Kitobni o'qish: «Под знаменами демократии. Войны и конфликты на развалинах СССР»

Когда падают царства. Советский Союз на пути к краху

Прохладным мартовским днем 1985 года на Красной площади у Кремлевской стены проходила похоронная церемония. Под гром орудий в землю опустили Генерального секретаря ЦК Коммунистической партии Советского Союза Константина Черненко. Смерть семидесятитрехлетнего генсека ознаменовала конец периода, который неформально называли «эпохой пышных похорон», а то и вовсе непочтительно – «временем гонки на катафалках». К тому моменту подавляющему большинству наблюдателей уже было очевидно, что Советский Союз погрузился в глубокую стагнацию. Однако никто не мог и предположить, что следующий генсек окажется последним. Всего через несколько лет на периферии Советского Союза начались волнения, быстро переросшие в вооруженные конфликты. Семь лет спустя СССР прекратил свое существование.

В действительности Советский Союз 80-х годов уже находился в глубоком кризисе, и пути выхода из него были неясны. Экономические трудности, наметившаяся зависимость от экспорта природных ресурсов, негибкая и некомпетентная бюрократия – все это делало положение государства неустойчивым.

Последний Генеральный секретарь ЦК КПСС (с 1990 года – президент СССР) Михаил Горбачев активно пытался реформировать Советский Союз. Программа перестройки предполагала, с одной стороны, экономические реформы, допускающие в ограниченных масштабах частное предпринимательство, с другой – демократизацию общественной жизни: значительно большую, чем прежде, свободу прессы, смягчение цензуры. Программа Горбачева выглядела разумной и человечной, однако правитель СССР быстро понял, что угодил в ловушку. Кризис был слишком глубоким, чтобы справиться с ним столь мягкими мерами, для консерваторов же любой отход от прежних догм был уже святотатством, а с точки зрения самых решительных сторонников реформ, перестройка оказалась недостаточно радикальной. К тому же в течение 70-х годов СССР успел построить экспортноориентированную экономику, а вторая половина 80-х стала временем очень скверной конъюнктуры на внешних рынках. Цены на нефть упали, и экономику Советского Союза начало серьезно лихорадить. За 1987–1989 годы стало ясно, что реформы заходят в тупик.

На этом фоне в Советском Союзе начал разворачиваться совершенно новый конфликт.

В рамках стратегии национальной политики в СССР много внимания уделялось воспитанию национальных кадров на периферии. Советская администрация активно вкладывалась в культурное развитие национальных меньшинств и всячески приветствовала создание действительно интернациональной партийной бюрократии и интеллигенции. Однако именно новые элиты и оказались самым революционным классом в стране. Объективно большинство союзных республик выигрывало от интеграции в рамках СССР. Если отбросить старую и сомнительную риторику о России, грабившей порабощенные колонии, то основным донором в рамках СССР являлась именно Российская Федерация. Однако, с точки зрения региональных бюрократических групп, союзное руководство из Москвы только мешало разнообразными требованиями и контролем. Перспектива получить пусть небольшие и бедные, но независимые от центра уделы была заманчивой, а выгоды от подчинения Москве на фоне общих затруднений казались неочевидными.

Палкой о двух концах оказалась горбачевская «гласность». По задумке она позволяла восстановить обратную связь между властью и «землей», получать сведения о положении дел в обществе в обход низовой бюрократии. В таком смысле задумка Генерального секретаря была вполне здравой: коррупция и очковтирательство уже достигли впечатляющих масштабов, и в Кремле зачастую довольно смутно представляли себе, что происходит в дальних углах необъятного советского государства. Однако Горбачев встретил сопротивление со стороны самой номенклатуры, которая совершенно не испытывала желания попасть под чей бы то ни было жесткий контроль. К тому же политикой гласности начали пользоваться самым неожиданным образом.

Несмотря на объединяющее начало советской идеологии, республики Союза были в первую очередь национальными. Национальные проблемы в рамках СССР никуда не делись, хотя их долгое время удавалось более или менее успешно загонять вглубь, а наиболее яркие национальные кадры привлекать к общему советскому проекту. Однако локальные националистические движения во многих регионах возникли еще до появления самого Советского Союза. Так, несмотря на близость русского и украинского народов – близость, зачастую доходящую до степени смешения, когда без графы «национальность» в паспорте одних от других было нереально отличить, – даже в таких условиях украинские националистические организации появлялись и активно действовали уже во времена поздней Российской империи. В рамках Советского Союза, разумеется, подобные организации (в том числе русские) находились в глубоком подполье. С введением политики гласности национальные движения на периферии получили второе дыхание. И здесь проявился неожиданный эффект от поддержки государством национальных культурных и просветительских институтов: академий наук, местных союзов писателей и т. д. Как оказалось, национальные деятели науки и искусства часто сохраняют лояльность своим национальным автономиям – и только им. Очень ярким примером тут может служить Зелимхан Яндарбиев. Будущий идеолог республики Ичкерия был членом Союза писателей и состоял в КПСС. Подобных историй по всему СССР было множество: получив образование и возможность строить карьеру в Советском Союзе, национальные кадры вовсе не преисполнялись любви к красному знамени. Новые условия, сложившиеся в стране, предоставили подпольным кружкам и интеллигентам-националистам грандиозный простор для агитации и пропаганды.

Почему она имела успех? С одной стороны, Советский Союз объективно переживал огромные трудности. Падение уровня жизни, вечный дефицит – все это не способствовало сплочению рядов. Кроме того, Советский Союз был государством крайне патерналистским, а информация, поступавшая к гражданам через каналы официальных СМИ, строго дозировалась. Это помогало поддерживать стабильность, но самостоятельное критическое мышление у огромного числа советских граждан было фактически уничтожено. Наконец, к 80-м годам советская идеология была окончательно дискредитирована, а идейных коммунистов осталось мало даже в рядах самой компартии. Сочетание всех этих факторов привело к тому, что людей могла массово увлечь любая (или почти любая) идеология. Демагоги национального толка явились на подготовленную почву. Зачастую им было нечего предложить соотечественникам, кроме самой топорной шовинистической пропаганды и воспитания комплекса обиженного. Однако они имели хотя бы такую программу. Советские же чиновники могли разве что провозглашать лозунги, в которые не верили сами. «У противника есть “Аллах акбар”. У нас нет ничего», – замечал позднее офицер таджикских вооруженных сил. Бросается в глаза, что во время крушения Советского Союза многомиллионная армада Советской армии, МВД и КГБ смогла выставить в его защиту лишь мизерное число людей, готовых рискнуть за красное знамя головой. Самостоятельно на защиту советского государства встали отряды милиции в Вильнюсе и Риге. Роспуск Советского Союза не признало Приднестровье. Два года спустя несколько тысяч человек левых убеждений вышло защищать Белый дом в Москве – и это на 150-миллионную страну! Сложно лучше проиллюстрировать возникший идеологический вакуум – и причину, по которой националисты пользовались огромным успехом на периферии СССР.

Введение многопартийности стало еще одним шагом к крушению Советского Союза. Опять-таки, архитекторы перестройки создали инструмент, который потом был использован против них самих. Смысл реформы состоял в том, чтобы ослабить власть закостеневшей номенклатуры КПСС. В действительности благонамеренные реформаторы открыли путь всевозможным радикальным националистическим организациям вроде всяческих «Народных фронтов», которые стремительно победили на законных выборах в большинстве республик.

При этом союзное руководство в конце 80-х годов обнаружило совершенно неожиданного соперника – команду президента РСФСР. Борис Ельцин путем интриг и популизма несколько лет шел к вершинам власти в России. Однако он не мог чувствовать себя полновластным хозяином в стране, пока над ним оставались общесоюзные органы власти. Поэтому Ельцин становился естественным союзником республиканских сепаратистов. В 1991 году он выражал горячую поддержку манифестантам в республиках Балтии, позднее – спокойно распустил Советский Союз, не позволив ему сохраниться ни в каком виде, и таким образом оставил Горбачева королем без королевства.

Наконец, под многие республики заранее были подложены мины. Советские лидеры не могли, конечно, планировать будущее с расчетом на распад страны. Государство делилось на республики не только по этническому принципу, учитывались и административные соображения, кроме того, свои коррективы вносила борьба за власть между группировками внутри самого СССР. К тому же в Союзе имела место миграция народов, часто происходящая не по их воле. Люди регулярно оказывались вдали от земли своих предков, причем не в одиночку, а вместе с сотнями тысяч соплеменников. Из-за внутренних перемещений населения и просто в силу сложившихся жизненных обстоятельств провести четкие границы по этническому признаку оказывалось невозможно. Поэтому деление Советского Союза по административным границам республик было самым простым решением, но вовсе не самым справедливым. Русские по всей периферии СССР, армяне ставшего независимым Азербайджана, абхазы, осетины, внезапно оказавшиеся жителями новых государств, далеко не всегда с покорностью относились к этим новостям политики и географии. Агонизирующее советское государство было не в состоянии разрешить конфликты, раскручивающиеся с огромной скоростью один за другим. А это означало, что кровопролитие неизбежно.

Для понимания происходивших на руинах СССР событий следует сказать несколько слов о состоянии Вооруженных сил Советского Союза конца 80-х. Советская армия не избежала общего кризиса. Будучи частью общества, она оказалась перед лицом все тех же вызовов, включая вакуум идеологии. Однако это была исключительно многочисленная вооруженная сила. Перед распадом СССР его войска насчитывали более пяти миллионов человек. Мало того. До роспуска Советского Союза в качестве основного сценария военного конфликта рассматривалась Третья мировая война против блока НАТО, поэтому такая армада должна была в первую очередь обеспечить мобилизацию. Это обстоятельство предопределило многие сильные черты советских вооруженных сил, игравших огромную роль в войнах на руинах СССР – даже после ликвидации самой Советской армии.

Но лишь часть советских войск относилась к силам постоянной готовности. Из состава Вооруженных сил только около четверти дивизий были укомплектованы людьми хотя бы на 70 %. Все остальные предполагалось развернуть до полной численности перед войной или уже во время нее – за счет людей, призванных по мобилизации. За значком «дивизия» на карте могла скрываться всего пара тысяч человек. Чаще всего соединение было укомплектовано людьми на 10–30 %. Однако Советская армия имела достаточно вооружения и боевой техники для того, чтобы оснастить сотни дивизий. Кадрированные¹ части обладали громадными запасами стрелкового оружия, техники и боеприпасов. На складах бережно хранилось даже вооружение времен Великой Отечественной войны. Уже в 2010-х годах во время конфликта на Донбассе ополченцы массово использовали противотанковые ружья 40-х годов производства. Сама Украина, почти не производя вооружение, годами оставалась одним из ведущих его экспортеров за счет советских запасов. Ну а в начале 90-х годов Советский Союз был просто переполнен вооружением, которое крайне скверно охранялось и которое, бывало, распродавалось коррумпированными офицерами. Именно советские запасы стали основным источником оружия и техники для всех воюющих сторон во время локальных конфликтов. Пожалуй, только сторонники Верховного совета в Москве в 1993 году и ингушское ополчение во время конфликта в Пригородном районе Северной Осетии в 1992 году по тем или иным причинам не сумели вооружиться до зубов за счет арсеналов распавшейся армии. Широкую известность получил разгром арсеналов дудаевскими отрядами в Чечне, но в реальности это было не самое впечатляющее изъятие оружия и боевой техники: в Карабахе в то же самое время армяне и азербайджанцы использовали настоящие механизированные волны из танков и другой тяжелой техники. Характерно, правда, что чем сложнее в использовании были боевые единицы, тем реже они шли в ход: авиация, например, использовалась очень ограниченно.

Обратной стороной циклопических размеров советских Вооруженных сил стала их слабая выучка. Практика привлечения солдат к хозяйственным работам возникла не в современной России, она уходит корнями еще во времена СССР. В боевых действиях в Афганистане участвовала лишь небольшая часть Советской армии, основная же масса советских военнослужащих – это солдаты и офицеры долгого мирного периода. Кроме того, отслужив срочную службу, даже получивший боевой опыт солдат уходил в запас вместе со всеми приобретенными навыками (если он их, конечно, приобретал). На практике это привело к тому, что реальная выучка бойцов в конфликтах 90-х годов оказывалась слабой, и даже профессиональный уровень, казалось бы, заслуженных офицеров мог оказаться удручающим.

Как бы то ни было, вторая половина 80-х годов прошла под знаком грандиозных перемен и потрясений.

