Kitobni o'qish: «Белые розы Равенсберга»

Eufemia von Adlersfeld-Ballestrem

DIE WEIßEN ROSEN VON RAVENSBERG

© Е. А. Адаменко, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка^®

Введение

Огромное неказистое строение с окнами, забранными решеткой, и крепостными по виду воротами было не замком, назначение которого – борьба с врагом, а тюрьмой с бесчисленными камерами-одиночками. В одной из них перед узким зарешеченным окном стояла молодая женщина. Она ощущала легкое движение воздуха в своих белокурых волосах и сухими холодными глазами смотрела на кусочек синего неба, видневшийся там, где наконец заканчивалась серая стена, окружавшая тюрьму, – эта ужасная стена, способная, казалась, дотянуться до небес.

Молодая женщина смотрела в вышину, пока не заболели глаза и ей не пришлось перевести взгляд вниз, туда, где рос дикий виноград, оттенивший серый камень прелестью вечно нарядной природы. Побеги густо взбирались по голой стене, и так как дело было осенью, прежде темно-зеленая листва теперь стала красной.

– Будто кровью облита, – произнесла она, содрогнувшись, и отвернулась.

Но и в узкой камере не нашлось ничего более отрадного, чем вид растений снаружи: голые побеленные стены, низкая, узкая и жесткая кровать с чистым, но грубым льняным бельем, тазик и кувшин на табуретке, в центре – стол и стул перед ним, на столе чернильница, перья и пара листов дешевой бумаги. Больше ничего.

И в этой обстановке такая женщина! Высокая, стройная, властная – как королева, а отнюдь не узница, стояла она в тесной комнатушке и, казалось, озаряла ее светом своих глаз и металлическим блеском светлых волос. Ее прекрасное лицо в долгом заключении осунулось и побледнело, но, пожалуй, оттого стало еще прекраснее, и руки, которые она сейчас беспокойно сжимала, оставались лилейно-белыми, изящными, ухоженными и благородной формы – руками знатной дамы, не знавшей более тяжелого труда, чем вышивать золотом и серебром, плести кружева или играть на фортепиано. Как такая женщина оказалась в тюремной камере, в одиночном заключении?

– Это невыносимо! – простонала она.

Она бросилась на стул у стола, начала нервно играть с пером. Взгляд ее упал и на бумагу. Она презрительно пробормотала:

– Писа́ть! Этим невыносимым одиночеством, этой скукой хотят заставить меня делать записи. Можно подумать, я скомпрометировала себя хоть одной строкой! Уж лучше спать!

И она поднялась, чтобы тут же опуститься на кровать. Но при свете дня сон не шел к ней – он и ночью-то посещал ее довольно редко, и она с воспаленными глазами и с горячечным возбуждением в крови лежала на жестком ложе, не имея возможности зажечь свет, чтобы прогнать назойливые мысли или направить их в другое русло.

Эти мысли!

– Если бы только я смогла не думать! – простонала она, опять села, не находя себе места, запустила тонкие белые пальцы в густую копну светлых волос. – Думать, вечно думать, всегда одно и то же! Одно и то же!.. Так теперь всегда и будет? А если я покину это ужасное место, эту темницу, если снова стану свободной, уважаемой, балованной – как прежде? Ну уж нет – нет, тогда все забуду. Ах, забыть бы уже сегодня!

Она снова опустилась на убогую постель, закрыла лицо руками, содрогаясь всем телом, прекрасным телом, словно защищаясь от безымянного, неназываемого ужаса.

Снаружи по каменным плитам коридора кто-то прошагал, загремели ключи, и дверь камеры распахнулась. Но узница не подняла взора на вошедшего. Кто это может быть, кроме надзирателя, приносившего ей по-спартански простую еду, или женщины с водой и свежим бельем? Однако на этот раз не они вступили в комнату, а почтеннейший священник с убеленной сединами головой; весь его облик источал мягкость и доброту, которую редко встретишь среди детей этого мира, еще реже доброта оказывается деятельной. В руке он нес небольшую книгу в черном переплете и маленький букет белых моховых роз¹, прекрасных осенних цветов. И то и другое являло собой любовь: он тихо опустил на стол открытую книгу – то был молитвенник, а белые розы на открытые страницы он возложил не как привет из мира, от которого узницу давно отрешили, но как красноречивое указание на величие, доброту и всемогущество Господа. Книгу и цветы священник прикрыл одним из лежавших на столе бумажных листов.

Тихий шорох бумаги заставил заключенную насторожиться – в камеру вошел не надзиратель! Вырванная из своих глухих грез, она нехотя поднялась и обнаружила себя стоящей перед священником, глаза в глаза. И тут вдруг она выпрямилась, ее красивое гордое лицо приняло странное выражение – в нем читалась смесь высокомерия, насмешки и гнева, глаза заблестели.

– Кто прислал вас ко мне? – спросила она с оскорбительной холодностью. – Я вас не звала!

Но тюремный священник, посещая камеры одиночного заключения, и не питает надежд на вежливые речи, на кротость. Смирение и раскаяние – это дары, которые он приносит с собой, дабы здесь, в этом месте, насадить их в зачастую безнадежно окаменевших и ожесточившихся сердцах. И потому в ответ на холодный прием он лишь кивнул.

– Нет, дочь моя, вы за мной не посылали, – сказал он мягко, – хоть я и ждал вашего зова с тоской в сердце, вымаливал его горячими молитвами – и напрасно!

– Все так, – ответила она еще более холодно и неприступно.

Тут он сделал еще шаг ей навстречу.

– И если я все же пришел к вам, дочь моя, – продолжил он, – то потому, что меня к вам направляют обязанности священника, моя совесть, мое сердце. И мой священный долг служителя церкви предстать перед вами и напомнить о тех последних вещах, к которым мы всегда должны быть приуготовлены…

– Благодарю вас, – перебила она его холодно и слегка качнула головой, словно королева, отсылающая подданного прочь. – Как только я почувствую потребность в духовном утешении, я позову вас, преподобный отец. – Потом добавила с насмешкой: – Боюсь только, что тогда я окажусь уже далеко и от этой тюрьмы, и от вас.

– Я тоже боюсь этого, – ответил пастор серьезно и печально. – Но тем не менее, дочь моя, я должен попытаться обратить ваше сердце к вечному, как требует от нас Бог для блаженства нашей бессмертной души. Мы знаем, что тем, кто Бога возлюбил, все будет во спасение², по словам апостола. Так что, дочь моя, откройте сердце, обратите его к Господу, ведь то, что близорукому земному глазу представляется вершиной страдания, может пойти вам на пользу. Ибо вы не должны забывать, что земное правосудие приговорило вас к смерти!

– Простая формальность, преподобный отец, – возразила она ледяным тоном, сохраняя полную неподвижность, – всего лишь формальность. На свой манер она хороша и может произвести впечатление на неучей, которые под личиной ужасного не способны распознать безвредную суть происходящего. Меня же такая юридическая формальность не в состоянии ни напугать, ни обмануть. Мой защитник, конечно, тупица, и потому прокурор, выкрикивая одни лишь банальности, растоптал его… Но кто видел, чтобы я оттого дрожала или бледнела? Я смеялась!

– К сожалению, дочь моя, к сожалению, именно так вы и делали!

– К сожалению?

– Да, ибо это очень ухудшило для вас положение дел.

Теперь узница рассмеялась по-настоящему – тихим, мелодичным смехом, но все же он шел не от сердца:

– А, вы о том, как прокурор обернул это в своей речи, как энергично высказался о моей черствости, которая будто бы является доказательством вины? Это должно было меня устрашить?

С невыразимой печалью смотрел старый пастор на красивую молодую женщину.

– Я снова покидаю вас, дочь моя, – сказал он со вздохом, – ибо в теперешнем состоянии вашего сердца вы не стали бы меня слушать и отторгли бы мои слова столь же холодно, как пред земным судьей… Это так повредило вашим делам, что на милостивый приговор вы едва ли можете рассчитывать. Поэтому я ухожу, а вам оставляю книгу, содержание которой, возможно, тронет ваше сердце больше, чем мои простые слова. Пообещайте же мне прочесть то место в книге, которое я для вас открыл.

– Возможно, я сделаю это, возможно – нет, – небрежно ответила она.

– Хорошо, да будет так! И все же вы не знаете, сколько раз еще увидите ночь, – ночь, за которой до сих пор неизменно наступало утро, – произнес священник серьезно. – Солнце уже начало клониться к закату, и час за часом бегут очень быстро. Когда же для вас придет вечная ночь, тогда уж слишком поздно раскаиваться и молить о милосердии Божием. Остановитесь! – продолжил он, повысив голос и словно отстраняя ее рукой, когда женщина, пожав плечами, скривила прелестный рот в неприятной усмешке. – Не эта высокомерная улыбка, дочь моя, не эта улыбка – ваше оружие против душевной боли, против обычного для живого существа страха смерти, против земного правосудия! Но меня вы не обманете, ибо я тяжким трудом научился расшифровывать иероглифы человеческого облика, мне многое дано угадывать. И в ваших глазах я читаю вину и страх смерти, – вину, хотя вы постоянно ее отрицаете, и страх смерти, несмотря на деланое равнодушие к приговору, который повергает ниц и укрощает даже сильных мужчин.

– Тру́сы, – бросила она, неподвижная, спокойная, будто говорила о том, что никоим образом ее не касалось. – Я не могу, преподобный отец, помешать вам читать в моих чертах все, что вам заблагорассудится, но в эту ловушку вам меня не поймать, как не попалась я и во все остальные. Все обвинения против меня абсурдны, приговор – тем более, и в любой момент я могу оказаться на свободе по милостивому указу короля, в котором мое имя будет написано большими буквами. К чему же тогда волноваться?

Тут священник отвернулся.

– Бог посылает вам свой свет, – сказал он, – ибо вы услышать Его слово еще не готовы. Прочтите то, что я отметил там, в книге… Возможно, прежде чем окончательно наступит вечер, я снова буду у вас, и сквозь туман мирского прорвется луч света, который вы все же узрите и который обещан даже грешнику во искупление грехов.

И с тем он отвернулся и стукнул в дверь, которую тут же для него распахнули, но стоило пастору переступить порог, как следом вошел другой посетитель, которого до камеры сопровождал лично директор тюрьмы. Этот посетитель, еще молодой мужчина, был лет на десять лет старше узницы и так на нее похож, как могут походить друг на друга только братья и сестры. Он был столь же прекрасен в мужском обличье, как она – в женском, в чертах и во всем существе обоих читались очевидные приметы благородного происхождения. Бледный от волнения, он вступил в камеру, и едва она его заметила, как тут же бросилась навстречу с криком радости.

– Людвиг! Брат! – засмеялась она счастливо и распахнула руки, и голос ее звенел почти невыносимым нервным напряжением. – Пришел наконец? Принес мне свободу?

Каким бы ни был его ответ, давать его не пришлось: когда узница устремилась навстречу вошедшему, она задела лист бумаги, которым священник прикрыл раскрытый на нужном месте молитвенник и розы, положенные туда со всей нежностью его теплого пастырского сердца. И вот, когда бумага слетела от ее быстрого движения, взгляд ее невольно упал на книгу и цветы – и тут с ее щек схлынула краска, и женщина с отчаянием вытянула руки, как будто обороняясь от нежных, с сильным ароматом цветов.

– Белые розы Равенсберга! – вскрикнула она резко и потом хриплым шепотом нерешительно повторила: – Белые розы Равенсберга! По легенде, мужчинам и женщинам, сынам и дочерям дома Равенсберга, белые розы предвещают смерть. Как оказались белые розы на его покрывале, когда… когда он умер? Они там были, я видела – он потянулся к ним в последний момент. Был май. А теперь уж осень…

Холодной, дрожащей рукой, робко и в то же время словно не в силах совладать с магнетическим притяжением, она схватила снежно-белые моховые розы и механически прочла первые слова на открытой странице:

– Молитва за умирающего. Псалом сто двадцать девять. «Из глубины взываю к Тебе, Господи. Господи! услышь голос мой…»

Она резко оборвала чтение и повернула бледное лицо с широко открытыми застывшими глазами к мужчине, молча и печально стоявшему у нее за спиной. Его она с таким ликованием приветствовала – и вдруг забыла из-за белых роз.

– Мне и правда придется умереть, Людвиг? – спросила она тихо, мучительно надтреснутым голосом, ломая руки.

Мужчина глубоко вздохнул и подошел к ней вплотную.

– Да, – сказал он с усилием, но твердо. – Все кончено, надежды нет. Король отказался явить свою милость. Приговор будет приведен в исполнение.

Тут красивая, гордая женщина, которая еще четверть часа назад вела себя так вызывающе-пренебрежительно и так твердо верила в иной исход, упала на колени и закрыла руками голову.

– Умереть, умереть! Но я ведь еще так молода! – простонала она.

– Как и твой супруг… был… – выговорил он едва слышно.

Но она поняла. Поднялась и, как громом пораженная, отступила на несколько шагов назад.

– Я этого не делала, – прошептала она хрипло, но пугающе отчетливо.

Мужчина платком вытер со лба холодный пот.

– Подумай о вечности, Мария! Через несколько часов ты предстанешь перед Господом, и…

– Умереть… – перебила она его испуганно. – В самом деле умереть, и так скоро? Так скоро?..

– Король все же явил особое снисхождение: я могу сообщить тебе это, подготовить тебя еще до оглашения решения. Моя миссия, самая тяжелая в жизни, – просить короля о милости для тебя – потерпела неудачу. Пусть мое имя и позволило мне получить аудиенцию и его величество был милостив как никогда, он обсудил со мной каждую мелочь, частность, однако он остался тверд в одном пункте: нельзя мешать правосудию свершиться над виновной. Если бы ты признала свою вину, все еще можно было истолковать как заблуждение, помрачение; ты же все отрицала так ожесточенно, показала себя такой бесчувственной, так часто упоминала свою жертву и, несмотря на сокрушительную силу свидетельских показаний, отрицала все с такой невиданной дерзостью, что и судья, и общественное мнение отвернулись от тебя с возмущением, как от чудовища в человеческом обличье. Так что король не мог объявить о помиловании, ибо в таком случае подданные справедливо усмотрели бы в этом особое отношение к аристократии. Вину твою искупит только смерть, а помилование неминуемо вызвало бы народный ропот. Всему конец! Я пришел проститься с тобой, Мария!

Он протянул ей руку. Но она не заметила ее. Взгляд ее остекленел, она сцепила свои изящные, белые, прозрачные руки и едва слышно шептала, дрожа:

– Умереть! Умереть! О, эти белые розы Равенсберга!

Тогда мужчина решительно шагнул к ней.

– Да, умереть, – повторил он твердым голосом. – Мария, покажи, что ты из нашего рода, что ты Эрленштайн. Ибо никто еще из Эрленштайнов не дрогнул перед смертью, никто не входил в вечность через темные врата малодушным. Бог строгий судия, но Он также бесконечно добр и милосерден, Он сможет взрастить золотые зерна твоего сердца, которые мы, люди, своими слабыми глазами не увидели и которые могут превратиться для тебя в средство к вечной жизни. У тебя еще есть время для исповеди и раскаяния. И не забывай, что с землей тебя связывает еще одна нить: твое дитя.

Она вздрогнула, как громом пораженная.

– Дитя! – вскрикнула она. – Где она?

Впервые за все время заточения она упомянула о дочери.

– С ней все хорошо, – ответил он печально. – Я серьезно думал о том, чтобы принести ее тебе для прощания, но не захотел подвергать малышку опасностям долгого путешествия – слабо тлеющий огонек жизни слишком легко погасить. И вот, в утешение для момента, когда твое сердце могло бы обеспокоиться судьбой младенца, сообщаю тебе: дитя под моей опекой, станет родным для меня. Милостью короля она получит мое имя, чтобы ей не пришлось с детства нести на себе каинов знак и чтобы это не отравило юную жизнь. Мы с женой покинем Германию на годы – на юге увидит свет наш собственный ребенок, твоему как раз исполнится годик. Мы станем родителями пары близнецов. На юге нас никто не знает, а когда мы вернемся, разница в год заметна уже не будет. Таков наш план, и мы клянемся стать любящими родителями, верными долгу, будто это наша плоть и кровь, и клянемся забыть, какое дитя наше собственное, а какое – твое. И пусть оно никогда и ничего не узнает о матери, даже если при этом в пучину вечного забвения канет также честное и незапятнанное имя ее отца. И даже если ничто не трогает твое сердце, Мария, то это должно задеть тебя как обоюдоострый меч: из-за тебя дочь не узнает имени своего отца, а ведь он был достоин любви. Теперь прощай!

– Прощай, – повторила она механически, не сводя глаз с белых роз, словно они были магнитом, приковавшим к себе все ее духовные силы.

Однако, прежде чем постучать в дверь, он подошел к сестре еще раз.

– И тебе нечего, действительно нечего мне сказать, Мария?

– Не делала я этого! – проговорила она быстро, но так и не взглянула на него.

– Мария, одумайся! Отпираться бесполезно, надежды больше нет. Ничто не сможет тебя спасти, ничто, ничто! И рано утром, когда солнце встанет, ты будешь уже по другую сторону его вечного сияния.

– Уже завтра? – вскричала она, и ее безутешный, ищущий взгляд устремился к окну. – Солнце клонится к закату – и лишь одна еще ночь?

– Лишь одна – последняя для тебя, – повторил он.

Она нервно ощупывала белые розы.

– Розы смерти Равенсберга, – шептала она. – Нет больше никакой надежды. Все минуло, все! Невинность, чистота, честь, любовь – ничего не осталось. – Она вскочила, прижала пальцы к пульсирующим вискам и заметалась по узкой камере. – Ничего! – повторила она. – Ничего, кроме ночи, и ужаса, и страха смерти. Конец! Как такое могло произойти? – спросила она робко и бесцветно, внезапно остановившись перед братом.

И он понял ее и от потрясения отвернулся. Однако и к ней пришло осознание.

– Значит, так? – спросила она едва слышно. И потом заговорила громко и равнодушно: – Да, я об этом читала и в театре никогда не могла сдержать слез, когда у Шиллера Мария Стюарт шла на казнь, а Лестер наверху все слышал³. И кто заплачет обо мне? Лестера вовсе нет, однако он гонит меня на смерть. Сначала бархат, и шелк, и соболь, и драгоценности, а теперь… Плаха, топор и убогий гроб грешницы! Но я еще так молода! Поло́жите меня в усыпальницу или мое место за церковной оградой?

– Мария, Мария! – попросил он тихо. – Не надо об этом говорить. Возьми себя в руки! Время уходит!

– Да, солнце начинает садиться, – ответила она и подошла к столу, чтобы снова взять белые розы. – Еще один короткий час, и наступит ночь… Вечная ночь. Есть ли что-то по ту сторону?

– Обещанное самим Спасителем, Мария!

– Но никто ничего не знает об этом. В этой новой жизни нет вины, нет беды и нет конца? Сможем ли мы там увидеть тех, кто раньше нас прошел сквозь темные врата? И встречу ли я там его, будет ли он и там обвинять меня?

– Богу обвинители не нужны – Он твое деяние видел.

– Мое деяние! – повторила она. – Кто скажет мне, искупит ли это деяние моя смерть?

– Если ты раскаешься – конечно!

– Каяться! Что такое раскаяние? О, знаю я, знаю – это сожаление о былом грехе. Тогда я ни в чем не раскаиваюсь. Муки совести? Все эти чувства еще не пришли, ведь я ждала, ждала, что выйду из этих стен, ждала свободы – и все напрасно, напрасно. Не поможешь ли ты мне сбежать? – добавила она шепотом, украдкой, задержав дыхание и поблескивая глазами.

– Сбежать? – Он сочувственно улыбнулся. – Из этих стен? Сестра, это невозможно!

– Невозможно для тебя, да, это так, – продолжила она возбужденно, – но он, он мог бы сделать это для меня, он должен был бы освободить меня, ведь я сделала все для него, ради него! И ни единого слова от него за все это долгое время, ни единой строчки, ни одного письма…

– Мария, Мария, так правда то, что допускал обвинитель, что темное деяние ты осуществила ради кого-то другого?

– Я ничего не выдала – ни на мгновение, ни единым вздохом, – немедленно возразила она.

– Нет, его имя ты сумела скрыть…

– Конечно, теперь я могла бы отомстить и постфактум вывалять его имя в грязи, – сказала она горячечно, но огонь тут же погас в ее глазах. – Но не помогло бы, ибо доказательств нет. Он безвинен – ибо что с того, что он нечаянно меня искусил? Нет… Это имя я унесу с собой в могилу, в бедную могилу грешницы…

Шорох, раздавшийся у двери, вынудил мужчину прощаться.

– Прощай, Мария! – сказал он. – Пусть Господь будет для тебя милосердным судьей.

– Останься! – вскричала она. – Не оставляй меня одну – солнце садится, становится темно, и там, там, в темном углу, в кровати, там он лежит, с мертвенно-бледным лицом. Останься – я боюсь его. Видишь маленькое кровавое пятно там, на его виске? – прошептала она со страхом. – Мне приходится смотреть на него ночь за ночью. Это раскаяние? Останься – ради бога, останься!

Однако дверь уже отворилась – еще один, последний взгляд, и потрясенный до глубины души, скрыв лицо, граф фон Эрленштайн покинул свою несчастную сестру, еще совсем недавно – многоуважаемую и почитаемую баронессу фон Равенсберг, которая в своей узкой камере впервые склонилась под гнетом ужасных обвинений – юная и прекрасная, цветущая, как майская роза, несмотря на месяцы заключения в темнице.

* * *

Луна, которая тихой ночью поднялась в небо, полное звезд, заглянула и в узкую камеру, где седой священник, полный кротости, сочувствия и священного пыла, стоял перед рыдающей юной женщиной и неутомимо проповедовал ей милость и благодать Господа.

Нежный свет луны постепенно растворился в опалово-бледном свечении занимающегося дня и, когда первые лучи провозгласили восход солнца, тихо и жалобно начал звенеть колокольчик, и в келье наверху священник начал читать молитву за умирающих.

* * *

Луна и звезды совсем поблекли. Цвета восхода окрасили стены тюрьмы в пурпур и золото. Солнце взошло, обещая славный день. Звон колокольчика затих. И когда сияющий властелин дня поднялся достаточно высоко и его победительные лучи пробрались за серые стены, туда же внесли на носилках черный простой гроб. Граф фон Эрленштайн забрал из камеры то, что теперь принадлежало ему по праву: письмо, кружевной платок, которым она в последний раз покрывала свои светлые волосы, сами прекрасные шелковые волосы, маленькую шкатулку, опечатанную судебными печатями (в ней хранились драгоценности, которые его сестра носила в заключении), и маленький букет белых моховых роз, который она так и не выпустила из рук и который теперь превратился в букет роз пурпурных.

