Kitobni o'qish: «Похороны охотника»
Мир – только отражение твоего взгляда.
(банальность)
Марина Егоровна Люсина, пенсионерка с голубыми ладонями, в китайском халате и бигудях, вошла утром в кухню, когда жилец, фотограф Прохоров, которому она сдавала комнату, варил себе овсяную кашу на воде.
– Украли! – сказала, разведя синеватыми ладонями, старушка, – украли самую лучшую кастрюлю у меня.
– Доброе утро, Марина Егоровна! – сказал фотограф Прохоров.
– Такая вся эмалированная, с цветочком на боку.
– Кто же мог у вас кастрюлю украсть? – сказал жилец, помешивая кашу.
– А кто его знает… Может жильцы, постояльцы…
– Я не брал, Марина Егоровна, честное слово.
– Да что вы, Сашенька, я же разве на вас говорю! Вы человек серьезный. Это у меня как-то две девки жили. Ну, такие непотребные, вот они, наверное, и украли.
– И на что же им, «непотребным», кастрюля? Кстати, это не она вот там, на подоконнике стоит?
– Батюшки, а я ее ищу. Вот спасибо вам!
Прохоров сварил кашу и ждал, когда она остынет в тарелке. Смотрел в окно. Было тридцатое апреля. Подходил срок платить за аренду фотоателье. В прошлом месяце он не доплатил треть суммы. С позапрошлого месяца не мог отдать долг приятелю, который его тогда выручил. И вот теперь, видимо, придется опять занимать:
– Что? – спросил он.
– Ничего, – ответила Марина Егоровна, – я говорю, дочка вышла за железнодорожника. Вроде бы хорошо, потому что бесплатный проезд раз в год на поезде.
Марина Егоровна была словоохотлива и рассказывала бесконечные, часто повторяющиеся истории.
– Да, за железнодорожника, – повторила она, – Видный такой парень. Она в белом платье и фате, а он в форме железнодорожной, черной, высокий такой. Я вам фотокарточку покажу, если найду. Его потом посадили.
– Кого?
– Железнодорожника, зятя моего. Он квартиры грабил.
– Надо же, – ответил Прохоров, неторопливо помешивая кашу.
– И странно так грабил. Ничего не брал.
– Как это?
– А вот так. Все перевернет вверх дном, обивку на диванах и креслах вспорет, подушки порежет, а брать ничего не берет.
– Сумасшедший?
– Его обследовали в институте психиатрии. Сказали нормальный. Ну, а потом уже посадили. А Зоя с ним не развелась. Она принципиальная.
– М-гу, понятно… – Прохоров подошел к раковине, отвинтил старый медный кран и стал мыть тарелку под узенькой струйкой воды.
– Так вот, как раз непонятно, – настаивала Марина Егоровна, наливая чай в блюдце. Она пила подряд пять чашек и все из блюдца.
«И за квартиру через неделю платить», – вспомнил Прохоров.
– Я так думаю, искал он что-то, а найти никак не мог…
– Ну, спасибо за компанию, я пошел.
– На демонстрацию?
– Демонстрация завтра. Я на работу.
– А на демонстрацию не пойдете завтра?
– Нет.
– А я обожаю первое мая! – сказала Марина Егоровна и глаза ее вспыхнули молодым огнем.
Единственное дерево в узком каменном дворе недавно распустилось, и свежая зелень на фоне сырых стен тихо радовала глаз. К фотографу подбежал мальчик Славка.
– Дядя Саша, вы в мастерскую?
– Здравствуй, Славка. Не в мастерскую, а в ателье.
– Ну, да. Можно мне с вами?
– А ты чего не в школе?
– Я с физкультуры отпросился, у меня нога болит.
Они зашагали вдвоем через низкую, темную арку, в которую с улицы залетали солнечные стрелы, пущенные стеклами проезжавших машин.
Ателье было недалеко, через полтора квартала.
– Дядя Саша, а есть такой город Антананариву?
– Может, есть, – пожал плечами Прохоров, – я не бывал.
– А в Москве вы были? Москва лучше, чем наш город?
– Нет, Славка, не лучше.
– Она же столица!
– Ну и что.
– Все хотят в Москву, – весело сказал Славка, забегая вперед и заглядывая в лицо фотографу.
Солнце, проглянувшее ненадолго, тронуло молодую зелень листвы и снова скрылось в тумане.
Прохоров усмехнулся:
– Ну и пусть хотят.
– А можно я у вас в мастерской до обеда посижу?
– В ателье.
– Ну, да… Только там раньше мастерская была, вот я и называю так по привычке. Там даже подземный ход есть.
– Что?
– А вы не знали? Хотите, покажу?