Приквел к войнам 90-х. События в Прибалтике

Первые сполохи начинающейся грозы относятся уже ко второй половине 80-х годов. Так или иначе, национальные движения на советской периферии неизбежно ставили советскую администрацию перед новым вызовом. Однако реформаторские усилия Горбачева привели к тому, что националисты начали массово выходить из подполья почти одновременно по всему государству. В 1985–1988 годах возникло множество националистических кружков и движений на всем пространстве от Средней Азии до Прибалтики. Один-два подобных кризиса Советский Союз еще мог пережить, но в конце 80-х от новых движений рябило в глазах. Чаще всего их идеологической основой становились приверженность демократии (по крайней мере, на уровне риторики) и местный национализм (почти всегда – в весьма жесткой форме). В течение всего нескольких лет столкновения на национальной почве происходят в Казахстане, Якутии, на Кавказе. Начался парад суверенитетов: национальные автономии массово старались повысить свой статус в рамках СССР или просто отделиться от Советского Союза. Первыми из союзных республик, покинувших состав Союза, так опрометчиво названного нерушимым, стали Литва и Латвия.

Как и почти повсеместно, в Литве в конце 80-х годов появились и начали быстро набирать силу движения, основанные на идеях либерализации политической жизни и местного национализма. Наиболее мощным и многочисленным из подобных организаций стал «Саюдис» (лит. «Движение»). Он появился в 1988 году в качестве «Литовского движения за перестройку», и основали его – опять-таки полностью в русле остального Советского Союза – представители местной интеллигенции, главным образом гуманитарной. Движение зародилось на базе литовской Академии наук. «Саюдис» первоначально провозглашал вполне мирную программу, выступал за демократизацию республики, защиту окружающей среды и тому подобные общеполезные начинания. Однако программа реформаторов становилась чем дальше, тем более радикальной. Уже с 1989 года речь шла о независимости республики.

По словам участников движения, первое время активисты испытывали страх перед спецслужбами. Однако все опасения были напрасны: местная коммунистическая элита неявно симпатизировала «Саюдису», и хотя внутри движения работало множество сексотов, власти смотрели на деятельность группы сквозь пальцы.

Национал-популистские движения в любом случае выглядели выигрышно на фоне полностью утративших инициативу и не способных говорить с людьми на их языке функционеров старого режима. Подобные движения в конце 80-х и начале 90-х были попросту обречены на популярность, даже самые карнавальные из них вроде ЛДПР. Тем более могли рассчитывать на успех движения, готовые действительно бороться за власть и вести республику к будущему, каким бы оно ни было. Литва, разумеется, не стала исключением. В начале 1990 года прошли выборы в Верховный Совет Литвы, на которых представители «Саюдиса» получили большинство. И уже 11 марта 1990 года Верховный Совет нового образца принял декларацию о восстановлении независимости республики. Нужно отдать должное энергии новых лидеров республики: новое правительство во главе с Казимирой Прунскене (одна из основательниц движения «Саюдис», как это часто бывало – из академических кругов) быстро приступило к формированию собственных государственных и даже силовых структур параллельно советским. 25 апреля был создан Департамент охраны края – военизированная структура, подчиняющаяся литовскому правительству. При этом КГБ, МВД и подразделения Советской армии никуда не девались, но не предпринимали никаких мер. Альгирдас Бразаускас, первый секретарь ЦК Компартии Литвы, идеи литовской сецессии поддерживал. Словом, у Советского Союза просто не осталось в Литве опоры: идеи независимости поддерживали все активные деятели местной политики, включая Коммунистическую партию. Съезд народных депутатов СССР вяло протестовал, но дальше деклараций дело первое время не шло. В течение 1990 года центральное правительство решилось на довольно своеобразные меры: попыталось устроить Литве экономическую блокаду. Прекратились поставки сырья на местные предприятия, что быстро вызвало падение уровня жизни. 8 января начался митинг перед зданием Верховного Совета Литвы. Манифестанты требовали отставки литовского правительства и отмены решения о повышении цен. Прунскене ушла в отставку.

Горбачев искренне пытался не доводить дело до греха и найти некий взаимоприемлемый компромисс. Однако он разрывался между радикалами, требовавшими полного и немедленного отделения Литвы, и сторонниками жесткой линии в Москве, советовавшими применить силу. Без особого энтузиазма генсек заявил, что «если возникнет серьезная угроза, определенные шаги станут необходимыми».² Вскоре, когда стало ясно, что «серьезная угроза» уже реализовалась, «определенные шаги» были сделаны. С осени 1990 года военные и КГБ готовились действовать.

10 января 1991 года Горбачев передал парламенту Литвы требование восстановить действие советской конституции в Литве. На следующий день в Вильнюс вошли армейские части.

Действия Советской армии навевали ощущение дежавю. Как и в 1968 году в Чехословакии, армейские подразделения заняли ключевые точки в городе, включая Дом печати, командование Департамента охраны, узел связи. Однако в ночь на 13 января произошло нечто непредвиденное.

Для захвата центров телекоммуникаций решили использовать отряд группы «Альфа», элитного контртеррористического подразделения. Всего в Вильнюс отправились 67 офицеров. Перед выходом альфовцам велели не использовать стрелковое оружие. Вообще в целом операцию планировали провести без крови, при помощи холостых выстрелов и светошумовых гранат для психологического давления.

Проблема состояла только в том, что вокруг зданий находилось по 5–6 тысяч сторонников «Саюдиса», и они вовсе не были настроены дружественно. Армейского и милицейского вооружения у них было относительно мало, зато имелись «коктейли Молотова», камни, заточки и прочее импровизированное оружие.

Комитет по телевидению и радиовещанию альфовцы совместно с частями ВДВ и местного ОМОНа захватили быстро и без эксцессов. Милиционеров разоружили, через толпу альфовцы пробились. Однако уже внутри здания лейтенант Виктор Шатских пожаловался на боль в спине. Как выяснилось, он получил смертельное ранение автоматной пулей. Кто стрелял, так и осталось неизвестным. Альфовцы заняли телецентр, парализовали его работу и вскоре передали здание десантникам.

Другая группа спецназовцев захватывала телебашню и радиостанцию. То же самое: сопротивляющаяся толпа, «коктейли Молотова», камни. Тем не менее объекты были захвачены и взяты под охрану.

Однако без массового кровопролития не обошлось. Если спецподразделения действовали аккуратно, щадя людей, то армейцы и ОМОН выполняли задачи более жестко, а возле здания МВД начался настоящий бой, было много убитых и раненых. К тому же бронетехника носилась в темноте по городу, забитому манифестантами. На незнакомых улицах перенервничавшие и не всегда квалифицированные водители не смогли избежать наездов. Кроме того, сами протестующие активно вели огонь из имевшегося у них оружия, и при стрельбе в толпе пули сторонников независимости, вероятнее всего, убили не только лейтенанта «Альфы».

В общей сложности за ночь погибли 14 манифестантов, около 600 человек получили ранения и травмы.

С военной точки зрения силовики добились выполнения всех целей, поставленных центром. Однако политические последствия событий в Вильнюсе сделали эту победу пирровой. Ситуацию особенно усугубила беспомощная ложь Горбачева на следующий день после кровопролития: генсек якобы спал и не знал, что происходит в Литве.

Власти тут же подверглись обструкции, причем осудить действия силовиков поспешили даже Верховные Советы союзных республик, включая РСФСР. В результате войска из Вильнюса были выведены, а Литва стала фактически независимой. Она открыла список республик, вышедших из состава СССР.

События в Прибалтике использовал в своих интересах Борис Ельцин. Для него происходящее стало частью общей интриги против Горбачева как президента СССР. Уже 13 января он приехал в Таллин и там сделал с главами прибалтийских республик совместное заявление о взаимной поддержке и признании суверенитетов.

Однако события в Вильнюсе оказались лишь разминкой перед столкновениями в соседней республике – Латвии.

Здесь в качестве локомотива перемен выступило движение «Народный фронт». Опять-таки, это движение изначально занималось историческими, культурными и экологическими вопросами. Как и в случае с «Саюдисом», НФ Латвии включал в себя не только либералов, но и реформатское крыло компартии. Однако от борьбы за окружающую среду латышские активисты быстро перешли к политическим требованиям. События развивались по схожему с литовским сценарию. В 1990 году «Народный фронт» получил большинство в местном Верховном Совете, и 3 мая последовало принятие декларации независимости.

Когда шла стрельба в Вильнюсе, в Риге строили баррикады. Однако атаки со стороны войск Союза не последовало. Горбачев был слишком деморализован неожиданно жесткой и массовой реакцией, которую вызвала операция в Вильнюсе. Но произошло то, чего никто не мог ожидать, – верность гибнущему Советскому Союзу продемонстрировали силовики на месте. В январе 1991 года баррикады начал атаковать рижский ОМОН – по собственной инициативе.

Отряды милиции особого назначения появились в СССР поздно: приказ об их создании датируется 3 октября 1989 года. Идея сформировать подразделения для охраны общественного порядка в нестабильные 80-е была безусловно здравой, и можно только сетовать, что зачастую на предотвращение погромов и пресечение массовых беспорядков бросали никак не подготовленные к этому армейские части. В Риге отряд сформировали в рамках общей программы. Поначалу рижское подразделение оставалось вне политики, однако вскоре омоновцам пришлось включиться в охватившую СССР смуту.

На фоне повсеместных беспорядков бойцы ОМОНа получили армейское оружие и бронетранспортеры. К январю 1991 года Рижский ОМОН представлял собой боеспособный и очень лояльный советской власти отряд.

Один из офицеров отряда, Александр Кузьмин, без обиняков заявлял:

«Чтобы навести порядок и установить советскую власть в Риге, достаточно нашего отряда. Мы готовы выполнить любой приказ президента СССР. Надеемся, что он скоро будет. Разгоним существующую власть, возьмем под охрану стратегические объекты и устроим суд над националистами».³

После того как в Риге начали сооружаться баррикады, а из Москвы никаких приказов не последовало, ОМОН перешел от слов к делу. 15 января омоновцы начали разоружать лояльную националистам милицию. Оружейную комнату милицейской школы вскрыли ломом, самих курсантов нейтрализовали гранатами со слезоточивым газом.

Фактически омоновцы вышли из подчинения центральной власти. Отставной генерал МВД с тревогой отмечал: «Такое формирование, как ОМОН, опасно при любом правительстве. Пришлых командиров, назначаемых из Москвы, омоновцы не признают. Авторитетом пользуется Млынник, не отличающийся сдержанностью… Их анархизм опасен… Не думаю, что они выполняют чьи-то конкретные указания, но не исключаю, что им могут подбрасывать информацию, провоцирующую ребят на те или иные действия».⁴

20 января омоновцы захватывают МВД Латвии. Два милиционера убиты на месте, случайно застрелены еще двое гражданских.

Вооруженное противостояние Рижского ОМОНа и силовых структур Латвии могло продолжаться и дальше и иметь непредсказуемые последствия, однако в это время в Москве начала разворачиваться грандиозная драма, изменившая ход истории России и оказавшая влияние на весь мир.

Глава 1
Не взрыв, но всхлип. Путч 1991 года и его последствия

К лету 1991 года на периферии бывшего СССР активно разворачивались конфликты. Лилась кровь на Кавказе, в Средней Азии, в Молдавии. Большинство республик фактически вышло из-под контроля. Проводимые реформы явно заходили в тупик. Государство стремительно деградировало, казна опустела. Потребительские товары и даже продукты питания начали резко дорожать. Дефицит принял тотальный масштаб. Советский Союз продал большую часть собственного золотого запаса. Еще до официального признания краха государства производство основных видов товаров начало сокращаться пугающими темпами. Уже никого не требовалось убеждать в том, что страна находится в тяжелейшем положении. Однако пути выхода из кризиса различным группам советского истеблишмента виделись по-разному.

На СССР воздействовало сразу множество негативных факторов – от возможного экономического краха до образующегося на глазах у всех идеологического вакуума. Однако наибольшую разрушительную силу нес в себе всплеск националистических настроений в стране, который угрожал полным уничтожением государства и его распадом на отдельные части.

Вспомним, что в 1990 году Горбачев выступил с инициативой подписания национальными республиками нового Союзного договора, который предусматривал сохранение СССР на началах равноправия республик и в целом превращал Советский Союз в реальную конфедерацию. Проект Горбачева напоминал даже не единую державу, а нечто вроде современного Европейского Союза – когда республики пользуются значительной автономией, но вместе составляют альянс с высокой степенью взаимной интеграции. Договор предполагал наличие общих вооруженных сил, свободу перемещения внутри Союза, единую службу охраны границ, скоординированную внешнюю политику, общие системы связи и т. д.