Священник, глубочайшим образом растроганный, рассказал, как она умерла: раскаявшаяся, спокойная, без страха смерти, смиренно принимая искупление за свой тяжкий грех.

– Requiescat in pace⁴, – сказал он в заключение, и тут же снова зазвенел колокольчик: тихие, жалобные, стонущие звуки дрожали в утреннем воздухе золотого осеннего дня, и вскоре короткий перезвон затих.

Это был призыв к заступничеству за бедную душу, которая теперь под грузом своих грехов стояла перед троном Господа.

Тлен и прах…

Книга первая

На самом севере Германии, на морском берегу высится замок Хохвальд. Вокруг раскинулись величественные, богатые дичью дубовые и буковые леса. Сосны, разбросанные тут и там, поодиночке и группами, казались высаженными намеренно, дабы их темные кроны придали лесным видам особое очарование. У самого замка лес искусно обращен в великолепнейший парк – пожалуй, второго такого не сыскать во всех немецких владениях. Лесные почвы и серые земли пустошей перетекают в изумрудно-зеленый газон, в центре которого – дуб-колосс с руническими знаками в рыхлой коре, а у самого замка вытянулась, широко раскинув ветви, прямая, как свеча, мощная сосна с темно-зеленой хвоей, изысканный аромат которой наиприятнейшим образом смешивается с благоуханием роз, за которыми здесь ухаживают с особым рвением.

В самом же замке обнаруживалось такое смешение стилей, что его впору было именовать лишенным его вовсе. И ведь многие находят это более привлекательным, нежели скучное и правильное «единство стиля», во имя которого сегодня творится так много безобразий. Коротко говоря, замок Хохвальд представлял собой здание со множеством башенок и эркеров: самые старые его части относились к XIII веку и теперь составляли лишь одно его крыло, тогда как в главном здании XVI века покатые покрытые шифером мансардные крыши с заостренными башенками напоминали о дворцах Фонтенбло и Сен-Жермен. Между этим, собственно, главным зданием и изобилующим лепниной нарядным павильоном в стиле рококо вклинился банкетный зал в чистейшем тюдоровском стиле английской готики, с похожими на кружево контрфорсами и опорами крыш, что знатоков неизменно заставляло возмущенно и даже с негодованием качать головой, – однако выглядела вся эта гремучая смесь весьма живописно.

Со стороны моря волны плескались непосредственно у полого спускающихся стен замка. Прибой разбивался о выступающие из воды острые каменистые рифы, однако участок справа был ровным. Широкая терраса с северной стороны замка, с лестницей, ступени которой уходили прямо в воду, в солнечные летние дни позволяла насладиться прохладой и великолепным видом – бесконечной морской далью, мерным движением волн, которые, с плеском и шипением разбиваясь о рифы, набегали на белую мраморную лестницу, и брызги пены нередко подкатывали к ногам сидевших наверху – тех, кто, вдыхая полной грудью прохладный, прозрачный и чистый морской воздух, никак не мог насытиться этим неповторимым зрелищем.

В замке с незапамятных пор процветал графский род фон Хохвальд, их называли также «морскими графами», так как они владели побережьем и пережили здесь множество эпох. Некоторый суверенитет, который злой король Абель Датский в глубокой древности даровал их предку – тот помог ему расправиться с братом, Эриком Пловпеннингом⁵, – существовал, разумеется, только на словах и позволял лишь чеканить собственную монету. Позже один из Хохвальдов умудрился обменять этот суверенитет на значительные территории, еще до медиатизации⁶, а в более поздние времена семья была наделена княжеским титулом (по праву первородства) и местом при дворе, учитывая то, что Хохвальды через тот договор мены закрыли для себя возможность взойти на трон и войти в число высшей имперской знати, несмотря на их не вызывавший сомнений былой суверенитет. Вот так славно все сложилось для первого князя, отца нынешнего, – он постоянно жил при дворе и тратил там не только весь свой доход, но и много больше. Вследствие этого дом Хохвальдов пережил тяжелый кризис. Но и он минул – говорят, с помощью авансов из королевской казны. Словом, когда умер старый князь, прожив годы совершенным затворником, финансовые дела Хохвальдов были хороши, как никогда прежде.

Сын этого первого князя фон Хохвальда очень молодым начал свою карьеру в армии, а именно в лейб-гвардии, и не только считался замечательно умным, располагающим к себе и любезным молодым человеком, он был также очень хорош собой; лихой, молодцеватый офицер-кавалерист в высоких и высочайших кругах Резиденции⁷ пользовался заслуженной любовью. И действительно, что-то солнечное в его существе притягивало к нему сердца – даже и без княжеского титула благородного человека в Марселе Хохвальде (так его звали) выдавали бы образ мысли, свободная, открытая и честная натура.

Когда он вступил в наследственные права и все же заявил, что продолжит служить в армии, его решение встретили с радостным удовлетворением, и тем больше удивления, сожаления и укоризненных покачиваний головой выпало на его долю потом, чуть позже, когда он внезапно изменился, стал серьезным и сдержанным, словно его солнечную натуру окутала черная вуаль, а через несколько месяцев и вовсе снял белый колет и шлем с орлом – короче говоря, вышел в отставку. О причинах, побудивших его к этому, он высказывался только в самых общих чертах, даже ближайшие знакомые и родные ничего вполне определенного не узнали, ясности не наступило. В ответ на настойчивые расспросы молодой князь говорил, что полностью хочет посвятить себя жизни в поместье, генеалогическим и геральдическим исследованиям, которые всегда его увлекали. Эти слова были встречены с недоумением из-за стремительности принятых им решений, а также внезапной перемены его нрава.

Но, как и все в этом мире, изумление не может длиться вечно. Люди потихоньку успокоились по поводу «безумия князя Хохвальда», ведь вокруг столько любопытного – того, что требует немедленного обсуждения. Со временем отшельническая жизнь молодого вельможи перестала удивлять, и он лишь несколько раз в году приглашал близких знакомых на охоту в свои великолепные леса, а в резиденции его видели только по необходимости, когда визиты влиятельных иностранных персон требовали его присутствия при дворе и исполнения наследственных обязанностей обер-егермейстера. С началом войны⁸, разразившейся вскоре после его отставки, князь вернулся в свой полк и выказывал в боях необычайную храбрость, граничащую с презрением к смерти; другие отважные офицеры находили ее безрассудной и бесцельной, тогда как у обычного человека такое поведение вызывало душевный трепет и стремление подражать. В одном из сражений князь получил удар саблей и на долгие недели попал в лазарет, но даже раненый, в тяжелейшем бреду, ничем не выдал своего секрета, ничто не объяснило также перемену в его характере. После окончания кампании он вернулся в свой замок у моря с Железным крестом первого класса на груди и стал еще тише и серьезнее, чем прежде, однако даже в этом уединении изначально светлая и солнечная натура не позволила ему превратиться в жесткого, черствого и капризного человека.

Вот уже двадцать лет князь Хохвальд вел тихую жизнь, разнообразие в которую вносили дальние одинокие путешествия – он месяцами странствовал вдали от северных берегов. Ему почти сравнялось сорок пять – лучшие годы, но он по-прежнему оставался один.

Дело было ранней весной. Далеко на севере, у моря, ледяные вихри еще запутывались в голых кронах деревьев и зловеще завывали вокруг одинокого замка. На время этих сражений зимы с весной князь Марсель Хохвальд почти всегда уезжал на юг – в Испанию, Тунис, Каир или Италию, смотря по тому только, что ему приходило в голову, и чаще всего проводил там февраль, март и апрель в сопровождении одного лишь камердинера, который был на четыре года моложе господина и начал службу у него двадцать четыре года назад – еще в прекрасные, веселые лейтенантские времена, а потом вместе с ним уволился из армии и всегда оставался рядом. Такая неразлучность обоих совершенно не тяготила, ибо князь был хотя и требовательным, но добросердечным и справедливым хозяином, а Ратайчак, которому за долгие годы, минувшие со дней рекрутства, так и не удалось улучшить свой ломаный немецкий, был просто золотая душа – честная и преданная, правда не без причуд, как частенько бывает у многолетних слуг. Рослый, как и его господин, с блестящими черными глазами и ухоженными усами, в прекрасно сидевшей егерской ливрее, которую он всегда носил в путешествиях и только дома сменял на черный фрак, короткие штаны, чулки и туфли с пряжками – все это оказывалось в равной степени опасным для сердечного покоя испанок, итальянок и жительниц Нубии.

В один восхитительно теплый мартовский день князь Хохвальд, совершенно один, как он это любил, бродил по самым узеньким проулкам Флоренции в поисках жемчужин для своих коллекций: иногда здесь, в грязных закутках, обнаруживалась старая майолика, стекло, ткани, мебель, короче – древности. И верный глаз редко его обманывал: часто под ужасной грудой хлама всех возможных и невозможных мастей он находил предмет, на который сам продавец не обращал ни малейшего внимания и лишь смеялся в душе, когда сумасшедший «Inglese»⁹ (так итальянцы называли любых иностранцев со средствами) вытаскивал какую-то тряпку, разбитый стул или круглый расписной черепок, да еще и выкладывал за это кругленькую сумму.

Вот и сейчас он вышел из бокового переулка на виа Маджо, заботливо убирая в карман крохотную шкатулку севрского фарфора с портретом мадам Помпадур и клеймом – он отыскал ее в одной насквозь пропахшей луком дыре. Смахнув носовым платком с одежды пыль, которая прилагалась к покупке совершенно бесплатно, князь Хохвальд отправился к Арно, перешел мост Санта-Тринита, между опорами которого река величаво катила свои желтые воды, потом с минуту решал, отправиться ли ему направо – к Уффици или налево – по Лунгарно к парку Кашине, и в конце концов зашагал прямо, чтобы, пройдя мимо палаццо Спини, оказаться на виа Торнабуони с ее богатыми ювелирными лавками. Собственно, ему хотелось лишь взглянуть, появилось ли что-нибудь новое в магазине у Броджи¹⁰, знаменитого фотографа и торговца предметами искусства, а затем прогуляться до церкви Сан-Марко, где один художник копировал для него на слоновой кости знаменитое «Коронование Марии» да Фьезоле¹¹.

Кто знает, как бы все обернулось, прими он решение в пользу солнечного Лунгарно! Но князь Хохвальд беспечно перешел улицу и уже очень скоро оказался перед витриной Броджи, где его внимание привлекла превосходная копия знаменитой тициановской «Королевы Кипра»¹² в массивной, богато украшенной резьбой золотой раме. И вот, пока он стоял, любуясь картиной, и размышлял, не стоит ли ему приобрести еще и прекрасную Катерину Корнаро в пандан к уже имеющейся у него «Красавице»¹³, из дверей лавки вышла статная и красивая дама в летах, сопровождаемая другой – более юной, очень стройной, в отличие от спутницы, и к тому же совершенно непривлекательной: у нее было желтоватое калмыцкое лицо и черные, по-негритянски курчавые волосы. Дама постарше, снежно-белые волосы которой очень шли к ее все еще очень свежему цвету лица, на выходе прищурилась, ослепленная ярким солнечным светом, и собралась было открыть зонтик, когда случайно взглянула направо.

– Нет! – произнесла она удивленно. – Марсель, это и вправду ты?

Услышав свое имя, князь стремительно повернулся.

– Ольга! – Он казался не менее ошарашенным. – И ты здесь? Я думал, ты в Петербурге!

Дама являлась единственной родной сестрой князя, а юная барышня с калмыцким лицом – ее дочерью. В девицах Ольга Хохвальд была чрезвычайно хороша собой, но, как и многие дочери в знатных семьях при майорате¹⁴, не обладала средствами, которые удовлетворяли бы ее запросам и привычкам, выработавшимся, пока она воспитывалась. Так что выгодный брак казался для избалованной графини необходимостью; ее везде были рады видеть, и она легко покоряла сердца тех, кто имел столько же, сколько и она, – слишком много, чтобы голодать, но слишком мало для той жизни «большого стиля», к которой Ольга Хохвальд привыкла. В Карлсбаде, куда она сопровождала родителей, Ольга при посредничестве одного русского господина из посольства познакомилась со старым русским служакой с калмыцким лицом – очень богатым генералом Кризопрасом. Тот, несмотря на свои шестьдесят, воспылал к ней страстью и сложил все свои сокровища к ее ногам, предложив руку и сердце. Немного поразмыслив, она приняла и то и другое, ибо, хотя дворянство генерал получил совсем недавно, в дополнение к одному из украшавших его грудь орденов, он был чертовски богат, а она была двадцати пяти лет от роду и располагала только красивым свежим личиком и теми средствами, к которым особый фонд майората допускал дочерей семейства Хохвальд.

Генерал Кризопрас прожил еще десять лет, а потом его супруга осталась богатой жизнерадостной вдовой с унаследованным в полной мере состоянием и двумя детьми: «милому» Борису досталась вся привлекательность матери, а «бедной» Саше, к сожалению, – калмыцкие черты ее отца. Когда Саша вошла в возраст и должна была выходить в свет, это обстоятельство доставило генеральше множество забот. Она, дабы подчеркнуть свою материнскую роль, довела свои волосы, рано начавшие седеть, до снежной белизны посредством одеколона и рисовой пудры, и это оказалось настолько ей к лицу, что пришлось ей, скрепя сердце, признаться себе, что она, увы, и вправду все еще много привлекательнее, чем дочь.

«Как же мне выдать ее замуж с таким лицом? – говаривала она. – Разве не лучше было бы пойти в отца Борису? У мужчин ведь борода столько всего скрывает!»

И вот Саше тоже уже исполнилось двадцать пять – и ни одного жениха, несмотря на все деньги, несмотря на то, что личное дворянство ее отца уже превратилось в наследственное, несмотря на гарантированное и завидное положение ее матери в петербургском обществе, несмотря на успехи брата в дипломатической карьере и на ежегодные поездки «на воды»… Из-за своей несчастливой внешности она так и ходила в старых девах. Тут генеральше пришла в голову идея попытать счастья в больших итальянских городах, где весь мир назначает свидания и где итальянские гранды из старой аристократии, растратившие свои состояния, так часто ищут и находят богатых наследниц. Может, и Саше удастся встретить своего маркиза, или герцога, или графа?! Но, несмотря на кое-какие варианты, в расчет все же закралась роковая ошибка: итальянец, с его врожденным чувством прекрасного, должен был оказаться совсем уж в отчаянном положении, чтобы ради денег жениться на столь непривлекательной особе, ибо для него абсолютно неприемлемы приплюснутый нос, высокие скулы и раскосые глаза, тогда как калмыцкая кровь, в свою очередь, не дает шанса носу благородной формы и большим глазам.

Потому и состоялась встреча князя Хохвальда с сестрой во Флоренции у витрины магазина Броджи на виа Торнабуони в тот прекрасный и теплый мартовский день.

– Я думал, ты в Петербурге! – была его первая реакция.

Генеральша скривилась.

– Прошу тебя, Марсель… Это было бы совсем не шикарно! – воскликнула она. – Нельзя оставаться в Петербурге на Великий пост, ведь хорошему русскому следует изо всех сил каяться. Весело это? Нет. Так что я уже третью зиму провожу на юге. В прошлом году мы были в Риме – теперь туда собираемся только к Пасхе. Здесь, во Флоренции, собственно, много больше движения, это настоящий зимний город. Здесь можно открыть по-настоящему международный салон – вот что я скажу тебе, и особенно теперь, когда мой милый Борис служит атташе в Риме…

– Борис в Риме!.. Об этом я тоже ничего не знал, – вклинился князь в этот поток речи.

– Уже два месяца, – гордо кивнула генеральша и, скользнув взглядом по дочери, механически добавила: – Саша, держись прямо!

– И пока Борис в Риме, ты во Флоренции? – уточнил князь с улыбкой.

– В Риме мы тоже побываем, – ответила генеральша. – Видишь ли, у Бориса месяц отпуска, и он тоже во Флоренции… – Она замолчала и вздохнула.

– Так что же?

– Саша, держись прямо, – повторила мадам Кризопрас, протягивая брату руку и двинувшись с ним к Лунгарно, а Саша, которая выглядела скучающей и унылой, как дождливый день в деревне, последовала за ними. – Entre nous¹⁵, Марсель, Борис загорелся и взял отпуск, чтобы оказаться здесь просто потому, что здесь также одно семейство, в котором он заинтересован.

– Кажется, Ольга, тебя это не слишком воодушевляет.

– О, немецкая графиня вполне устроила бы меня в качестве невестки, но, видишь ли, у нее так мало средств… Я знаю это из наилучшего источника.

– Стоит ли Борису об этом думать? – бросил князь.

– Ах, он очень поиздержался, – шепнула генеральша. – Видишь ли, Марсель, он просто хотел насладиться жизнью, мой бедный мальчик, и теперь… Принадлежащая ему часть отцовского наследства почти вся вышла! Что скажешь на это?

– Что ж, как постелешь, так и поспишь, – сухо ответил князь.

– Нет, я считаю, ему следует сделать хорошую партию, – горячо возразила генеральша. – И он также был вполне в этом убежден, пока не встретил эту блондинку-графиньку… О Марсель, меня и вправду это беспокоит! Бедная, несчастная я вдова!

– Ерунда, Ольга! В том, что Борис промотал свою часть наследства, ничего хорошего нет, но…

– И что же, теперь бедному юноше стать картезианцем¹⁶? – возмущенно перебила его мадам Кризопрас. – Почему мой Борис, мой милый Борис должен считать рубли и копейки? Он, который вращается в высших кругах, должен влачить существование, полностью исключающее high life¹⁷? Мой Борис имеет право на эту жизнь и должен наслаждаться ею!

– Он как будто именно так и поступал? – парировал князь.

– Ну даже если и так? Кого это касается? Никого!

– Правильно, дорогая Ольга. И возвращаясь к прежней теме: раз уж Борис промотал свою часть наследства, по сути это и успокоение, и радость для тебя…

– Нет, Марсель, ты невыносим! – воскликнула генеральша, всерьез рассердившись.

– Вовсе нет, – сказал князь смиренно и начал снова: – Что Борису наследство так ударило в голову, это очень даже похвально…

Подавленный смешок Саши, шедшей сзади, дал князю понять, что он действительно подобрался к ахиллесовой пяте сестры и оказался на весьма скользкой почве.

– Саша, что тут смешного? Держись прямо! – резко бросила генеральша через плечо.

Однако Саша воспользовалось грохотом проезжавшей мимо тяжелой повозки, чтобы предостерегающе воззвать к князю:

– Дядя, не вороши осиное гнездо! Что Борис ни натвори – все всегда славно!

– Надеюсь, ты понял, что Борис должен сделать богатую партию, – продолжила генеральша, когда повозка проехала, – так как я свои деньги ему отдать не могу – должна же я как-то содержать дом, и Сашино наследство – да, если Саша вообще выйдет когда-нибудь замуж… Ей нужно по меньшей мере иметь деньги, раз уж нет внешней привлекательности…

Пораженный бестактностью сестры, князь невольно взглянул на племянницу. Но она ему кивнула и, смеясь, показала острые белые зубы.

– Если не мама, то зеркало расскажет мне о том, что я уродина, – произнесла она невозмутимо.

– Она так похожа на славного покойного Кризопраса, – пробормотала генеральша со вздохом. – А Борис весь в меня, и это должно бы, собственно, приносить счастье, но по мне, так лучше бы все наоборот, так как уродство…

– Даже наипрекраснейшую бабенку уродство, увы, портит, – продекламировала Саша весело, без горечи, и у князя потеплело на сердце.

– Саша, не перебивай меня! – прикрикнула генеральша. – Держись прямо и позволь, наконец, мне договорить. Что же я хотела, собственно, сказать? Да, уродство – проклятие для девушки. Так что у нее, по крайней мере, должны быть средства, и эти деньги, между прочим, так хорошо обеспечены, что Борису никогда их не получить.

– А то они непременно были бы уже истрачены, – шепнула Саша в сторону князя.

– И теперь еще эта нелепица с маленькой графиней… Ну хоть плачь!

Князь произнес:

– Хм… А как же зовут его возлюбленную?

– Она дочь того Эрленштайна, который из-за супруги очень долго жил в Каире, а теперь осел здесь. Его жена совершенно не переносила немецкий климат.

– Так-так! И отвечает ли юная графиня на чувства Бориса?

– Этого не может утверждать ни он сам, ни его лучший друг, – вставила Саша.

– Что за ерунду ты несешь? – вспылила генеральша. – Чувства? Какие чувства? Естественно, она ухватится за Бориса двумя руками, так как, во-первых, он очень красивый мужчина, ведь он весь в меня, а во-вторых, он блестящая партия!

– Ты же только что говорила, что он промотал наследство, – сухо напомнил князь.

– Он и без того блестящая партия, за счет его талантов, одаренности.

– Ходит молва, что среди прочего он заложил один чудесный храм… – согласилась неисправимая Саша.

«За последние годы Борис превратился, должно быть, в настоящее сокровище», – подумал князь, вспомнив ту слепую любовь, которую его сестра всегда питала к мальчику. Потому он очень обрадовался, когда мадам Кризопрас после последнего Сашиного выпада неожиданно сменила тему разговора, внезапно спросив:

– А давно ли ты, собственно, здесь, Марсель? Четырнадцать дней? Боже правый, за это время столько всего можно было предпринять – загородные прогулки, пикники, галереи, – entre nous, галереи непростительно скучны, скучнее не бывает, но теперь считается хорошим тоном их посещать, прямо-таки обязательно. Без этих галерей Италия стала бы настоящим Эльдорадо, Марсель! К тому же, пока помню, – Саша берет уроки пастели, и это просто сказочно шикарно, и она сама захотела, хватило ума, хотя обычно сопротивляется всему, что модно. Саша, держись прямо и ничего не говори, все так и есть! – бросила она взгляд назад, хотя Саша не проронила ни слова. – Вот почему ты в прошлом году не пожелала учиться игре на скрипке?

– Потому что у меня нет слуха, мама, и ни малейшего таланта к музыке!

– Слух! Талант! Какая ерунда! Что такое талант? Просто глупое расхожее слово. Берешь учителя, платишь ему и повторяешь все за ним. На это способна любая обезьянка!

Но тут уж князь расхохотался.

– О, Ольга, ты ужасно обрусела, – воскликнул он, – и все теперь у тебя должно идти из-под палки. Даже талант. Бедная Саша, тебе пришлось заняться пастелью только потому, что это модно?

– Увидишь, дядя, – в тон ему ответила Саша.