Они вошли, и фотограф стал понимать рольставни. Свет добрался сначала до старого венского стула с вытертым до белизны сиденьем, потом до массивного резного стола с зеленым сукном и выточенными еловыми шишечками по углам. Мебель Прохоров привез сам, находя ее преимущественно на свалках и желая обставить ателье в винтажном стиле. На столе стоял недопитый с вечера стакан чая в стальном подстаканнике, массивная, под хрусталь, пепельница из тех, что раньше украшали лакированные столы в кабинетах советских начальников. Потом открылся небольшой фанерный подиум за черной ширмой и последними ответили на свет, блеснули дикарским золотом большие кольца, державшие белый занавес, игравший на свету атласными подвенечными складками.
* * *
Антон Пантелеев аккуратно сложил листы в папку и поставил ее на полку. Очередное дело было закрыто. Антон убедился в невиновности подозреваемой. Но это уже никак не могло ей помочь, Мари Лафарж скончалась 7 ноября 1852 года, амнистированная Наполеоном третьим по состоянию здоровья.
А вот с процессом над Жанной д’Арк он завяз глубоко, сенсационные материалы от Робера Амбелена спутали карты. Но можно ли им верить. «Слишком парадоксально…» – произносил Антон Пантелеев, сцепив руки на затылке и откинувшись на спинку кресла. Близкая дружба с Жилем де Рецем бросала дополнительную тень на Жанну. «Де Рец был алхимик, чародей, а тут обвинение в колдовстве… И разве все это не колдовство, начиная с появления Жанны при дворе?» От этих мыслей его отвлек телефон.
Свое первое дело Антон Пантелеев раскрыл в семь лет. Узнал, что отец, тогда еще лейтенант милиции, прячет от матери заначку между страниц книги по судебной медицине. В какой-то мере это определило его дальнейшую судьбу. Отец всегда был против увлечения Антона криминалистикой. Когда сын подал документы в школу милиции, отец, тогда уже майор, собственноручно швырнул их в мусорное ведро. «Близко его сюда не подпускай», – сказал своему давнему товарищу, начальнику школы, Пантелеев старший. «А чего ты так, Семен?» – спросил добродушный подполковник. «Не мент он по натуре, Коля, он фантазер», – сказал Семен Пантелеев, принимая осторожно, налитую с краями рюмку коньяка. «Н-ну, а какой мент должен быть?» – спросил подполковник, выпив и не морщась, разжевывая дольку лимона. «Такой, как мы, Коля!» «Таких уже мало осталось и больше не будет, надо молодежь воспитывать. Вот воспитаешь, и будет он, как мы или даже лучше».
Но сын проявил характер. Уехал в другой город и там поступил все-таки в школу милиции. Курсант он был прилежный. Взысканий не имел и в учебе быстро выделился как лучший. Он был целеустремленный юноша, подчинивший всю свою жизнь одной мечте. Из таких выходят космонавты. Но – как часто случай губит самое блистательное начинание! Был он юноша ответственный, прямой, честный, что сразу отметили преподаватели и ставили его в пример другим курсантам.
И вот как-то, будучи дневальным по столовой, Антон заметил, что курсантам недодают положенную норму сахара. Он прямо заявил об этом по начальству. Ответа не последовало. В следующий раз придирчивый юноша обнаружил, что и масла недодают, и снова обратился к начальству уже более настойчиво, за что и получил свой первый выговор, пока что устный, но довольно резкий. Шли как раз девяностые годы. И всякий нечистый на руку начальник чувствовал себя вполне вольготно и как бы даже вправе раздражаться на назойливого правдолюбца. Наивный юноша не понимал, что правда – хорошо, а счастье лучше. И тем себя погубил. Начал с гауптвахты, а кончил тюрьмой. В какой-то момент, уже поняв тщетность своих попыток добиться справедливости, он уперся на своем. Офицеры стали к нему придирчивы, товарищи смеялись, что он прицепился к каким-то граммам сахара на человека. Будучи одновременно занозой и посмешищем всего училища, он стал действительно нервным, сорвался и нагрубил командиру роты и, получив очередные сутки гауптвахты, уже не помня себя, бежал оттуда, забрался в патрульную машину и, выбив ворота, выехал из расположения школы. Зачем? Об этом его очень спокойно спрашивал уже следователь, потом психиатр. А начальство лучшего поступка от него и ждать не могло. Так Антон оказался в следственном изоляторе. Отец пустил в ход свои связи и за ничтожностью проступка сын не получил срок.
