мир Младенца Христа. Она отразит стопы Христовы на земле и расскажет нам в незабываемых словах о том, как любил Христос человечество, как пожил среди него и что для него сделал, взойдя на крест и приняв смерть.

Она передаст нам весь пыл и веру проповедников Христа и мучеников за Него. И через некрасивые черные буквы мы увидим эти золотые века христианства, когда вдохновенное слово зажигало сердца лучших людей, когда юные девы и знатная молодежь рвалась ценой лишений, мук, пыток и уничижения исповедовать всенародно Христа, где часто зрители страдания мучеников на арене, готовые сами пытать их, вдруг громко кричали: «Я верую, я христианин», и тут же приобщались к мучениям казнимых христиан и радостно входили в чертог ожидающего их Бога.

По черным тропинкам печатного листа мы пойдем в знойную пустыню Египетскую, в дикие пещеры, в уединенный приют под тенью пальм, в те «расселины и пропасти земныя», о которых говорит апостол, где укрывались одержимые Богом люди, для того чтобы вне суеты мирской, ничем не развлекаемые, созерцать Его и творить Ему никогда не престающую хвалу.

В листах духовной книги поет нам и та «пастырская свирель богословия» великого Григория, которой он, по чудному выражению церковной песни, «риторов победил трубы», то гремит небесным громом обличения великий Златоуст, то веет нежным благоуханием, рисуя нам счастье жизни в Боге и для Бога.

И с той поры, как отпечатан в Москве диаконом Федоровым Апостол – первая книга русского издания,  – русские книги стали рассказывать русским людям о тайнах русского благочестия.

Рассказала книга и о томлении духа великого равноапостольного князя Владимира, и о поисках им веры, и о занявшейся над киевскими высотами заре русского православия, и о золотых днях монашества в монастыре Киево-Печерском, и о многих святых князьях и русских святителях и воинах Христовых, преподобных.

Все, что нужно для души,  – все заключено в книги. И праздник книгопечатания есть в то же время великий праздник духа: когда-то только богатые люди могли наслаждаться книгами; десятки переписчиков медленно трудились, переписывая разом под диктовку произведения тогдашних писателей. Книги, состоявшие из тяжелых, неудобных для чтения, трудно сохраняемых кожаных свитков, ценились почти на вес золота.

Итак, расцвела человеческая мысль, когда книга проникла в самые бедные жилища.

Слава изобретателю книгопечатания, великому немцу Гутенбергу! Слава неведомым людям, открывшим тайну письма! Слава первому русскому книгопечатнику диакону Федорову! Слава всем, кто во славу Божию является глашатаем и распространителем веры и мудрости духовной через книги, гласящие человечеству о Боге и о Его правде…