– Искусство пастели по сравнению с масляной живописью предпочтительнее: никакого запаха, и картина сразу же готова, – посмеявшись, продолжила генеральша. – Но я не могу быть рядом, когда Саша работает, – эти звуки, когда сухой грифель трется об шершавую бумагу, или этот ужасный звук от втирания, они страшно действуют мне на нервы. Но Саша делает большие успехи в искусстве, скажу тебе, Марсель! Она пишет сейчас обеих этих Эрленштайн – весьма пикантно!

– Обеих Эрленштайн? – переспросил князь. – Там что же – две дочери? И которая же покорила Бориса, старшая или младшая?

– Этого, дядя, он и сам не знает, – усмехнулась Саша, – так как они сестры-близняшки, и его сердце все еще мечется между обеими туда-сюда, как… как… Ну, ты знаешь эту историю про осла с двумя связками сена.

– Саша, ну что за сравнения! Ужас какой-то! – вскричала мадам Кризопрас, однако, увидев, что брат развеселился, тоже рассмеялась. Но потом вдруг остановилась. – Мне пришла в голову одна идея, – сказала она, и у нее буквально перехватило дыхание от волнения.

– О, тебе стоит поделиться с нами, – весело предложил князь.

– Нет, не смейся. – Они уже пришли к Кашине, великолепному публичному флорентийскому парку, и генеральша показала на одну скамеечку под мощным дубом. – Мы здесь посидим немного, а Саша пока проверит, следует ли за нами карета, потому что, к сожалению, мы живем не у Порта-аль-Прато, а на виале Реджина Маргерита, там мы арендовали виллу рядом с пьяцца Кавур!

– Как ты могла, Ольга! – упрекнул ее князь. – Современные улицы и дома ты найдешь повсюду. Но когда ты в Италии – отыщи старое палаццо, как можно ближе к галереям и с самой богатой историей.

– Сущий вздор, – промолвила генеральша, устало опускаясь на скамью. – Что мне за дело до всех этих старьевщиков и всего этого исторического баловства, которое так вдохновляет вас, археологов! Мне в Италии хорошо только в тех новых домах у пьяцца Кавур, которые по меньшей мере, если замерз, можно натопить. Но об этом в другой раз. Что я хотела сказать… Саша достаточно далеко? Она всегда смеется над любым моим планом. Ах, если бы она не была так похожа на славного покойного Кризопраса! Однако что хотела сказать… Марсель, хочу обойтись без долгих вступлений и произнесения банальностей и также не стану тебя упрекать, что ты все еще холостяк… Марсель, тебе в этом году исполнится сорок пять, у тебя уже и гусиные лапки под глазами, и седые волосы, само собой, тоже, только при такой прическе их не видно… Скажи, Марсель, ты не находишь, что обязан жениться?

– Так говорят, – ответил князь с улыбкой, – но, дорогая Ольга, тут нельзя приказывать и нельзя запрещать. В этом отношении я придерживаюсь мнения Лессинга: никто ничего не должен, по крайней мере в определенных вещах.

– А что же с наследованием в Хохвальде? Перейдет к младшей линии? Еще чего не хватало! – сказала генеральша и энергично воткнула в песок свой зонтик.

– Какое мне дело до наследования? Вот уж что мне седых волос не прибавит, ведь у младшей линии вполне достаточно сыновей. Надо ведь и другим дать пожить, – сказал князь со спокойной улыбкой.

– Нет, ты это не серьезно! Так нельзя, Марсель! – вскричала генеральша с непритворным ужасом.

– Говорю это вполне серьезно и взвешенно, – возразил он спокойно, а потом добавил задумчиво: – Но все же есть и в твоих словах правда. Хохвальд веками передавался от отца к сыну, а в младшую линию добавилось много крови, которая ее не облагородила. Но я свое время упустил. Я начал стареть. Из любви молодая девушка замуж за меня не выйдет, а жениться, чтобы было кому передать княжеский титул, – нет, этого я не хочу. Так что наследовать будет все же младшая линия.

– Nous verrons, nous verrons¹⁸, – пробормотала генеральша с загадочным выражением лица, и тут появилась Саша с экипажем, и мадам Кризопрас добавила: – Мы ведь обсудим это еще раз, Марсель, правда? Это ведь не твое последнее слово? Пока что пообещай прийти ко мне в гости сегодня вечером. Это мой jour fixe¹⁹, ты должен взглянуть, какой у меня прекрасный интернациональный салон.

– Так это все еще твой идеал – космополитическое общество?

– Умоляю тебя, что может быть интереснее! Придет еще один любитель старого барахла, вроде тебя, некий мистер Марстоун.

– Мужской или женский портной? – спросил князь. – Вечно ничего не знаешь об этих «innocents abroad»²⁰.

– О, ты невыносим, Марсель, – воскликнула генеральша с чувством. – Так придешь? Au revoir!²¹

И с этим они с Сашей в нанятом ландо покатили вверх по виа дель Ре Умберто.

– Итак, прощай, свобода, моя прекрасная свобода, – пробормотал князь, тяжело вздохнув, когда вновь зашагал вниз по Лунгарно. – Теперь от интернационального салона дорогой Ольги меня спасут разве что Рим или Венеция. Прикажу Ратайчаку немедленно паковать вещи! А мой прекрасный старый дворец на виа Маджо… Да… Нет отрады в этом мире!

Достигнув пьяцца Манин, он задумался, не отправиться ли ему в монастырь Сан-Марко, или лучше будет почти полностью потерянное утро завершить в расположенном неподалеку палаццо Корсини. Он знал там одну «Мадонну» кисти Филиппино Липпи и портреты Сустерманса, которые отчасти могли скрасить ему мысль об упущенном времени. И пока он стоял на месте, отыскивая в своем бумажнике билет, по которому палаццо Корсини для него открывали даже среди ночи, кто-то вдруг сказал, стоя совсем близко:

– Князь Хохвальд, если я не ошибаюсь!

С удивлением он обернулся на зов и обнаружил рядом молодого человека, высокого и красивого, но который выглядел карикатурно из-за «шикарнейшего» из всех «шикарных» нарядов. Все на нем было клетчатым, начиная от костюма столь странного покроя, что, если бы это одеяние оказалось на бедном гимназисте, его, скорее всего, назвали бы жалким. Клеточки костюмной ткани были маленькими, тогда как на мешковатом и коротковатом пальто они становились поразительно большими. Шляпу юноша сдвинул назад, на ногах у него красовались желтые остроносые туфли из телячьей кожи; штанцы его были безмерно широкими, подвернутыми, с красным подкладом, а синие чулки – с тиснеными спортивными эмблемами; на обеих руках красовались сияющие перчатки цвета корицы, на которые наползали манжеты с огромными кнопками, к тому же имелась тросточка как для трехлетнего… Таким удивленному взору князя предстала ходячая модель сумасшедшего парижского портного.

Он слегка склонил голову.

– Позвольте, с кем имею честь…

Но еще до того, как он договорил, это клетчатое карикатурное существо уже бросилось ему на шею и наградило поцелуем прямо посреди улицы.

– Дядя, ты что же, не узнаешь меня? Это же я, Борис, – Борис Васильевич Кризопрас, твой племянник!

– Теперь узнаю, – только и смог выговорить князь в объятиях своего племянника и, когда тот наконец в достаточной степени выразил родственные чувства, смиренно упрятал обратно билет для входа в палаццо Корсини и внимательно осмотрел сына сестры.

– Значит, ты Борис, перл семейства, – произнес он. – Что ж, наряжен красиво, во всяком случае!

– Все по парижской моде, дядя!

– Я заметил. Только что расстался с твоей матерью и сестрой, встретил их случайно.

– Ты живешь здесь инкогнито?

– Вовсе нет. В книгах приезжих я записываюсь как М. Ф. Хохвальд. Вот и все мое инкогнито, ибо таинственные инициалы я использую только в сфере, ценимой оберкельнером и портье. И так как Ратайчак не болтлив, а почту я всегда получаю poste restante²², по большей части мне удается избежать этой отвратительной услужливости и вечного титулования «вашим сиятельством» – это обходится слишком дорого.

– Странно! – удивился Борис Кризопрас, ибо ему было неведомо, что людям с титулом – в противоположность простолюдинам – довольно лишь осознавать свой высокий статус там, где все другие робко ищут, как назваться.

Но размышления о человеческих слабостях и прочих сложных материях (да, впрочем, и любые размышления) не являлись сильной стороной Бориса Кризопраса. Так что он, пораженный дядюшкиными причудами, повторил:

– Странно! – И тут же добавил: – Я страшно проголодался, дядя… У меня душевные волнения всегда вызывают голод, очень ощутимую пустоту желудка. Странная конституция, правда? Ты ведь тоже не против подкрепиться, дядя? Уже почти время ланча, и что, если мы не спеша отправимся к Дони²³, – что скажешь на это?

– Согласен, – весело ответил князь.

Он тяжело пережил первое разочарование: несостоявшийся визит в монастырь Сан-Марко, второе же – невозможность посетить галерею Корсини – далось ему уже легче, тем более что племянник в его «наишикарнейшем» виде решительно его позабавил. Так что он продел свою малоприметную руку в играющую всеми цветами руку юного дипломата, и они отправились обратно по виа Торнабуони в самый фешенебельный ресторан Флоренции, где можно было насладиться великолепным обедом по очень высокой цене.

Вскоре они уже сидели за столом этого элегантного ресторана и смотрели вниз, на уличную суету: толчею прохожих, проезжающие экипажи, сияющие ювелирные магазины, лавки торговцев мозаикой или предметами искусства. Довелось им полюбоваться и на одно из «чудес» Флоренции: немолодой американец сошел со своего необычайно высокого экипажа, запряженного попарно двадцатью четырьмя лошадьми, каждая из которых управлялась отдельным поводом: этим своим исключительным и неуместным выездом он ежедневно нарушал движение в городе и по особому соглашению с магистратом каждый месяц оплачивал нанесенный ущерб.

– Черт побери, кто бы имел столько денег, как этот! – вздохнул Борис Кризопрас над своей чашкой Beeftea aux Truffes²⁴.

– Ну, твой отец тоже мог позволить себе выезд на прогулку на девяноста шести лошадиных ногах, – возразил князь.

– Папа? О да. Но, во-первых, его деньги теперь разделены на три части: маме, Саше и мне, ну и я…

Он не закончил, так как официант подошел и поставил на стол маленький террин страсбургского паштета из гусиной печени и бутылку вина «Штайнбергский кабинет».

– Да, очень неприятно, что деньги круглые, – сказал князь, наполняя бокалы.

– Ужасное свойство, – буркнул молодой дипломат. – Мама, конечно, тебе уже нажаловалась? – мнительно предположил он и, так как князь не возразил, успокоил его: – Ну, еще на некоторое время хватит, и потом соберем совет. Колоссально богатая партия in petto²⁵, боюсь только, приживется ли она на нашем генеалогическом древе рядом с благородными прививками.

– Правда? – удивился князь. – Но твоя мать говорила что-то о немке, юной графине, которая…

Борис Кризопрас энергично взмахнул левой рукой, правой выкладывая себе на тарелку остатки паштета.

– Видишь, дядя, как это действует на мой желудок, прямо-таки неестественный голод просыпается! Переживания не для меня!

– Нет? – спросил князь, весело наблюдая за стремительно исчезающим паштетом.

– Нет, – подтвердил молодой русский, трагически покачав головой. – Войди в мое положение, дядя! С одной стороны, тающее все больше состояние – мне страшно не везло в игре и на ипподроме – и перспектива очень скоро пропасть уж окончательно. С другой – одна крайне пикантная американка с сумасшедшими деньгами, а между ними блондинка-эльф, у которой нет ничего или, по крайней мере, слишком мало для меня. Только представь себе это и представь, что меня угораздило влюбиться в эту белокурую эльфийку!

– Да-да, это ужасно, – поддержал его князь, в душе, впрочем, улыбнувшись: ему вспомнилось Сашино энергичное сравнение с ослом, выбирающим между двумя охапками сена. – Охотно верю, что эта дилемма мучительна для тебя.

– Ах, ты еще не все знаешь, – перебил его Борис, глядя на официанта, который принес изысканно сервированные бараньи отбивные а-ля Ментенон²⁶ вместе со слегка запыленной бутылкой старого бургундского. – Дядя, эти котлеты здесь – лучше не бывает, само совершенство. И эта haricots vert flageolets²⁷ к ним – ее готовят по моему рецепту, так как в овощных блюдах эти несчастные итальянцы ничего не смыслят…

Он разделал одну сочную, размером всего с талер, но толстую котлетку, обсыпанную пармезаном, и съел с видом знатока.

– Хорошо, – вымолвил он, медленно сделав пару глотков старого бургундского. – Итак, дядя, как я сказал, ты не все знаешь. Представь себе, отбросив все финансовые соображения, я хотел последовать за своим сердцем и сегодня рано утром решился. Деньги туда, деньги сюда… Она или никакая другая, сказал я себе. Мне было известно, что Эрленштайны с утра собирались в Уффици, и я отправился туда же, промчался через все залы как одержимый, сначала увидел ее отца с другой дочерью – естественно, в зале Ниобид, и бросился в пустой зал Бароччи, чтобы сконцентрироваться и разработать, так сказать, план действий, и кто, ты думаешь, стоит у прекрасного мозаичного стола в центре и зарисовывает орнамент в маленьком альбоме для эскизов? Она! она! она!

– Из чего следует, что удача была на твоей стороне, – произнес князь с серьезной миной. – И что же ты сделал?

– Я? – Борис Кризопрас внимательнейшим образом наблюдал, как официант быстро и бесшумно переменил тарелки, принес в серебряном ведерке на бронзовой подставке погруженную в лед бутылку шампанского «Рёдерер» extra dry, а потом сервировал нежного жареного фазана, с добавлением икры, салат из отборного эндивия²⁸ и компот из зеленого миндаля. – Смотри, дядя, икра здесь действительно хорошая, возможно из заграничных даже и лучшая, но все же не та, что мы едим: серую, крупную, блестящую и нежную – короче, царскую икру. Но и эта, говорю тебе, вполне сносная и, на мой взгляд, это лучшее дополнение к фазану, хотя многие предпочитают кислую капусту, приготовленную с устрицами в шампанском. Но это не для меня. Не знаю, что об этом думаешь ты, но… – И он со значением пожал плечами.

– Всецело полагаюсь на твой вкус, – ответил князь, с трудом сохраняя серьезность. И, пока его племянник пил, вернул его к разговору: – Итак, ты обнаружил ее в зале Бароччи?

– Да, она копировала орнамент, – подкрепив слабую плоть, Борис вновь переключился на страдания молодой души. – Мы пожали друг другу руки, обсудили мозаичный стол, полностью сошлись в том, что «Магдалина» Карло Дольчи отвратительно слащава, а также в том, что вторая жена Рубенса красивее первой. И пока мы все еще сравнивали, я схватился за грудь, выпалил признание в любви и предложил ей руку и сердце.

– И что же она? – спросил князь, в то время как Борис подкрепился еще одним бокалом шампанского, толсто намазал икрой еще один кусочек фазаньей грудки и отправил все это в рот.

– Она? – переспросил он глухо, что в меньшей степени было вызвано сердечной мукой, в большей – набитым ртом. – Она, – продолжил он чуть более звонко, – тут же отказала мне – ясно, без сантиментов и совершенно недвусмысленно!

– Ах! – князь прикинулся удивленным и поднял бокал: – Cheer up, old boy²⁹, и да здравствует американка!

– Еще не все, дядя, – снова глухо (по известным причинам) возразил Борис. – Пока я там так живописно разевал рот оттого, что эта белокурая бестия по какому-то наваждению столь безвкусна, кто входит в зал? Папа с другой дочерью. И едва они ступили на порог, пришло ужасное осознание: я влюблен не в ту, которая дала мне от ворот поворот, а в ее сестру…

– Боже мой, да это же материал для пьесы Ибсена! – воскликнул князь ошеломленно. – Но еще раз скажу тебе, старина: cheer up, ибо худшее, что с тобой может приключиться, – ты получишь еще один от ворот поворот, близнец-поворот.

– Дядя, не издевайся, – молвил Борис с пафосом, что, впрочем, не помешало ему внимательнейшим образом рассмотреть только что поднесенный шаумторт³⁰, который пекут только во Флоренции, он источал изумительный запах абрикосов. – Я говорил тебе, что такие движения души слишком уж ранят мое сердце.

– Я думал, они вызывают у тебя чувство голода. – прервал его князь. – Вижу, что ты, несмотря на наш изобильный завтрак, не прочь осилить в одиночку и эти роскошества.

– Но ведь они же великолепны! – признал Борис, сдвигая себе на тарелку второй кусок ароматного сладкого торта. – Я говорю сейчас про торт, ибо сестер Эрленштайн скорее можно назвать нежными и грациозными, подобно эльфам, нежели потрясающими. Ах, мне нужно было подкрепиться после прозрения моего сердца, дядя, и потому я, как завсегдатай заведения, позволил себе выбрать эти блюда…

Когда исчезли остатки торта, для настоящего завершения трапезы официант принес масло, хлеб из грубой ржаной муки, редис, стебли сельдерея, сыры – страккино и рокфор, а также по чашке мокко – настоящего совершенного кофе Дони, князь еще раз поинтересовался:

– Так что за американка, Борис?

– Чертовски богата, очень пикантная, – буркнул Борис, пожимая плечами. – Слишком уж иностранная, очень free country girl³¹. Ты сам увидишь ее сегодня у мамы, дядя, ведь невозможно представить, чтобы ты обошел вниманием ее интернациональный салон.

– Тут ты, к сожалению, абсолютно прав, – признал князь со вздохом.

– Ну да что уж, – молвил Борис, со значением взмахнув рукой, – эти мамины рауты – ужасная затея. Кстати, и она там будет…

– Вот как? Та самая новоявленная она твоего сердца?

– И та, что от ворот поворот, тоже. Они не в такой чести у мамы, как пикантная мисс «I reckon»³² – это ее прозвище – из Нью-Йорка. Возможно, в ней есть капля и негритянской крови. В любом случае ее отец торговал свиньями, а дед пас их.

Князь Хохвальд невольно вспомнил, что дед его племянника, отец «славного покойного Кризопраса», был, кажется, портным, но – о небеса! – чего только в седой старине не происходило у самого Дерфлингера³³…

После того как Борис допил свой кофе, который, по его словам, «должен быть горячим, как ад, черным, как ночь и сладким, как любовь», господа покинули ресторан у Дони и расстались внизу на улице: Борис собирался провести сиесту у себя в отеле, князь же намеревался нанять экипаж и отправиться во Фьезоле, чтобы пару часов помечтать в саду старого монастыря францисканцев, на высоте. Он был дружен с немногими монахами, населяющими живописную старую обитель в кипарисовом венце, и они охотно допускали signore Tedesco³⁴ в монастырский сад с меланхоличными группами кипарисов, лавров и каменных дубов, с видом на грандиозную Апеннинскую котловину. Существовало предание, будто Атлас возвел этот приют для тех, кто потерял покой духа и радость сердца.

Солнце уже клонилось к закату, когда князь Хохвальд поднялся с блока итальянского серого песчаника пьетра-серена у подножия креста, откуда открывался завораживающий вид на ущелье в горах. Расстаться с этим зрелищем ему было нелегко, но внизу уже залегли темно-фиолетовые тени, и оттуда начал подниматься ледяной холод. Медленно шагал он через рощу, листва деревьев здесь всегда как будто шептала ему, завлекая и очаровывая: «Останься здесь, ведь здесь царит покой!»

Да, покой – иной, еще более глубокий, чем в его замке у моря, где неустанно шуршат и разбиваются волны, как его собственное сердце; здесь царит покой отречения, покой смирения и ожидания лучшей жизни, в которой сердце больше не будет ошибаться и ему больше не придется раскаиваться.

Раскаяние! О, эти тяжелые оковы, они выкованы в огне духовных мук и никогда не спадут, пусть даже поэт сказал:

 
Горе и раскаяние —
Всему суждено проходить,
Забудется даже и верность,
Как выпало ей любить³⁵.
 

Да, все преходяще на этом свете, и только две вещи нас переживут: любовь и боль, ибо первая никогда не прекращается, а вторая очищает нас для лучшей жизни, и часто ею приходится искупать земное блаженство.

Князь Хохвальд помедлил, прежде чем войти в живописный двор монастыря, за воротами которого ему вновь открывался мир, – прекрасный мир с чудесами природы и плодами трудов человеческих, в котором нет ничего несовершенного, кроме самого человека.

– Вечера еще такие холодные, – сказал настоятель, когда князь прощался с ним в крытой галерее, и спрятал замерзшие руки в рукавах своей грубой рясы. – Наши кельи наверху, те, что выходят на север и запад, вообще не годятся для жизни. Правда, моей маленькой пастве хватает южных келий, но и в трапезной в это время года ледяной холод.

– И все же больше всего на свете я желал бы занять одну из этих северных келий, – ответил князь со вздохом.

Настоятель взглянул на чужака испытующе – имени этого Signore tedesco он не знал.

– Не бедность внушает вам такое желание… – произнес он, вспоминая богатые дары, которые этот частый гость неизменно оставлял в ящичке для пожертвований у монастырских ворот. – Служить Господу можно и без рясы, и не в монастырской келье. К этому призваны не все. Покой сердца в эту тихую келью нужно принести самому, ибо не каждый, кто ищет умиротворения, находит его, – по крайней мере, не без борьбы. Для некоторых натур одиночество кажется желанным, но при этом невыносимо.

– Вряд ли дело в одиночестве как таковом, – возразил князь и откланялся; настоятель долго смотрел ему вслед, качая седой головой.

«Что же с ним такое? – думал он. – Томит его мировая скорбь или терзает что-то? Хм-хм!.. Не кажется, будто земная доля слишком уж тяготит его, и солнце вряд ли для него недостаточно ярко. Душевная боль? От этого не защищены и лучшие среди нас!»

* * *

Было уже поздно, когда князь Хохвальд добрался до своей сестры на виале Реджина Маргерита, но отнюдь не корил себя за опоздание, более того, ему даже приходила в голову крамольная мысль, что он отвел слишком много времени для этого собрания «фирменных блюд» во вкусе мадам Кризопрас. Она жила в новой и элегантной вилле с обильной позолотой, с электрическим освещением и множеством гипсовых статуй, которые желали казаться мраморными. Обстановка первого этажа с его большими и высокими пространствами, предназначенными лишь для приемов, современная и элегантная – шелком обита мягкая мебель, шелк жесткими складками декорировал двери и окна, – выглядела так буднично, так съемно-казарменно, так во вкусе декоратора, которого соблазняли в каждой комнате невыносимые складки и арочки, что князь Хохвальд, едва бросив взгляд на всю эту освещенную электричеством роскошь, ощутил себя настолько несчастным, что поддерживала его одна-единственная мысль: «Хвала Создателю, что тебя не вынуждают здесь жить!»