17 марта 1991 года прошел всесоюзный референдум о воссоздании Союза на новых началах, на котором за сохранение СССР проголосовало большинство граждан в девяти республиках из пятнадцати (исключение составили балтийские республики, Молдавия, Грузия и Армения). В Белоруссии за сохранение СССР проголосовали более 80 % участников референдума, в России и на Украине – более 70 %. Таким образом, широкой поддержкой «парад суверенитетов» пользовался далеко не везде. У Горбачева имелись неплохие шансы реализовать свой план. Ведь с новым Союзным договором согласилась большая часть союзных республик. Тогда еще никто и представить себе не мог, что Советский Союз растворится в небытии, и даже пессимисты полагали, что своим путем пойдет разве что Прибалтика и, быть может, некоторые республики Кавказа.

Однако проекту Горбачева не суждено было воплотиться в жизнь.

Плану обновления СССР резко воспротивилась часть советской элиты, и в первую очередь силовой блок. Анатолий Лукьянов, председатель Верховного Совета СССР последнего созыва, в ярких красках описывал те ключевые моменты, которые не устраивали его в новом Союзном договоре. Прежде всего, дело касалось вопроса о налогах. Вместо прежней схемы, когда налоговые поступления шли в центр и уже оттуда распределялись по республикам, планировалось оставлять собранные средства в каждой республике. В целом же проект Горбачева о «Союзе Советских Суверенных Республик» рассматривался недовольными таким подходом людьми как акт фактического роспуска СССР, что было не столь далеко от истины. Однако следует признать и то, что Горбачев стремился с помощью нового договора оформить уже сложившееся к тому времени положение вещей и сохранить то, что можно было сохранить.

Тем не менее многие тогда считали, что СССР еще возможно восстановить в первозданном виде. Недовольные действиями Горбачева группировались вокруг Государственного комитета по чрезвычайному положению, ГКЧП. Не следует думать, что это была некая хунта, сама объявившая себя радетелями за народ. ГКЧП создал сам Горбачев в начале 1991 года на случай резкого обострения обстановки и необходимости объявления в стране режима ЧП.⁵ В его состав вошли вице-президент СССР Геннадий Янаев, глава КГБ Владимир Крючков, министр обороны Дмитрий Язов, министр внутренних дел Борис Пуго и другие известные партийные и государственные деятели. Именно эти люди сыграли главную роль в составившемся против Горбачева заговоре.

В попытке госпереворота участвовали как действующие члены ГКЧП, так и некоторые партийные функционеры. В августе 1991 года Горбачев отправился на отдых в Крым. 17 августа члены ГКЧП попытались убедить президента СССР согласиться с их требованиями, но не встретили понимания. После этого дача в Форосе, где находился Горбачев с семьей, была изолирована от внешнего мира силами пограничного полка КГБ, а путчисты приступили к реализации своего плана.

Надо отметить, что на самом деле блокада Михаила Горбачева была достаточно условной. Согласно показаниям целого ряда участников событий, президент СССР сам стремился остаться в стороне от происходящих событий, сняв с себя ответственность за введение чрезвычайного положения в стране, и не пытался противостоять заговору. Путчистами были отключены только каналы связи, идущие непосредственно из кабинета. Судя по всему, мягкий и не слишком решительный президент Советского Союза действительно рассчитывал просто посмотреть, как будут развиваться события, чтобы не быть причастным к возможным осложнениям.

19 августа в Москву по приказу министра обороны СССР Дмитрия Язова вступили части расквартированных неподалеку частей – тульские десантники, Таманская мотострелковая и Кантемировская танковая дивизии. Члены ГКЧП обратились по ТВ и в печати к народу с многословным воззванием:

«Соотечественники!

Граждане Советского Союза!

В тяжкий, критический для судеб Отечества и наших народов час обращаемся мы к вам!

Над нашей великой Родиной нависла смертельная опасность! Начатая по инициативе М.С. Горбачева политика реформ, задуманная как средство обеспечения динамичного развития страны и демократизации общественной жизни, в силу ряда причин зашла в тупик. На смену первоначальному энтузиазму и надеждам пришли безверие, апатия и отчаяние. Власть на всех уровнях потеряла доверие населения. Политиканство вытеснило из общественной жизни заботу о судьбе Отечества и гражданина. Насаждается злобное глумление над всеми институтами государства. Страна, по существу, стала неуправляемой.

Воспользовавшись предоставленными свободами, попирая только что появившиеся ростки демократии, возникли экстремистские силы, взявшие курс на ликвидацию Советского Союза, развал государства, захват власти любой ценой. Растоптаны результаты общенационального референдума о единстве Отечества…

Гордость и честь советского человека должны быть восстановлены в полном объеме.

Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР полностью отдает себе отчет в глубине поразившего нашу страну кризиса, он принимает на себя ответственность за судьбу Родины и преисполнен решимости принять самые серьезные меры по скорейшему выводу государства и общества из кризиса.

Мы обещаем провести широкое всенародное обсуждение проекта нового Союзного договора. Каждый будет иметь право и возможность в спокойной обстановке осмыслить этот важнейший акт и определиться по нему, ибо от того, каким станет Союз, будет зависеть судьба многочисленных народов нашей великой Родины.

Мы намерены незамедлительно восстановить законность и правопорядок, положить конец кровопролитию, объявить беспощадную войну уголовному миру, искоренять позорные явления, дискредитирующие наше общество и унижающие советских граждан.

Мы очистим улицы наших городов от преступных элементов, положим конец произволу расхитителей народного добра.

Мы выступаем за истинно демократические процессы, за последовательную политику реформ, ведущую к обновлению нашей Родины, к ее экономическому и социальному процветанию, которое позволит ей занять достойное место в мировом сообществе наций.

Развитие страны не должно строиться на падении жизненного уровня населения. В здоровом обществе станет нормой постоянное повышение благосостояния всех граждан.

Не ослабляя заботы об укреплении и защите прав личности, мы сосредоточим внимание на защите интересов самых широких слоев населения, тех, по кому больнее всего ударили инфляция, дезорганизация производства, коррупция и преступность.

Развивая многоукладный характер народного хозяйства, мы будем поддерживать и частное предпринимательство, предоставляя ему необходимые возможности для развития производства и сферы услуг.

Нашей первоочередной заботой станет решение продовольственной и жилищной проблем. Все имеющиеся силы будут мобилизованы на удовлетворение этих самых насущных потребностей народа…»⁶

Однако сбои в планах путчистов начались практически сразу. Одной из ключевых задач мятежников было задержание Бориса Ельцина. Члены ГКЧП обоснованно считали, что президент РСФСР, яркий популист и лидер общественных симпатий в России, может оказаться для них серьезной помехой. Арестовать или, по крайней мере, нейтрализовать Ельцина на его даче в Архангельском было поручено подразделению «Альфа». Но затем произошла некая туманная история. Точно можно сказать, что офицеры спецназа окружили дачу президента России и, безусловно, имели возможность его арестовать. Однако непосредственный приказ об аресте Ельцина то ли так и не был отдан ГКЧП, то ли был проигнорирован группой «Альфа». В любом случае, Ельцин проехал мимо офицеров, прекрасно видевших его и знавших, где он находится. Путь президента РСФСР лежал к Белому дому в Москве, где размещался Верховный Совет.

Уже утром возле памятника Юрию Долгорукому начался митинг в поддержку демократии. В 09:40 Ельцин прибыл в Дом Советов и заявил о непризнании ГКЧП. В это время толпы его сторонников уже приближались к Манежной площади. К Белому дому выходят танки Таманской дивизии и… тут же переходят на сторону Ельцина.

Для первого президента России наступил звездный час. Воззвания зачитываются прямо с танка. Первое, что сделал Ельцин, – это объявил о подчинении ему всех общесоюзных структур, включая, разумеется, силовой блок.

Митинги разрастались как снежный ком. Перед Белым домом собралось до 25 тысяч человек, общее же количество манифестантов, вышедших на улицы за период с 19 по 21 августа, оценивается в грандиозные 400 тысяч человек. Надо отметить, что эти акции были стихийными: первоначально толпами вообще никто не руководил. Вскоре митингующие начали формировать отряды самообороны, благо добровольцев хватало.

ГКЧП слабо представлял себе масштаб перемен, совершившихся в общественном сознании. Администрации же Ельцина понадобится буквально один-два года, чтобы полностью дискредитировать себя в глазах общества. Однако летом 1991 года катастрофические изменения – «шоковая терапия», расстрел парламента танками, война в Чечне, крах экономики и страшная деградация общества – еще только маячили впереди. Актуальной же проблемой тогда являлась группа стариков-силовиков, пытавшаяся в обход закона перехватить власть.

Впрочем, уже 19 августа, когда лидеры путча дали пресс-конференцию, оказалось, что в качестве рвущейся к власти хунты ГКЧП смотрится откровенно бледно. У Янаева во время выступления тряслись руки, а журналисты без малейшего почтения отчитывали путчистов.

На улицах царила эйфория. Люди были искренне уверены, что совершают демократическую революцию.

Позже в интервью изданию lenta.ru фотограф Олег Климов вспоминал об атмосфере тех дней:

«Это была эйфория, романтика. Может быть, впервые в истории России победила именно романтика. Это были очень романтичные люди. Это была кульминация веры в свободу, когда свободу не понимали, а чувствовали… При этом начиналось все с депрессии. На улицах – на Манежной площади, на Арбате – были депрессивные люди. Им нужно было какое-то пространство с позитивной энергетикой. Это пространство возникло у Белого дома. Там стали собираться эти романтики, которые сказали: “Мы будем защищать, мы будем баррикады строить, мы будем стоять здесь до конца, мы будем отстаивать свое чувство свободы”. Это был эмоциональный порыв… Судьба этих романтиков очень печальна: сейчас многие из них даже не признаются, что они защищали Белый дом, считают это своей ошибкой. Стыдятся этого порыва чувств – защищать эту мифическую свободу… Эта романтика была убита в течение следующих двух лет, до второго путча, до 1993 года. Люди должны верить во что-то – они поверили в свободу, но это чувство свободы обернулось для них личной трагедией, социальной, политической трагедией.

Кроме политических и экономических причин распада Союза, существовали другие – человеческие. Люди, которые вышли защищать свободу, были воспитаны в положительном образе советского человека. Они были чисты в своих побуждениях. Но реальность была несколько иной. Потому что реальное общество, особенно номенклатура… Пришел Ельцин – мужик, который все устроил, которого полюбил народ. Но комсомольцы-то все остались. Эти люди-то – второе, третье, пятое, десятое звено, которое на самом деле определяет все, – остались. Та же Матвиенко когда-то была такой настоящей комсомолкой, кричала на Сахарова на Съезде народных депутатов. Поэтому это все и было убито. Чувство убито. Вера убита».⁷

Тогда никто, разумеется, не думал о будущем разочаровании. Путчисты обнаружили, что находятся в изоляции. По телевидению показывали выступления вождей ГКЧП и балет «Лебединое озеро», однако в целом захватить контроль над СМИ переворотчикам не удалось. Командующий ВДВ Павел Грачев фактически перешел на сторону Ельцина. Лояльность остальных войск вызывала у путчистов сомнения. «Альфа» отказалась от штурма Белого дома, часть сухопутных сил перешла на сторону манифестантов. Солдаты не очень понимали, что они делают в Москве, и не собирались стрелять в толпу. То же можно сказать и о милиционерах. Настроя на применение силы не было ни у кого.

Но митингующие тоже пока не чувствовала себя уверенно. Слухи о возможном штурме Белого дома ходили постоянно, а в ночь на 21 августа произошла настоящая трагедия.

В темноте боевые машины таманцев выдвинулись к тоннелю под Новым Арбатом. ГКЧП объявил комендантский час, и бронемашины вели обычное патрулирование. Однако демонстрантам было непонятно, куда это во тьме ночной двинулись БМП. Тем более бронегруппа насчитывала сразу восемь боевых машин, и на неподготовленных людей это зрелище, конечно, произвело очень сильное впечатление – настоящая танковая атака. Толпа восприняла происходящее как штурм, и в солдат полетели камни и «коктейли Молотова».

Одна из машин была блокирована импровизированной баррикадой из сдвинутых автобусов. Началась суета, беспорядок, машины забрасывали бутылками с горючей смесью, и в этом безумии протестующие попытались брезентом закрыть боевым машинам приборы наблюдения.