В день возвращения сына отцу задробили присвоение очередного звания. «Да, я понимаю», – сказал он, по армейской привычке дернув в сторону шеей в тугом воротничке. Выпил у себя в кабинете полстакана водки. Поглядел в зеркало, виски седые, карьера закончена. «Хорошо, – сказал он, – так тоже бывает». Поставил бутылку в сейф. «Семен Матвеевич, довезу…», – сказал водитель. «Нет». На вокзал полковник Пантелеев приехал на такси и в штатском. Асфальт ярко блестел, только что прошла гроза, и воздух, зеленоватый под навесом перрона, пахнул горько и молодо. Десять лет, как полковник Пантелеев бросил курить и теперь смотрел на мужчину в светлом плаще, который не спеша делал одну затяжку за другой.
Сын поразил его с первой минуты. Такой чужой, похудевший, но веселый, он спрыгнул с подножки, обнял отца, поцеловал в щеку и, обнимая его за плечи, повел, радостно говоря: «Я теперь знаю, как надо работать с подследственными. Этому не в какой школе не выучишься. Представляешь…» И у Пантелеева старшего метнулось в голове: «Сумасшедший?» Но тут же защипало в глазах, закололо в сердце.
Антон удивлялся, что ему больше нельзя служить в милиции. «У меня почти два курса! Хоть постовым!» – кричал он. Отцу удалось устроить его во вневедомственную охрану сторожем на склад пиломатериалов. В первую же неделю со склада вывезли контейнер с оборудованием. Антон в это время читал книгу по криминалистике. Свободные два дня Антон тоже проводил за чтением. «Понимаешь, это тактическая ошибка, – утешал он отца, – да, а стратегически я иду четко». Семен Матвеевич глядел на сына. «Ну, что ты так смотришь, этих ворюг я завтра тебе найду, украли два станка, шлифовальный и циркулярку малую. Зачем? Частника-одиночку исключаем, крупные предприятия тоже. Что у них станков нет? Остается малая деревообработка, но в достаточно промышленных масштабах. Что это? Причем, заметь, исключительно распиливание и шлифование. Стоял там пресс. Они не взяли. Стояла печь для сушки. Тоже нет. И?» «Завтра, значит…», – повторил полковник Пантелеев и кивнул.
На другой день Антон со сдержанной улыбкой привез во двор фуру со станками. «Вот, извольте получить. Агентство ритуальных услуг «Млечный путь». Простая логика. Обратите внимание на изящную деталь. Следы протекторов этой фуры и те, что остались во дворе склада в день ограбления, – идентичны»
Полковник Пантелеев повернулся, обошел вокруг фуры и сказал сыну: «Я тебе таких следов сотню за день идентичных найду на глазок». Антон усмехнулся и пожал плечами. Станки приняли. А через час кладовщик сказал, что они «не сходятся»: «Посмотрите на барабан, да хотя бы и на бабку. Чужие станки».
«Это твой метод работы с подследственными!?», – сдерживаясь, давя в себя голос, кричал полковник. «Но ведь украли же! Сознались. Пусть не у нас! И что!..» – отвечал сын запальчиво.
Из вневедомственной охраны ему пришлось уволиться. Устроился на лодочную станцию за городом. Там компания была веселая. В основном подрабатывали летом студенты. Засиживались допоздна. Жгли костер на берегу. Выпивали, играли на гитаре. Один из парней – Гриша – покуривал травку и других угощал. Антон решил выйти на пушера, который снабжал Гришу травкой. Стал входить в доверие, намекнул, что сам чалился по статье за это дело.
– С кем ты там все время пропадаешь? – говорила Антону его девушка Антонина, – завел себе какую-нибудь русалку на своей станции?
– Не обижайся, Тоня, у меня там дело важное.
– Твои дела кончаются в семь часов, когда закрывается это ваш лодочный прокат. А ты приезжаешь в город под утро. Учти, завтра мы идем в театр, и если ты опоздаешь, я отдам твою контрамарку какому-нибудь симпатичному молодому человеку. И он будет сидеть рядом со мной.
– Как штык и в белой рубашке!
Тоня надела бирюзовое платье, которое так шло к ее глазам, и в этом платье простояла на ступеньках перед театром до третьего звонка. Потом разорвала обе контрамарки и пошла домой.
Антон появился только на другой день, когда Тонина обида сменилась тревогой.
Он решил, что ему придется рассказать девушке правду.
– Слушай, не дури мне голову, скажи еще, что ты секретный агент! – от возмущения таким нелепым враньем у Тони даже мочки ушей покраснели.
Антон беспомощно улыбался, и скоро Тоне стало его жалко: «Ну, скажи правду, как есть… я пойму, постараюсь…».
Антон снова повторил свою истории, о том, что как раз на этот вечер неожиданно была назначена встреча с пушером, и он не мог ее пропустить.
– Но ты же не милиционер, – сказала Тоня с сомнением.
– Нет. Но какое, в принципе, значение. Помогать следствию обязанность каждого гражданина.