В просторных залах собралась элегантно одетая поедающая мороженое и сладкие пирожные, щебечущая толпа, которая сразу наводила на мысль о строителях башни Вавилонской, ибо живое общение велось на всех языках, которые можно услышать от Сакраменто до Боспора. Мундиры здесь встречались лишь изредка, доминировали черные фраки с белым галстуком и chapeau claque³⁶, только изредка разбавлялись формой нескольких берсальеров³⁷ или фиолетовым поясом монсеньора и оживлялись красным облачением и такого же цвета шапочкой кардинала – вокруг него собралась группа избранных. Мадам Кризопрас в великолепном серо-голубом парчовом наряде, с бриллиантовыми звездами в снежно-белых волосах, прошуршала навстречу брату в самом первом зале.

– Боже мой, Марсель, как же ты поздно! – воскликнула она с упреком. – Я ждала тебя пораньше, чтобы ты помог мне с приемом гостей!

«Да, только этого мне и недоставало», – подумал он и вручил сестре букет роскошных орхидей, сказав лишь:

– Пардон, Ольга.

Подарок тут же ее утихомирил.

– Как мило с твоей стороны, что ты подумал обо мне, – воскликнула она. – Да еще орхидеи! Это же так современно. Ну, идем – я представлю тебя кардиналу и еще паре людей с влиянием, которые как раз с ним беседуют. Как говорится, дорогой Марсель, пойман – повешен; здесь тебе отшельником остаться не удастся.

Князь Хохвальд с удовольствием познакомился с князем церкви – знатоком искусства и знаменитым оратором, – а также стойко поддерживал беседы с несколькими отставными министрами и государственными мужами разных национальностей, но мадам Кризопрас пока брата от себя не отпускала.

– А теперь к королеве, – приказала она, схватив его за руку, после того как князь был представлен полудюжине дам.

– Так в твоем образцовом наборе современных людей и королевы имеются? – спросил князь насмешливо.

Генеральша сочла его вопрос комплиментом.

– Королева Дарья, ты знаешь, – прошептала она с гордой улыбкой за своим веером. – On se mêle un peu aux affaires politiques – cela nous donne un certain haut goût diplomatique³⁸, если можно так выразиться. Королева проводит здесь зиму официально à cause de sa santé³⁹, но всем известно, что это своего рода ссылка. И так как по рождению она принадлежит к нашей нации, то мы демонстративно нанесли ей визит – на то был дан знак свыше, знаешь ли, через Бориса, который во все посвящен. О, это так прекрасно – иметь сына, который вовлечен в haute diplomatique⁴⁰!

Марсель Хохвальд не стал бы безоглядно подписываться под всем сказанным, но счел за лучшее промолчать. Уже в следующий миг он в качестве немецкого аристократа и крупного землевладельца был представлен королеве, которая общалась с узким кружком посетителей салона, и она отнеслась к нему весьма благосклонно. Примерно с четверть часа он оставался в плену ее глубокого глуховатого голоса и прекрасных печальных темных глаз, прежде чем ему было позволено продолжить исследование terra incognita⁴¹ салона сестры, и результат этих изысканий отчасти его развеселил, отчасти – заставил негодовать, так как он не мог не заметить, что сестра, похоже, приглашала всех без разбору, каждого встречного-поперечного.

– О, Марсель, я тебя умоляю, – несколько рассеянно возразила ему генеральша, явно пытаясь рассмотреть что-то или, скорее, кого-то в толпе. – Только в Германии жив этот кастовый дух, который заставляет всех вечно томиться в одном и том же кругу.

– Нет, Ольга, против подобных обвинений я решительно возражаю, – парировал князь с улыбкой. – Мы, немцы, всего лишь стараемся не допускать в гостиные всяких сомнительных персонажей. А у тебя тут целая выставка такого рода!

– Не преувеличивай, Марсель! Бориса ты пока нигде не видел? Этот проказник наверняка любезничает в каком-нибудь уголке со своей белокурой графиней!

– Оставим его! Ему ведь нужно отдохнуть от обременительных дипломатических трудов. А полюбезничать – такое невинное развлечение, – заметил князь с легкой насмешкой.

Однако мадам Кризопрас немедленно вспыхнула.

– Не понимаю, как можно шутить такими вещами, – возмущенно сказала она. – И это после того, как я тебе сегодня утром растолковала, что Борис не может жениться на этой маленькой бесприданнице! Ах, вот наша дорогая мисс Грант. My dear child⁴², хочу представить вам моего брата, князя Хохвальда! Марсель, я пока тебя оставлю, ибо долг хозяйки зовет меня к королеве. Если ты вдруг заметишь моего милого Бориса…

Остаток ее слов потерялся в прочих приветствиях, и князь с только что представленной ему дамой остались наедине, если, конечно, это позволительно так назвать: они оказались почти прижаты друг к другу, локоть к локтю, среди болтающей и жующей сэндвичи толпы.

«Ага, та самая желанная для моей сестры невестка», – сообразил князь, исподтишка приглядываясь к своей визави. Мисс Фуксия Грант и вправду оказалась очень хорошенькой и весьма пикантной. Ее рыжие волосы были чуть осветлены до золотистого оттенка и оттого лишились блеска, что сделало ее личико поразительно похожим на портрет мадам Дюбарри⁴³ и еще более своеобразным, а если она и подкрасила китайской тушью свои светлые брови и ресницы, что создавало контраст с цветом ее кожи, и если едва заметно подвела голубым большие карие глаза, чем придала им особое очарование, то это только ее дело. Внимательный наблюдатель, разглядевший эти маленькие поправки к природным данным, непременно признал бы, что в итоге картина получилась чрезвычайно удачной и действенной. Мисс Фуксия Грант к тому же была хорошо и со вкусом одета в очень простое платье из мягкого, неблестящего, но ценного молочно-белого индийского шелка, складки которого облегали ее прекрасную фигуру и поистине классический бюст с тем совершенством аранжировки, которого в состоянии добиться только Уорт⁴⁴ в Париже. Наряд дополняла лишь нить крупного (размером с вишню) натурального жемчуга на изящной шее, в волосах сияла бриллиантовая звезда, и еще одна, столь же ценная, украшала корсет с глубоким декольте.

«Хм… В эту Yankee-girl⁴⁵ можно бы и влюбиться, если б… Если б она была в моем вкусе, – решил князь. – Право, жаль, что живопись мне по душе лишь в рамах да на мольбертах!»

Между тем miss I reckon of N’York⁴⁶, со своей стороны, весьма бесцеремонно разглядывала его в свой лорнет.

– О, так вы и есть тот самый брат мадам Кризопрас? – вступила она в беседу. – Но сильно помоложе, чем она, I reckon!

– Этот факт подтверждает придворный Готский календарь, но не моя сестра, – ответил князь с улыбкой.

– Но ведь фрау фон Кризопрас урожденная графиня Хохвальд, я полагаю, а не княгиня? – продолжила мисс Грант.

– Так и есть. В нашей семье титул князя носит только глава дома, а наследует его старший сын. Прочие члены семьи – графы и графини.

– How interesting⁴⁷, – сказала мисс Грант, сделав большие глаза. – Нечто подобное есть и в Англии, I reckon. Так вы, значит, настоящий действующий князь?

– Смотря что вы под этим подразумеваете, – последовал ответ.

– Ну, я имею в виду, что вы князь – как в Англии герцог!

– Именно так! В принципе, это означает одно и то же: князья-землевладельцы, не претендующие на равенство с правящим домом.

– How strange!⁴⁸ – произнесла мисс Грант и снова поднесла к глазам лорнет. – Я всегда хотела познакомиться с герцогами и князьями в Европе. У нас маленькая слабость перед подобными титулами, you know⁴⁹! Вы женаты, князь?

– Слава богу, пока нет, к сожалению, – ответил Марсель Хохвальд с абсолютно серьезным лицом.

Но прекрасная Фуксия Грант не заметила двойного смысла ответа: она опустила глаза и склонила лисье-рыжую голову в сторону – думала-рассуждала. Потом тяжело вздохнула и сказала с чудной прямолинейностью:

– Я ведь, собственно, намерена выйти замуж за какого-нибудь немецкого князя!

Марсель Хохвальд поклонился, и ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Вы оказываете моему отечеству слишком много чести, милостивейшая госпожа, – произнес он серьезно.

В этот момент подошли несколько господ, которые желали быть представленными американской миллионерше, а князь Хохвальд использовал этот момент, чтобы покинуть ее и «поискать Бориса и Сашу».

«Тут не может быть никаких обид, – думал он, пробираясь сквозь толпу. – Если эта восхитительная мисс сделает свое предложение еще более явно, то и мне придется отказать со всей определенностью. Но ради всего святого, кто же тот пожилой господин? Я его точно где-то уже видел!»

Эта мысль относилась к человеку, который стоял у одной из дверей и весьма отстраненно наблюдал за собравшимися. Его волосы поседели, но все же стариком он еще не был: об этом говорили его прекрасные, аристократические и спокойные черты лица, и голубые глаза под побелевшими бровями совершенно еще не поблекли. Он кого-то – князь так и не смог вспомнить кого – ему напоминал, так что Хохвальд просто подошел к нему и представился.

Пожилой господин взглянул на него с удивлением:

– Мы давно знакомы, дорогой князь, – произнес он по-немецки. – Правда, вы едва ли могли меня узнать, ведь со дня нашей последней встречи минуло уж двадцать лет. Я поседел, а вот вы почти не изменились. Я Людвиг Эрленштайн.

– Потому-то меня и потянуло к вам, граф, как только я вас увидел, – живо откликнулся князь. – Двадцать лет! Время часто течет так медленно, а стоит лишь оглянуться, и кажется, что оно пролетает слишком быстро. Последний раз мы виделись в клубе, если я не ошибаюсь.

– Да, совершенно точно, в клубе. Это было в тот вечер, – граф Эрленштайн понизил голос, – в тот вечер, когда мою сестру взяли под стражу. О, такие дни не забыть…

– Да, не забыть, – повторил за ним князь, и глубочайшая боль на миг отразилась в его лице. И лишь после долгой паузы он спросил: – Вы теперь живете на юге, граф Эрленштайн?

– Тогда здоровье моей супруги потребовало провести на юге зиму, – а дальше ход событий предопределил желание и обосноваться здесь. Несколько лет мы жили в Каире, затем сменили его на побережье Средиземного моря в Италии, где оставались довольно долго, пока нашим дочерям не пришло время учиться. Потом мы перебрались в Неаполь, позже в Рим. Там моя жена умерла. Она покоится ныне на немецком кладбище в Ватикане. Из-за этой потери Рим мне опротивел, и теперь мы здесь, недавно арендовали прекрасный старый дом. Так что за двадцать лет мы четыре раза меняли место обитания; для нас, оседлых немцев, это почти кочевая жизнь. Но Рим, забравший у нас добрый дух дома, стал для меня невыносим – почти два года я боролся с собой, и все же сдался. Такие удары судьбы до срока выбелили мою голову. Но нельзя быть неблагодарным, ведь мои близняшки своим присутствием освещают дом, наполняют его солнечным светом… Пусть бы так всегда и оставалось, – заключил он со вздохом.

Князь Хохвальд выслушал этот рассказ весьма заинтересованно. Его очень тронула встреча с некогда дорогим и симпатичным знакомым – дружбой их тогдашние отношения назвать было нельзя, и какой-то вопрос, казалось, готов был сорваться с его губ, но этого так и не произошло. Не место здесь для серьезных бесед, и потому князь вернулся к более легкому и светскому тону.

– Юные графини, ваши дочери, тоже здесь? Не окажете ли любезность представить меня им?

Граф Эрленштайн внимательно осмотрел зал.

– Они уходили взглянуть на портрет, написанный фройляйн Кризопрас, – сказал он. – Думаю, они в маленьком будуаре, который служит ей ателье, это в конце анфилады. Там мы, наверное, и застанем моих девочек.

Князь Хохвальд последовал за графом через маленький салон, его от искомого помещения отделяла лишь тяжелая портьера. Отодвинув ее, он оказался в небольшом, но прекрасно обставленном ателье с пальмами по углам, старыми тканями, сосудами и мебелью – все это Сашино имущество мадам Кризопрас определяла как «рухлядь», а князю тут очень понравилось, и он определенно ощутил в племяннице родственную душу.

Перед мольбертом собралась группка из пяти персон: Борис и Саша Кризопрас, один высокий господин с очень темным цветом лица, черными волосами, черными усами и поразительно светлыми глазами – такие глаза нельзя ни проигнорировать, ни забыть. Компанию в слабо освещенном ателье словно озаряли солнечным волшебством две молодые девушки в простых белых платьях из мягкой шерстяной ткани. Обе они были почти одного роста – едва-едва среднего – стройные, блондинки, обе хороши собой – нежной, но волнующей красотой. Они, безусловно, обладали семейным сходством, но в то же время оставались очень разными. Чуть более высокая, с золотистыми волосами, черты лица имела поострее, ее рот был сжат более энергично, брови и ресницы казались лишь чуть темнее, чем волосы на голове, большие и прекрасные серо-голубые глаза сверкали холодновато, и взгляд их совершенно определенно мог быть как очень мягким, так и весьма жестким. У сестры пониже волосы были льняные, почти белые, светлые, пушистые и нежные, как пряжа из серебра, того оттенка, которым отличается свет луны в мае. Ее брови и ресницы были такими темными, что их, пожалуй, следовало бы назвать черными, а огромные смеющиеся детские глаза, фиалково-синие, в тени тоже казались черными. У этой сестры красивые губы отнюдь не казались напряженными, но были мягкими и полными неописуемого очарования, и это впечатление усиливали ямочки на розовых щеках.

– Дети, князь Хохвальд пожелал с вами познакомиться, – сказал, войдя, граф Эрленштайн. – Дорогой князь, вот мои дочери Зигрид и Ирис!

Юные графини непринужденно-дружелюбно подали князю ручки, Борис приветствовал его очень живо, а Саша – сердечно, но спокойно. Темноволосый господин отрекомендовался кавалером Спини.

– Дядя, что скажешь? Разве она не прекрасна? – нетерпеливо шепнул князю Борис, одетый в немыслимо современный фрак с немыслимо высоким воротником рубашки и стоящий позади своей «Claque»⁵⁰.

Князь в ответ лишь улыбнулся – по графине Зигрид он сам едва скользнул взглядом, тогда как на ее сестру он загляделся. Да, он знал их, эти чудесные фиалково-синие глаза Эрленштайнов, как у графа, как у той, кого давным-давно нет в живых, – еще у одной Эрленштайн были точно такие же глаза… Впрочем, в остальном прелестные черты девушки не были фамильным наследием Эрленштайнов, но в то же время казались князю смутно знакомыми. Как будто он уже когда-то видел это лицо, только в ином окружении, но когда, где?

«Наверное, она похожа на мать», – решил Хохвальд.

– Как мило, дядя, что ты отыскал нас в моем buen retiro⁵¹. Собственно, это и невежливо, что мы так пренебрегли гостями, но кавалер непременно желал увидеть, как удался мой портрет Зигрид и Ирис. Я его сегодня закончила!

И с этими словами указала на мольберт, где в резной позолоченной флорентийской раме стояла картина пастелью: две светловолосые головки сестер Эрленштайн, склонившихся друг к другу, на фоне бархатной портьеры цвета темно-зеленого мха.

– О Саша, после того, что говорила о твоих занятиях матушка, я ожидал чего-то дилетантского, но теперь вижу, что ты настоящая художница, – воскликнул князь с радостным изумлением.

– Я знаю, что у меня талант, дядя, – спокойно ответила Саша. – Это мне возмещение от небес за непотребное лицо.

Она произнесла это с улыбкой, без горечи.

Князь Хохвальд тепло сжал руку своей некрасивой племянницы.

– Ты получила лучшее, – сказал он искренне.

– Теперь, когда мне это открылось, я тоже так считаю, – кивнула она.

– Синьорина и вправду создала произведение искусства, – промолвил кавалер глубоким вибрирующим голосом. – Не по одной технике или сходству, но прежде всего по характеристикам обеих головок, которые ей удалось сделать столь остро индивидуальными. Остается лишь сожалеть, что синьорине тем не менее суждено остаться в рядах дилетантов.

– Кто сказал вам это, кавалер? – спросила Саша ровно. – Вы считаете, что я настолько глупа, чтобы выбросить на помойку дарованный мне талант только потому, что по воле случая я принадлежу к аристократии, или потому, что теперь весь мир взялся рисовать пастелью?

– Ах, Саша, что сказала бы мама, если бы тебя услышала! – беспомощно пробормотал Борис.

– О, она устроила бы шум, и еще устроит, – последовал флегматичный ответ. – Но у меня крепкие нервы, и я уверена, что не придется противостоять этой буре в одиночку. Правда ведь, дядя Марсель? Это я поняла, как только увидела тебя утром. Во мне ведь соединились крепкая голова Хохвальдов и живучий карьеризм Кризопрасов – думаю, они пробьют путь и сквозь Великую Китайскую стену! – заключила она с улыбкой, взглянув на Спини.

– А скажи-ка, папа, что ты сделал бы, если бы у меня или Зигрид вдруг обнаружился огромный, необыкновенный талант? – живо воскликнула графиня Ирис. – Я имею в виду, конечно, такой талант, как у Саши, который рвется к свету!

– Только покажите мне талант, дети, и я вам ответ не задолжаю, – проговорил граф Эрленштайн, с любовью глядя на белокурые головы. – Правда, должен признать, требуется известное мужество, чтобы позволить любимому существу ступить на тернистый путь художника.

– Какая же птичка навсегда останется в гнезде? – парировал Спини.

– И вообще… Не всем годится одно и то же, – сказала графиня Зигрид с характерным движением головой. При этом на юном лице неожиданно появился оттенок высокомерия и презрения.

– И все же думаю, что вы, графиня, как никто другой способны противостоять жизненным невзгодам, – произнес кавалер вполголоса и слегка склонился в сторону золотоволосой головы. – Такова уж ваша порода, ее наследие!

– Это наследие распределено неравномерно, кавалер, – ответила она. – Или вы полагаете, что моя сестра в силах одолеть какие-либо невзгоды?

– Может быть, нет, а может, и да. Такие гибкие и нежные существа часто гнутся, но не ломаются, – сказал Спини.

– Да, но есть же натуры, которые угасают, стоит только слегка их согнуть. Моя сестра не переживет ни одного шторма.

– А вы, графиня Зигрид?

– Я? О, я не знаю. Но я наверняка боролась бы, пока возможно. И неважно, победить в конце концов или быть побежденной!

– Что за девушка!

Кавалер вздохнул, бросив на юную графиню такой взгляд, что Борис, хоть и не разобравший слов, слегка толкнул князя, который, в свою очередь, очень внимательно следил за разговором, и с негодованием прошипел:

– Отвратительный щеголь этот Спини, правда?

Пусть князю кавалер и не показался щеголем, но такое обозначение подсказало ему ответ:

– Ага, значит, у него такой же хороший вкус, как у тебя?

– Разве не так, дядя? Теперь ты понимаешь: я явно был слеп, когда делал предложение Ирис, – шепнул Борис. – Жаль только, что графиня Зигрид как ледышка.

– Меня это радует, – сказал князь рассеянно.

– Радует? Что же?

– Я хочу сказать, что радуюсь отказу графини Ирис, ибо, если бы ты добился ее согласия и только потом сообразил, что любишь другую… Только подумай, какое это внесло бы смятение!

– Да, это было бы ужасно! – признал Борис со вздохом облегчения.

Князь еще не обменялся с сестрами и парой слов, однако заметил озорной и насмешливый взгляд графини Ирис, скользнувший по его племяннику, и от выражения этих чистых детских глаз сердце у него согрелось, словно под лучом солнца. Однако и она заметила, что ее взгляд перехватили, и густо покраснела, как грешница, застигнутая на месте преступления. Князь шагнул к ней.

– Бедный Борис! Если бы он только догадался, графиня, что взор, которым вы удостоили его потрясающую наружность, тут же поразительно напомнил мне о выражении вашего лица на картине.

– Не волнуйтесь, ваше сиятельство, он ни о чем не догадывается, – ответила она, стараясь не рассмеяться.

– Племянница поразила меня, – ответил Хохвальд с улыбкой. – Ей и вправду удается ухватить неуловимое. Особенно такое мимолетное выражение лица, которое быстро приходит и уходит и часто характеризует человека лучше всего. Это нелегко передать, ибо вы, графиня, конечно, не всегда поглядываете с таким озорством.

– Рискуя несколько умалить Сашино мастерство, к сожалению, я должна заметить, что передать это ей было легко. Ведь господин Кризопрас почти всегда присутствовал на наших сеансах. Так что, ваше сиятельство, сами понимаете!..

– Понимаю, – рассмеялся князь, искренне, как давно уже не смеялся.

В этот момент между портьерами появилась снежно-белая, украшенная бриллиантами голова хозяйки дома.

– Саша! Борис! Королева послала за экипажем, а вас нигде не найти! – воскликнула она. – Но никому и дела нет, что я в неловком положении. Саша, держись прямо! Борис, проводи мисс Грант спеть – королева выразила желание ее послушать. Что?! И ты здесь, Марсель?.. Нет, с вашей стороны это очень скверно – переложить на меня, бедную женщину, все тяготы приема!

– И я невольно посодействовал такому негуманному положению дел! Сможете ли вы меня простить, милостивая государыня? – сказал граф фон Эрленштайн, предлагая руку хозяйке дома. – Могу ли я проводить вас к королеве?

– Что ж, амнистия возможна, при условии, что эта Сашина лавка старьевщика будет разобрана, – быстро нашлась мадам Кризопрас, успев бросить презрительный взор на Сашино милое ателье. – Вы видели, граф, – добавила она, зашуршав к выходу, – это же сверхмодно – такая мешанина из старья, как у Саши. И потому, наверное, она и вам нравится. Но я предпочитаю современные вещи!

Ответ графа, известного собирателя древностей, потерялся в шуме толпы.

– Папа снова пытается вычерпать воду решетом, – шепнула графиня Зигрид кавалеру Спини.