Произошло то, что в таких условиях не могло не произойти. Манифестанты Дмитрий Комарь, Илья Кричевский и Владимир Усов погибли – двоих задавили потерявшие ориентировку БМП, одного убило рикошетом пули при предупредительном выстреле.

Гибель троих человек была абсолютно случайной. Более того, солдаты, участвовавшие в этом инциденте, в ту же ночь перешли на сторону протестующих, то есть стали, по сути, одновременно «защитниками демократии» и «кровавыми убийцами».

Как бы то ни было, произошедшее неожиданно полностью сломало лидеров ГКЧП, ведь они все же не планировали учинять кровопролитие. Однако теперь все изменилось: у протестного движения появились свои мученики, жертвы, и лидерам незадачливой «хунты» оставалось выбрать – идти на обострение обстановки или сдаваться. Они выбрали капитуляцию. 21 августа министр обороны Дмитрий Язов распоряжается об отводе техники из Москвы. Во второй половине дня Президиум Верховного Совета СССР объявил действия ГКЧП незаконными. К Горбачеву вылетели вице-президент России Александр Руцкой и группа других высших чиновников. Туда же прибыла делегация ГКЧП, но ее Горбачев не принял. Вечером Дмитрий Янаев объявил о роспуске ГКЧП.

Уже 22 августа в Москве был устроен грандиозный митинг по случаю победы. Над Кремлем вместо красного знамени поднялся российский триколор, на Лубянке снесли памятник Дзержинскому.

Фактически это означало конец Советского Союза. План Горбачева восстановить СССР провалился. Более того, в действительности всего за несколько дней произошло два переворота. Один – неудачный – пытался устроить ГКЧП. Однако параллельно произошел и другой переворот – успешный. Михаил Горбачев вернулся в Москву формально еще в качестве законного президента СССР, но на месте обнаружил, что уже ничем не может управлять. Ельцин перетянул на свою сторону структуры бывшего Советского Союза, а партия ревнителей СССР приняла участие в путче и теперь была фактически разгромлена. Противостоять разделу державы ее президент больше не мог.

В соревновании между проектами единого Советского Союза и сторонниками его разделения последние одержали полную победу. В декабре 1991 года в Беловежской Пуще соглашения между президентами России, Украины и Белоруссии окончательно закрепили раздел Советского Союза по прежним республиканским границам. Сверхдержава прекратила свое существование – теперь уже официально.

Тогда казалось, что роспуск Советского Союза был проведен довольно цивилизованно. СССР не пытался вооруженной рукой удержать при себе ни одну из республик – если не считать вялых акций в Вильнюсе. Человеческие жертвы – даже очень немногочисленные – во всех случаях оказывались крайне веским доводом, чтобы советские силовики прекращали какую бы то ни было вооруженную активность. Вскоре удалось снять еще одну серьезную проблему – ядерное оружие с территории бывших советских республик либо утилизировалось, либо выводилось в Россию. Однако в действительности история насилия на постсоветском пространстве только начиналась.

Сквозные персонажи. Рижский ОМОН

В 1988 году в Риге был сформирован местный отряд милиции особого назначения. Тогда он насчитывал 120 бойцов, и его силы никогда не превышали полутора сотен штыков. В 1990 году ОМОН возглавил Чеслав Млынник (этнический поляк, родившийся в белорусском Гродно, отсюда необычные имя и фамилия), и именно под его началом это формирование приобрело широкую известность. В отряде служили главным образом славяне. Одной из первых операций ОМОНа стало участие в карабахских событиях (тогда рижане действовали в рамках плана «Кольцо» – попытки разоружить армянское ополчение). Омоновец рассказывал:

«Нашей задачей было разоружение всех, у кого оказалось на руках оружие. Если разведка выясняла, что в таком-то селении есть вооруженные люди, нас отправляли туда. Мы подъезжали к селению, ночью врывались в дома и проводили там обыски. Все это делалось довольно жестко – укладывали всех на пол, если кто-то дергался, то его очень жестко успокаивали. Если находили оружие, то задерживали и передавали следователям. Если селение было большое, то действовали совместно с внутренними войсками, иногда нам придавалась бронетехника… Обычно нам сопротивления не оказывали, и все обходилось без пролития крови.

… Степанакерт – армянский город, а местное население относилось к нам очень доброжелательно, считая своими защитниками. Я боролся с незаконными вооруженными формированиями, и мне было все равно, какие цели они перед собой ставят».⁸

Эта операция не принесла никому славы, однако период наибольшей активности омоновцев был еще впереди.

Во время волнений и массовых антиправительственных митингов января 1991 года в Латвии омоновцы выступили на стороне СССР. Бойцы Млынника захватили сразу несколько крупных объектов в центре города, включая Дом печати и здание МВД. Затем они разоружили отделения милиции, а после этого перешли к уничтожению таможенных постов, выставленных правительством Латвии. Совместно с Вильнюсским ОМОНом бойцы разгромили 16 таможенных пунктов. Чаще всего омоновцы старались не допускать убийства: таможенников побоями сгоняли с рабочих мест, а сами посты сжигали. Однако 31 июля 1991 года в Мядининкае, на границе между Литвой и Белоруссией произошла резня. Вооруженные люди – возможно, омоновцы – ворвались на таможенный пункт и расстреляли восемь человек. Выжил только один таможенник, получивший тяжелейшее ранение головы и принятый за мертвого. По мнению литовских правоохранителей, заклание таможенников организовал Млынник. Один из участников этого инцидента, Константин Никулин, был позднее арестован в Латвии и приговорен к пожизненному заключению.

Сами омоновцы яростно отрицали свою причастность к этой истории. Никулин утверждал, что видел неких таинственных людей в камуфляже на базе Вильнюсского ОМОНа, которые, вероятно, и перебили таможенников. Однако это утверждение вызывало некоторый скепсис. Подразделение, которого никто не видел, – это, конечно, невероятно таинственно, но полтора десятка таможенных пунктов разгромили до этого именно рижане, а в их способности и искреннем желании побороть противников советской власти трудно усомниться.

Характерно, что омоновцы действовали намного энергичнее, чем их начальство в Москве. Пожалуй, если бы все сторонники Советского Союза проявили такую же решительность, СССР мог бы существовать и поныне – или же наоборот, развалиться при куда более драматичных обстоятельствах, с реками пролитой попутно крови.

Расстрел в Мядининкае стал кульминацией самодеятельной войны Рижского ОМОНа. Несколько недель спустя начался – и провалился – августовский путч. Во время августовских событий ОМОН действовал против батальона полиции, сформированного латышскими националистами. Батальон был слабо вооружен, и командование разогнало по домам основную массу служащих – от греха подальше. Поэтому рижские омоновцы, явившиеся всем взводом на базу, нашли только нескольких дежурных, которых побили и с чувством выполненного долга уехали.

Основная масса бойцов ОМОНа улетела на самолетах в Россию. Когда отряд покидал Ригу, на его бронетранспортерах можно было прочесть надписи «Мы еще вернемся!». В Ригу омоновцы не вернулись. С семьями они прибыли в Тюмень, однако далеко не все остались служить в российской милиции. Ронины⁹ Советского Союза, они разъехались по самым разным горячим точкам бывшего СССР. Десятки бывших омоновцев воевали в Абхазии на стороне абхазов (некоторое количество – и на стороне грузин), по крайней мере несколько человек – в бывшей Югославии на стороне сербов. Другие подались в Приднестровье. Бывший командир ОМОНа Чеслав Млынник якобы участвовал в подготовке отрядов чеченцев-лоялистов в 1993 году. В 1994 году его арестовали в Москве за незаконное ношение оружия, однако позднее он продолжал колесить по горячим точкам бывшего СССР. По слухам, последней войной Млынника стала Пятидневная война в 2008 году в Южной Осетии, где он получил тяжелое ранение. Больше всего омоновцев прошло через Чечню. В качестве бойцов тюменского ОМОНа рижане воевали на Кавказе в обеих чеченских войнах. Там погибли двое из них, более шестидесяти вернулись с ранениями. Рижский ОМОН не смог в одиночку защитить СССР, но стал легендарным подразделением бывшего СССР – храбрым и жестоким.

Глава 2
Война в садах. Вооруженный конфликт в Молдавии

Конфликт в Приднестровье был не самым масштабным на постсоветском пространстве. Настоящего коллапса государства, массовой резни с десятками тысяч погибших здесь не случилось. Однако для России и всего постсоветского пространства наследие «войны в садах» оказалось куда более значимым и глубоким, чем можно было предположить по масштабам этой мини-кампании. В событиях, произошедших на идиллических берегах Днестра, легко просматриваются черты более поздних конфликтов бывшего СССР. Некоторые сюжеты, впервые разыгранные здесь, позднее повторились в Чечне и даже во время войны на Донбассе в 2014 году. В Приднестровье впервые в качестве организованной силы выступили современные казаки и украинские националисты, причем на одной стороне. Здесь началась военная карьера Игоря Гиркина, которому еще только предстояло стать Стрелковым. Приднестровье сделало знаменитым Александра Лебедя, позже ставшего «калифом на час» в российской публичной политике. Словом, Приднестровье стало настоящей «кузницей кадров» для других войн бывшего СССР.

Будни молодой республики

Корни этого конфликта восходят к периоду становления Советского Союза. Во время Гражданской войны Румыния оккупировала Бессарабию, однако левобережье Днестра вошло в состав социалистической Украины на правах молдавской автономии. Впоследствии, после присоединения Бессарабии к СССР и окончания Великой Отечественной войны, две части республики развивались неравномерно. На Приднестровье – двухсоткилометровую полосу земли вдоль реки – приходилось всего 13 % территории и 17 % населения, но при этом до 40 % ВВП Молдавии. Кроме того, Приднестровье активнее заселялось славянами – русскими и украинцами. В итоге к концу 80-х годов в Молдавии сложился район, сильно отличавшийся от остальной республики сразу в нескольких отношениях. Население республики в целом составляли собственно молдаване (65 % граждан), кроме них на ее территории проживало 14 % украинцев и 13 % русских, еще около 8 % были представлены другими национальностями, в частности гагаузами. Однако в Приднестровье большинство населения составляли как раз славяне, а не молдаване, и это была в первую очередь промышленная зона, индустриальные объекты концентрировались здесь куда плотнее, чем в остальной республике. Наконец, речью своей приднестровцы также отличались от румыноязычных молдаван. То есть после развала СССР Молдова стала республикой не просто этнически неоднородной, а такой, где национальные меньшинства проживали компактно, разговаривали на других языках и вели ощутимо иной образ жизни. Однако никаких выводов из этого обстоятельства в Кишиневе не сделали.

Конец 80-х – это момент взлета молдавского национализма. Первоначально сепаратисты объединялись в разнообразные кружки, вплоть до литературно-музыкальных клубов. Абсолютное большинство местной интеллигенции и политической элиты поддержало планы отделения от СССР. Более того, речь шла не только о создании нового государства, но и о его присоединении к Румынии. Нельзя сказать, что унионистов¹⁰ единодушно поддержали, но на теме молдавского национализма сходилось большинство политиков, имевших хоть какую-то внятно оформленную политическую позицию.

Во главе процесса отпадения Молдавии встала, как обычно, местная интеллигенция. Так, Народный фронт Молдавии, наиболее мощное из национальных политических движений, возглавлял писатель Ион Хадыркэ. Националисты всех мастей обладали фактической монополией на информацию, что и позволило им быстро и довольно безболезненно взять власть. В 1990 году в результате выборов в Верховный Совет Молдавии сторонники НФМ получили 25 % мандатов. Однако радикализация политической повестки началась еще раньше. Так, еще к 1988 году относится «Письмо 66» – коллективное обращение молдавской интеллигенции к властям республики, требовавшее перехода молдавского языка на латиницу и закрепления его доминирующего положения.

Кроме вопроса об объединении с Румынией, камнем преткновения стала и проблема языка. Проект «языкового» закона предусматривал уголовную ответственность за употребление в официальном общении каких-либо языков, кроме молдавского. Риторика сторонников Народного фронта Молдавии становилась жестче день ото дня, выходя далеко за пределы лингвистических вопросов. В печати начали появляться лозунги вроде «Русских за Днестр, евреев в Днестр!» и классическое «Чемодан – вокзал – Россия!» В августе 1989 года в Верховном Совете Молдавии обсуждался закон о придании молдавскому языку статуса «единственного государственного». 1 сентября соответствующий закон был принят. Рациональные мотивы действий Верховного Совета понять крайне сложно. С точки зрения немолдавского населения республики, принятие этого закона выглядело – и было – беспардонным поражением в правах. Однако, судя по всему, лидеры новой Молдовы просто игнорировали вероятные последствия своего решения. Их способности к диалогу исчерпывались лозунгом «Кто не с нами, тот против нас».

