Kitobni o'qish: «Как верёвочка вилась»
© Клюев Е., текст, 2024
© Анна Журко, иллюстрации, обложка, 2024
© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2024
Как верёвочка вилась
Это будет непросто – рассказать, как Верёвочка вилась: больно уж замысловато она вилась… Честно говоря, я и сам не видел никогда, чтобы та или иная верёвочка вилась так замысловато! Большинство верёвочек ведь как вьётся: виток вправо – остановка, виток влево – остановка, виток вокруг – остановка… и никаких тебе перемен. А эта Верёвочка вилась как бог на душу положит. И не признавала она ни вправо, ни влево, ни вокруг: начнёт, стало быть, виток вправо, а уйдёт влево – и поминай как звали! А уж об остановках и говорить нечего: не было никаких остановок.
– Так верёвочки не вьются, – строго замечал Дедушка, наблюдавший за тем, как Верёвочка вилась. Уж кто-кто, а Дедушка-то всё про верёвочки знал: он таких верёвочек на своём веку сотни, а может быть, и тысячи перевидал.
Потому-то Дедушке и верили: раз говорит, что верёвочки так не вьются, значит, не вьются!..
А Верёвочка – вилась! И возникало впечатление, что дедушкины слова для неё ничего не значат. И ещё возникало впечатление, что ей было всё равно, как верёвочки вьются…
– Дедушка, – говорили все вокруг, – да что ж у нас тут получается? Ты говоришь, верёвочки так не вьются, а она вьётся и вьётся!
В ответ на это Дедушка только пожимал плечами и бормотал себе под нос:
– Просто чепуха какая-то получается! А больше ничего не получается…
Сказать по совести, Верёвочка иногда на минутку останавливалась и говорила себе: «Скорее всего, это чистая правда, что так верёвочки не вьются. Скорее всего, мне давно пора перестать так виться, а то прямо даже и неловко…» И она уже было совсем начинала переставать, и она уже было почти переставала, но в конце концов забывала переставать – и опять вилась как бог на душу положит, потому что замечательное это было занятие – виться как бог на душу положит!..
– Простите, Вы где учились виться? – спросил вдруг у Верёвочки некто… некто в белом.
– С кем имею честь? – растерялась Верёвочка: она никак не могла разглядеть говорившего.
– Мотылёк, – представился крохотный собеседник. – Мотылёк из породы однодневок.
– Рада познакомиться, – сказала Верёвочка и тоже представилась: – Верёвочка. Верёвочка из породы… – Тут она хорошенько подумала и исправилась: – Беспородная. А виться… виться я нигде не училась: у меня оно как-то само – вьётся.
– А у меня как-то само не вьётся, – вздохнул Мотылёк. – Нет, конечно, у меня тоже как-то вьётся… но только не так здорово, как у Вас.
Тогда Верёвочка смутилась и сказала по секрету:
– Самой-то мне иногда кажется, что не так уж и здорово… Дедушка вон всё время недоволен: говорит, так верёвочки не вьются. Уж кто-кто, а Дедушка-то всё про верёвочки знает!
– Это точно, – согласился Мотылёк. – Дедушка знает.
– Он потому знает, что уже очень много лет на свете живёт, – подхватила Верёвочка, – и верёвочек таких на своём веку сотни, а может быть, и тысячи перевидал.
– А я вот ни одной не перевидал, – сознался Мотылёк. – И даже больше скажу: я, кроме Вас, ни одной верёвочки в жизни не встречал. – Он основательно вздохнул и вдруг с решительностью закончил: – Но вьётесь Вы всё равно здорово. Мне почему-то даже кажется, что Вы лучше всех на свете вьётесь. Вейтесь так, пожалуйста, всегда!
– Всегда она не сможет, – заметил случившийся поблизости Дедушка. – Потому что… потому что сколько верёвочке ни виться, а конец будет. – Нельзя сказать, что он произнёс это с радостью… но и огорчения особенного в его голосе тоже не было.
– Вот видите? – шепнула Верёвочка Мотыльку и с грустью повторила: – Конец будет. Уж кто-то, а Дедушка-то про верёвочки всё знает!