Тот, однако, не имел возможности ответить, ибо возникший стремительно, как молния, Борис протянул руку новейшей даме своего сердца. Так как князь стоял рядом с Ирис Эрленштайн, то, естественно, он подал руку ей и с некоторым удивлением отметил, что, когда помрачневший кавалер протянул руку его племяннице, Сашино некрасивое лицо чудесным образом просияло. Но он недолго размышлял о своем открытии, так как поймал себя на желании остаться среди этого большого шумного общества наедине, рука об руку с красивым обаятельным существом и прислушиваться к невинным словам, слетающим с ее прелестных юных уст, как к высочайшему откровению. Совершенно особенное, доселе незнакомое ему чувство счастья затопило его сердце, и теперь казалось лишь тяжким долгим сном, что всего несколько часов назад он чувствовал себя столь одиноким и так уныло было у него на душе.

Близко перед ним шел Борис об руку с Зигрид Эрленштайн, однако та, кажется, мало обращала внимания на его болтовню, однако несколько раз поворачивалась к сестре, и та с улыбкой мирно ей кивнула. Не получив улыбки в ответ, Ирис сказала:

– Зигрид такая серьезная, такая сдержанная. Это все северная кровь, тогда как в моем случае явно прослеживается примесь веселого юга. Добросердечная мама всегда считала, что серьезная натура Зигрид – благо для меня, ибо немного обуздывает мой пыл. Папа к таким решительным суждениям не склонен, ведь в доме только я и могу его развеселить. Разумеется, он находит, что Зигрид столь же хороша, а может, и получше меня, но ведь каждый должен следовать собственной природе, не так ли?

Но прежде чем князь успел ответить, обернулась графиня Зигрид, на этот раз с полуулыбкой.

– Не так громко, Ирис, – пригрозила она шутливо. – Кто вернет все в нужную колею, если фройляйн Солнечный Свет учинит кавардак?

– О Зигрид, ты же намного, намного лучше и умнее меня, – последовал покаянно-задорный ответ.

– Она всегда кается, грешница, но ни шагу к исправлению, – бросила Зигрид через плечо князю, и черты лица ее при этом смягчились, что очень ей шло.

– Можно подумать, что ваша сестра-графиня старше вас по меньшей мере лет на двадцать и ее призвание опекать вас, – сказал князь, улыбаясь.

– Да, это правда, – ответила Ирис серьезно. – Она вообще добрый дух нашего дома и, с тех пор как не стало мамы, в одиночку ведет наше хозяйство.

Между тем они добрались до вытянутого в длину музыкального салона, стены которого были расписаны изображениями веселых амурчиков, созданными скорее с добрыми намерениями, нежели с художественным мастерством, – впрочем, в Италии даже простой декоратор обладает врожденным чувством прекрасного, и это сквозило в каждой линии. Здесь не было ни ковров, ни портьер, великолепный рояль «Стейнвей» стоял сбоку, у стены, и мигом были расставлены стулья для небольшого общества. Красавица-королева с печальными глазами сидела в первом ряду, рядом с мисс Фуксией Грант, благодаря энергии которой и устроилось это представление: в любом другом случае подобное начинание вызвало бы резкий отпор мадам Кризопрас, но тут она сочла за лучшее поддержать смелый полет независимой республиканки. И как только эту free country girl представили королеве, мадам Кризопрас расхвалила ее пение; высочайшая особа выразила желание ее послушать, и мисс Грант пребывала на седьмом небе от счастья. Но в качестве аккомпаниатора потребовался Борис. Когда маленькая компания из ателье явилась в музыкальный салон, крыло рояля уже было откинуто, ноты мисс Грант доставлены и на пюпитре уже установлен ее «специалитет» – негритянская песенка, так что Борис немедленно занял место у инструмента и заиграл прелюдию, дабы привлечь всеобщее внимание. Во всем прочем Борис Кризопрас был неотразим, а у рояля – прямо-таки величествен, и если бы Шиллер увидел, как он играет, то именно его, а не Лауру, он воспел бы в своих ранних стихах, и бессмертие вместо имени Лауры, несомненно, обрело бы имя Бориса⁵². Манжеты, выступавшие из коротковатых рукавов, прикрывали его руку вплоть до костяшек пальцев, и запонки на них в виде огромных подков приятно постукивали по клавишам, узенькие фалды фрака, которые могли бы показаться достойными жалости, здесь пришлись как нельзя кстати: они взвивались у табурета вверх и вниз, как два крыла умирающей бабочки, а правая нога в невысокой лаковой остроносой туфле давила на педаль рояля с такой грацией, что пораженная публика втайне могла полюбоваться красными шелковыми чулками Бориса. Рядом с таким шикарным аккомпаниатором теперь выступила и мисс Грант, которая низко поклонилась королеве, отбросив всю свою республиканскую независимость, и затянула свои негритянские песенки небольшим, но хорошо поставленным голосом, в прекрасной, очень естественной манере. Она спела сначала меланхолично:

 
The sun shines bright in the old Kentucky-home,
‘t is Summer, the Darkies are gay —
The corn-tops ripe and the meadows in the bloom,
While the birds make music all the day⁵³.
 

Потом – печально-наивно исполнила «Master’s in the cold, cold ground» и, наконец, задорно – «Wait for the Waggon»⁵⁴. И так как аплодисменты не стихли и потом, она спела еще арию Ям-Ям из «Микадо»⁵⁵ о солнце и луне; все это было очень грациозно и очаровательно, однако все равно певица походила на субретку из пригородного театра – с изюминкой, но без подлинного мастерства. Королева милостиво кивнула: она сочла непринужденность отличительной чертой американки, что раздосадовало пару других американцев из хорошего старого дома, и они отпустили в адрес соотечественницы несколько весьма нелестных комментариев в том смысле, что подобным поведением она отнюдь не возвышает свое отечество – утешает лишь, что и другие нации от подобных «представителей» уберечь нельзя. Королева спросила, будет ли еще музыка. Тут перед высокой гостьей выступила Саша, и в руках она держала футляр со скрипкой.

– Графиня Ирис Эрленштайн – чудесная скрипачка, – сказала она. – Но, боюсь, чтобы ее услышать, вашему величеству придется отдать соответствующий приказ!

– Здесь не место для приказов, но попросить никогда не возбраняется, – ответила королева, с дружелюбной улыбкой взглянув на зардевшуюся Ирис.

Та, в свою очередь, с упреком воззрилась на Сашу и прошептала:

– Друзья так не поступают, Саша! Тайком принести мою Амати⁵⁶! О!

Но Саша торжествовала, так как обычно Ирис играла только в самом узком кругу. Граф Эрленштайн тоже выглядел не слишком довольным, но он все же был слишком джентльменом, чтобы не исполнить немедленно просьбу королевы. Так что ему удалось лишь негромко сказать разволновавшейся дочери:

– Придется сделать хорошую мину, Ирис!.. Прежде всего успокойся. Думай не о публике, но только о музыке.

– Спасибо, папа, – кивнула она в ответ и последовала к роялю вслед за Зигрид, которая всегда ей аккомпанировала.

Сестры быстро сошлись во мнении, что здесь и сейчас стоит сыграть «Reverie» Анри Вьётана⁵⁷, – Ирис поднесла небольшую коричневую скрипку к изящной шее и подняла смычок…

И тут взгляд ее упал на любопытствующих, подошедшее из соседних комнат общество: все хотели поглазеть на белокурую немецкую графиню во всем очаровании ее молодости – и Ирис побледнела, даже губы ее побелели, и рука со смычком снова опустилась. И тут она увидела Марселя Хохвальда, который стоял в ближайшей к ней оконной нише, и ободряя ее, склонил голову едва приметно для окружающих. Однако Ирис заметила и поняла этот знак, с благодарностью улыбнулась в ответ – и вновь подняла смычок… Полились звуки, словно музыка сфер, золотая, полнозвучная, захватывающая. Уже после первых тактов девушка справилась со скованностью, полностью отдалась во власть мелодии, так что и салон, и люди для нее исчезли, а ее огромные, обычно смеющиеся детские глаза теперь казались серьезными, словно она обрела просветление, словно глядит в пустоту или в святилище, доступное только ее взору.

Оглушительный шквал аплодисментов, крики «браво» и «бис» последовали за последним чарующе тихим звуком и напугали юную девушку чуть ли не до слез. Однако прежде, чем она окончательно пришла в себя, королева с увлажнившимися глазами уже обняла ее и расцеловала в пылающие щеки.

– Как же богато вы одарены! – проговорила она взволнованно. – Своей музыкой вы подарили моему бедному сердцу отраду и утешение, впервые за долгое-долгое время. Вот… – Она стянула с левой руки перчатку и сняла с пальца кольцо. – Прошу вас принять как память обо мне вот это кольцо, быть может, оно принесет вам счастье – больше, чем мне!

Затем высокая гостья взяла себя в руки. Когда она скрылась в сопровождении хозяйки дома и ее детей, Ирис пришлось пережить поистине дурманящий поток похвал – все превозносили ее игру. Она выслушала все молча и затем отступила назад, чтобы бережно уложить в футляр свою скрипку. Внезапно перед ней вырос князь Хохвальд.

– Я совершил открытие, – сказал он.

– О, не томите, прошу вас, – ответила она, беззаботно улыбнувшись.

– Это может вас разгневать, графиня.

– Да? Скорее говорите, ваше сиятельство. Из-за такого вступления я сгораю от любопытства!

– Ну что ж, мне открылось, что вы высокомерны, графиня!

Светлый, беспечный смех опроверг его суждение лучше любых возражений – будь даже они высказаны в печати, в письме или устно.

– Это смело, ваше сиятельство, я за собой такого не замечала, – веселилась она. – Могу ли я поинтересоваться, что привело вас к такому выводу?

– Что ж, то было достойное удивления равнодушие, с которым вы принимали комплименты в свой адрес. Я наблюдал за вами, – серьезно объяснил князь.

– В самом деле? – спросила Ирис бесхитростно. – Но вы же неверно все истолковали, ваше сиятельство. Видите ли, я принимала сказанное не равнодушно, но испытывала сожаление и, если позволите, даже некоторую досаду, ведь среди всех этих людей не нашлось ни одного и ни одной, в ком я увидела бы настоящую радость от искусства, настоящую любовь к музыке. «Charmant!»⁵⁸, «Очаровательно!», «Восхитительно!», «Ravissante!»⁵⁹, «Splendid!»⁶⁰ и «Molto bellissimo!»⁶¹ – вот и все, – заключила она почти печально.

Князь улыбнулся.

– Графиня, вы лишь узнали, каково наивысшее признание, дарованное толпой. Но что никто не почувствовал глубже – это слишком уж жестокий приговор. И я подошел сказать, что ваша игра глубочайшим образом тронула меня и взволновала мое сердце. Но теперь…

– Благодарю вас, – перебила она тихо и протянула ему руку, которую он удерживал, быть может, чуть дольше необходимого, пока искал глазами ее глаза.

Она твердо выдержала этот взгляд, но очаровательное личико внезапно вспыхнуло, а затем столь же стремительно побледнело. Когда князь Хохвальд освободил изящную ручку с нежными пальцами, он увидел блеснувшее на одном из них кольцо королевы – продолговатый, удивительной красоты опал, обрамленный бриллиантами.

– И еще одну вы, графиня, должны исключить из толпы, – сказал он. – Я имею в виду ту, что одарила вас этим кольцом. Ваша игра вызвала у нее настоящие слезы, она плакала, и этот дар был спонтанным, импульсивным – как и все, что она делает, к сожалению.

– Да, вы правы, то, что сказала королева, сердечно меня обрадовало. К тому же это кольцо… – Ирис позволила электрическому свету играть оттенками опала в обрамлении сияющих вокруг бриллиантов. – Прекрасное кольцо, – добавила она с простодушной радостью.

– И все же мне не хотелось бы, чтобы вы его носили, графиня!

– Почему?

– По двум причинам. Первая: опал, по старинным поверьям, обладает таинственной силой, которая делает его обладательницу несчастливой, – ответил князь.

– Но, – сказала Ирис изумленно, – но это ведь…

Она запнулась.

– Суеверие, хотели вы сказать, – закончил он за нее. – Да, графиня, у каждого свои слабости, особенно когда дело касается определенных вещей.

– Не вполне понимаю вас, – удивленно проговорила она.

– Охотно верю. Возможно, вы не понимаете меня даже наполовину, – возразил он с полуулыбкой.

– А вторая причина, ваше сиятельство?

– О, она очень тесно связана с первой!

– Знаете, князь, сфинкс из Фив по сравнению с вами загадывала просто детские загадки! – рассмеялась Ирис.

– Нет-нет, с ней я соперничать не посмею, – последовал ответ.

– Но все же причина, вторая ваша причина против кольца! Я должна рискнуть и по крайней мере услышать ее, пусть даже смысл ваших речей останется темен для меня!

– Вторая причина ясна, как солнечный свет. Я представил себе эту картину, и для ваших рук подходят только два типа колец – нет, в самом деле…

– И?

– Простое широкое золотое для правой…

– Обручальное? – с улыбкой и совершенно невинно уточнила Ирис.

– Да, – ответил князь.

– А для левой?

– Для левой… – проговорил он и запнулся. – Нет, графиня, вам нельзя носить этот опал, действительно нельзя, – добавил он горячо. – Вы не созданы для несчастий, страданий и тьмы, подумайте: что, если опал и вправду может погасить необходимое вам для жизни солнце. Я хотел бы сказать «отдайте мне это кольцо» и хотел бы за это вручить вам другое… Но я почти старик, в любом случае – человек, встретивший осень свой жизни, и вы не доверите мне столь ценное воспоминание о слезах королевы, о слезах, вызванных вашим искусством…

– Но всегда же говорят, что зрелость надежнее юности, – прервала его Ирис с улыбкой.

Он серьезно и растроганно посмотрел в ее ясные, невинные очи.

– Да благословит вас Бог, – сказал он тихо, так тихо, что она едва расслышала его слова, и в этот момент граф Эрленштайн подошел сообщить дочери, что пора ехать домой.

Он уже отыскал в толпе Зигрид, и им оставалось только проститься с хозяйкой дома. Князь Хохвальд улучил момент, чтобы попросить разрешения навестить графа.

– Это доставит мне огромную радость, – дружелюбно ответил тот. – У нас после переезда еще не все в порядке, но, с помощью дочерей, мы, вне всякого сомнения, отыщем уголок, чтобы поговорить.

Когда все кончилось и Хохвальд пожелал спокойной ночи измученной, но весьма довольной успехом вечера мадам Кризопрас, в гардеробе он столкнулся с племянником, который с сердитым лицом позволил облачить себя в волшебно короткое пальто, из-под которого выглядывали даже фалды его фрака.

– Ты идешь куда-то еще, Борис? – спросил князь с удивлением, так как час был уже поздний даже для итальянских вечерних приемов.

– Всего лишь домой, – пропыхтел Борис, который никак не мог расправить пальто на плечах.

– Ты живешь не здесь?

– Ну, дядя, как можно! Чтобы мама контролировала каждый мой выход, да? Ну уж нет! Чем дальше, тем лучше. Я живу в «Англетере» на Лунгарно.

– Хорошо, тогда нам по пути. Но я пешком, после этого вечера массового убийства – в такой атмосфере – мне нужно подышать, нужно движение!

– Bon⁶², дядя, я с тобой! Атмосфера? Ну, я все же рад, что здесь электрическое освещение и никакого газа. Уф, ну все, я готов!

Борис теперь был надлежащим образом облачен в свое пальто, пугающе облегающее, потом на его остроносые туфли водрузили пару резиновых галош – размером с маленький бронированный корвет, он нахлобучил свой цилиндр с атласной подбивкой и последовал за князем, шаркая и спотыкаясь в неудобной обуви, но, против обыкновения, – молчаливый и погруженный в себя.

– Борис, ты в дурном настроении – тебе нужны деньги? – спросил князь, когда они спустя некоторое время свернули на виа Фаэнца.

– А что, дядя, ты знаешь кого-то, кому они не нужны? – мгновенно ответил он.

– Так сразу и не припомню, – сказал князь Хохвальд с улыбкой. – Но я надеюсь в любом случае, что ложно понятая щепетильность не помешает тебе принять от меня дары крестного, которые я, к сожалению, вечно забывал вручить вовремя – так что набежали уже и проценты!

– Черт побери, вот это я называю подарком, сделанным очень тактично! – восхитился Борис. – Вот что значит, дядя, прирожденное благородство, и его нельзя одолжить… Опля! – вскрикнул он пронзительно и исчез из виду, оттого что растянулся во весь рост на тротуаре.

– Господи, что с тобой?..

– Ничего страшного, дядя, – пробурчал Борис, поднимаясь и отряхивая колени. – Просто я запнулся о галоши… Нет, это исключительно мило с твоей стороны, – продолжил он разговор и обнял князя за шею, к чему тот оказался совершенно не готов. – Но плохое настроение у меня не из-за денег, правда. У меня когда есть деньги – хорошо, нет так нет, не столь уж это важно. Я просто расстроился, так как этот негодяй, этот Спини, кружит около семейства Эрленштайн очень ловко, как скользкий угорь, и раньше меня подобрался проводить малышку Зигрид к экипажу. Я опоздал на самую малость!

– Ол-ля, ол-ля, старина! Ты опять упадешь, – князь удержал своего племянника от еще одного вызванного галошами падения, потом добавил: – Да, на скачках, в игре и в любви, если хочешь выиграть, важно не упустить момент. И кстати, кто и что этот кавалер Спини?

– Кем он может быть? Элегантный проходимец, каких полно в любом большом городе. Он как старая маркиза в «Доре» Сарду⁶³, у которой ничего, кроме благословенного непроданного ружья… Вроде бы у него есть какой-то неуловимый маркизат где-то на Луне или в Парме, насколько мне известно!

– Значит, он что-то вроде знатного авантюриста?

– Очень непростое существование! Никто не знает, где и на что он живет. Показывается во всех клубах, и никто не рискует его выгнать – он очень опасный дуэлянт. То же и с именем. В римском клубе его называют «полевой лилией» – ну, знаешь, которые не сеют и не жнут и так далее⁶⁴.

– Ах… Очень интересно. Но при чем здесь Рим? Я считал, он живет здесь, во Флоренции!

– А при том, что он следует за Эрленштайнами! Он еще в Риме всегда тенью ходил за Зигрид. Что ж, мне это было совершенно безразлично, ведь я собирался стать тенью Ирис. Поэтому я допустил что-то вроде дружбы со Спини. Но с того момента, как я сегодня… нет, уже вчера, в Уффици, осознал, что люблю я, собственно, Зигрид…

– Послушай, Борис, позволь посоветовать – бери американку. Если она согласна, разумеется. Спини станет неприятным, если догадается, что ты встал у него на пути.

– Вот еще! Ни за что не позволю такому человеку вмешиваться в мои сердечные дела… Вообще…

– Вот и твой отель, – сказал князь. – Спокойной ночи, старина, приходи ко мне завтра с утра или когда тебе удобно, – ты же знаешь, виа Маджо!

– Доброй ночи, дядя, и еще раз благодарю! Нет, правда, ты такой добрый – как обычно!

Дверь гостиницы закрылась за Борисом, а князь двинулся дальше, через мост Сан-Тринита к виа Маджо.

«Красавчик, не слишком умный, подверженный влияниям, легкомысленный, но сердце доброе и натура благодарная» – такой приговор князь вынес племяннику, и ему стало жаль, что он не занялся им раньше, не направил его немного. Все из-за уединения, отстраненности от мира – это позволяло не обращать внимания на то, что здесь, в этом мире, творится.

«Какие же мы, люди, убогие эгоисты, – с горечью размышлял он. – Только собственное “я” и важно для нас, только собственные миражи, вне зависимости от обязанностей перед другими людьми. Лишь сегодня, впервые за двадцать лет, мне пришло в голову, что и сейчас, и уже давно я в долгу перед оставшимися без отца детьми моей единственной сестры!» Глубоко взволнованный этими думами, он остановился посреди моста и облокотился на каменные перила. Еще была ночь, светлая весенняя ночь «сада Тосканы», но на востоке, над стремительно бегущим потоком Арно, уже занимался бледный свет, как привет из другого мира. Опаловые сумерки лежали над Флоренцией, и царила та особая тишина, тот мертвенный покой, который наступает перед восходом и своим несказанным величием глубоко захватывает человеческое сердце. И все же на губах одинокого мужчины на мосту перед лицом этого неясного света дрожало еще и женское имя – Ирис…

«А что, если я провел двадцать лет моей жизни в таком вопиющем эгоизме, в таком одиночестве для того, чтобы этот цветок зародился, вырос, расцвел для меня?» – подумал он, ибо надежде очень легко проскользнуть в человеческое сердце – для него она и была создана, эта самая дружелюбная из трех божественных сестер⁶⁵. Правда, в следующее мгновение князь уж внутренне воспротивился этой умильной картине, и вспомнилась ему одна старинная песня, которая всегда казалась ему невыносимо сентиментальной:

 
И все же – зачем расцвело
Засохшее дерево?
 

Засохшее ли он дерево? Прямо сейчас, уже теперь? Он расправил широкую грудь и вытянул сильные руки – нет, он не засохшее дерево, он на пике жизни, дуб, в который хотя и ударила молния, но рана, кажется, зарубцевалась, а корни и сердцевина сохранились нетронутыми.

Но тут же явились новые сомнения. Дети сестры называли его «дядя», и разве не естественно, что и Ирис воспринимает его в таком ключе? «Дядя» – какое отрезвляющее, какое ужасно патриархальное слово, способное подавить любую лихорадку в сердце. О да, дядюшку любят, с ним шутят и беззаботно болтают, ему поверяют заботы и вышивают для него подушечки на софу и валики для изголовья…

«Сашин дядя» – так она его назовет, а ведь ее прелестный чистый облик столь взволновал его сердце, казавшееся мертвым, навсегда похороненным, что, казалось, он услышал эти слова, будто она произнесла их рядом с ним – нежным, дорогим голосом…

Однако среди всех томительных и отрезвляющих раздумий выплыло одно прекраснейшее, короткое слово, которое язык всегда приберегает для таких часов, – «возможно». Оно, случалось, опрокидывало теории, ниспровергало догмы, так почему бы ему не иметь силы и в делах сердечных? Правда, часто оно лишь обманчиво-целительно, и все же мысль о «возможном» приходит в сопровождении целой свиты столь сладких, соблазнительных картин будущего, что даже самый острый ум замолкает и предается фантазиям. И потому все сомнения стихли в груди Марселя Хохвальда перед манящим «возможно»; с жадностью умирающего от жажды он впитывал сладкий яд, который способен исцелить, но все же чаще убивает. Казалось, покачивались две чаши весов – на одной тяжелый, как свинец, «старый добрый дядя» Бориса и Саши Кризопрасов, на другой – он сам, с его честным и верным сердцем, с благородной натурой, с незапятнанным «я»! И ему совсем не приходило на ум, что на ту же чашу весов можно положить и богатство, и княжеский титул… Ведь какое значение имеет все это, если взвешивает душа?