В Кишиневе проходили многотысячные митинги в поддержку «языкового» закона, в Приднестровье – массовые забастовки в знак протеста. Забастовки шли под руководством Объединенного Совета трудовых коллективов. ОСТК впервые собрался 11 августа 1989 года, и поначалу протестующие группировались вокруг него. Более того, советы трудовых коллективов начали стихийно собираться по всему Приднестровью, под крылом основного Совета в Тирасполе. В общей сложности в забастовках участвовало до 100 тысяч человек, что для небольшого Приднестровья¹¹ просто безумная цифра. Однако в Кишиневе так и не поняли, что перегнули палку. Интересно, что Горбачев пытался убедить забастовщиков вернуться к работе, но на его уговоры никто не поддался.

Страна быстро шла к полной независимости: 23 июня 1990 года Молдавия заявила о собственном суверенитете, пока еще в рамках СССР. Тем временем один из лидеров новой Молдавии, Мирча Друк – первый премьер-министр страны – дал примечательное интервью, в котором заявил о русских и прочих национальных меньшинствах:

«Они мне напоминают ОАСовцев в Алжире или белое меньшинство в Южной Африке. Эти люди сами должны понять, что происходит, и считать за честь здесь жить и работать… Мой им совет: не играть с огнем. Мы не хотим ливанизации Молдовы и бейрутизации Кишинева. Молдаване готовы идти до последнего, но не отступить. Если они наших объяснений не примут, тогда будет Ольстер или Карабах… некоторые русскоязычные депутаты ведут себя нагло, у них на всё один ответ: „нет“. Так же нельзя! Делайте что хотите, братья русские, но у себя!»¹²

Тем временем Верховный Совет Молдавской ССР утвердил решение специально созванной комиссии по событиям 1940 года, когда Бессарабию присоединили к СССР. Создание Молдавской ССР признали незаконным, а Бессарабию и Буковину – аннексированными румынскими территориями. Народный фронт призвал переименовать Молдову в Румынскую республику Молдова. Мнение жителей Приднестровья попросту игнорировалось.

Конечно, основная масса молдаван изначально не собиралась впадать в истерику и истреблять либо изгонять «русских оккупантов». Однако волну массового национального движения легко оседлали радикалы, обладатели вполне шовинистических взглядов. От криков и надписей на стенах они быстро перешли к более серьезным шагам. Еще в ноябре 1989 года молдавские боевики штурмовали здание МВД. Погромщики метали камни в окна, в ответ милиционеры стреляли в воздух. А 14 мая 1990 года в Кишиневе националистами был убит юноша за то, что он громко разговаривал по-русски. Манифестантов, требовавших найти убийц, избили. Хулиганство националистов, в том числе с использованием оружия, стало постоянным фоном жизни.

Характерно, что Москву события на периферии вовсе не волновали. Не только лично Горбачев, но и элита СССР в целом самоустранилась от решения приднестровской проблемы. В Верховном Совете СССР приднестровским делегатам без затей рекомендовали «не раскачивать лодку».

Однако приднестровцы не собирались смиренно ждать своей участи. В мае 1990 года, после перебранок и мордобоя, русские депутаты уехали из кишиневского Верховного Совета в Приднестровье. Тираспольский горсовет объявил, что если Бессарабия присоединена к Молдавии незаконно, то в таком случае передача левобережья Днестра Молдавии также незаконна. Кроме того, в мятежных провинциях провели локальные плебисциты по «языковому» вопросу. Официальными языками Гагаузии объявили молдавский, гагаузский и русский, Приднестровья – молдавский, русский и украинский.

Разумеется, эти шаги взбудоражили всех немолдаван. Волнения начались одновременно в Приднестровье и небольшом регионе на юге страны – Гагаузии. Гагаузы – это небольшой тюркоязычный народ, дальние потомки средневековых печенегов и половцев. В Молдавии проживает около 150 тысяч представителей этого народа, это единственная крупная гагаузская община. 19 августа 1990 года Гагаузия провозгласила создание собственной республики. Ну а 2 сентября 1990 года в Тирасполе провозгласили Приднестровскую Молдавскую Республику. Перед этим на территории Приднестровья прошел референдум. Поскольку одновременно по всей стране провести его не удалось, в разных городах и селах он состоялся в разные дни. Последние «местные референдумы» прошли уже осенью. Как бы то ни было, почти во всех населенных пунктах его все же провели, и по утверждению властей Приднестровской республики, проголосовали 370 из 471 тысячи человек, внесенных в списки избирателей. За республику проголосовали 96 %. О строгом контроле хода и результата этого плебисцита говорить, конечно, не приходится, но ни у кого из наблюдателей не возникло сомнений, что приход на участки был действительно массовым. Первым главой маленькой республики стал Игорь Смирнов. Этот пятидесятилетний политик до 1990 года возглавлял завод «Электромаш» в Тирасполе. Для индустриального Приднестровья было абсолютно естественно, что во главе республики встанет один из капитанов местной промышленности. Горбачев заявил о непризнании Приднестровья, но повстанцам его мнение по этому вопросу было в лучшем случае безразлично.

Можно только удивляться, насколько быстро и эффективно Приднестровье создавало свои государственные институты. Местные администрации, силовые структуры, центральное управление – не имея никакого опыта подобного строительства, республиканцы ухитрились стремительно возвести хрупкое здание нового государства. Здесь, конечно, сыграла роль сама организация жизни в Приднестровье в позднем СССР. В Тирасполе с его штабом 14-й армии жило множество офицеров-отставников, а сам регион обладал некой спайкой через коллективы крупных предприятий.

Была ли война неизбежной? Нет. Способность слышать друг друга и учитывать взаимные интересы уничтожила бы саму возможность боевых действий. Однако случилось то, что случилось. Традиционно разжигание конфликта валят на Москву, однако это типичные поиски виноватого «под фонарем»: теории о происках бывшей столицы позволяют игнорировать собственные внутренние проблемы. В случае с Приднестровьем советское правительство вовсе не выказывало энтузиазма по поводу возникновения самопровозглашенной республики, хотя и не препятствовало этому активно. Россия признала независимость Молдовы в ее советских административных границах, оружие с молдавской территории даже не пытались вывезти, а российские военные в Приднестровье имели приказания не вмешиваться в ход событий – и довольно долго старались их выполнять.

Сомнения были отброшены, все попытки решить дело миром провалились. Маленькую республику ждала большая трагедия.

Время сжигать мосты

Разминкой перед настоящими военными действиями стал поход на Гагаузию. Президент Молдавии Мирча Снегур призвал задавить сепаратистов силами добровольческих отрядов. Армии у Молдавии не было, но боевиков нашлось достаточно. В Гагаузии формировали собственные дружины самообороны и строили баррикады на подходе к своим деревням и маленькой столице – городку Комрат.

25 октября 1990 года должны были состояться выборы в Верховный Совет Гагаузской республики. В этот день на Гагаузию двинулась агрессивно настроенная толпа во главе с премьер-министром Молдавии Мирчей Друком. С другой стороны в Гагаузию ехали волонтеры из Приднестровья. Столкнувшиеся на дороге толпы, вооруженные арматурой, ограничились тем, что грозно покричали друг на друга и разошлись. Интересно, что этот день стал одним из последних, когда себя показала в действии советская милиция. Части внутренних войск МВД развели готовых сцепиться людей и не позволили брани перерасти в нечто большее. В Гагаузии кровопролития не случилось, а несколько лет спустя, в 1994 году, остроту проблемы удалось смягчить: гагаузы приобрели автономию.

Конфликт в Приднестровье оказался куда менее «вегетарианским».

Для Кишинева Приднестровье было куда важнее, чем Гагаузия. Слишком велико оказалось экономическое значение региона. Однако поначалу Молдова просто не имела собственных вооруженных сил, чтобы подавить восстание. В стране под трескучие разговоры о «манкуртах» и «оккупантах» началось формирование национальной гвардии, однако еще ранее первую кровь пролили полицейские.

Местом первой маленькой трагедии этой войны стал городок Дубоссары. На фоне массовых волнений туда ввели небольшой, лояльный Кишиневу отряд полиции с вооружением. В городке, в свою очередь, формировалась местная народная дружина. Шли митинги против размещения в Дубоссарах вооруженных людей.

В конце концов, 2 ноября 1990 года произошло столкновение. Когда на мосту через Днестр молдавская полиция попыталась разместить КПП, а местные жители этому воспротивились, на место противоборства прибыли курсанты милицейского училища. Лояльные правительству Молдовы полиция и ОПОН¹³ начали разгонять толпу при помощи дубинок и слезоточивого газа. Однако вскоре опоновцы столкнулись уже с трехтысячной толпой: люди всё прибывали, собирались организованно, по сигналу сирен гражданской обороны. Толпа, надо отметить, действовала весьма скоординированно и очень эффективно: людей организованно доставляли к тем улицам, куда выдвигался ОПОН. Драка могла бы продолжаться еще долго и обойтись без пролития крови. Однако в суматохе полицейские принялись стрелять боевыми патронами на поражение.

Местный житель Владимир Тимонов описывал этот день так:

«Переправившись на левый берег реки, волонтеры и полиция двинулись в сторону Лунги, где дорогу им преградили дубоссарцы, – прорваться в город, как они задумали, им не удалось. Тогда опоновцы решили обойти город по объездной трассе и все же зайти в Дубоссары через Большой Фонтан. Но защитники города, разгадав их маневр, погрузились в автобусы, успели и здесь собой закрыть въезд в город. Если на кругу были тысячи людей, то на въезде со стороны Большого Фонтана к моменту нападения нас оказалась лишь горстка.

Встретив и здесь сопротивление и решив, что нас можно запугать, опоновцы открыли стрельбу. Мы с ребятами, едва подъехав, хватая на бегу первое, что попадало под руку – палки, камни, – побежали на звуки выстрелов. Картина была страшная – стреляли по безоружным людям, а те, в свою очередь, стояли непроходимой стеной, и даже вид раненых и убитых не поколебал их уверенность в том, что стоять надо до конца. В тот день погибло трое дубоссарцев – Владимир Готко, Владимир Мицул, Олег Гелетюк. 16 человек получили огнестрельные ранения. Я был ранен в ногу».¹⁴

Своеобразие таких периодов перехода от мира к войне заключалось в том, что полицейские сами испугались того, что сделали. Опоновцы начали в беспорядке отступать.

Дубоссары и все Приднестровье встали на дыбы. На дорогах как грибы после дождя росли блокпосты. Как правило, это были кое-как сляпанные сооружения из бетонных блоков или мешков с землей с едва вооруженными гарнизонами.

Власти агонизирующего Советского Союза на стрельбу в Дубоссарах не отреагировали никак. Более того, в конце 1990 года Горбачев успел подписать указ о роспуске Приднестровской Молдавской Республики. Что выглядит еще более странно, учитывая, что Верховный Совет ПМР пытался оттянуть начало противостояния, приостановив формирование собственных органов управления. Однако в Кишиневе уже закусили удила и не собирались останавливаться. В конце августа 1991 года спецслужбы Молдовы арестовали ряд лидеров ПМР, в том числе Смирнова. Молдаване действовали дерзко, даже залихватски: Смирнова захватили в Киеве и увезли в Кишинев без согласования с украинской стороной. Лихость спецслужбистов вызвала жесткий и стремительный ответ. Паралич железной дороги Кишинев – Одесса, которую блокировал Женский забастовочный комитет во главе с Галиной Андреевой, и угроза отключить электричество всей Молдавии (Приднестровье производило около 96 % электроэнергии страны) возымели эффект: Смирнова отпустили.

Перестрелки были пока еще редкими, но огонь войны разгорался. Наиболее горячей точкой оставались Дубоссары, там регулярно погибали люди, чаще всего – местные милиционеры, перешедшие на сторону ПМР, и ополченцы. Активным действиям пока мешала крайняя слабость обеих сторон: у них не было ни полноценных отрядов, ни оружия. Молдавская полиция просто не понимала, что следует делать. Та же проблема встала перед приднестровцами: никто просто не имел опыта – и неоткуда было его взять – создания военизированных отрядов.