Антону показалось, что девушка начала что-то понимать. «Успокоится», – подумал он. Но на следующее свидание Антонина не пришла. Теперь уже сердился Антон. «Я задержалась…», – ответила в трубку Тоня. «Но можно ж было позвонить, Тонька, ты че!» Через паузу Тоня сказала: «Мы не будем больше встречаться…»
Она поняла совсем не то, на что рассчитывал Антон.
– Почему?
– Спроси у своих друзей с лодочной станции. Они тебе объяснят.
– То есть она хотела сказать, что корпоративная мораль, даже в рамках временного сообщества, выше общечеловеческой? Но это ведь глупость! Неужели правы те, кто говорит, что женщины глупы? – жаловался Антон своему школьному приятелю Толику, теперь уже студенту-медику с галантной, испанского вида бородкой.
– Не волнуйся, в этом плане у нас мужчины ничуть не умнее женщин. Не любят стукачей, – отвечал Толик, усвоив медицинскую прямоту в своих оценках.
– Я стукач?
– Ты не обижайся, но в России это так называется. В Германии иначе, если это тебя утешит.
Антон покраснел.
– Я лично думаю, что ты прав. Даже с медицинской точки зрения, – сказал Толик, Вообще нужно делать то, во что веришь. А мораль и прочее, это уже дело второе.
И, вглядываясь в лицо приятеля, так живо это говорившего, но глядевшего куда-то в сторону, Антон спросил:
– А ты бы в аналогичной ситуации, как поступил?
– У меня не может быть аналогичной ситуации, у меня другой профиль. Если бы я заметил, что по вине или по халатности моего коллеги, жизни пациента грозит опасность, то, конечно бы, не прошел мимо.
И чем больше горячился молодой врач, тем меньше верил ему Антон, зная, что подследственный, как правило, нервничает, когда лжет.
То есть, последовательно бороться за правду считается в обществе аморальным. Поэтому милиция – это отдельная каста, которой позволена «аморальность», как уступка общественной необходимости. Пределы же этой «аморальности» каждый из членов этого ордена регламентирует для себя сам, и в зависимости от этого менты делятся на «честных» и «нечестных», «плохих» и «хороших», причем «плохой» мент может быть «честным», а «хороший» «плохим» и «нечестным», но и те, и другие уже за рамками нормы с точки зрения обывательской морали. Сплошные фикции, – подумал Антон. Но ему хотелось не выводов. Ему хотелось пригласить Антонину, как раньше, в кино, пройтись с ней по набережной… Он верил в то, что само созвучие их имен не случайно. В юности, вообще, веришь во всякие пустяки.
И он, как будто против воли, пошел туда, где они любили гулять с Антониной. Солнце село и небо, остывая, переходило из медного в зеленоватое, чайки вскрикивали, низко пролетая над толпой, море уже отливало чернилами, волны ударялись мягко о бетонный парапет, и все, как назло, казались счастливыми и шли парами, даже милицейские патрули.
И тут в толпе он увидел знакомое лицо, веселого студента Гришу и с ним того самого парня, Борю, что снабжал его хорошей, местной коноплей. «Ты куда пропал с того раза?» – весело обступили они его. «Да, я никуда, просто…» – отвечал Антон, пожимая им руки и чувствуя, что в этот момент он, как по волшебству, из одинокого становится своим в этой счастливой толпе на набережной. «Че невеселый, братка?» – толкал его по-приятельски в бок энергичный Борис. И они пошли втроем, бодрые, нахально глядя в глаза всем встречным девушкам. Посидели на веранде кафе, выпили по бутылке пива.
– Забьем косячину? – предложил Борис.
Все согласились, как бы нехотя и запросто. За кафе темнели трибуны старой водной станции, фонари остались поодаль.
– Ссаками здесь прет, давай вот сюда перейдем что ли? – сказал Гриша, когда пустили косяк по кругу. Они выдвинулись немного в сторону, и тут же в пяти шагах от них оказался милицейский патруль. Малиновая искра раскуренного косяка полетела в сторону, Гриша с Борисом рванули не сговариваясь. Антон остался на месте.
– А чего это приятели твои побежали? – спросил сержант.
– Не знаю…
Сержант включил фонарик, посветил вокруг.
– А это что такое?
– Не знаю…
– Подними.
Антон нагнулся и поднял с асфальта спичечный коробок, немного тяжеловатый на вес.
2
Мальчику Славке приснился учитель физкультуры. Учитель приходил, чтобы его убить. И Славка убегал от него по длинным, узким коридорам, запутанного лабиринта. Во сне у физрука было шесть конечностей, и он мог гнаться за Славкой по стенам и по потолку как паук. Но и у Славки во сне появлялись сверхспособности. Например, он умел летать. Надо было только выбраться из лабиринта и тогда над ним распахивалось небо, такое звездное, что захватывало дух. Славка управлял собственным телом, как ракетой, мчался свободно и быстро, так, что Земля оставалась позади и скоро сливалась, неразличимая среди других светящихся, как рассыпанные бусы, зернышек Вселенной.