Он поднял голову повыше, выпрямился. Словцо «возможно» наполнило его сердце надеждой. «Все возможно…»

Под мостом шумели воды Арно, устремляясь к Пизе, чтобы влиться потом в синее Тирренское море. На востоке поднималось теперь кроваво-красное мерцание, а над водой струилось ледяное дыхание Апеннин. Марсель Хохвальд поежился от холода и медленно зашагал вниз с моста, в его сердце боролись надежда и отказ от нее.

* * *

На следующее утро после приема у мадам Кризопрас Ирис Эрленштайн проспала – немного, всего лишь на часок относительно принятого в их доме раннего подъема, – но, пробудившись, с ужасом увидела, что солнечные лучи уже пробиваются сквозь жалюзи и танцуют на полу. Ирис с удивлением протерла глаза – до этого она смотрела какой-то прекрасный сон, в подробностях его было уже не вспомнить, но она плыла сквозь золотые и розовые облака, все выше и выше, хотя стоящая внизу Зигрид хватала ее за одежду, а Борис Кризопрас в отчаянии заламывал руки. Она невольно рассмеялась, подумав об этом, и это придало ей бодрости – Ирис вскочила с постели и быстро оделась. Хотя графини Эрленштайн имели горничную – так называемую cameriera⁶⁶, которая могла их причесать и занималась их одеждой, по большей части они обслуживали себя самостоятельно, предпочитая ни от кого не зависеть. Потому и утренний туалет графини Ирис в силу постоянной практики не потребовал усилий: белокурые волосы в мгновение ока были собраны в высокий изящный узел на небольшой головке, самое любимое, свежее и очаровательное, несмотря на простоту, неглиже из светло-голубой фланели надето – и вот уже нежная девушка-эльф полетела по широким и длинным коридорам, а затем вниз, по каменной лестнице арендованного графом просторного старинного дворца.

Внизу стояла графиня Зигрид в таком же утреннем наряде, с аккуратно повязанным поверх платья белым фартуком, со связкой ключей на руке, а в просторную, украшенную панелями комнату с фресками на цилиндрическом своде, которую граф Эрленштайн отвел для особых целей, вносили громоздкий ящик. Граф во время своих ученых занятий любил прохаживаться туда-сюда, и потому современные клетушки, предназначенные для аренды, вызывали у него отвращение – в них человек мог разве что сидеть, но не двигаться. Старое палаццо на Борго-дельи-Альбицци продавалось со всей обстановкой, и граф арендовал его с первоочередным правом выкупа, на случай если вдруг сыщется на него какой-то претендент. Следует где-то прочно обосноваться, и он выбрал для этого Флоренцию, и старый дворец оказался именно тем, что нужно. Верхний этаж, где располагались спальни, помещения для прислуги и мастерские для домашней работы, был обставлен очень скудно, но этот недостаток легко был поправим за счет собственной мебели Эрленштайнов, а в нижнем этаже находилось только что описанное помещение, а также столовая, «салон» и два небольших покоя, идеально подходящих для занятий молодых графинь, пусть даже мебельная обивка там сильно выцвела. Также имелись всякого рода скрытые шкафы, тайные укрытия и кабинетики, характерные только для итальянского палаццо времени расцвета Медичи – чинквеченто⁶⁷. Обстановка большинства комнат – за исключением салона, который был обставлен в стиле ампир и на потолке которого располагалась копия «Авроры» Гвидо Рени, – также относилась ко времени расцвета Медичи. Вся эта мебель у антиквара пошла бы на вес золота, однако наследники не смогли договориться о продаже: самые ценные и редкие вещи они поделили между собой, а все прочее оставили в надежде, что какой-нибудь «инглезе» вдохновится купить дворец полностью – всю эту груду старых камней… Той же цели служило и сохранение старого плана дома, построенного в «деревенской» манере: с высокими и просторными помещениями, широкими лестницами, тайниками, подвалами, черными выходами и зловещей предысторией – все это было призвано обеспечить зданию необходимую силу притяжения.

Но теперь в старый дворец вернулась жизнь – свежая, молодая жизнь. Ирис беззвучно, словно эльфийскими ножками, сбежала по лестнице и сзади обняла за шею ничего не подозревавшую Зигрид – та от неожиданности едва не выронила ключи.

– Дорогой домовичок, дай-ка я, ленивица, тебя поцелую! – воскликнула Ирис. – Нет, как же мне стыдно, что я так долго проспала!

– Не хотелось тебя будить – вчера все кончилось так поздно, – ласково ответила Зигрид. – Идем теперь завтракать – папа в любой момент может вернуться с прогулки, и тогда возьмемся за распаковку этого ящика.

Напевая песенку (голос ее звенел, как серебряный колокольчик), Ирис устремилась в столовую и села у стола, накрытого у окна, и Убальдо – слуга, дворецкий и камердинер в одном лице – вскоре поднес свистящую чайную машину⁶⁸ из прекрасного старого серебра. Пока Зигрид наливала чай, Ирис быстро расставила цветы в жардиньерке, разложила булочки, масло, мед и яйца в очаровательном беспорядке и еще раз обежала стол, чтобы обнять сестру.

– Теперь в уюте можно поболтать, – произнесла Ирис, когда они уселись.

– Например, о том, кого ты вчера покорила, – продолжила Зигрид, пристально глядя на сестру, которой вся кровь, казалось, бросилась в лицо и которая к тому же уронила ложку.

– Ах, ты про кольцо королевы, – пролепетала она через некоторое время, в течение которого разглядывала опал на своем пальце.

– Нет, то был триумф, и вполне заслуженный, сердце мое, но не покорение, – возразила Зигрид, чья бледность особенно контрастировала с пылающими щеками сестры. – Женщинам нет нужды покорять друг друга.

– Сезам, откройся, – засмеялась слегка смущенная Ирис, но все же ее глаза светились изнутри, словно озарялись светом души, как у счастливого ребенка.

Взгляд Зигрид стал еще пристальнее, и она крепко сжала губы, но Ирис ничего не заметила – она опустила глаза и словно грезила наяву.

Тут в коридоре раздался голос графа, который вернулся со своего обычного утреннего променада и осведомлялся, можно ли уже занести тот ящик в его комнату. Обрадованная Ирис поспешила с приветствием из столовой в объятия отца.

– Тише, мелкая букашка, ты же меня уронишь! – воскликнул граф шутливо и все же с довольным видом поглаживая белокурую головку, и добавил с энтузиазмом: – Идем, девочки. Сейчас ящик откроют. Одна достает вещи из сундука, другая передает мне, а я убираю их в превосходный стенной шкаф с потайным замком. Avanti, avanti⁶⁹ – сегодня утром надо с этим покончить!

– Сущие пустяки для нас, – засмеялась Ирис и вместе с Зигрид, не сказавшей ни слова, вслед за отцом направилась в ту красивую комнату, где ящик стоял уже открытым.

Граф бросил шляпу, пальто и перчатки на ближайший стул, потер руки и шагнул к резной дубовой панели стенной обшивки. Там на деревянной, частично позолоченной гирлянде из разнообразных плодов, он отодвинул в сторону один ананас – тот скрывал пружину, на которую граф теперь надавил. Раздался резкий щелчок, и ананас вернулся на место; потом последовало нажатие на один из орехов, расположенных на некотором удалении от ананаса (орех вдавился так глубоко, что оказался на одном уровне с доской, на которой покоилась гирлянда), – и в тот же миг невидимые петли привели в движение всю панель, оказавшуюся дверью глубокого стенного шкафа с полками – полки при необходимости опускались, если задействовать пружину на боковой стене, тогда в образовавшемся пространстве могли укрыться два человека.

– Смотрите, дети, вот что называется виртуозно запираемым тайником, – провозгласил чрезвычайно довольный граф. – Такая работа возможна только в Италии времен Лоренцо⁷⁰! По отдельности и ананас, и орех тайник не откроют. Если кто-то выведал тайну ореха, ничего не произойдет, пока он не узнает про ананас, и наоборот! Это великолепно! И посмотрите на это пространство! Мы знаем, что в этом доме был центр заговора Пацци⁷¹ о свержении Медичи в тысяча четыреста семьдесят восьмом году, и разве нельзя предположить, что убийцы Джулиано Медичи, который единственный в итоге пал жертвой этого заговора, свою опасную переписку с единомышленниками хранили именно здесь? И хотя никаких доказательств тому не существует, могу поспорить, что бумаги и Джироламо Риарио, и Рафаэлло Сансони Риарио прятали тоже где-то здесь. А в случае нежеланного визита достаточно лишь пары стремительных движений – и бумаги падают с опустившихся полок на пол, и двое подозреваемых, находящихся в наибольшей опасности, укрываются в этом пространстве, пока угроза не миновала. Эту сцену так легко себе представить во всех красках!

– Вот жуть-то! – сказала Ирис с расширившимися глазами. – Нет, папа, этот дворец будто ждал именно нас! Разве это не счастье для нас, любителей старины? Покинутый дом, с укрытиями, где можно замуровать излишне любопытных, тайниками и привидениями, – привидениями, говорю я вам! Убальдо только вчера именно по этой причине попросил другую комнату! И находятся же люди, которым и вправду больше нравятся современные дома с анфиладами миленьких комнат!

– О, да и там, должно быть, нередко обнаруживается комната Синей Бороды, – парировала Зигрид.

– Да, как сказал один английский поэт: «There is a skeleton in every house»⁷², – со вздохом согласился граф Эрленштайн. – Ну а теперь проворнее, дети, давайте заполним тайный шкаф Пацци-заговорщиков моими безобидными сокровищами… И вынимай осторожно, Ирис! Зигрид и так доставит хлопот обмахивать с них пыль и передавать мне!

Все семейство с величайшим усердием принялось за работу, и связки писем, манускрипты и собрание рукописей высокой ценности исправно раскладывались в тайнике. Но, как часто бывает при таких перемещениях, вдруг обнаруживаются сокровища, забытые или затерявшиеcя в старом хранилище, какие-то интересные вещи, которые при свете дня вдруг вновь пробуждают наш интерес; вот и граф обнаружил альбом с редкими или чем-то примечательными союзными гербами⁷³; он сам их некогда добывал из разных источников, годами коллекционировал, а потом, с течением лет, почти забыл о них. Он так увлекся находкой, что совершенно забросил свою часть дела, так что сестрам пришлось выкладывать распакованные вещи на большой дубовый стол в центре комнаты, чтобы можно было унести отсюда хотя бы сам ящик.

Зигрид как раз взяла в руки цилиндрический картонный футляр, из которого выпало деформировавшееся донышко, и на пол выскользнул пергаментный свиток. Зигрид подняла и то и другое и воскликнула удивленно:

– О, генеалогическое древо Эрленштайнов! Как интересно!

– И где же там мы? – полюбопытствовала Ирис, встав на цыпочки, чтобы видеть лист, который Зигрид развернула на пюпитре, и прошлась пальцем от поколения к поколению.

– Но, папа, ты же значишься здесь еще холостяком, – воскликнула Зигрид после паузы. – Можно я впишу нас и маму?

– Да-да, – пробормотал граф Эрленштайн, едва ли услышавший ее.

Ирис принесла с рабочего стола у окна письменные приборы и протянула перо Зигрид, которая тут же, громко все проговаривая, вписала в пергамент своим мелким, круглым и аккуратным почерком следующие сведения:

– Итак – граф Людвиг… родился тринадцатого марта одна тысяча восемьсот сорокового, женился двадцать второго июля одна тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года на Анне Марии Фердинанде фон Шпиттельберг… родившейся семнадцатого августа одна тысяча восемьсот сорок пятого, дочери такого-то… Умершей девятнадцатого сентября одна тысяча восемьсот восемьдесят шестого. Дети… Зигрид Мария Жозефа и Ирис Мария Жозефа, обе родились первого мая тысяча восемьсот шестьдесят девятого года в Каире. Из этого, Ирис, по Пифагору и Адаму Ризе⁷⁴ следует, что нам скоро стукнет по девятнадцать!

– О да, бремя лет вот-вот нас раздавит… – вздохнула Ирис, и глаза ее заблестели озорством.

Между тем граф Эрленштайн все же обратил внимание на дочерей и подошел к пюпитру, стоя у которого Зигрид дополняла генеалогическое древо. Его прекрасное благородное лицо побледнело, гримаса боли искривила рот, так что Ирис испуганно воскликнула:

– Что такое, папа?

– Ничего-ничего, малышка, – тихо ответил он, в его голосе звучала боль. – Просто увидел имя вашей матери…

– Да, – сказала Ирис и прижалась к отцу с самой сердечной теплотой, той теплотой, что легко вызывает встречный отклик сердца. Зигрид обернулась и поцеловала руку отца, и это тоже было от души, но не шло ни в какое сравнение с располагающей к себе солнечной повадкой Ирис.

Зигрид вновь склонилась над генеалогическим древом и промокнула свою еще не высохшую запись. Внезапно она обернулась.

– Папа, я и не знала, что у тебя есть сестра… Или была?.. – сказала она удивленно, указывая на запись рядом с именем отца. – Мария, родилась девятого октября одна тысяча восемьсот сорок второго.

Лицо графа Эрленштайна исказила еще более сильная гримаса боли – он вздохнул глубоко, так глубоко, что это прозвучало почти стоном, и еще сильнее прижал Ирис к своей груди…

– Да, – сказал он устало. – У меня была сестра.

– И мы до сих пор ничего о ней не слышали – разве это не странно? – спросила Зигрид, которая не могла видеть лицо отца. – Я не помню, чтобы и мама когда-то о ней упоминала. Она… она умерла? – добавила она нерешительно.

– Да, – ответил граф Эрленштайн так жестко, что Зигрид испуганно подскочила.

– О, папа, я и вообразить не могла, что мой вопрос так тебя заденет… – проговорила она со слезами на глазах.

Граф Эрленштайн снял руку с плеча Ирис, поцеловал ее в лоб, отошел на несколько шагов, прошелся туда и обратно, тогда как дочери молча, растерянно и с испугом следили за его метаниями. Через некоторое время он совладал с собой и подошел к ним уже спокойным.

– Дети, – сказал он серьезно, но ласково, – мы с вашей матерью решили без необходимости не говорить вам о моей умершей сестре. Вы обнаружили ее в этой родословной… Что ж, я расскажу вам все, что могу. Когда-то я очень ее любил – она умерла молодой, в расцвете лет и красоты. Если и вы меня любите, не будем больше о ней говорить, – мне это слишком больно, и, если кто-то посторонний случайно или намеренно заведет с вами такой разговор, сразу пресекайте его. Это печальная история, и имя сестры пробудило во мне воспоминания… Однако теперь она в могиле и там обрела покой. Пообещайте, что не будете спрашивать меня как. Это омрачило бы вашу цветущую юность, солнечный свет вашей жизни. Иногда неведение лучше. Вы обещаете мне это?

В ответ на отцовское пожелание Зигрид произнесла «да» после небольшой паузы, а Ирис – громко и радостно. Скрепили это обещание двойное рукопожатие и двойное объятие.

– Теперь я спокоен, – твердо сказал граф. – Ни один Эрленштайн никогда еще не нарушал слова. Вы согласились для вашего же благополучия, дорогие дети! Ирис, – добавил он вдруг, не переводя дыхания, в ужасе остановив взгляд на девушке, – Ирис, что это за пятно, что за знак у тебя на лбу?..

Испуганная Ирис поспешила к зеркалу – и с улыбкой обернулась:

– Всего лишь кровь, папа, – мягко успокоила она его, а когда бледный граф пошатнулся, добавила почти со слезами: – Я поранила палец о гвоздик в ящике и, наверное, просто коснулась рукой лба.

– Да-да, – сказал граф Эрленштайн, с трудом овладевая собой. – Вы видите, я не в себе, это все нервы. Лучше всего нам снова приняться за работу.

Медленно, шаркающими шагами, он вернулся к своему шкафу, и долго не раздавалось ни звука, кроме шороха бумаг, ибо девушек произошедшее испугало и озадачило – все случилось так внезапно, так неожиданно, словно гроза пронеслась над альпийским озером.

Ирис сначала очевидно прониклась давящей атмосферой этого молчания: не то чтобы на ее юное сердце упала тяжесть, нет, но все же ей казалось, что стоит разрядить обстановку, пока та не стала слишком уж гнетущей.

– Все, что в этом ящике, – легко начала она, – папа, это же настоящий архив! Дно уже видно, но тут еще много самых разных вещей – футляры, шкатулки… Все полны бумаг, наверное. Вот какой плоский футляр, обтянут белой кожей, с рельефным золотым орнаментом… Ай, беда! – воскликнула она и посмотрела на графа, сложив руки, как дитя, у которого из рук выскользнула лучшая кукла.

Трудно было устоять перед ее милой, прелестной манерой, и потому граф тоже кивнул ей дружески.

– Ничего, он упал на мягкий ковер, – успокоил он ее. – Подними, малышка.

Ирис наклонилась и бережно подняла вещицу. Однако падения на ковер оказалось достаточно, чтобы футляр расстегнулся, и она увидела неповрежденное содержимое, женский портрет – миниатюру на слоновой кости под стеклом, в рамке из белого бархата: удивительно красивую головку блондинки, во вьющихся волосах – венок из белых роз, классически красивая белая шея, в глубоком декольте белого кружевного платья – великолепный бюст.

– Папа, папа, о, как это замечательно! – возликовала Ирис, ибо миниатюра показалась ей прекрасной. – Это же просто великолепно написанная работа, произведение искусства, папа! Только взгляни, Зигрид! Восхитительно, нет? Это портрет, папа? Знаешь, я очень хотела бы его у тебя украсть.

– Здесь ничего не крадут, – ласково возразил граф Эрленштайн и забрал футляр из рук Ирис. – Чей-то портрет? Вероятно… – добавил он, а футляр между тем исчез в глубинах тайника.

– Очень похоже на портрет королевы Евгении, – заметила Зигрид невозмутимо.

– Да, ты права, дитя мое, отдаленное сходство имеется, – согласился граф.

– Мне кажется, только волосы посветлее, – продолжила Зигрид, – почти льняные, как у Ирис.

– Да, Зигрид, у тебя самой волосы светлые, точно как у Евгении!

Ящик опустел, ибо Ирис достала из него самую последнюю вещь – надежно упакованную коробку, которую она начала осторожно освобождать от бумажных и кожаных оберток. Под ними скрывалась длинная узкая шкатулка со сводчатой крышкой, очень похожая на обитый черным бархатом гроб, с серебряными накладками и двумя замочками.

– Такого сундучка я никогда прежде у тебя не видела, папа, – сказала Зигрид, передавая его графу, после того как тщательно прошлась по нему щеткой. – Из-за черного бархата он выглядит таким мрачным!

Граф молча убрал шкатулку в шкаф, потом обернулся и со значением посмотрел на дочерей.

– Этот черный ящичек – собственность Ирис, – торжественно проговорил он. – Это завещано ей, и я взялся хранить его до срока… До того момента, когда меня не станет. В моем завещании все подробно изложено. Зигрид, ты отвечаешь за то, чтобы шкатулка оказалась у твоей сестры.

Девушка молча протянула отцу руку, Ирис же опустила лицо на руки и, казалось, окаменела.

К счастью, в дверь постучали – это был Убальдо, который вызвал Зигрид по домашним делам. Когда она вышла из комнаты, граф приблизился к своей второй дочери и нежно поднял ее лицо.

– Мое дорогое дитя, – сказал он с бесконечной любовью. – Никто не умирает немедленно от одного лишь упоминания смерти!

– Нет, папа, – ответила она тихо и с некоторым усилием. – Дело не в этом… Ты знаешь, я бы справилась с собой, чтобы тебя не расстраивать. Но тут что-то необычное: как только я взяла эту шкатулку в руки, это прошло сквозь меня – только не смейся, папа! – как озноб по всему телу, как безымянный ужас, и я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

Но граф не засмеялся. С любовью он провел по белокурой головке дочери, смертельно побледневшей, склонившейся к нему на плечо. Он не находил слов, чтобы объяснить ее ощущения или опровергнуть их.

– Человек часто подвержен необъяснимым чувствам, душевным движениям, тут только это и можно сказать, – проговорил он наконец просто, вполголоса. – Сейчас тебе лучше, солнышко?

– Да, папа, спасибо. Все прошло, но все мои члены как после страшного, тяжелого сна… Пожалуйста, не говори об этом Зигрид. Она посмеется надо мной, а я этого не вынесу… В первый раз не смогла бы!

– Это останется между нами, – заверил ее граф. – Но я хотел сказать тебе кое-что, о чем не должен узнать никто третий, и Зигрид в том числе.

Он вернулся к потайному шкафу и достал оттуда хорошо запечатанное письмо.

– Возьми его, дитя, и спрячь хорошенько, прочти только после моей смерти, – сказал он серьезно. – Ты должна поручиться мне, что эти печати не будут сломаны раньше, – мне не нужны никакие другие заверения, клятвы, ибо я полностью доверяю тебе. Сохранишь, дитя?

Ирис послушалась и дрожащей рукой убрала письмо в карман своего платья. Ее губы побелели от волнения, но она не произнесла ни слова – то, что она не могла высказать, за нее сказали глаза… Однако граф понял это молчаливое согласие и ответил отеческим поцелуем в щеку.

– И еще, – продолжил он, достав из шкафа белый футляр с портретной миниатюрой, – этот портрет, так тебя восхитивший, он твой. Но держи это в секрете – мне не хотелось бы, чтобы Зигрид узнала. Ее может задеть, что он достался тебе, а не ей. Возможно, наступит время, когда она будет думать об изображенной здесь с меньшей любовью, чем ты со своим добрым сердцем… Потому я и вручаю его тебе – это портрет моей несчастной сестры.

На этих словах легкий возглас удивления сорвался с губ Ирис.

– Так что спрячь миниатюру как следует, моя Ирис, она определенно не для чужих глаз. Но я не решился ее уничтожить, – продолжил граф. – Правильно это или нет – кто знает… Иди теперь к себе, дитя, побудь одна, тебе это пойдет на пользу. Ничего не говори – я привык читать в твоем золотом сердце, как в книге. Слова нам с тобой ни к чему!