– Дедушка знает… – опять согласился Мотылёк, а потом опустился около Верёвочки и совсем тихо – так, чтобы Дедушка не слышал, – сказал: – Но для Дедушки Вы просто одна из верёвочек… из тех самых верёвочек, которых он на своём веку сотни, а может быть, и тысячи перевидал. Для меня же Вы единственная в мире верёвочка, первая и… и последняя. Вы вились, когда я появился на свет, и будете виться, когда я исчезну… а мне уже скоро исчезать: я же из породы однодневок! И вот что я Вам скажу: для меня Вы так и будете – виться и виться, и Вам никогда не будет конца. Для меня Вы вечная Верёвочка… даже не так: для меня Вы – вечность.
С этими словами он действительно исчез, а Верёвочка, горько вздохнув, продолжала виться. Она вилась под наблюдением Дедушки, который время от времени качал головой и строго повторял: «Так верёвочки не вьются». Впрочем, теперь уже Верёвочка и вовсе не слышала дедушкиных слов: она вилась, вилась, вилась – и всё не было и не было ей конца.
Пешеходная зебра, витавшая в облаках
«До чего же всё-таки глупо называть меня зеброй!» – размышляла Пешеходная Зебра.
У неё, правда, имелись ещё и другие названия… непонятно только было, как ими пользоваться.
«Вот тоже… назовут – не подумают! Разве по зебрам ходят? Зебра – это животное такое полосатое… сильно напоминающее осла, – при чём тут оно? Ну и что же, что – полоски… Разве у одной только зебры полоски? У тетради в линейку тоже полоски. И у пианино тоже полоски – нет чтоб назвать меня “пешеходное пианино”»!
А по ней всё шли и шли.
Денно и нощно.
Так оно, впрочем, и должно было быть… если ты Пешеходная Зебра. Смешно ведь мечтать о другой какой-нибудь судьбе – лёжа на асфальте, да ещё в самом центре города, да ещё самого главного города в стране! Тут уж не замечтаешься особенно – тут тебе каждую минуту напоминают, кто ты такая и для чего существуешь.
Ты Пешеходная Зебра.
И по тебе ходят.
Кто-то рождается для того, чтобы им украшали, кто-то – чтобы им освещали, кто-то – чтобы на нём играли. А кто-то рождается для того, чтобы по нему ходили… Вот и Пешеходная Зебра родилась для того, чтобы по ней ходили. Другой судьбы, значит, бог не дал. Хотя, конечно… «Вон тому без конца подмигивающему господину наверху повезло гораздо больше, чем мне: он называется “Светофор”, и у него есть три огонька – красный, жёлтый и зелёный, и он ими подмигивает всё время. А как его слушаются! Сменит огонёк – все замирают, ещё раз сменит – все суетиться начинают, а уж в третий раз сменит – все срываются с места, только их и видели…», – с горечью размышляла Пешеходная Зебра. И наконец осмелилась спросить:
– Господин Светофор, Вы довольны своей жизнью?
– Ещё бы! – воскликнул тот.
Доволен, значит. Оно и понятно…
«А вот если бы меня назвали “Пешеходное Пианино”…»
Ночью всё-таки можно было хоть немножко помечтать. Если бы её назвали «Пешеходное Пианино» – всё в её жизни было бы не так. Она проводила бы время в обществе композиторов, музыкантов, певцов, и на ней, может быть, играли бы вальсы… Или марши: наступят на белую полоску – тон, наступят на тёмную – полутон… И так, из тонов и полутонов, складывалась бы музыка.
Хотя… музыка-то, конечно, у неё едва ли получится, музыку ведь ногами не играют – её руками играют: музыка – штука нежная, даже и марши.
Пешеходная Зебра усмехнулась в темноте, представив себе топочущих по ней пешеходов в тяжёлых ботинках… Хороша музыка, нечего сказать! Танец слонов на водопое… Кто бежит, кто медлит, кто на месте стоит, а кто шаг вперёд сделает – и тут же назад! Нет, такой музыки никому, конечно, не надо. Мало ли что её полоски напоминают клавиши! Они только ей самой клавиши напоминают, а другие о таких вещах даже и не задумываются: просто ступают на Пешеходную Зебру – и вперёд! Само собой, если господин Светофор разрешает.