Однако Смирнов понимал, что защитить свою маленькую республику сможет только с помощью организованных сил. Одно из первых его распоряжений по возвращении в Тирасполь – создание Республиканской гвардии. Первоначально она включала в себя три батальона, формировавшиеся в Бендерах, Тирасполе и Рыбнице. Наиболее боеспособным отрядом стал батальон, создававшийся в Бендерах. Основал и возглавил его Юрий Костенко, наиболее известный и харизматичный из полевых командиров приднестровского ополчения. Этот сорокалетний командир воспитывался в детдоме, впоследствии окончил военное училище и воевал в Афганистане, где командовал десантно-штурмовым батальоном. В Афгане воевал хорошо, имел награды и ранения. В 1989 году, вернувшись «из-за речки», он уехал в Тирасполь, где вышел в отставку подполковником и основал кооператив, поставлявший запчасти для местного гражданского транспорта. И тут ему предложили возглавить 2-й батальон гвардии. Костенко сформировал маленькую армию примерно в 300–400 человек численностью, включавшую три стрелковые роты и собственные тыловые учреждения. Свой батальон бывший «афганец» создал, по сути, с нуля, располагая на старте только потрепанным зданием бывшей школы в качестве казармы и штаба. Костенко был одним из лидеров по части добычи оружия и сумел быстро наладить контакт с российской 14-й армией, от командования которой неформально получал заветные автоматы.

Республиканскую гвардию возглавил Стефан Кицак. Этот немолодой военный вышел в отставку в 1990 году, после многих лет службы штабным офицером в Афганистане. Не было в республике более опытного военнослужащего, умевшего руководить людьми.

На стороне противника костяк вооруженных сил составили части ОПОН. За отсутствием нормальных воинских частей полиция стала неплохой их заменой. Кроме них, Кишинев активно формировал добровольческие подразделения из националистов, это были, в частности, известные «Барсуки» и «Бурундуки».

Что интересно, значительную часть молдавских вооруженных формирований составляли этнические русские. По разным причинам вступившие в молдавские вооруженные отряды, они составляли до 30–40 % всех войск, наступающих на Приднестровье.

Серьезным преимуществом молдаван было тотальное превосходство в огневой мощи и количестве тяжелого оружия. Если численное преимущество молдаван было незначительным (до 29 тысяч участников силовой операции против примерно 12 тысяч человек на стороне Приднестровья), то по «весу залпа» и насыщенности бронетехникой лояльные Кишиневу войска превосходили повстанцев в разы.

Весна 1991 года прошла нервно. Малочисленность и слабость вооружения обеих сторон не позволяли устроить настоящую войну, но засады, обстрелы и стычки происходили постоянно. В ночь на 3 марта из засады расстреляли начальника милиции Дубоссар. После этого позиции ОПОН в Дубоссарах были окружены гвардейцами, «слуг закона» разоружили и пленили. К счастью, особых зверств не творилось, вскоре пленных обменяли на захваченных ранее гвардейцев.

Правда, молдаван серьезно сдерживало одно обстоятельство: от Приднестровья их отделяла река. Самопровозглашенную республику было невозможно разгромить простым наступлением со всех сторон: требовалось или перебрасывать войска на немногочисленные плацдармы, или захватывать мосты.

Когда СССР, наконец, окончательно развалился, в Кишиневе решили, что с мятежным анклавом можно покончить. В декабре 1991 года полиция в очередной раз попыталась занять Дубоссары, в Бендерах шли уличные бои, в Приднестровье прибыли казаки из России, чтобы воевать на стороне ПМР. Вообще, война в Приднестровье – это первая постсоветская война, в которой массово по идейным соображениям участвовали российские и украинские добровольцы. Начало 1992 года было временем создания приднестровских вооруженных отрядов. Добровольцы вскрывали арсеналы армии и милиции, с лету формировались вооруженные группы. Первые крупные партии оружия были получены со складов МВД и КГБ, причем запасы, ранее принадлежавшие чекистам, приднестровцам выдали по приказу генерала Яковлева, командовавшего российскими войсками в республике. Позднее Яковлева сменили на генерала Юрия Неткачева, более склонного к сохранению нейтралитета. Молдове было проще: вооружение ей безвозмездно передавали со складов Советской армии. Речь идет о десятках орудий и тысячах стволов огнестрельного оружия. В ноябре 1991 года Молдова объявила военное имущество Советской армии, находящееся на ее территории, своей собственностью. МВД СССР вскоре также передало Кишиневу собственное вооружение. А в марте 1992 года главнокомандующий Объединенными вооруженными силами СНГ маршал Шапошников официально объявил о передаче Молдове воинских частей, расположенных на правом берегу Днестра. По сути, это означало официальное признание фактического положения дел: помешать захвату военного имущества Москва была не в состоянии. Молдаване сумели неплохо оснастить «трофейным» оружием свои вооруженные силы.

Еще одним источником вооружения Молдовы стала Румыния, откуда передавалась боевая техника, включая танки. Однако на территории Приднестровья оказалось достаточно отделов милиции и воинских частей, чтобы оснастить небольшую армию – порядка 12 тысяч местных ополченцев и добровольцев. Войска непризнанной республики состояли из Республиканской гвардии – наиболее многочисленного и организованного формирования, казаков (общей численностью до тысячи человек), ТСО (территориально-спасательные отряды, что-то вроде «войск МЧС») и подразделений МВД. Кроме того, было создано несколько более мелких формирований, включая отряд украинских националистов из УНА-УНСО, и спецподразделения. В военных подразделениях ПМР в общей сложности действовало около двух тысяч добровольцев из России, включая казаков, и несколько сотен украинских националистов, основную же силу армии составляли сами приднестровцы.

Оружие добывалось с помощью толп жителей, включая женщин и детей, которые блокировали воинские части, давая возможность мужчинам изымать драгоценные стволы, благо здесь располагались многочисленные части бывшей советской, а теперь российской 14-й гвардейской армии. Одна из основных баз армии и ее штаб находились как раз в Тирасполе – столице самопровозглашенной республики. На момент начала войны 14-я армия имела небольшую численность – не более 10 тысяч человек, но располагала, традиционно для советского формирования, огромным арсеналом: 229 танков, 305 БМП и БТР, 328 орудий и минометов всех типов. Многие офицеры 14-й армии сочувствовали приднестровцам в достаточной степени, чтобы закрывать глаза на захват ими складов. Один из волонтеров упоминал о поразительной детали: на КПП часовые сами попросили связать их, чтобы иметь возможность честно написать рапорт о захвате оружия силой.

Иногда, впрочем, воинские части поступали проще и переходили на сторону ПМР организованно, с оружием и под командованием офицеров. Так, 115-й инженерно-саперный батальон перешел в ведение Приднестровской республики в полном составе, под началом подполковника Дуткевича. Таким же образом Приднестровье приобрело одного из основных военных деятелей – начальником штаба ВС ПМР стал Владимир Атаманюк, до тех пор – кадровый офицер Советской армии. Командарм Неткачев распорядился уволить всех офицеров батальона, однако процесс шел стихийно, и остановить его генерал не мог. Всего с осени 1991 года приднестровцы набрали на складах бывшей непобедимой и легендарной армии 11 тысяч автоматов, 453 пулемета, 242 гранатомета, 101 снайперскую винтовку (включая совсем старые «Мосины»), 52 ствола артиллерии, 19 танков и 51 единицу легкой бронетехники. Правда, надо отметить, что не все оружие, взятое на складах, попало в руки ополченцев. Стволы начали вовсю расходиться по просторам бывшего СССР. Скажем, после вскрытия арсенала батальона радиоэлектронной борьбы в селе Парканы в Приднестровье принялся звонить начальник одесской милиции. Слуга закона был в бешенстве: одесский подпольный рынок ломился от «молдавских» пистолетов и автоматов.

Что интересно, в этих событиях участвовал генерал Макашов, который позже всплывет уже в Москве в 1993 году. 19 мая 1992 года он возглавлял захват техники Российской армии при помощи Женского забастовочного комитета. Этот день оказался чрезвычайно богат на захваты отрядами ПМР техники: 9 танков, 18 легких бронемашин, 28 орудий и минометов – словом, внушительный арсенал по местным меркам. Интересно, что штаб армии стоически перенес такое потрошение собственных баз: Неткачев, судя по всему, хотел застраховать себя от любых претензий, но вовсе не собирался чахнуть над своим арсеналом, как скупой рыцарь над сундуками.

Из-за частичной нехватки настоящего вооружения стороны наладились использовать охотничье оружие и разнообразные самоделки, включая, например, противоградовые ракеты «Алазань». Вместо того чтобы с их помощью разгонять облака, их начиняли горючими материалами и запускали по наземным целям. Эффективность такого вида оружия была, очевидно, низкой, однако некое психологическое воздействие на противника оно оказывало.

Хотя Молдове были переданы только воинские части на западном берегу Днестра, базы бывшей Советской армии на восточном берегу они тоже пытались прибрать к рукам. Оружия было более чем достаточно, вопрос состоял только в том, когда оно начнет стрелять.

В ночь на 2 марта неизвестные из засады расстреляли автомобиль с дубоссарскими милиционерами, лояльными ПМР. Они выехали на вызов – как оказалось, ложный. Начальник милиции умер от ран. После этого гвардейцы и казаки окружили здание полиции (лояльной Молдове) и вынудили полицейских сложить оружие. Вскоре их обменяли на генерал-лейтенанта Яковлева, захваченного ранее молдавскими спецслужбами.

В тот же день отряд ОПОН и добровольцы на БТРах внезапно напали на полк гражданской обороны в Кочиерах, неподалеку от Дубоссар. Молдавские полицейские скрутили дежурный наряд, захватили оружейную комнату и добыли там более ста автоматов. На полковом узле связи забаррикадировались и вызвали помощь. Командарм Советской армии Неткачев отдал потрясающий приказ – «не вмешиваться». Вмешался отряд Республиканской гвардии ПМР. Пока опоновцы пытались вломиться на узел связи, с другой стороны в здание проник взвод гвардейцев. В результате отряд ОПОН неожиданно наткнулся на огонь из окон и отошел. Полицейские предприняли еще одну попытку захватить задние, на этот раз используя слезоточивый газ, но гвардейцы, как выяснилось, имели с собой противогазы и вторично отбили налет. В это время из Кишинева в Москву сообщили, что воинская часть 14-й армии… захвачена приднестровцами. В Москве не стали разбираться и велели Неткачеву очистить военный объект от захватчиков. Пока в Дубоссарах, Тирасполе, Кишиневе и Москве обрывали телефоны, вокруг базы полка ГО продолжался бой. Дубоссары начала обстреливать молдавская артиллерия. В конце концов на место действия прибыли новые части гвардии, которые эвакуировали российских военных, а заодно и членов их семей. В качестве финального аккорда этого боя приднестровцы взорвали два моста через Днестр.

События в Кочиерах производят тягостное впечатление. Российская армия не могла и не хотела защищать себя. Воинская часть, по соседству с которой – армия с тысячами солдат в строю и сотнями боевых машин – должна была искать защиты у формирований ополчения непризнанной республики. Кремль слабо понимал, что происходит, и в результате отдавал откровенно безумные приказы. Армию на месте возглавлял генерал, руководивший по принципу «моя хата с краю» и допускавший налет на свои объекты с человеческими жертвами и расхищением оружия.

Захват Кочиер серьезно улучшил положение молдаван. Они получили плацдарм и вдобавок установили контроль над паромной переправой через Днестр. Кочиеры стали саднящей раной в боку у Приднестровья и на некоторое время – самой горячей точкой региона.

Следующий шаг молдаван был полностью предсказуем. Получив плацдарм, «румыны» могли попытаться вклиниться в самопровозглашенную республику. Благо от Кочиер до украинской границы всего-то 15–20 километров по прямой. Географически Дубоссары находятся ровнехонько посередине республики, так что молдаване в случае успеха делили Приднестровье пополам. Для решения этой задачи молдаване смогли наскрести только несколько сот человек. Однако малочисленность не означала, что эти силы были безопасны: если бы «румыны» хотя бы поставили под свой огневой контроль дороги через Приднестровье, для повстанческой республики это означало бы катастрофу. Однако для этого требовалось все-таки взять сами Дубоссары.