И Ирис пошла. Несколько часов назад она слетела по этим ступеням как птичка, а сейчас медленно поднималась по величественным ступеням, которые, как говорили, вместо старых крутых лестниц гениально вписал в план дворца сам Микеланджело. Наверху, в своей спальне, она заперла дверь и тихонько задвинула щеколду на двери, которая вела в комнату сестры, – ее шаги, кажется, раздавались внутри. Потом она открыла свой крепкий дубовый резной сундучок – такие, по заказу графа, изготовили для его дочерей, это был его подарок, предназначенный для хранения девичьих ценностей: каждой досталось по несколько украшений в наследство от матери, каждой что-то дарили. В сундучке у Ирис имелось двойное дно, потайной ящичек, в него она и спрятала запечатанное послание отца, в котором прощупывался какой-то маленький твердый предмет. Потом она достала из кармана белый футляр и вновь осмотрела свое сокровище – портрет красивой женщины в венке из белых роз. Но несмотря на всю прелесть этого лица, что-то в его выражении – какая-то жесткая складка у красивого рта – живо напомнило ей Зигрид. И вновь произошло что-то странное: Ирис охватил тот же безымянный ужас, лютый холод, как и внизу, в комнате графа, она снова ощутила в руках и ногах свинцовую тяжесть, почувствовала, что не в силах дольше смотреть на великолепный портрет, однако не могла и оторвать взгляд от него – фиалково-синие глаза на слоновой кости словно загипнотизировали ее, глаза, так похожие на ее собственные… Тут ее словно окутал плотный серый туман, она почувствовала, что теряет сознание, и футляр выскользнул из ее дрожащих рук…

Это и заставило ее очнуться. Она сделала глубокий-глубокий вдох, словно пробуждаясь из глубокого гипнотического сна, и медленно собралась с мыслями, потерла виски кельнской водой⁷⁵, пока вновь не пришла в себя. Более всего в этом ей помог футляр, все еще лежавший на полу. Ковер, покрывавший здесь мраморный наборный пол, был не таким толстым и мягким, как внизу, поэтому удар оказался более жестким. Миниатюра, к счастью, уцелела, однако рама, ее обрамляющая, слегка отошла, и Ирис, к своему огромному удивлению, обнаружила под женским портретом еще один, написанный бесконечно тонко и нежно, но мастеровито, портрет мужчины в черном сюртуке и белом галстуке: интересная голова, лицо с несколько меланхолическим выражением – вероятно, такое впечатление складывалось из-за того, что густые темные брови соединялись над классическим носом, и это делало взгляд невеселым. Рот говорил, возможно, о недостатке энергии, но отличался красивой – и даже очень – формой, что подчеркивали темные усы над верхней губой. Короче говоря, это был портрет аристократа, полного благородного спокойствия и обаятельной доброты, так что Ирис никак не могла на него налюбоваться. И тут вновь произошло нечто странное: у нее из глаз потекли слезы, она плакала, плакала, сама не зная о чем. И с этими слезами вытекло все то оцепенение, которое юная девушка все еще ощущала в себе, и она почувствовала, как к ней возвращается ее привычное «я».

Футляр она также спрятала в потайное отделение своего сундучка, а ключ от него всегда держала при себе. Затем она собралась, переоделась в дневную одежду. Постепенно ее глаза заблестели, как обычно, а очаровательное лицо вновь обрело краски. Едва она завершила свой туалет, как в дверь тихонько постучали.

– Ирис, – донесся снаружи голос Зигрид, – Ирис, у нас гости!

– Кто?

– Кавалер Спини и Борис Кризопрас.

– Зигрид, пожалуйста, извинись за меня внизу. Я еще не вполне готова. Сделаешь?

– С удовольствием, – последовал ответ. И после небольшой паузы из-за двери раздалось: – Князь Хохвальд тоже там…

Внутри некоторое время было тихо, а затем Зигрид услышала:

– Пожалуйста, иди, не жди меня! Папа же уже принял господ? Я тоже скоро спущусь…

Снаружи, перед дверью, Зигрид вцепилась за дверной молоток так, будто без этой опоры вот-вот могла упасть. Горький изгиб ее рта стал еще жестче, и, не ответив, она начала медленно и тяжело спускаться по лестнице в ампирный салон, где граф встретил гостей.

Ирис же быстро украсила высокий воротник-стойку, облегавший изящную шею, простой серебряной брошью-подковой, вытащила из вазы с цветами снежно-белый нарцисс и приколола его к платью, а затем поспешила вниз и вошла в салон лишь на несколько минут позже Зигрид.

Когда она здоровалась с князем и подала ему руку, ее щеки предательски вспыхнули – она никак не могла этому помешать, хотя чувствовала на себе взгляд Зигрид. Впрочем, полная уважения сердечность князя и его обаятельное дружелюбие помогли ей быстро справиться с неловкостью, которой она невольно выдала больше, чем хотела. Утешало ее лишь то, что, возможно, князю ее румянец ничего – очевидно ничего, совсем ничего! – и не сказал, что он вообще не обратил на него внимания, а коли так, то все можно списать на дурацкое смущение, но Зигрид! О, если бы ей удалось скрыть это и от Зигрид! До сих пор у Ирис не было от сестры секретов, потаенных мыслей, но теперь вдруг полная откровенность оказалась для нее невозможной, и пришлось признаться себе, что существуют вещи, относительно которых человек только сам себе советчик. В маленькой компании это ее новое состояние в первую очередь бросилось в глаза именно Зигрид, которая неотступно наблюдала за Ирис, ибо беседа была общей и говорили сначала о палаццо графа, а затем – о флорентийских дворцах в общем и в частности.

– Ратуша, сегодняшнее Палаццо-дель-Комуне, раньше называлось палаццо Спини, по крайней мере его часть, обращенная к Арно, – сказал граф. – Это дом ваших предков, кавалер?

– Да, sic transit gloria mundi⁷⁶, – вздохнул Спини и посмотрел на Зигрид. – Но еще не все потеряно. Значительные земли, прежде принадлежавшие Спини, сейчас находятся во владении одного моего старого родственника, и есть перспектива, что я унаследую этот маркизат.

– И где он находится? – поинтересовался князь.

– В Маремме, – ответ прозвучал хладнокровно и гордо.

– Ради всего святого! – с испугом воскликнула Ирис. – Вот уж дар данайцев, остается только покорнейше благодарить! Это же ужасный малярийный край…

– Контесса⁷⁷, Маремма – уголок райской красоты и изобильной флоры, – с горящими глазами возразил Спини. – Малярия царит там только с июня до середины сентября и совершенно не вредит тому, кому это известно.

– Обрести такие знания – исключительно опасный эксперимент, – вставила свое слово Зигрид.

Со значением взглянув на нее, кавалер защитил свое будущее наследство:

– Это время проводят на море.

– Что тут скажешь, ужасные земли, – проговорил Борис, все существо которого было возмущено самим фактом присутствия Спини. – Графиня, вы ведь отдадите предпочтение России, хотя и более холодной, но и более здоровой, не так ли?

– Пока что я очень довольна городом, в котором нахожусь, и никаких иных особых пожеланий не имею, – остудила Зигрид его пыл.

– Да и правда, ты ведь всегда стоишь на твердой почве действительности, – поддразнила ее Ирис. – Знаете, князь, моя сестра жестко порицает людей, которые в поэзии, в прозе, в мыслях тоскуют о далеком. И в некотором смысле она права: мы ведь сейчас в прекраснейшей стране Европы, куда стремятся и художники, и дилетанты… Но люди все равно склонны тосковать и очаровываться тем, чего у них нет.

– И куда влечет вас, графиня? – поинтересовался князь Хохвальд.

– Я родилась и выросла в Италии и ее никогда не покидала, но все же я немка, – ответила она уверенно, а потом, зардевшись, с жаром продолжила: – Да, немка сердцем и по имени, и влечет меня к немецкому лесу и немецкому морю!

Граф тихонько улыбнулся.

– Ты еще так молода и все еще успеешь, – сказал он доброжелательно.

– Дядя, а ведь Хохвальд стоит на море и в окружении лесов, да? – выступил между тем Борис. – Это же, собственно, скандал, что я до сих пор у тебя не бывал.

– Совсем не поздно это исправить, Борис, – ответил князь. – Надеюсь и даже уверен, что ты еще вдоволь поохотишься в моих лесах.

– Ну конечно, дядя – колоссальный охотник, скажу я вам, – ответил Борис, с удовлетворением подумав о своем охотничьем наряде. – Я припоминаю, что мы, графиня Зигрид, с вами недавно слегка разошлись во мнениях об объектах охоты… Помните, на обеде у княгини Укачиной, моей тетушки. Там подавали такое блюдо с трюфелями, и я утверждал, что это вальдшнеп, а вы говорили, что это из бекасов, что же, по сути, одно и то же…

– Какой же из вас охотник? – перебила его Зигрид с улыбкой. – Салма точно была из мяса бекаса.

– И вы, и я были так уверены в собственной правоте, что даже поспорили, и цену спора каждый должен был определить сам, – продолжил Борис. – Так вот, графиня, я проиграл. Спросил у повара, и это действительно были бекасы.

– Вне всякого сомнения, дорогой господин фон Кризопрас, – последовал иронический ответ.

– И раз уж мне было позволено установить цену, – сказал Борис и вытянул продолговатый футляр, который затем передал Зигрид. – Старинный веер для вашей коллекции, графиня, – добавил он, искоса бросив на кавалера торжествующий взгляд.

– Очень мило! – небрежно и не без злорадства произнесла Зигрид. – К сожалению, веера собирает моя сестра Ирис, а не я!

Она со смехом приняла футляр из рук Бориса, который, казалось, был совершенно убит своим промахом.

– Впрочем, спасибо, господин фон Кризопрас, – сказала она и, так и не открыв, протянула Ирис простой футляр из белого картона. – Возьми, сестрица, для своей коллекции, я охотно передаю его тебе, ведь сама предпочитаю новые веера, да и то только когда мне жарко!

Конечно, это был вполне определенный от ворот поворот, но Зигрид могла бы, пожалуй, преподнести его чуть деликатнее, как показалось всем присутствующим и прежде всего самому бедолаге Борису, который сидел как пудель, облитый водой, и не понимал, смеяться ему или обижаться. Только губы Спини слегка изогнулись в улыбке, чего Борис, к счастью, не заметил. Ирис, совершенно застывшая от небрежных слов сестры, взяла у нее футляр и поспешно его открыла, надеясь каким-то образом смягчить ее жестокость. Она также развернула веер из шелковой бумаги и тут же вскрикнула в искреннем восхищении:

– Как восхитительно, как прекрасно!

На каркасе из слоновой кости время и долгое использование оставили свои отчетливые следы, ибо тонко вырезанные стержни местами были восстановлены, а позолота пообтерлась. Сам веер был из светло-голубого шелка, который местами пожелтел, но все еще оставался неповрежденным, и на нем была хорошо сохранившаяся, удивительно нежная роспись гуашью, с представленной группой амурчиков, которых Амур учит стрелять из лука по мишени в виде сердца. Живопись была подписана «Франсуа Буше», и, кроме того, имелась монограмма «J. de P.» с короной маркизы – знаком Помпадур.

– Нет, правда очаровательно. Только посмотри, папа! – добавила она и показала веер графу, потом протянула руку Борису Кризопрасу. – Так как сестра торжественно произнесла акт отречения в мою пользу, выражаю вам самую сердечную благодарность. Я в совершенном восторге и безумно рада такому сокровищу!

Борис сделал кисло-сладкое лицо и пробурчал что-то невнятное – ситуация и без того оставалась для него весьма щекотливой, если учесть, что он сильно потратился для Зигрид, а благодарность получил от той, что отвергла его первой.

«Нет, такое могло случиться только со мной, – думал он, пылая возмущением. – Мисс Фуксия Грант, ваши акции растут!»

Граф Эрленштайн теперь передал веер дальше, кавалеру, с высочайшей похвалой этому хрупкому произведению искусства, и одновременно слегка покачал головой, взглянув искоса на Бориса, что было связано с легкомыслием молодого атташе, которому этот веер определенно стоил целого состояния.

– Однако трудно определить, является ли веер оригиналом Буше или только копией, – сказал он.

– Насколько я могу судить и если мое суждение чего-то стоит, это вполне может быть оригиналом, – сказал Спини, внимательно рассмотрев веер, и передал его князю, который после осмотра хрупкого предмета не смог сдержать улыбку.

– Чему вы улыбаетесь, ваше сиятельство? – воскликнула Ирис с удивлением.

– Ну, я рад увидеть столь изысканную, достойную изумления подделку, – ответил князь Хохвальд спокойно.

– Подделку? – повторили все в один голос.

– Да, а как иначе это назовешь? – спросил князь. – «Имитация антиквариата» звучит, вероятно, приятнее, но не дает точного определения этой вещи, потому что, когда имитация старинного предмета используется для умышленного обмана покупателя, то это, строго говоря, подделка. Я полагаю, Борис, что ты приобретал этот веер как подлинный, так сказать?

– Конечно, дядя, – мрачно буркнул Борис. – Этот малый, торговец антиквариатом, клялся… Не помню чем… Уверял, что веер настоящий и он может это подтвердить письмами Помпадур и Буше. Он мне и эти письма показал, и они выглядят ужасно древними!

– На чем же основано ваше утверждение, что это фальшивка, князь? – спросил Спини с несколько снисходительной улыбкой. – Возможно, вы подразумевали, что это копия? В этом случае любую копию можно считать подделкой оригинала.

– Этот веер отнюдь не копия, – с полной убежденностью возразил Хохвальд. – Копия должна быть по крайней мере столь же почтенного возраста, что и оригинал. Этот же веер, несмотря на пятна на слоновой кости и на шелке, вряд ли старше одного года.

Общее «ах!» удивления сорвалось со всех уст.

– И чем же вы подкрепите свой приговор? – с явным недоверием продолжил допрос Спини.

– Во-первых, текстура шелка, – ответ прозвучал очень уверенно. – В прошлом веке, к которому должен был бы относиться веер – будь он оригиналом или копией, все равно, – в прошлом веке ткали иначе, нежели теперь. Конечно, это удастся подтвердить только сравнением с каким-либо лоскутом, безусловно вытканным во Франции в восемнадцатом веке, но я, со своей стороны, совершенно уверен.

– А есть еще что-то, кроме этой истории с шелком, что подтверждало бы ваше суждение? – покачал головой Спини.

– Собственно роспись. Я знаю рисунки Буше, которые в данном случае послужили образцом, – но это так, кстати. Рисунок, цветовое решение и техника исполнения в этом веере мастерские, даже достойные восхищения. Сами краски применены так деликатно, как «выгоревшие», чтобы создать впечатление столетней живописи, и тут все тоже просто великолепно. Но дьявол прячется в деталях – и здесь это гуашь. Без нее было не обойтись, допускаю, чтобы без ущерба для живописи использовать искусственно состаренный, с пятнами шелк, но это-то и выдает всю историю – естественно, лишь для самых посвященных. Краска слишком уж свежа для стодвадцатилетней. Прозрачная акварель сослужила бы здесь лучшую службу и позволила бы обвести вокруг пальца даже знатоков… Если не принимать во внимание шелк!

– Вы искушенный знаток древностей, князь, – оценил Спини, еще раз изучив веер. – Тут уж, видно, ничего не остается, кроме как признать поражение, пусть и не без легких сомнений и опасений.

– Они отнюдь не возбраняются, кавалер. Я лишь высказал личное мнение.

– Что ж, стоит исследовать вопрос более детально, – предложил граф Эрленштайн. Он покинул комнату и вскоре вернулся с лупой и лоскутом вышитой шелковой ткани. – Это от подвенечного наряда моей прабабушки, – пояснил он, – он хранится в семье уже более ста двадцати лет. Давайте же сравним ткани, ибо этот материал – французский, согласно записи в расходной книге жениха, который, по обычаю того времени, дарил платье невесте.

Результат исследования оказался весьма наглядным: через лупу разницу в качестве ткани, изготовленной на ручном ткацком станке и на механическом, изобретенном лишь после смерти Буше, мог заметить каждый.

– И стоит ли беспокоиться? – воскликнула довольная Ирис. – Этот веер – прекрасное и высокохудожественное пополнение моей коллекции! В ее каталоге он должен был бы значиться как «копия с Буше», но я ничуть не против и «подделки под Буше»!

– Господин фон Кризопрас, похоже, хочет заявить в муниципалитет на торговца древностями, который всучил ему эту подделку, – съязвила Зигрид.

– Да, именно этого мне и не хватало прямо сейчас, – в ужасе ответил Борис. – Беготня, встречи, что я знаю, и потом этот парень все-таки оказывается неподсудным, потому что наверняка припас доказательства своей невиновности, тут уж к бабке не ходи. Но я предлагаю оставить наконец этот проклятый веер и поговорить о чем-нибудь другом! Например, о прогулке по окрестностям. Не хотим ли мы куда-нибудь выехать?

– Мы за, – согласился граф Эрленштайн. – Только сегодня, пожалуй, для этого уже слишком поздно, по крайней мере, если ехать подальше.

– Я так хотела бы увидеть виллу Поджо-а-Кайано, где Бьянка Капелло с супругом умерли после адского званого обеда, который она приготовила кардиналу, своему деверю⁷⁸, – умоляюще произнесла Ирис.

– А, у Прато, – сказал Спини. – Туда идут несколько поездов.

– Давайте отправимся не сегодня, а завтра, – вмешался в разговор граф. – Мне сегодня вечером нужно покончить с кое-какими делами.

– Но позвольте же Саше захватить графинь на небольшую прогулку, – предложил Борис, уже слегка оправившись от пережитого недавно удара. – И, возможно, я тоже смог бы присоединиться, ну как… как dame d’honneur⁷⁹, так как мама сегодня с нами тоже поехать не сможет, она собирается к тетушке Укачиной.

Все рассмеялись, так как Борис произнес свой монолог достаточно комично.

– У меня вторая половина дня свободна, – вставил свое слово и князь Хохвальд, взглянув на Ирис, в глазах которой блеснула радость. – Пожалуй, я мог бы взять на себя почетную роль дядюшки…

– Как славно, дядя! – воскликнул Борис восторженно.

Ему казалось, что еще чуть-чуть, и выпадет исключительно удачная возможность приударить за Зигрид. Князь Хохвальд улыбнулся, ибо вполне понимал энтузиазм племянника. Однако он имел и сомнение, не присоединится ли к их маленькой компании и кавалер, который казался все более мрачным. Графу между тем пришлось по душе предложение князя сопровождать дам, и он дал свое разрешение на поездку в сады Боболи, где он и сам, вероятно, позже хотел бы побывать. Однако он не приглашал кавалера и потому был крайне удивлен, когда это вдруг сделала Зигрид. Смуглое, хотя и бледное лицо Спини от этого внезапно стало еще темнее, так как кровь прилила к нему, а в его странных светлых глазах вспыхнул огонь триумфа. Он схватил руку Зигрид, молча поцеловал ее и не заметил, что юная дама при этом побледнела. Но раскраснелся и еще кое-кто – от гнева в данном случае, и это был бедный Борис Кризопрас: в тот момент у него было лицо точь-в-точь как у кожевенника, из рук которого только что уплыла особенно ценная шкурка.

Все быстро договорились о том, в котором часу встретиться для прогулки, а затем джентльмены откланялись.

Когда они покинули салон, граф Эрленштайн собрался было тоже вернуться в свою комнату, но у двери обернулся.

– Зигрид, – сказал он серьезно, – меня неприятно поразило, что ты пригласила на вашу сегодняшнюю прогулку кавалера. Зачем ты вдруг поощряешь его, ведь до сих пор ты с таким тактом держала маложелательного поклонника на должном удалении?

Зигрид чуть помедлила с ответом, затем спокойно проговорила:

– Да, папа, это было очень неосмотрительно с моей стороны. – И продолжила более резко: – Я просто не могла вынести мысль, что придется совершить эту прогулку в компании Бориса Кризопраса!

– Почему же с господином Кризопрасом? – с недоумением отреагировал граф. – С вами же будет Саша, а также князь Хохвальд…

– О, вряд ли князь Хохвальд принимает в расчет меня! – воскликнула Зигрид не без резкости, бросив на сестру многозначительный взгляд. – Папа, это был порыв отчаяния, и я сразу об этом пожалела. Кавалер – вполне приятная компания, он ведь остроумный, образованный и немного таинственный, все так, еще бы не эта ужасная его одержимость мною, – добавила она со вздохом. – Но даже ее, папа, легче пережить, чем ухаживания несносного Бориса, чувства которого разгорелись за одни сутки, и все из-за отказа Ирис!

Граф с улыбкой покачал головой.

– Дети, у вас премилый выбор женихов, – сказал он не без юмора и покинул салон, провожаемый радостным смехом графини Ирис, которая тотчас отправилась в свою комнату справа от салона и убрала веер в предназначенный для коллекции шкаф.

Однако Зигрид не смеялась. Помрачнев, секунду-другую она провожала свою сестру странным, почти злым взглядом, потом быстро повернулась и спустилась в нижние помещения дворца, где повариха готовила рranzo⁸⁰, попутно совершенствуя свои поразительные навыки общения с персоналом.

Когда веер был убран, Ирис пришла в комнату отца.

– Ну, в чем дело, малышка? – спросил он ласково, глядя на нее из-за стола.

– Папа, подумай только, за прекрасным портретом твоей… твоей бедной сестры есть еще один, другой – портрет джентльмена, – таинственно прошептала она и обвила его шею своей рукой.

– Как ты это обнаружила? – спросил в ответ граф Эрленштайн, и Ирис честно рассказала, как все произошло.

Тут граф свесил голову очень низко на грудь.

– Судьба, – пробормотал он почти неслышно. – Почувствовала ли Зигрид то же, что и этот ребенок? И если нет – кто же посмеет усомниться в стойкости духовных сил?

– Папа, о чем ты? – спросила Ирис, не разобравшая тихих слов. – Чей это портрет?

– Это супруг моей сестры, – последовал незамысловатый, но как будто с трудом давшийся ему ответ. – Он мертв, как она. Оба теперь тлен и прах.

– Как печально! – произнесла Ирис со всей силой сочувствия юной души, пока еще столь восприимчивой к чужой боли, а ее красивые фиалковые глаза наполнились слезами. – И мне никогда нельзя узнать даже имя этого человека? – спросила она, помолчав. – Он был, мне думается, добрым человеком, папа, каждая черта его лица говорит об этом.

– Это так, Ирис. Он был человеком чести. Возможно, ему недоставало энергии, но он обладал высоким чувством чести и поистине благородным характером.

– Это видно. Мне он сразу очень понравился. Я не из любопытства спрашиваю, а от сочувствия…

– Лучше тебе не знать его имени, доченька, – ответ прозвучал невесело. – Несправедливость мира в том и состоит, что даже хорошее и честное имя становится проклятием для ни в чем не повинных его носителей, если на него отбрасывает тень преступление. Но что же, солнышко, ты поделаешь с темной стороной жизни? Тени неизбежно рано или поздно падут, так позволь мне, по крайней мере, считать счастьем и задачей моей жизни подольше удерживать тебя вдали от них!