Правда, особенно бога гневить не стоит… у других судьба ещё хуже!
Взять, например, хоть во-о-он тот люк на мостовой. Лежит себе, бедный, посреди дороги – и какую-то непонятную дырку собою закрывает! Машины прямо по нему едут и не замечают: есть он, нет его – всё равно. То-то он иногда грохочет от возмущения – правда, негромко: бум-бум, бум-бум, бум-бум… обратите, значит, внимание! Да только, увы, никто внимания не обращает.
– А Вы, господин Люк, довольны ли своей судьбой?
– Доволен ли я? Да в общем доволен!
В общем доволен, значит. Ну и молодец…
Впрочем, какой с него спрос? Что он, несчастный, видел-то, пролежав свои сто лет на одном и том же месте! Наверное, и понятия не имеет, что в жизни есть музыка… Есть клавиши, по которым этак вот небрежно пробегает рука – и из-под руки возникают аккорды! Есть струны – едва их коснётся смычок, они начинают петь. Есть золотые трубы – они преобразуют воздух в божественные звуки: подуешь в такую трубу воздухом, а он по изгибам пойдёт, пойдёт, пойдёт – и рождается мелодия… Но люки о таких материях, конечно, не задумываются.
– Ещё как задумываются! – ответил Люк, и Пешеходная Зебра, опомнившись, поняла, что, кажется, давно размышляет вслух, а тихой ночной порой даже и мысли хорошо слышны.
– Но когда люки о таких материях задумываются, – продолжал Люк, – то понимают, что им, люкам, в сущности ничто не мешает быть барабанами! Поскольку музыка у каждого своя. Моя музыка – это бум-бум, бум-бум, бум-бум… Это только Вам, дорогая Пешеходная Зебра, почему-то кажется, что я так от возмущения грохочу!
– Разве нет? – растерявшись, прошептала Пешеходная Зебра.
Господин Люк улыбнулся.
– Ах, милая Пешеходная Зебра, – тихо произнёс он, – всё-то Вы витаете в облаках… и неведомо Вам, что ведь то, о чём Вы мечтаете, давным-давно сбылось! Что живёт рядом с Вами композитор Люк, который, между прочим, ничуть не хуже композитора Глюка. И что композитор Люк пишет и пишет для Вас свои барабанные партии: бум-бум, бум-бум, бум-бум! Денно и нощно. Ему, видите ли, кажется, что в той музыке, которую исполняете Вы, иногда сильно не хватает лёгкого барабанного боя…
– Разве я исполняю какую-то музыку? – пролепетала Пешеходная Зебра, окончательно теряясь.
– Все мы исполняем музыку, милая Пешеходная Зебра! И на всём белом свете нет никого, кто не исполнял бы какую-нибудь музыку… Каждому из нас это дано судьбой: исполнять ту или иную музыку. Да только вот даже и свою собственную музыку не всем дано услышать.
Пешеходная Зебра не знала, что думать.
Она тихонько перебрала в памяти свои полоски – все до единой: тёмные и белые… как клавиши.
– Господин Люк, – вдруг попросила она, решившись, – расскажите, пожалуйста, какая у меня музыка!
– Вальсы! – воскликнул господин Люк. – Вальсы и марши: наступят на белую полоску – тон, наступят на тёмную – полутон… И так, из тонов и полутонов, складывается музыка. Только вот… как я уже сказал, мне всё кажется, что в ней время от времени сильно не хватает лёгкого барабанного боя!
Жилетка, в которую плакались
Не знаю, как вам, а мне понятно, почему именно данную Жилетку чаще всего выбирали, чтобы в неё плакаться: загляденье она была, а не Жилетка! И потом… если ты однажды в эту жилетку поплакался, тебя уже калачом не заманишь в другие плакаться. Нету её под рукой – ты лучше предпочтёшь вообще не плакаться, чем куда попало плакаться.
Между прочим, понимание таких вещей со временем приходит: сначала нам всё равно куда плакаться, – просто лишь бы плакаться, но в конце концов – очень даже не всё равно куда… Я когда маленький был, вообще без жилетки обходился: плакался маме в подол, но теперь мне в подол стыдно – и я плачусь в жилетку, как все взрослые. Только я не в ту жилетку плачусь, про которую рассказываю, а в совсем другую, про которую сейчас рассказывать не хочу.