Кочиерский плацдарм находился севернее Дубоссар, однако молдаване решили сначала завоевать еще одно предмостное укрепление, расположенное южнее, – там Днестр делает крутой изгиб на запад. 14 марта молдавские отряды атаковали эту излучину и вскоре переправились на восточный берег. Попытка ополченцев подорвать мост не удалась: взорвать получилось лишь часть полотна. Одновременно шел бой севернее города у Роговской шоссейной развязки. План молдавского командующего был очевиден и вполне логичен: взять Дубоссары в клещи, вынудить к отходу или окружить части ополчения, а затем спокойно вырваться к границе. Однако после недолгих боев наступление застопорилось. Во-первых, волонтеры молдавских проправительственных формирований случайно расстреляли украинский туристический автобус, набитый гражданами разных стран. Международный скандал пошатнул уверенность Кишинева в том, что проводить операцию так уж необходимо. Во-вторых, наступление неожиданно оказалось трудным делом. По мере того как у сторон появлялось оружие, маховик войны раскручивался все сильнее. Регулярно велись артиллерийские обстрелы Дубоссар, около этого городка шла настоящая позиционная война. Однако приход в отряды ПМР бойцов из 14-й армии и мобилизация местных ополченцев поставили жирный крест на планах молдаван по захвату города. Внутри него находилось слишком много оружия и людей, способных использовать его профессионально, а наличие техники из частей 14-й армии превращало атаки в чрезвычайно трудное дело: навстречу им катился вал огня. В один прекрасный день толпа местных жителей подстерегла колонну российских войск, возвращавшуюся с учений на полигоне, и отбила у военных сразу два десятка танков и БТР. Хотя учиться использованию техники часто приходилось на ходу, легко представить себе чувства «румын», на которых буквально из пустоты выезжали бронегруппы местного ополчения. Вообще, приднестровцы сражались куда отчаяннее своих противников. Для них защита своих домов не была риторикой: их дома и семьи безо всяких метафор находились прямо за спиной. Поэтому ПМРовцы сопротивлялись жестко, известны были даже случаи тарана чужой бронетехники.

К тому же сказалась обычная для локальных войн третьего мира проблема. Хороших солдат молдавским вооруженным силам недоставало, и по мере того, как оказывались убитыми или ранеными люди, способные вести бой на передовой, их становилось некем заменить. Наступление молдаван под Дубоссарами застопорилось в шаге от успеха. Своеобразным символом боев за Дубоссары стал советский гипсовый пионер на холме неподалеку от городка. Прямо возле этой скульптуры окапывались гвардейцы, а саму ее использовали молдавские снайперы для пристрелки. Изуродованный истуканчик, побитый пулями и осколками, стал памятником новой войны – и всей переломной эпохи.

Апофеоз войны. Сражение за Бендеры

Никакой популярности кампания против Приднестровья в Молдове не снискала. Люди совершенно не понимали, для чего им нужно идти на войну с собственными соседями. Массовое уклонение от призыва, вялые и нерешительные действия полиции – никто не умел воевать и никто не хотел умирать. Радикалы стремительно теряли популярность, и летом молдавский парламент принял решение о мирном урегулировании конфликта. Однако по неясным причинам правительство попыталось в последний раз разрубить все узлы силой.

Местом самого кровавого противостояния этой войны стал городок Бендеры, расположенный в южной части непризнанной республики. Именно там состоялось крупнейшее и наиболее кровопролитное сражение всей войны. Бендеры находятся на правом берегу Днестра, то есть для атаки на них не требовалось форсировать реку. Городок расположен всего в 10 километрах западнее Тирасполя, и его захват открывал прямую дорогу на столицу непризнанной республики. Бендеры уже самой природой были поставлены в полуокружение: позиции молдавских войск находились со всех сторон, кроме восточной, где течет Днестр. Бендеры – довольно крупный по местным меркам город (более 146 тысяч человек), так что для молдавских войск это был соблазнительный приз. Наконец, штурм Бендер облегчали холмы вокруг города, находившиеся под контролем «румын». Однако поводом для начала боев за Бендеры послужили не только военные соображения. Вокруг городка завязался настоящий клубок интриг.

Весной 1992 года в Бендерах царило двоевластие. Одновременно с молдавской полицией функционировала и местная милиция. Полицию тайно накачивали вооружением, в самосвалах под видом щебенки для строительных нужд полицейским привозились автоматы и тяжелое оружие. Казаков, приехавших в Бендеры, местные отцы города восприняли как ряженых клоунов, хотя в действительности во время боев те показали себя с отличной стороны. В это же время Юрий Костенко, командир местного батальона гвардии, пытаясь найти выход своей кипучей энергии, забрасывал начальство проектами разоружения полиции. К тому же из-за его конфликта с главой гвардии Стефаном Кицаком в Тирасполе пытались придумать способ вообще разоружить бендерский батальон. Костенко между тем занимался вещами, которые в Бендерах до сих пор оценивают неоднозначно. Атаман гвардейского батальона то ли вел борьбу с местными уголовниками, как утверждали его сторонники, то ли прозаическим образом грабил, как уверяли его ненавистники, то ли совмещал эти увлекательные процессы. Однако, вне сомнения, отряд Костенко оставался самой мощной военной силой в городе. Именно его люди устроили акцию возмездия после того, как 1 апреля на окраине Бендер опоновцы обстреляли гвардейцев и гражданских. Молдавские бронетранспортеры тогда вели хаотичную стрельбу, и по иронии судьбы среди погибших оказалась женщина, поддерживавшая в конфликте Молдову. БТРы случайно или намеренно обстреляли автобус, развозивший рабочих со смены. Впоследствии выдвигались разные версии по поводу смысла этой акции. В частности, один из бендерских полицейских утверждал, что таким образом бестолково пытались захватить мост через Днестр:

«Я знал, что еще до этого разрабатывали операцию по захвату моста через реку Днестр. Это была часть плана захвата города. Были приготовлены белые повязки и форма, отличающая нас от гвардейцев и ТСО. Отрядом должен был командовать майор полиции Райляну. В то время главной ударной силой считался батальон патрульно-постовой службы. Им командовал один из замов комиссара – Вакарь. У них в составе было много молодых ребят, приехавших из близлежащих сел, поэтому они проявляли рвение в отличие от тех, кто жил в городе и представлял всю двусмысленность ситуации, в которой мы оказались. Первого апреля нас подняли по тревоге и лишь потом, когда узнали о провале операции, расстрелянных людях, ехавших на работу, постарались об этом плане забыть».¹⁵

В качестве возмездия за эту акцию группа Костенко устроила засаду в соседнем селе, перебив 14 националистов, что для той войны – серьезные потери. Однако к июню 1992 года стало казаться, что стрельба осталась в прошлом и вскоре политики смогут договориться. Этого не произошло.

Решение об операции принималось лично Мирчей Снегуром, президентом Молдовы. Для наступления собрали мощный по меркам этой войны ударный кулак: до 25 тысяч человек при 70 боевых машинах и нескольких танках. Для ведения атаки использовались также противотанковые пушки «Рапира». Эти буксируемые орудия оказывали огневую поддержку с прямой наводки, подобно пушкам более ранних эпох. Согласно официальной (молдавской) точке зрения, попытка прорыва в Бендеры была спонтанной, и вся операция – не более чем ответная реакция на действия приднестровцев. Однако в реальности молдавские подразделения вошли в город, подчиняясь четкому плану, несколькими группами с разных сторон, прекрасно зная свои задачи. Эта операция была слишком хорошо спланированной, чтобы оказаться случайной.

Приднестровцы располагали куда более скромными силами, и за все время баталии в ней приняло участие лишь около четырех тысяч человек с тысячей стволов огнестрельного оружия. Главным образом город защищали местные ополченцы, усиленные гвардейцами из батальона Костенко, территориальными спасательными частями и казаками. Местное ополчение формировалось по предприятиям. Надо заметить, что Приднестровье совершенно не было подготовлено для обороны. Ни окопов, ни опорных пунктов не имелось, даже мост через Днестр, ключевой для обороны города, толком не охранялся.

Решающие события произошли 19 июня. Во второй половине дня приднестровский майор Игорь Ермаков заехал в бендерскую типографию за агитационными листовками и газетами. Типография находилась на улице, соседней с отделом лояльной Кишиневу полиции. Дежурный на проходной симпатизировал Молдове и позвонил в полицию. Забрав агитматериалы, Ермаков пошел к выходу. В этот момент его старый «москвич» окружили вооруженные полицейские, они арестовали Ермакова и его водителя. Один из полицейских зачем-то принялся палить в воздух из автомата. Неподалеку оказался патруль городского ополчения на «рафике». Бросившиеся на выручку ополченцы затеяли стрельбу, к ним отправился отряд гвардии, но сам попал в засаду. Так что вскоре вокруг отдела полиции полным ходом шел бой. К наступлению сумерек здание полиции было окружено. Полицейские запросили помощи. В это время бендерские «отцы города» отчаянно пытались разрешить кризис и найти какой-то компромисс. Запершихся полисменов пытались убедить отпустить арестованных гвардейцев – без толку. Председатель местного исполкома Вячеслав Когут с трудом дозвонился до министра внутренних дел Молдовы – и всего лишь услышал от него, что в город вводятся дополнительные силы.

В бою погибли полицейский и журналист, несколько человек были ранены. Однако это были лишь первые жертвы. Стефан Кицак, которого предупредили о случившемся, велел перебросить в Бендеры все наличные силы. Одним из первых прибыл казачий отряд из Тирасполя, довооруженный для такого случая гранатометами.

Поздно вечером к городу начали подходить колонны бронетехники Молдовы. Около восьми часов на окраине Бендер подорвались на минах первые бронетранспортеры. Еще одна атака последовала на казармы гвардии. Те отбили этот набег своеобразным образом: молдавские БТРы таранили блиндированным¹⁶ тяжелым артиллерийским тягачом. Экипажи убежали, так что бронетранспортеры достались победителям. В городе начали то тут, то там возникать перестрелки. Следует помнить, что все действие происходило на небольшой территории, Приднестровье – это узкая полоска земли, да и вдоль нее можно проехать буквально за два-три часа. Поэтому первые отряды подходили на подмогу довольно быстро. Однако «румыны» уже обстреливали мост через Днестр.

Молдаване входили в город с нескольких направлений. Крупнейшая группировка – с севера и северо-запада, отряд полиции – с запада, ОПОН и волонтеры – с юга. С северо-запада многочисленный молдавский отряд с бронетехникой также прорвался к зданию полиции. Кроме патронов, они привезли полицейским тяжелое пехотное оружие и даже минометы. Захваченных ранее Ермакова и его водителя, сильно избитых, отправили в Кишинев. А полицейские пошли в бой. На следующий день Мирча Снегур выступил по телевидению и объявил, что правительственные войска вошли в город по просьбе полиции и будут наводить в нем конституционный порядок. Начался полноценный штурм города.

Молдаване обрушились на Бендеры всеми силами, подавляя сопротивление лавиной стали и огня. Поначалу правительственные войска пользовались тотальным превосходством. Сопротивление же им долгое время оказывали только отдельные разрозненные группы. Однако молдавские отряды состояли из очень плохо подготовленных, лишь недавно мобилизованных людей, поэтому перепуганные солдаты палили куда попало. Сады содрогались от залпов. Жители оказались совершенно не готовы к такому чудовищному обстрелу, началась паника, многие погибли в течение первых же часов. «Мы не чувствовали войны, и из-за этого много людей гибло бессмысленно», – вспоминал житель Бендер. В школах в это время шли выпускные балы, и многие позднее с бешенством припоминали молдаванам расстрел праздника…

Части российской армии не вмешивались, поэтому молдаване действовали уверенно. В самом начале боя они добились очень удачного попадания в снаряженный минный заградитель, убив сразу 26 человек. Защитники города из-за тяжелых потерь и без того невысокой численности сражающихся не могли по-настоящему удерживать территорию, но вели маневренный бой.

Гвардейцы засели в горисполкоме, зданиях милиции, рабочего комитета, на почтамте и в казармах. Город не был зачищен, и уличные бои продолжались. Однако 20 июня молдавские части заняли большую часть Бендер, в частности заблокировали мост через Днестр. Но молдаване оказались не в состоянии полностью занять город и начали нести высокие потери. По словам одного из полицейских, только от почтамта в тот день привезли полтора десятка погибших.