И Ирис не стала дальше расспрашивать. Она тихонько поцеловала отца в морщинистый лоб и удалилась, и в ее юной душе бремя смутного предчувствия беды уравновешивалось победоносно-чудесным, полным тепла, осознанием счастья.

* * *

После посещения графа Эрленштайна князь Хохвальд нашел племянника совершенно недоступным для любой беседы, тем паче – для выслушивания доводов рассудка и добрых советов оставить Зигрид Эрленштайн в покое, после того как она предельно ясно продемонстрировала ему, насколько ей показался оскорбительным его переход с развевающимися знаменами к ней от Ирис. Борис же вооружился против этого всем возможным упорством унаследованной от Кризопраса толстокожести: он утверждал, что не позволит Спини запугать себя, а потом заявил, что сегодня для укрепления нервов должен пообедать в одиночестве, после чего не спеша, глубоко надвинув на затылок шляпу, удалился. Кавалер же распрощался с ними, едва они покинули «casa⁸¹ Эрленштайн».

Так что князь Хохвальд двинулся один по виа Торнабуони, чтобы пообедать у Дони, а затем продолжил свой путь в ресторан прямиком по виа Порта Росса, по привычке разглядывая лавочки по обеим ее сторонам. Одна из них привлекла его внимание – перекупщик выставил в витрине антиквариат, но у дверей торговал обычным старьем, то есть был из числа тех умных итальянских продавцов, которым пока не удалось исполнить мечту своей жизни и торговать лишь древностями и ничем другим, и потому еще одним источником заработка для него оставалась перепродажа подержанных вещей. Тем не менее владелец магазинчика, перед витриной которого сейчас стоял князь Хохвальд, по крайней мере не вывесил связки лука наряду с поношенной одеждой, церковным облачением и прочей ветошью, так что он принадлежал к торговцам стариной рангом повыше, у которых среди всякой дряни нередко встречались настоящие жемчужины староитальянского прикладного искусства. В витрине стоял древний ковчег, висело выцветшее церковное облачение, лежали старые кружева, сосуды, ордена, жестянки, кинжалы, веера – часто очень поврежденные, но многие и во вполне пристойном состоянии. Князю бросился в глаза один веер в стиле рококо с жеманными пастушком и пастушкой на пожелтевшем пергаменте и в обрамлении очаровательного орнамента, что напомнило ему о столь неудачном подарке бедного Бориса. Он взглянул на вывеску торговца и, к своему удивлению, понял, что находится как раз там, откуда этот интересный, мастерски подделанный веер и происходил (он узнал у Бориса адрес), и желание выяснить, сознательно ли торговец продал подделку, побудило его зайти внутрь. Он оказался в тесном, затхлом, битком набитом помещении, а за стойкой обнаружил обходительного мужчину, чьи темные глаза выдавали необычайный ум.

– Commanda qualque roba, Signore?⁸² – с этим неизбежным вопросом синьор Гвидобальдини шагнул навстречу своему новому клиенту.

– Vorei vedere questo ventaglio⁸³, – ответил князь, указав на витрину.

В следующее мгновение в его руке оказался слегка потрепанный веер, и он вышел с ним к свету, чтобы внимательно его рассмотреть, но не смог обнаружить ничего, что позволяло бы заподозрить в нем подделку.

– Этот веер хорош, но не так, как тот, который сегодня утром приобрел у вас один мой друг, – сказал он, повернувшись к продавцу.

– А, сеньор имеет в виду тот, что с росписью Буше? Да, это тоже веер с большой историей! – ответ сопровождался восторженным закатыванием глаз. – Вполне вероятно, его расписал сам Ватто, но, к сожалению, на нем отсутствует марка художника, и это в значительной степени снижает его ценность.

– И тем не менее я возьму его.

И князь заплатил две трети от первоначально запрошенной цены, что все еще составляло вполне приличную сумму. Когда он передал деньги, то как бы между прочим спросил:

– Откуда же вы получили веер с росписью Буше?

– Деловые связи с Парижем, – незамедлительно последовал ответ.

«Ага, французская подделка», – подумал князь. Вслух он добавил:

– Я с удовольствием приобрел бы нечто в этом роде. Возможно ли это устроить?

– Вполне вероятно, что да, синьор, но твердо пообещать не могу. Такие произведения искусства – всегда счастливая случайность для торговца, они не так часто попадают в продажу. Но французские веера все же добыть проще всего, так как революция развеяла семейные сокровища, как солому по ветру.

Князь Хохвальд растерялся: все это прозвучало абсолютно естественно – казалось, продавец и сам был обманут.

– Но специально для синьора я могу попробовать раздобыть какой-нибудь замечательный веер, – продолжал торговец. – Возможно, синьор пожелает заглянуть еще раз, скажем, через неделю?

– Хорошо! Я зайду, – пообещал князь.

– Еще что-нибудь вам угодно, сеньор? Только сегодня в мои руки попал прекрасный старинный расписной ларец, превосходно сохранившийся, с гербом Бьянки Капелло. Un molto bellissimo prodotto d’arte⁸⁴. Разрешите показать?

Князь согласился, и торговец поспешил в соседнюю комнату, где принялся распаковывать предложенный предмет. Пока он занимался этим, Хохвальд подошел к прилавку и взял в руки лежавший на нем кинжал, осмотрел его, нашел не имеющим ценности и вернул на место. При этом взгляд его упал на готовое к отправке письмо с надписанным адресом, и ему бросилось в глаза знакомое имя – не от любопытства или даже не по неосторожности, а скорее невольно (что часто происходит, когда человек неожиданно встречает имя знакомого), прочел также и адрес.

«Синьор кавалер Спини, Борго Сан-Якопо, 30».

Князь Хохвальд отошел от пульта к прилавку. Был ли это тот самый, известный ему Спини? Район Борго Сан-Якопо находился совсем рядом, он знал этот узкий, грязный переулок, соединявший Понте Веккьо с виа Маджо.

Продавец вернулся с ларцом, который хотя и был поврежден древоточцем, все же хорошо сохранился, и роспись на крышке и боковых панелях отличалась безупречным рисунком в лучшем ренессансном стиле. Герб Бьянки Капелло в бытность ее великой герцогиней – рассеченный и наверху пересеченный щит, с palle (шарами Медичи) справа и Капелло (шляпой) слева⁸⁵ – крепился на крышке сверху, петли и ручка были из частично позолоченного железа. Князь нашел вещицу прекрасной, но усомнился насчет ее подлинности, – реплику на этот счет торговец воспринял весьма спокойно и не стал на итальянский лад клясться всеми святыми. Да, действительно, подтвердить подлинность сундучка ему нечем, но герб сам по себе говорит больше любого документа. В конце концов князь купил ларец и попросил доставить его на виа Маджо для «синьора Хохвальда».

Потом он наконец добрался до Дони к своей «сolаzione»⁸⁶ и, сидя за столом, внимательно изучил свое приобретение – веер. В результате этого исследования князь счел его настоящим произведением рококо и снова спрятал с твердым намерением в ближайшее время вручить прелестнейшей собирательнице.

«Как влюбленный прапорщик», – подумал он в приступе едкой самокритики, но улыбаться не перестал и был вполне доволен своей задумкой.

Подкрепившись, князь направился домой, миновал мост Санта-Тринита, вспомнил про Борго Сан-Якопо, и идея навестить кавалера пришла ему в голову, пожалуй, уже в третий раз с момента посещения антикварной лавки. Так что он свернул налево, поискал и довольно скоро обнаружил номер 30; вошел в дом – насквозь пропахшую луком и жиром дыру с темными засаленными ступенями, по которым князь героически начал подниматься, так как одна старуха с нечесаными волосами, стоявшая в ожидании хнычущего ребенка, в ответ на заданный вопрос указала ему вверх, в сторону мансарды. Наверху, под крышей, жило много людей, их имена были написаны на дверях мелом. Так что князь постучал в ту, на которой изящным круглым почерком значилось «Спини», и сначала дважды ответа не последовало, затем как будто неотчетливо раздалось «Entrate»⁸⁷, так что он открыл дверь и вступил в довольно большую мансарду, единственное окно которой, выходящее на север, освещало мастерскую художника – так это выглядело. Ее заполняли масляные, пастельные и акварельные краски, валялись кисти, растворители и палитры, стояли мольберты и манекены, а к окну был придвинут чертежный стол, весь, казалось, заваленный набросками, рядом лежали свинцовые перья, чертежные принадлежности, тушь и тонкие кисточки.

Еще одна дверь вела в соседнее помещение, из которого раздался голос Спини, резкий и пронзительный.

– Che si fa qui? Aspetto un’ momento!⁸⁸

В ожидании князь Хохвальд присел у рабочего стола рисовальщика. Все на столе выказывало руку мастера – это было очевидно даже по случайным, лежащим наверху зарисовкам старых печатей, монет и предметов искусства. Князь взял один лист с очень чисто и тщательно скопированными печатями Медичи, чтобы получше рассмотреть его, и при этом взгляд его упал на работу, лежавшую ниже, и он сперва оцепенел – это был точный, выполненный акварелью набросок того самого веера «от Буше», который Борис сегодня принес в дом Эрленштайнов. На краю листа имелся еще один беглый набросок тушью, в очень малом масштабе, лишь как заметка, – тот самый веер, который лежал у него, Хохвальда, в кармане, – он, тонкий знаток, обманулся в нем! Князь прикрыл набросок веера и поднялся, чтобы подойти к мольберту: лучше Спини не знать, что ему открылась его тайна, что теперь ему известен изготовитель «настоящих» древностей и «настоящего» Буше. К чему это? Ясно, что кавалер зарабатывал на жизнь своим мастерством, и в таком применении его доход был много больше, чем если бы он вел жизнь «честного» художника. Жаль только большой талант, который, вместо того чтобы творить самостоятельно, ступил на кривой путь подделки искусства, и все это, вполне возможно, из-за неверно истолкованной сословной чести, из глупой гордости за фамилию или знатность рода. Зачем же этой поистине безмерной заносчивости наносить такую глубокую, смертельную рану? Какое ему дело, за счет чего живет Спини? За счет преднамеренного, хорошо продуманного обмана публики? Возможно, он и сам не вполне осознавал это, а просто выполнял заказы того хитроумного торговца с виа Порта Росса, не заботясь о дальнейшем. Нет, личные обстоятельства Спини никак князя не касались, несмотря на то что он и сам входил в число обманутых. Теперь в этом не осталось сомнений, так как на мольберте стоял тщательно и чисто исполненный акварелью набросок к ларцу с гербом Бьянки Капелло!

Как ужаленный, князь Хохвальд отскочил и от этого мольберта и шагнул к следующему, где, к его облегчению, стояла всего лишь превосходная копия «Мадонны делла Стелла» Беато Анджелико из монастыря Сан-Марко. И Спини, войдя, застал его именно здесь. При виде нежданного гостя он с резким шипением отшатнулся, а лицо его исказила судорога. Князь Хохвальд, казалось, ничего этого не заметил.

– Решил посетить вас, кавалер, – сказал он, отступив от мольберта, – и рад, что застал вас дома.

Но Спини не пожал протянутую ему руку.

– Вы что, следили за мной, князь? – спросил он хрипло.

– Не вполне вас понял, наверное, – с прохладцей произнес Хохвальд. – Я увидел ваш адрес у одного торговца антиквариатом на виа Порта Росса, и так как я забыл спросить адрес у вас, то решил использовать эту случайность, чтобы нанести визит…

– И к чему ведет ваша угроза? – ответил Спини, который так и замер, сверкая глазами, как хищник в засаде.

– Угроза? – переспросил князь удивленно, а потом очень спокойно добавил: – Кавалер, видимо, мне стоит посетить вас в другой раз. Сегодня, я вижу, вы не в настроении.

С этим он взял шляпу и направился к двери, но Спини догнал его.

– Князь, останьтесь, и извините меня – я действительно сегодня не в духе, – поспешил сказать он, однако его глаза оставались настороженными. – И потом, ваш визит в эту убогую комнату, это свидетельство моей бедности… Невыносимо унизительно…

– Кавалер, – перебил его Хохвальд с самым серьезным видом, – вы действительно такого плохого мнения о немецком дворянине? Неужели вы считаете, что жизнь в мансарде каким-то образом умаляет вас в его глазах? Меня учили определять ценность человека не по его кошельку, а по характеру, и еще более уважать человека, который держится на плаву собственными усилиями.

– Это красивые, замечательные слова, князь, – возразил Спини печально. – Но здесь все не так. Бедный аристократ тут ничто, свою бедность нельзя показать. Так вы извините меня?

– Кавалер, не будем больше об этом, – сказал князь Хохвальд с улыбкой, принимая предложенный между тем стул. – Я восхищен работами здесь, на этих мольбертах, – я и не знал, что вы художник.

– Это не мои работы, – ответил Спини нерадостно. – Здесь живет один мой друг, который сейчас в отъезде, и на время своего отсутствия он попросил меня присмотреть за его сокровищами.

Хохвальд помолчал минуту – возможно, он ошибся в этом человеке? Потом спросил:

– А ваш друг продает свои работы?

– Да, продает, – ответ был дан будто через силу.

– Ах, как я рад! – воскликнул князь и подошел к той самой Мадонне из Фьезоле. – В этом случае, кавалер, могу ли я просить вас о посреднической услуге? Я очень хотел бы приобрести эту «Мадонну делла Стелла». Редко мне доводилось видеть копии лучше – она прямо-таки гениальна. Поможете с этим?

– С удовольствием, – Спини произнес это коротко и напряженно. – В течение нескольких дней вы получите ответ.

Теперь разговор зашел о флорентийском искусстве в целом и потому стал более оживленным. Минут через десять князь поднялся и откланялся:

– A rivederci⁸⁹.

Он спускался по лестнице со смешанными чувствами относительно загадочного человека, которого только что покинул. Ошибся ли он, заподозрив его в подделке антиквариата? И какое он вообще имеет право сомневаться в словах Спини о том, что ателье наверху принадлежит не ему?

Внизу, в коридоре, все еще стояла та взлохмаченная старуха с бамбино на руках – ребенок больше не вопил, так как рот у него был занят соской поистине устрашающего вида.

– Buon’ giorno, Signora⁹⁰, – задержался князь около нее. – Какие прекрасные светлые мансарды наверху! Они, наверное, всегда заняты художниками?

Старуха ограничилась нелюбезным «да», но князь вытащил кошелек и одарил малыша хрустящей, новой банкнотой, – и все вокруг будто солнцем озарилось.

– Да-да, синьор, такие прекрасные, светлые мансарды наверху! Слава богу, сейчас все они заняты! А то ведь беда, когда они стояли пустыми, самая настоящая, вопиющая беда! Та мансарда, которую сейчас занимает синьор Спини, полгода стояла пустой – сама Мадонна направила к нам его стопы!

– Понятно. Но до него ведь жил еще один художник там же, который сейчас в отъезде и обещал вернуться, разве нет?

– О нет, синьор! Раньше мансарду этого синьора Спини три года занимала одна художница по веерам, и она – увы! – покончила с собой, la poveretta⁹¹! И потому никто не хотел туда въезжать. Но тот синьор сверху сказал, что ему это безразлично: мол, не верит он в души вокруг нас, в неупокоенные души. Для него это плохо, очень плохо, синьор, но мы все равно были рады, когда он перебрался из Рима к нам наверх со всем своим художественным барахлом…

Князь Хохвальд кивнул старой ведьме, пожелал ей доброго дня и пошел домой, обогатив свой опыт еще одним эпизодом: теперь к сочувствию по поводу неразумного сословного чванства кавалера невольно примешивалась и доля презрения, несмотря на то что князь сказал себе, что обстоятельства требуют некоторой снисходительности. Теперь прежде всего ему нельзя было ни единым взмахом ресниц выдать, что он не верит россказням Спини о «друге-художнике», ибо к чему ущемлять чью-то гордость, если в этом нет насущной необходимости? Что же касается изготовления «древностей», то это касается лишь совести Спини да недалекой и невежественной публики, которая позволяет себя обманывать.

Тут Хохвальд невольно дотронулся до «рококо»-веера в нагрудном кармане пальто и улыбнулся – он ведь и сам из числа той самой недалекой публики: Спини явно умеет очень ловко и дерзко разыгрывать знатоков… Нет, теперь этот человек определенно заинтересовал его: отчасти из-за художественных способностей, отчасти из-за образа жизни в целом. Дома, на виа Маджо, он обнаружил, что «ларец Бьянки Капелло» уже доставили. Нет, этот предмет ничем не выдавал подделку – ни малейшего несоответствия эпохе: дерево было старым, потемневшим от хранения и яркого солнечного света; следы древоточцев, вероятно, были аккуратно просверлены, или в дерево выстрелили дробью; фурнитура и замки, очевидно, изготавливались по хорошим старым образцам; краски казались потускневшими, их состарили с помощью скипидара и сиккативов⁹², а изображение было выполнено в чистейшем вкусе чинквиченто…

– Жаль, такой талант! – все же произнес князь и во время сиесты размышлял обо всем этом.

Несколько часов спустя, когда на башне собора пробило шесть, он столкнулся с кавалером Спини на пороге дома графа Эрленштайна.

– Хорошие новости, князь! – воскликнул кавалер. – Мой друг прибыл как раз сегодня, примерно с час тому назад, чтобы упаковать свои вещи для доставки в Рим. «Мадонна делла Стелла» полностью в вашем распоряжении.

– Ах, я очень рад, – живо откликнулся Хохвальд и, не уклоняясь от напряженного взгляда кавалера, добавил: – Очень жаль, что ваш друг покидает Флоренцию.

– Уже завтра, – кивнул Спини. – Поэтому и я переезжаю. Мне не по душе Борго Сан-Якопо. У меня уже есть тихое жилище недалеко от Порта-аль-Прато – немного в стороне от главных маршрутов, но мне подходит. Визитные карты, сообщения и все прочее для меня принимает оберкельнер в ресторане Россини на виа Кондотта, так как я не могу утруждать своих знакомых столь дальней дорогой…

– Россини, виа Кондотта, двенадцать, – негромко пробормотал князь и занес адрес в свою записную книжку. – А как же насчет моего долга перед вашим другом?

– Да, что ж… Пожалуй, лучше всего через меня, – сказал Спини, весьма органично разыгрывая роль посредника. При этом он назвал цену живописной копии – чуть повыше максимально возможной.

Нынче итальянец любого сословия настолько привык торговать и торговаться, что совершенно не ожидает, что покупатель немедленно согласится на первую затребованную и почти всегда завышенную цену. Когда же князь извлек всю сумму одной хорошо разглаженной банкнотой из своего бумажника и без слов передал кавалеру, тот ощутимо покраснел.

– Мне следовало бы сказать другу, что он просит слишком много, – неуверенно произнес он.

– Вовсе нет, – возразил князь. – Копия виртуозная, сам Беато Анджелико пришел бы в восторг от нее. Я и не ожидал, что за нее попросят меньше!

Спини молча принял банкноту, нацарапал на одной из своих визитных карт «Pour acquit⁹³ за копию “Мадонны делла Стелла” от синьора Ферранте Рана» и протянул ее князю.

– В этом нет необходимости, – сказал Хохвальд, который, не дрогнув, принял эту расписку лишь для того, чтобы немедленно порвать ее. – Пожалуйста, передайте вашему другу мою искреннюю признательность за то, что он пошел мне навстречу.

Вновь на смуглом лице Спини возникло нечто вроде стыда или смущения, но он опять промолчал и последовал за князем в палаццо, во дворе которого, украшенном изысканно оформленной цистерной⁹⁴, их уже поджидали сестры Эрленштайн и Кризопрасы-младшие. Борис сиял, ибо Зигрид была почти милостива и даже продела поднесенную им чайную розу в петлицу своего жакета. Однако еще сильнее бросилось князю в глаза, как при появлении Спини просияло некрасивое лицо Саши… Но необычные светлые очи кавалера были неизменно устремлены лишь на прекрасные холодные черты Зигрид, которая на страстный немой призыв этих глаз совсем никак не реагировала, – и бедная Саша опечаленно повесила голову.

Впрочем, человеческая природа склонна к эгоизму, и так как в это мгновение графиня Ирис, приветствуя князя, протянула ему маленькую затянутую в перчатку правую руку, при этом по-детски очаровательно и почти испуганно взглянув на него своими фиалково-синими глазами, Хохвальд тут же забыл юные страдания племянницы, чтобы ничего не упустить из сладких чар этого прелестного цветка.

Маленькая компания тотчас отправилась на запланированную прогулку, целью которой сегодня стали сады Боболи⁹⁵. Они выбрали кратчайший путь к Понте-алле-Грацие, миновали лавки Сан-Никколо и поднялись к Бельведеру⁹⁶ по виа делла Коста-Сан-Джорджио. Великолепный парк палаццо Питти был пуст, ибо сегодня туда не допускали широкую публику; никаких туристов, вооруженных красным «бедекером» или коричневым «гзель-фелсом»⁹⁷, никто не угрожал тенистым аллеям и берегам тихих прудов, сегодня никакие «Очаровательно!», или «Нет, как мило!», или «Very splendid, indeed⁹⁸» не нарушали ни с чем не сравнимое наслаждение, которое дарит глазу этот великолепный участок земли. Стих шум большого города, царственно раскинувшегося внизу, со всеми своими куполами и башнями, над которым в синем горном воздухе таяли вершины Апеннин, облитые золотом клонящегося к западу солнца.

– Тоскуете ли вы, графиня Ирис, по Северному морю, глядя и на этот пейзаж? – спросил князь Хохвальд свою соседку, которая молча созерцала великолепную картину у своих ног на галерее Казино Бельведера…

– Как вы… Я как раз думала о Северном море, – ответила она потрясенно. – Возможно, всегда жаждешь того, чего у тебя нет, – добавила она с наимилейшей мудростью.

– Или того, чего не знаешь, – дополнил князь с улыбкой.

– Или того, чего не знаешь, – повторила она задумчиво и добавила, оживившись: – Но я знаю наизусть все «Песни Северного моря» Гейне, все, абсолютно все! И это не тоска? Или даже так: не тоска ли это по дому?

– Все возможно, и то и другое, графиня, – ответил князь Хохвальд. – Я тоже в своем уединении, когда серо-зеленые волны бросали пену прямо мне под ноги, частенько читал и перечитывал «Песни Северного моря». Но все наизусть я их не знаю.

– Конечно, только те, что лучше всего подходят вашему Северному мору по звучанию и настроению? – с жаром предположила Ирис.

– Северному морю и мне, графиня.

– О, прошу, скажите, какие вы любите больше всего?