Что касается Жилетки, про которую я рассказываю, то она была, как уже говорилось, загляденье.
Во-первых, Жилетка была полосатая, а для жилетки это главное. Если жилетка не полосатая, плакаться в неё бесполезно: не поможет. К счастью, наша с Вами жилетка была именно что полосатая – и, более того, очень полосатая… на ней практически не было ничего, кроме полосок, – как на зебре. Убери с зебры полоски, что останется? Ничего не останется. Так и с этой жилеткой: пока есть полоски – есть жилетка. А нет полосок…
Но полоски, стало быть, имелись, причём одна белая – одна зелёная, одна белая – одна зелёная, одна белая – одна зелёная… Я бы ещё долго мог перечислять, но всех полосок никогда бы не перечислил: так много их было. Что касается пуговиц, то пуговицы я бы мог перечислить: их хоть и много имелось, но понятно сколько – двенадцать. И были они золотые! При этом от одной из них шла цепочка – тоже золотая… А если вы спросите меня, куда она шла, так я и это знаю: она шла в кармашек – и в кармашке заканчивалась карманными часами, круглыми такими и с крышечкой. Откроешь, например, крышечку в восемь часов двадцать пять минут, а там – восемь часов двадцать пять минут… Ну не красота ли?
В жилетку такую плакаться – это, понятное дело, сущее удовольствие. Плачься и плачься себе, а сам… полоски рассматривай, пуговицы пересчитывай, по цепочке взглядом скользи – приятные занятия!
Оттого, что в данную Жилетку так приятно и, я бы сказал, так интересно было плакаться, многие именно её и предпочитали: удивляться ли тому, что, как ни потрогаешь Жилетку – мокрым-мокра, хоть над раковиной выжимай! Некоторые, кстати, даже специально совсем рано плакаться приходили, например в полшестого утра, чтобы Жилетку сухой застать… Да только, увы, в полшестого утра Жилетка оказывалась такой же мокрой, как и в любое другое время!
– А что вы хотите, – говорил Хозяин Жилетки, – если в неё сегодня всю ночь Одна Девушка плакалась, не переставая?
И так каждое утро…
– Она у Вас хоть когда-нибудь сухая бывает? – то и дело недовольно спрашивали Хозяина Жилетки многие.
– Да практически никогда, – разводил руками тот. – Я даже купил её мокрой: передавая мне Жилетку, продавец начал плакаться в неё и тут же замочил. С тех пор я в мокрой и хожу…
– Не простужаетесь зимою-то? – заботливо спрашивали многие.
– Простужаюсь, – признавался Хозяин Жилетки, – да что ж теперь делать?
Многие недовольно качали головами, только всё равно плакались в его жилетку: уж больно она была хороша. И Жилетка намокала всё больше и больше.
Но как-то Один из Многих сказал Хозяину Жилетки:
– Я знаю, что делать! Просто Вас в этой Жилетке надо послать в дальние страны, где жарко и сухо. И держать в этих странах как можно дольше – пока жилетка не высохнет.
Так и поступили.
В дальних странах Хозяин Жилетки прожил тридцать лет: именно столько потребовалось для того, чтобы высушить Жилетку. Зато, когда он вернулся назад, Жилетка была действительно совсем сухая – и даже слегка шуршала от сухости.
Сходя с поезда, Хозяин Жилетки глубоко вздохнул и подумал, что сейчас Жилетку опять зальют слезами, и тогда ему придётся снова отправляться в дальние страны на тридцать лет. Он погладил Жилетку указательным пальцем по нескольким полоскам, и Жилетка улыбнулась ему – благодарно, но печально.
А Хозяин Жилетки, безнадёжно махнув рукой, зашагал в направлении дома.
Теперь вы, наверное, ждёте рассказа о том, как уже на другое утро Жилетка опять была мокрым-мокра. Да только ничего подобного: и на другое утро, и на третье, и на четвёртое Жилетка оставалась сухой! Вы, конечно, можете предположить, что Жилетку в дальних странах пропитали каким-нибудь водоотталкивающим составом – и она стала влагонепроницаемой… ан нет!