Он проснулся от короткого стука, как будто что-то ударилось в оконную раму. Сел в кровати. Зеленоватый лунный свет углом лежал на стене, оклеенной веселыми детскими обоями с медведями. Но мишки на обоях теперь казались мертвыми. Сильно разросшийся куст алоэ на подоконнике, выгибался драконьими хвостами. Славка напряженно прислушивался. Бисерный бег будильника немного успокоил его. Он встал и на цыпочках прошел на кухню. Налил воды из чайника. На цыпочках вернулся в свою комнату. Сделал несколько глотков, остальное решил вылить в цветок на окне, как делал уже не раз. Но вода полилась мимо, на пол, потому что под окном второго этажа, задрав голову вверх, стоял физрук.
– Сашенька! У меня колечко пропало мое любимое, – причитала Марина Егоровна, входя на кухню, – Такое с камешком. Куда же оно могло деться, я его с руки не снимаю никогда.
Прохоров варил как обычно свою утреннюю кашу и, обернувшись, вздрогнул. Он никогда не видел квартирную хозяйку с распущенными волосами. Она всегда убирала их в классическую «шишку» на затылке. «Ну, прям как ведьма, и Первомай любит», – усмехнулся он про себя.
– Вы, похоже, голову мыли, может, оставили в ванной на полочке.
– Ой, правда! Вот спасибо, Сашенька! Это я вчера голову мыла и сняла его…Совсем памяти нет. А я уже так испугалась…Знаете, Саша, это кольцо не простое.
– Золотое?
– Не знаю, возможно.
– Проба-то есть на нем?
– Пробы нет.
– Значит медное или латунь, – небрежно отозвался Прохоров, жуя.
– Нет, почему, – обиделась старушка, – оно, наверное, золотое. Просто без печати, без пробы этой. Потому что оно очень старинное. Фамильное, перешло ко мне от сестры Маргариты. Она носила его на среднем пальце, а я только на мизинце могу. У нее пальцы были тоньше, чем у меня, очень красивые. Зато у меня волосы всегда шикарней были, вот такие, как у русалки. В юности у меня был поклонник, который называл меня Ундина. Это все равно что Русалка.
– Вы на демонстрацию пойдете? – спросил Александр, доедая кашу.
– Конечно, обязательно! В юности…
Александр представил, как в юности Марина Егоровна в ночь под первое мая летела на метле счастливая и прекрасная, с кольцом на пальце, светящемся сатанинским глазом зеленого бриллианта…
– Мы были так счастливы с подругами, – сказала Марина Егоровна и глаза ее были далеко, в волшебных днях. А про кольцо я же вам не дорассказала…
– В другой раз, Марина Егоровна, бегу, вечером дорасскажите…
* * *
Полицейские с самого утра перекрыли главную улицу и несколько боковых. По обочинам расставили оранжевые конусы, и город преобразился в тишине, будто помолодев лет на сто, вернувшись в свою добензиновую юность. Солнце поднялось – старые здания осветились, как декорация в опере. Еще долго бродили горожане с праздной важностью; врозь, об руку и семейными стайками, наискось через улицу и вдоль пунктира дорожной разметки от одной палатки народных ремесел до другой; трогали и разглядывали огромные деревянные ложки и раскрашенные разделочные доски, пока не показались в конце улицы юные барабанщицы в голубых киверах с белыми султанами. А за ними бравые курсанты военного училища в белых перчатках, а следом поплыли красавицы в кокошниках и обклеенная фольгой фанерная ладья. А потом пошла экзотика. Показался желтый китайский дракон, извиваясь и трепеща золотыми чешуйками.
На тротуарах было не протолкнуться, народ держал над головой камеры и сотовые телефоны, стараясь снять жизнь такой, какой она должна быть – сказочной и бессмысленной. Бой барабанов и коленки хорошеньких барабанщиц не нуждаются в смысле.
Карнавальное шествие, изгибаясь, тянулось по улицам, пестрое, как макет спирали ДНК из школьного кабинета биологии, где каждый элемент структуры раскрашен в свой цвет. А на площади, обтекая памятник, шествие разделилось на две части, образуя собой одну гигантскую игрек-хромосому. Барабаны, музыка, танцы будили в горожанах сладкую генетическую память радости, забытую в повседневном усердии.
* * *
– Мне не жалко, но странный ты человек, – говорил Пантелеев. Он принес Прохорову деньги, – Снял комнату вместо квартиры.
Приятели пробирались в толпе к автомобилю Пантелеева.
– Зато в центре, – говорил Прохоров.