«Ребята Дриглова (казачий атаман Дриглов, убит во время сражения. – Примеч. авт.) сражались у площади, – рассказывал казак, оборонявший город. – Мы заняли позицию за исполкомом в здании узла связи. Ночью рядом остановилась колонна машин и техники. Судя по всему, в машинах были боеприпасы для группировки, которая защищала мост, а среди техники вырисовывались силуэты зенитных установок. Мы заняли позиции возле окон, выходивших на перекресток ул. Суворова и ул. Сергея Лазо, и открыли огонь. Снаряды с шипением воткнулись в одну из машин. Другие бойцы начали стрелять из автоматов по бензобакам. Вспыхнула вся колонна, боеприпасы в кузовах взрывались и летели во все стороны. Это был настоящий ад».¹⁷

За мост шел наиболее жестокий бой. Контроль над переправой для гарнизона Бендер был вопросом жизни и смерти: других коммуникаций, связывавших город с остальным Приднестровьем, просто не существовало. «Румыны» тоже прекрасно понимали значение моста, поэтому к переправе отправилась группа из двух батальонов с бронетехникой и «Рапирами» из состава северной группировки. Кстати, командовал этим отрядом полковник Леонид Карасев, советский военный, перешедший в подчинение Молдовы после краха СССР. Возглавляемые полковником, «румыны» быстро взяли под контроль западный въезд на переправу. Мост забаррикадировали бетонными блоками. Правда, солдаты, как оказалось, не взяли с собой лопаты, поэтому окопы рыли касками.

Между тем приднестровцы сумели перейти в контратаку, получив подкрепление привычным для себя способом. Ополченцы блокировали российскую часть и, пользуясь молчаливой поддержкой офицеров и солдат, вывели оттуда несколько танков и легких бронированных машин – от бронетягачей с легкими пулеметами до танков и самоходных зениток типа «Шилка» с их автоматическими пушками, вполне пригодными для стрельбы по наземным целям.

Правда, танки, взятые ополченцами, были не полностью укомплектованы: на них не имелось пулеметов. На танки Т-64 попали экипажи, проходившие срочную службу на других типах машин. Как выяснилось, на технике не работали многие узлы и агрегаты, включая, например, механизм заряжания у части танков.

Атака импровизированной бронегруппы на захваченных в российских воинских частях машинах провалилась: «Рапиры» с берега Днестра сожгли два танка. Боевые машины прошли мост, но пехота втянулась в бой, отстала и оставила танки без поддержки, что позволило молдавским противотанкистам их спалить. Вторая атака также захлебнулась. Поразительно, но наибольшее мужество на молдавской стороне проявил русский полковник Карасев: он лично стрелял из «Рапиры», когда часть расчета ушла в тыл.

Перед мостом скапливалась техника и солдаты ПМР. Продвижения вперед не было, три атаки провалились. Однако приднестровцы все же взяли заветный мост изумительной атакой в духе наполеоновских войн. БТРы с десантом казаков на броне резко рванулись по мосту, проходя впритирку к подбитым ранее танкам. На предельной скорости БТРы смогли вплотную сблизиться с позициями «румын». Казаки спрыгнули с брони и вырвались за Днестр. Драгоценные «Рапиры» захватили в рукопашной атаке. Одна из версий этой истории и вовсе рисует апокалиптическую картину атаки: якобы казаки, принявшие на грудь, въезжают на позиции молдаван на «КамАЗах». Что можно сказать по этому поводу точно? Казаки атаковали в предельном темпе, пытаясь проскочить простреливаемую зону. Вероятно, подбитые ранее машины прикрыли атакующих, так что этот лихой маневр, который в другой ситуации мог бы привести к гибели приднестровцев, принес полный успех. Боевые расчеты молдаван разбежались от орудий или погибли, молдавские части в беспорядке начали отступать, и приднестровцы смогли вырваться на мост и прийти на помощь своим товарищам, блокированным внутри Бендер. Успеху атаки способствовало и то, что отряд Карасева оказался в центре города без поддержки. С фронта его атаковали казаки, в тыл зашел батальон Костенко. К тому же молодые солдаты, не желавшие воевать и не имевшие навыков уличных боев, разбегались, благо вооруженных приднестровцев было мало и эти несчастные легко могли спрятаться.

Вслед за казаками по мосту в город вошли Территориальный спасательный отряд, ополченцы, милиция и приднестровский спецназ.

Прямо во время боев на базы гвардии приходили люди и просили оружие. Гвардеец по имени Александр рассказывал:

«Все время по казарме молотили мины. Хорошо, что мы успели в укрытие спрятать бензовоз. Но обстрел не мешал притоку ополченцев. От мужиков отбоя не было. Ополченцы сидели, ждали, кого ранят или убьют из гвардейцев, чтобы взять оружие и встать на их место.

Как-то пришла бабушка. Говорит, что у нее есть большая кукла. Предлагала завернуть куклу, как ребенка, в покрывало, заминировать, после чего она прошла бы на консервный завод, в полицию и взорвала себя. Она говорила: «Я пожила при румынах и знаю, что это такое. Мне осталось мало жить, так хоть нескольких за собой потащу». Мы не могли пойти на такое и кое-как ее упросили уйти.

Затем пришел раненый семидесятилетний старик. Его ранило по дороге к нам. Он все просил оружие, хотел защищать город. Куда там, пришлось отправить его в больницу».¹⁸

Во время уличных боев под обстрел попали и военные объекты российской армии: несколько военнослужащих погибли при взрыве склада горючего от шального снаряда. Каждый час в городе погибали гражданские: никто из них не имел нормальной боевой подготовки, снаряды и пули они слали куда попало. Молдаване случайно или намеренно штурмовали позиции 14-й армии РФ – правда, неудачно. При этом командование армии по-прежнему слало подчиненным приказы ни во что не вмешиваться. Были случаи, когда из расположения армии выгоняли ополченцев. Прапорщик гвардии ПМР даже не с гневом, а с удивлением рассказывал:

«Они уже до того обнаглели, что стали обстреливать казарму российской 14-й армии с пешеходного моста над железной дорогой… Потом поступил приказ прибыть к крепости. Здесь уже был комбат. Нас было двенадцать человек – гвардейцы, три милиционера и трое из “Дельты”. Нас спасло то, что у ребят из “Дельты” была рация. Потому что была полная неразбериха. Те, кто нес охрану моста, тоже растерялись. Темнело, и уже было не разобрать, кто есть кто… Техника (молдавская. – Примеч. авт.) шла с Варницы. Впереди МТЛБ с ЗУшкой. Это страшное оружие. Она встала на мосту, стала “обрабатывать” его, а остальные уже беспрепятственно шли. Мы оказались отрезанными… Куда с шашками на танк! У нас не было никаких противотанковых средств. Мы думали, поможет 14-я армия. Приехали бойцы из батальона “Днестр” на БТРе, у них было два колеса пробито. Командир машины обратился к прапорщику на КПП, говорит: “Там у тебя пять БТРов стоят разукомплектованных, сними два колеса”. А тот отвечает: “Не могу, приказа не было!” Не понимаю таких людей: тут уже бойня идет, а ему приказа не было!»¹⁹

У многих офицеров и солдат армии в Бендерах жили семьи. С их точки зрения, такая политика была полным безумием. Они просто шли на войну с оружием и техникой, благо для этого было достаточно выйти за ворота военного городка. Люди, умеющие обращаться с оружием, пополняли местное ополчение. Солдаты по обе стороны в массе своей были полными дилетантами. В лучшем случае, как молдавские волонтеры, так и приднестровцы, имели за плечами срочную службу в рядах Советской армии. Поэтому в этих сражениях пролилось много лишней крови: далеко не все бойцы представляли себе основы военного дела. Отмечались просто чудовищные случаи вроде попыток стрелять из гранатомета, уперев его себе задним концом трубы в живот. При выстреле реактивная струя, разумеется, убивала такого гранатометчика на месте. Один из гвардейцев рассказывал, как учился пользоваться бронетранспортером:

«Затем машины кое-как в казарму перегнали – у нас никто не умел с ними управляться. Пока ночь была, изучали вождение, как она стреляет, – короче, за ночь освоили».²⁰

Интересно, что в ночь на 23 июня часть сил ПМР попыталась отступить по мосту на другой берег Днестра. По ним, судя по всему, по ошибке, нанесли удар российские артиллеристы из бендерской крепости. Жуткий момент: «дружественный огонь» убил или ранил сразу до полусотни человек, однако минус на минус неожиданно дал плюс: отход прекратился.

В это время из Бендер бежали жители. В течение нескольких дней более половины населения ушло из города, органы ПМР зарегистрировали по крайней мере 80 тысяч беглецов. В самом городе шли беспорядочные бои. Линия фронта проходила прямо по кварталам и промзоне.

Бендеры оставались под артобстрелом. Не было даже возможности убрать трупы, лежавшие на улицах на тридцатиградусной жаре. Машины скорой помощи обстреливались – по словам врачей, молдавскими частями. Некоторые кварталы были полностью уничтожены артиллерийским огнем.

Мост стал аортой, по которой в Бендеры потоком шла помощь – техника и люди. Баланс сил непрерывно менялся, и молдавская сторона начала проигрывать сражение. В качестве последнего довода ею было решено использовать авиацию. На уничтожение моста 23 июня вылетели три МиГ-29, снаряженные фугасными авиабомбами. Однако первый налет оказался неудачным, бомбы упали на жилые дома в селе Парканы.

Под Бендерами установилось шаткое равновесие. В городе выставили трофейные «Рапиры», написав на одной из пушек: «Я стреляла по ПМР, больше не буду». Однако «равновесие» не означало «затишье». Бои шли постоянно, некоторые кварталы по многу раз переходили из рук в руки. Мрачная ирония судьбы: ареной самых жестоких боев стал кинотеатр «Дружба». «Дружба» вместе с окружающими зданиями была полностью разрушена. На улицах свирепствовали снайперы, бившие с крыш высоток.

По обеим сторонам линии фронта начались массовые грабежи. И молдаване, и приднестровцы пытались бороться с мародерами, но, говоря вежливо, с переменным успехом. Казаки расстреляли как минимум четверых своих сослуживцев за мародерство и насилие над женщинами. В сущности, ни та ни другая сторона не желала брать на душу грех и творить целенаправленный массовый террор. Однако война всегда сопровождается высвобождением самых зверских инстинктов. Как минимум один из пленных, вернувшийся в Тирасполь милиционер Владимир Сердюков, был изувечен полицейскими, которые вырезали ему на теле звезды.

Поразительно, но в Бендерах функционировала пожарная охрана. Огнеборцы не разбежались и стоически выезжали на все вызовы, на какие успевали. В день в среднем возникало по полтора десятка крупных пожаров, причем один из крупнейших произошел на элеваторе, где вспыхнул… огромный склад с семечками. Щадить пожарных никто не собирался. Беспорядочный артиллерийский огонь выводил из строя пожарные машины, при этом часто погибали или получали ранения пожарные. Машины возвращались на базу просто изрешеченными. Только сумасшедшая отвага пожарных позволила избежать грандиозной катастрофы: в какой-то момент начали гореть поезда на железнодорожной станции, в том числе груженные горючим и лесом.

Пожарный Вячеслав Чечельницкий рассказывал:

«Выезжали каждый день по несколько раз. Тушили квартиры, предприятия. Один из самых крупных пожаров произошел на элеваторе. От прямого попадания гранаты загорелись семечки подсолнечника. Мы тушили его всю ночь и целый день. Сначала поливали водой соседние банки. Когда их охладили, уже тушили горящий отсек, подавая воду в отверстие, через которое залетела граната. Элеватор тушили в несколько смен. Из-за угрозы взрыва ситуация была предельно опасной. Могла произойти большая техногенная катастрофа. Приехали даже пожарные из Кишинева».²¹

Тем не менее, несмотря на накал противостояния, лишь немногие солдаты действительно были фанатиками или озверевшими от крови маньяками. Серьезной проблемой молдавских вооруженных сил было отсутствие особого энтузиазма. Солдаты слабо понимали, зачем им умирать ради интересов политиканов, а о защите родных домов и речи не шло. Так что желающих лечь с гранатой под танк не находилось, а в тылу нарастало глухое недовольство бессмысленной бойней. Повстанцы и военные в абсолютном большинстве не питали друг к другу ненависти. Более того, зачастую это были даже не соседи, а родственники. Ситуации, когда на разных сторонах конфликта воевали братья или отец и сын, встречались сплошь и рядом.

Между тем битва за Бендеры наконец поставила вопрос о статусе российских военных. Ни для кого не было секретом, откуда берут технику приднестровцы, Мирча Снегур объявил даже, что Приднестровье – это зона, оккупированная Российской армией, а Россия ведет необъявленную войну против Молдовы. Впрочем, фронтовики никаких регулярных войск перед собой не видели. Комиссар молдавской полиции Бендер подполковник Гусляков только плечами пожимал:

«О какой агрессии 14-й армии речь? Я лично докладывал по телефону президенту Снегуру, что воинские части СНГ, расположенные в Бендерах, участия в боевых действиях не принимали, а у меня сведения, поверьте, достоверные».²²

Тем временем и в Москве возобладали новые взгляды на предмет отношений с Молдовой и Приднестровьем.