Разгадка совсем простая: за время отсутствия Хозяина Жилетки все люди в его стране стали такими счастливыми, что уже никто никогда никуда не плакался… разве только совсем маленькие дети, но на то они и совсем маленькие дети!
Впрочем, до жилеток они не доставали и потому дружно плакали в мамин подол – благо мам вокруг было предостаточно.
А Хозяин Жилетки теперь ходил повсюду и щеголял своей сухой Жилеткой. И даже иногда давал потрогать карманные часы, специально для этого открывая на них крышечку. Заглянешь под неё, например, в восемь часов двадцать пять минут, а там – восемь часов двадцать пять минут… Ну не красота ли?
Шкатулка с секретом
Теперь редко где встретишь шкатулку с секретом, это раньше они были чуть ли не в каждой семье. И стояли на почётном месте, и обязательно запирались на ключ, а отпирались очень редко – потому что, если узнавать секрет ежедневно, то какой же это тогда секрет? Вовсе никакой не секрет, скажете вы, и будете совершенно правы!
Одна такая шкатулка с секретом – старенькая и потому особенно загадочная – дожила до наших дней. Никто не знал, какой именно в ней секрет, потому что давным-давно потерялся ключик, а без ключиков секреты не открываются.
Но все про секрет по-разному говорили.
Бабушка, например, клялась и божилась, что помнит, как шкатулку открывали при ней. И появлялся оттуда пёстрый букет живых цветов, и они благоухали, как целый сад. И вились над букетом пчёлы и бабочки, собиравшие нектар.
– Бабушка, ты что-то путаешь! – протестовали в доме. – Ни благоухающих цветов, ни пчёл с бабочками не могло быть в шкатулке, они бы погибли там! Ну сама подумай, как бы им удалось выжить, если шкатулка почти всё время закрыта?
– В том-то и секрет! – сердилась Бабушка. – Не зря же говорят: шкатулка с секретом!
А послушать Соседей (Соседи ведь обычно всё лучше нас знают, о чём ни спроси!), так никакой в шкатулке не букет. Кто-то видел, дескать, как выпрыгивал оттуда маленький паяц и со страшным хохотом запрыгивал обратно под крышку. Этот маленький паяц, значит, и был тот самый секрет.
Имелся ещё один Часовых Дел Мастер, человек серьёзный и любитель разнообразных механизмов. По его словам, не букет и не паяц содержались в шкатулке, но хлопушка. Откроешь крышку – хлоп! – и вся комната завалена конфетти. И немножко пахнет порохом. А секрет, стало быть, в том состоял, что откуда-то всякий раз бралась в шкатулке новая хлопушка. Тут Часовых Дел Мастер лишь разводил руками и с уважением говорил:
– Умели люди мастерить в старину!
Только это, конечно, было никакое не объяснение.
Один Дедушка отмалчивался и сетовал, что память у него совсем плохая. И что не помнит он, какой в шкатулке секрет заперт. А сам почему-то улыбался, хотя ничего особенно весёлого в его сообщении не было. Тогда-то и возникали насчёт Дедушки всякие по-до-зре-ни-я.
– Дедушка, – умоляли его все, особенно толстощёкий Карапуз, вечно вымазанный вареньем, – вспомни! Ты ведь старше всех, ты не можешь не знать, что за секрет в этой шкатулке. Букет? Или паяц? Или хлопушка? Сосредоточься, Дедушка!
Но Дедушка всё не сосредоточивался, а только улыбался и приговаривал иногда:
– Букет, паяц, хлопушка… какие же это секреты! Секрет, Карапуз, дело серьёзное, на то он и секрет. И каждому секрету – своё время.
…Вот, значит, как проходила жизнь. И стояла на почётном месте молчаливая шкатулка с секретом, никому не выдавая секрета своего, и клялась и божилась Бабушка, и судачили Соседи, и разводил руками Часовых Дел Мастер, и чему-то улыбался Дедушка. А вечно вымазанный вареньем Карапуз рос. И когда он вырос достаточно, он прямо так и сказал:
– Я вырос достаточно. Пришло время узнать секрет.