– И какой в этом толк? Не понимаю, зачем она тебе вообще нужна. Брось ее и живи в своей студии.
– Так я же сначала комнату присмотрел, а потом уже рядом ателье снял.
– Ну, вот и сваливай.
– Так все равно уже за месяц заплачено.
Пантелеев усмехнулся непрактичности приятеля:
– Потребуй назад, скажи, съезжаю и все.
– Да неудобно как-то перед хозяйкой, – ответил Прохоров.
– А кто хозяйка?
– Старушка. Вечно вещи свои теряет.
– Старушка… сварливая?
– Да, нет забавная. Истории всякие рассказывает.
– На старости все сварливые…
– Зять у нее квартиры грабил, а сам был железнодорожником, – вспомнил Прохоров.
– Посадили?
– Посадили. Но из квартир ничего не выносил, странный какой-то, – вспомнил Прохоров с улыбкой.
– Это все в каком году было?
Прохоров пожал плечами:
– Да что ж я, спрашивал?
– А ты спроси, ладно? А то книжки мне совсем голову засушили.
– Слушай, почему у тебя в машине вечно ноги некуда поставить? Всюду барахло какое-то, коробки, ключи гаечные! – сердился Прохоров.
– Ерунда! Просто отодвинь сиденье, просторней будет, – невозмутимо ответил Антон.
– У тебя что, багажника нет для всякой дряни?
– Хочешь в багажник?
Но вот улицы опустели, нехотя впуская будничную жизнь и полицейские стали убирать оранжевые конусы. Обыкновенные вещи вновь вступали в свою силу, хотя и неполную, ослабленную выходным днем: заводская труба, подъемный кран, мачта телевышки и даже вывески на центральной улице – «ОУФМС», «МВД», «АОЗТ» смотрелись на закате чуть сентиментально, будто нарисованные на картине бедного художника, несмелого подражателя импрессионистов.
На Набережной продолжалось гуляние, и Пантелеев с трудом нашел место для парковки, сказал: «Пойдем, покатаемся на этой лодке». Ярко размалеванная сварная махина на железных мачтах раскачивалась все сильнее и сильнее, замирала на самом верху и обрушивалась вниз. Народ в лодке визжал. «Нет, меня тошнит на каруселях», – сказал Прохоров. «Тебе надо расслабиться, что ты все такой серьезный!» – сказал Пантелеев. Отовсюду неслась утомительная музыка и гарь шашлыков. Пантелеев привел с карусели двух дам. «Господи, какие страшные!» – сказал Прохоров. За шумом и музыкой его не расслышали. «Это Саня», – крикнул девушкам Пантелеев. «Жанна». «Ева». Вчетвером отправились под навес, который колыхался у берега, сели за деревянный стол, провонявший пивом. Разливали в пластиковые стаканчики, которые приходилось придерживать, чтобы их не опрокинуло порывами ветра. Шашлыки подали на бумажных тарелках с луком и кетчупом. Из соседней урны несло соленым запахом креветок. И в какой-то момент все это показалось Прохорову приятным. Знакомое действие первых ста грамм. Ближе к нему сидела Жанна, грудастая, в короткой кожаной юбке с внимательно тупым взглядом. Ева была вертлявая хохотушка, щебетала без умолку рядом с Пантелеевым, тот скалился с галантной плотоядностью.
Потом пошли на пирс смотреть закат, дамы дурачились. Ева собиралась броситься в море «как русалка», а потом визжала и хохотала, когда в море собирался бросить ее уже Пантелеев; поднимал на руки и угрожающе кидался к краю пирса. Жанна приставала к рыбакам с просьбой подержать удочку. «Я принесу вам удачу!» Некоторые неохотно уступали. Вихляясь с удочкой, он зацепила коленкой за угол ящика, на котором сидел рыбак, вскрикнула и чуть не упустила снасть в воду – по черным капроновым колготкам пошла стрелка. В целом это добавляло ей специфического шарма.
Когда возвращались Пантелеева задел плечом какой-то парень и между ними завязалась бы драка, но «девчонки» растащили. На набережной зажглись фонари, и окружающее безобразие показалось Прохорову еще уютней. Взяли с собой бутылку, стаканчики, погрузились в машину и поехали на видовую площадку. Наверху было ветрено, город бессмысленно мигал внизу. «Какая красота!» – сказала Жанна. «У нас самый красивый город в мире!» – поддержала Ева. Всюду, как живой, шевелился мусор, белея в сумерках на склоне.