– Надо бы ещё подождать, – возразил Дедушка. Он больше не улыбался, наоборот, стал серьёзным и даже каким-то торжественным. И добавил: – Это секрет не для карапузов.
– Я уже перестал быть карапузом, – возразил В-Прошлом-Карапуз. – Сегодня мне исполнилось семь лет.
И тогда Дедушка пообещал, что вечером откроет ему секрет шкатулки.
– Мы сломаем её? – спросил В-Прошлом-Карапуз.
– Секрет должен быть открыт, – твёрдо ответил Дедушка. – Открыт, но не взломан.
В-Прошлом-Карапузу ничего не оставалось, как дожидаться вечера. Но до вечера было долго, и, чтобы не терять времени, он принялся пред-вку-шать.
Может быть, в этой шкатулке Джинн, как в волшебной лампе Аладдина? Он вылетит и скажет: «Приказывай, о мой повелитель!» Или там карта, на которой точно указано, что в десяти тысячах миль отсюда на расстоянии восьми шагов к юго-востоку от старого дерева в форме буквы «У» зарыты несметные сокровища, награбленные пиратами…
Вечером, когда все в доме отправились спать, они с Дедушкой подошли к шкатулке с секретом. Дедушка снял с шеи тоненькую цепочку, на которой оказался крохотный совсем ключик.
– Что-то ты никогда не показывал мне этого ключика, – подозрительно заметил В-Прошлом-Карапуз.
– Не время было. Да и сейчас, боюсь, не время, – вздохнул Дедушка.
И вот наконец – щёлк!..
Ничего не оказалось внутри – только тихая музыка заиграла. Заиграла и стихла.
– Музыка? – разочарованно спросил В-Прошлом-Карапуз. – Музыка – и всё? Тоже мне секрет! Музыку я сто раз слышал!
– Музыка, – отозвался Дедушка. – Музыка, и всё. Поспешил я с секретом-то…
Совершенно разобиженный, В-Прошлом-Карапуз поплёлся спать. Ему снились волшебные лампы и пиратские сокровища.
А Дедушка всё сидел и сидел возле шкатулки – время от времени осторожно открывая и закрывая её. Уж он-то не сомневался в том, что в целом мире, до отказа полном всякой всячины, есть на самом деле лишь один настоящий секрет, и это – Музыка.
Дракон с китайского халата
На гвоздике в ванной висел халат. На халате сидел Дракон. Халат привезли из Китая, где драконов пруд пруди, так что Дракон в данном случае был вполне на месте. Уместный такой был Дракон… но всё равно страшноватый, даже несмотря на то, что это не живой дракон был, а вышитый. Шёлковыми нитками: оранжевыми, белыми, зелёными, жёлтыми и красными… Дракон весь блестел и переливался, частично скрываясь под складками, отчего, однако, не казался менее страшноватым.
Недаром Зелёная Муха, случайно залетевшая в ванную, сперва чуть не упала в обморок при виде этого Дракона. Она уселась на весьма почтительном расстоянии от него и как бы между прочим сказала:
– Сдаюсь.
И принялась ожидать нападения. Но нападения не последовало.
– Он не нападает, – послышался шёпот из-за полотенца. – Я битый час за ним наблюдаю…
Зелёная Муха осторожно забралась под полотенце и познакомилась там с Серой Мухой. Та поведала ей, что за всё это время Дракон шевельнулся только один раз: недоволен был, что дверь открыли. А так – сидит спокойно и миролюбиво.
– Просто не надо, наверное, его раздражать, – закончила Серая Муха.
– Я и не собираюсь, – пожала плечиками Зелёная. – Была охота…
Они ещё немного понаблюдали за Драконом из своего укрытия. Дракон оставался неподвижен.
– Может, он мёртвый… убитый, то есть? – шёпотом спросила Зелёная Муха.
– Тогда бы он так не блестел. И не переливался бы!
Что ж, вполне резонно, ничего не скажешь. Мёртвые действительно не блестят и не переливаются – так же, как и убитые: они какие-то тусклые все.
– А он вообще-то натуральный? – опять спросила Зелёная Муха.
– Тшшш! – зашипела Серая. – Разве можно задавать такие вопросы! Конечно натуральный… или как, по-Вашему?
– По-моему, тоже. – Зелёная Муха чуть-чуть выползла из-под полотенца. – Просто бывают ведь и искусственные драконы…
– Но у него же пламя изо рта! – напомнила Серая Муха.
Зелёная ещё чуть-чуть выползла из-под полотенца и задумчиво произнесла:
– Вот то-то и оно… Правда, немножко подозрительно, почему тогда халат не сгорает! А сам по себе Дракон, конечно, кошмарный. В том случае, конечно, если натуральный.
Зелёная Муха выползла из-под полотенца целиком и начала осторожно двигаться в сторону халата.
– Вы что, обезумели? – ужаснулась Серая.
А Зелёная Муха всё перемещалась и перемещалась… Внезапно она остановилась и поманила крылом Серую. Та с величайшей осторожностью подползла к ней.
– Видите, из него нитка болтается? Мне всё больше кажется, что это вышитый Дракон!
– Так правдоподобно вышитый? – уточнила рассудительная Серая Муха.
– А что? В искусстве шитья китайцы, как известно, достигли высокого мастерства…
И обе мухи аккуратно поползли по халату в направлении Дракона. Неожиданно Зелёная Муха наступила ему на хвост. Дракон не шелохнулся.
– Конечно, он искусственный! – рассмеялась Зелёная Муха. – Из ниток! И совсем не страшный.
– Ну не скажите, – возразила было Серая, но Зелёная уже ползала по Дракону вдоль и поперёк.
– Вот урод-то, прости господи! – приговаривала она. – Думает, все его очень боятся, а сам из ниток!
– Вы бы поосторожнее, – робко посоветовала Серая Муха.
Зелёная Муха фыркнула:
– Да чего ж тут осторожничать-то… И не Дракон это вовсе никакой, а так – пресмыкающееся! Разве уважающий себя Дракон позволит, чтобы две простые мухи ползали по нему туда-сюда? У него же чувство собственного достоинства! А у этого никакого достоинства: сидит себе на халате и пресмыкается.
Теперь обе мухи без опаски разгуливали по разноцветным шёлковым ниткам. Мухи ведь, я забыл сказать, существа и вообще-то глупые… кто ж кроме мух испугался бы вышитого на халате Дракона!
– Он не только не страшен, он смешон! – заключила Зелёная Муха. – Распустил гриву в разные стороны и глядит – дурак дураком. Давайте заползём к нему в ухо и скажем какую-нибудь гадость по секрету?
– Давайте, – не заставила себя упрашивать Серая Муха. – Я люблю гадости говорить.
– И я! – призналась Зелёная.
Тут они и заползли в ухо Дракону.
Не знаю, что уж такое они ему сказали, но внезапно, когда обе выползли уже из уха, раздалось громкое «щёлк!» – и мухи исчезли в вышитой пасти, не успев даже обменяться взглядами.
И этого давно следовало ожидать, потому что кто же не знает: с драконами шутки плохи… даже если это всего-навсего какой-нибудь дракон с китайского халата!
Глоток сока
– Там ещё что-нибудь осталось? – спросил Дедушка у Бабушки, кивнув на высокую бутылку с золотой наклейкой. По наклейке бежали дети, держа в руках виноградные грозди.
– Пустяки, глоток сока, – махнула рукой Бабушка и поставила бутылку на пол за холодильник.
Конечно же, Глоток Сока очень обиделся, что про него сказали «пустяки». Хорошенькие пустяки! Нужно было столько всего проделать, чтобы получить такой Глоток Сока: размять сразу несколько крупных жёлтых виноградин, процедить через марлю и даже добавить сахару… А Бабушка говорит «пустяки»!
За холодильником оказалось совершенно не с кем побеседовать. Раньше же Глоток Сока беседовал с другими глотками сока, заполнявшими бутылку до самого горлышка. Обычно они вспоминали о тех временах, когда были не глотками сока, а виноградинами, и висели на ветках, и просились в рот всем, кто шёл мимо, покачивал головой и произносил: «Ну и виноград в этом году… прекрасный виноград!» Тогда они не знали, что ждёт их дальше, и думали, что будут зреть и зреть, пока не превратятся в огромные золотистые шары, а там… – неизвестно, как именно представлялось им будущее, но будущее это казалось им прекрасным.