Дома у Пантелеева было пять холодильников, и не один не работал. Он торговал подержанными. Держал свою фирму. Сам ремонтировал. Шампанское было теплым и отдавало ржавчиной, но «девушкам» было уже все равно. Танцевали парами, топчась в центре комнаты. Александр видел краем глаза, как Ева взасос целовалась с Антоном, и с этого момента старался уже скосить глаза в другую сторону. Жанна коровьим взглядом глядела ему в переносицу. Потом заиграла быстрая музыка и все заскакали, как бешенные. Пантелеев разошелся, подкидывал высоко ноги и хлопал в ладоши у себя под коленями. Плясовая грудь Жанны ходила ходуном. Ева задела и повалила на пол торшер. Пантелеев весело пнул его, откатив в сторону. После танца утащил дрыгающую ногами Еву в соседнюю комнату. Прохоров с Жанной допили шампанское. Сидели. Жанну затошнило, и она побежала в туалет, ударилась лбом об косяк. Через какое-то время вернулась, пошатываясь, и повалилась на софу. Прохоров задремал в кресле.
Среди ночи его разбудил шум, какие-то крики, потом хлопнула входная дверь. Шея затекла. Прохоров перебрался на софу, подтолкнув к стенке, храпящую, толстозадую Жанну.
– Что это с тобой? – спросил он утром Пантелеева.
Щеку Антона пересекали четыре параллельные царапины.
– Да, ничего. Люблю малость пришпорить кобылку, чтоб резвее была. А то, как рыба вареная. Ну, я ее для бодрости за волосы. А она – дура – меня по морде. А твоя как?
– Зачем ты снял этих крокодилов? Твоя еще, допустим, более-менее была, а моя…
– Тебе что не понравилась эта, как ее, Жанна? Ты же говорил тебе нравятся такие. Пышные.
– Я?! Да, когда я тебе говорил? – возмутился Прохоров.
– Да всегда! Буквально все уши мне прожужжал. Что тебе нравятся пышные женщины с большим бюстом. И вчера на набережной, я заметил, как ты сразу впился глазами в эту Жанну. А если она тебе не нравилась, ты мог мне сказать прямо, как другу, я бы с тобой поменялся. Мне все равно, я не такой капризный эстет, как некоторые!
На пороге кухни появилась заспанная, лупоглазая Жанна:
– А где Енька? – спросила она, моргая.
* * *
– В рот пароход! Вот же делали раньше на совесть! – с натугой цедил Пантелеев, – Просто махина!
– Давно хотел выбросить этот хлам. Разгрузить подсобку, – кряхтел Прохоров.
– Ничего себе хлам! Я не знаю, как мы этот шкаф вытащим.
– Мы его оставим, просто передвинем к другой стене, а мелочь всякую выбросим.
– И в чем смысл? Ладно, делай, как хочешь, – махнул рукой Пантелеев.
Шкаф скрежетал ножками, трещал, поддавался с трудом.
Рухлядь, которую он подпирал торцевой стенкой, посыпалась на пол с грохотом и Пантелеев, закричал, выставив палец в темноту:
– Демоны! Демоны!
Ему нравилось изображать из себя придурка.
– О! а это что за древний экспонат? – спросил он, разглядывая пыльные завалы в углу, – Ого, гантели чугунные! Таких сейчас не делают. А это что?
– Это хозяйкин хлам, старушки моей, она его еще к прежним хозяевам стащила, так и лежит, – отмахнулся Прохоров и чихнул.
– Ну и выкини к едрене фене, она все равно не помнит ни черта, сам говорил …
– Да, неудобно.
– Неудо-обны! – передразнил Пантелеев, – Кстати, про хозяйку твою, слушай, интересная байда получается. Помнишь, ты мне рассказывал про железнодорожника?
– Про зятя ее?
– Ну, да, того, что квартиры грабил.
– М-гу, – Прохоров отряхивал пыль с футболки.
– Да. Так вот я нарыл в архиве его дело.
– Как это?
– Ну, папа у меня все-таки мент солидный, я попросил, он мне оформил пропуск в архив суда. Я навел справки по всем потерпевшим, и выяснилось, что этот твой железнодорожник не наобум хаты подламывал. Все потерпевшие работали в одном строительном управлении СМУ-5. И больше того, все работали в одной бригаде. Бригадир, машинист экскаватора, каменщик, подсобный рабочий. Как ты думаешь, к чему бы это?
– К чему?
– Ну, подумай!
Прохоров пожал плечами.
– Вот и я не мог понять. Кражи начались в прошлом году. В том же году бригада была расформирована. Всех разбросали по разным участкам. А еще за два месяца до этого произошло событие, о нем даже в газете писали. Бригада СМУ-5 работала на участке, ломали старый дом в Почтовом переулке. Экскаватор стукнул ковшом, ну а там клад, монеты золотые.
– Червонцы николаевские? – спросил Прохоров.
– Не совсем, скорее немецкие гульдены. Но не очень много, всего шестьдесят монет.
– Ого! – сказал Прохоров.