И будущее отнюдь не разочаровало их: виноград собрали в большие новые корзины, торжественно повезли на автомобилях, а потом виноградины очнулись уже в бутылках, глотками сока – прозрачными и ароматными. И была зима.
Как раз тогда Бабушка купила Дедушке бутылку виноградного сока, в которой был закупорен и наш с вами глоток. Дома она познакомила Дедушку с виноградным соком, сказав:
– Это виноградный сок.
И Дедушка сразу признался:
– Я ужасно его люблю.
И все глотки сока тоже вмиг полюбили Дедушку и захотели немедленно напоить его собой.
– До чего же вкусно! – восклицал Дедушка, понемножку отхлёбывая виноградный сок из тоненького стакана. – Сразу вспоминается лето и дальние страны. И южное солнце, и южное море… И белый кораблик на волнах, и молодость, молодость!
– Выпей сок сразу, а то забродит. Сок не может стоять долго, – предупредила Бабушка.
В который раз вспоминая обо всём этом, Глоток Сока даже всплакнул за холодильником. Никому-то он оказался не нужен: так и остался в бутылке!
– Стоять долго я не могу, – думал он. – Раз меня забыли – я заброжу. Это неизбежно.
И Глоток Сока действительно забродил…
Он забродил по кухне унылыми шагами – и Бабушка, позабыв о нём окончательно, спросила Дедушку:
– Кто это там бродит по кухне?
– Я не знаю, – отвечал Дедушка, – я сплю.
А Глоток Сока бродил. Когда ему надоело бродить по кухне, он вышел в прихожую, побродил там, потом отпер дверь ключом, который всегда торчал в скважине изнутри, и отправился бродить по лестнице.
– Кто это там бродит? – спрашивали друг друга соседи.
И отвечали друг другу:
– Мы не знаем, мы спим…
Между тем Глоток Сока вышел на улицу. Он бродил по снежной Москве – сначала по центру, потом по окраинам. Он уходил всё дальше и дальше, бродил по лугам и полям, по просёлочным дорогам… Куда он брёл? Ах, Глоток Сока и сам не знал: была зима, и от холода ему не хотелось думать.
Но вдруг в мире стало теплее – и Глоток Сока понял, что забрёл куда-то очень далеко. Он стал осматриваться и постепенно узнал местность, в которой вырос. И ему вспомнилось лето, и южное солнце, и южное море… И даже белый кораблик на волнах, и молодость, молодость!
Вокруг, как и в те времена, были виноградники: они тянулись до самого горизонта – без конца и края. Крупные зрелые виноградины с удивлением смотрели на путника, в котором, конечно, уже не могли узнать родственника, и переговаривались между собой:
– Откуда он бредёт, этот путник?
И тогда Глоток Сока обратился к ним.
– Дорогие мои, – сказал он тихо, – я бреду издалека. Я забродил в кухне, где обо мне забыли два хороших человека: они были очень немолоды, и у них была плохая память. Так что я забродил и бродил долго. И, пока я бродил, я понял, может быть, самое важное в жизни: никто не должен забывать ни о ком! Потому что, если кто-нибудь о ком-нибудь забудет, тот забродит, забродит, забродит… и забредёт далеко-далеко, и потеряется там.
Сказав это, Глоток Сока вздохнул и побрёл дальше, чтобы окончательно заблудиться и потеряться в мире, а виноградины не поняли, о чём говорил с ними путник. Они ведь думали, что так и будут зреть и зреть, пока не превратятся в огромные золотистые шары, а там… – неизвестно, как именно представлялось им будущее, но будущее это казалось им прекрасным.
А Глоток Сока остановился под южным солнцем, у берега южного моря, и скользнул в воду, чтобы раствориться в ней бесследно.
Но южное море, приняв в себя Глоток Сока, тоже забродило, забродило, забродило и – грозное, могучее – побрело по большой земле и зашумело на весь мир:
– Никто не должен забывать ни о ком!
Никто не должен забывать ни о ком!
Bepul matn qismi tugad.