– Вот тебе и «ого». Клад был сдан государству.
– Получили свои двадцать пять процентов на четверых?
– Пятьдесят, Саша, по нашему новому законодательству – пятьдесят процентов – разделили на всю бригаду по-честному. Не помню, сколько точно это вышло. А вот потом все они между собой пересобачились, драки начались у них. Бригадир Ришко, экскаваторщик Варшонис, каменщик Момадзе. Все друг с другом передрались. Экскаваторщик Варшонис повесился через два месяца. А про подсобного рабочего Пастухова ничего не известно.
– Загадочная история, – сказал Прохоров, – как в кино.
– Хочешь поехать со мной?
– Куда?
– К подозреваемому, к этому самому Пастухову. Он меня больше всех интересует именно потому, что про него ничего интересного неизвестно. А в тихом омуте, как говориться…
– А я-то тебе зачем нужен?
– За компанию. Давай, поехали! Видел, как в кино детективы всегда вдвоем ездят. Ты мне для солидности нужен. У тебя внешность бюрократическая.
– Какая? – переспросил Прохоров.
– Похож на бюрократа, – пояснил Пантелеев.
– Не поеду я с тобой никуда. У меня дел много.
– Что ты обижаешься? Это не обидно совсем. Вот если бы ты был похож, ну, там, на гомика…вот это было бы обидно.
– Что?! – скривился Прохоров.
– Все, все, язык мой враг! Я просто хотел сказать, что у тебя представительная внешность. Ставлю полбанки, если поедешь.
– Что я, алкоголик?
– Ну, тогда поехали просто так. Я же тебе помог шкаф двигать, чуть кишки не вылезли. Ты мне должен. Поехали!
– Да куда же ты поедешь с такой рожей поцарапанной? – сказал Прохоров.
– Ты что не смотрел кино про Жеглова и Шарапова? Так даже лучше!
* * *
Мелкие облака выстроились на краю неба. Жестяные листы крыш отливали молочной синевой. В этот день Альберту Пастухову особенно хотелось выпить. Но еще больше ему хотелось начать новую жизнь. И он пошел в магазин за кефиром. Стоя перед полкой с молочными продуктами, он внимательно выбирал, с какого именно кефира он начнет новую жизнь. Классический, биокефир, фруктовый и еще семь сортов. Пастухов отошел на пару шагов, чтобы лучше их разглядеть все разом и наткнулся спиной на установленный посреди зала рекламный щиток. Он обернулся и прочитал: «Супер предложение! Купи четыре бутылки водки Славянская и получи скворечник в подарок» «У меня никогда не было скворечника, – поразился Пастухов, – я в жизни не помог ни одной птичке!» И он представил себя, счастливого, уже выпившего одну бутылку Славянской водки и прибивающего к дереву скворечник кверху ногами. «Нет, нельзя…», – подумал Пастухов и, торопливо взяв с полки биокефир, поспешил к кассе. Из магазина он решил пойти домой кружной дорогой, чтобы не проходить снова мимо рюмочной, дверь которой была широко приоткрыта и уютно, по-домашнему, подперта стулом. Пастухов пошел вдоль гаражей и наткнулся на распахнутые ворота, за которыми в прохладном сумраке, разложив закуску на капоте старенькой «Лады», чокались гранеными стаканами мужики. Пастухов зашагал, глядя под ноги, узкая дорожка была часто усеяна втоптанными в нее пробками от пивных бутылок.
Когда бригада распалась, Альберт Пастухов поработал еще немного, но ему надоело, он взял расчет и по совету приятеля устроился сторожем на автобазу. Работа была спокойная. Парк машин небольшой. Напарник нормальный. Но с некоторых пор Альберт Пастухов не мог понять, что такое происходит? Пока он ехал с работы домой, он собирался что-нибудь дома сделать, а когда приезжал – ничего не делал, только ходил по квартире, смотрел на свои вещи или в окно. Или курил и лежал на кровати. Или пил воду. А потом засыпал. И так повторялось каждый день. Он еще с утра намечал, что он сделает, когда освободиться от работы и ехал домой в предвкушении, а потом у него почему-то ужасно портилось настроение, и он опять ничего не делал. Он смотрел в окно, как играют дети на детской площадке во дворе. Детям было весело. Альберт звонил старым знакомым и болтал с ними, чтобы чем-то себя занять. Потом и это делать расхотелось. И он стал напиваться каждый вечер в одиночестве, так что с утра болела голова. И с тех пор он стал давать себе два обещания: во-первых, не напиваться, а во-вторых, делать что-нибудь полезное – читать, учить иностранный язык, прибирать в квартире. Но вместо этого снова напивался. «Это ведь вредно! Зачем пить?» – тосковал он, напиваясь.
Bepul matn qismi tugad.