Kitobni o'qish: «Там, где живут книги. История книжных магазинов от Франклина до «Амазон»»

Name: Там, где живут книги. История книжных магазинов от Франклина до «Амазон»
Author: Эван Фрисс
ISBN: 978-5-04-232824-4

Эван Фрисс

Shrift:

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации: yulsiart / Shutterstock / FOTODOM. Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM.

Evan Friss

THE BOOKSHOP: A HISTORY OF THE AMERICAN BOOKSTORE

Посвящается всем книготорговцам (в первую очередь Аманде)

Введение

Книжный магазин «Три жизни и компания» – Three Lives & Company – обосновался на углу двух улиц в нью-йоркском районе Вест-Виллидж. Его площадь всего шестьдесят квадратных метров. На полках ручной работы под травянисто-зелеными абажурами стройные ряды с художественной литературой и нон-фикшен, новинками и старинками, книжками с картинками и сборниками рецептов, книгами по истории и путеводителями, поэзией и альбомами по искусству, литературными журналами «Гранта» и «Парижский обзор», графическими романами и всевозможными нью-йоркскими сувенирами. Под прилавком хранится угощение для четвероногих посетителей.

У владельца Тоби окладистая седая борода; он ходит в шерстяной шапочке, по утрам катается на волнах в Атлантическом океане, живет в браунстоуне¹ в Бруклине, добирается до Манхэттена на своих двоих (неудивительно, что у него такая подтянутая фигура) и, как Оноре де Бальзак, выпивавший по пятьдесят чашек кофе в день, имеет пристрастие к этому напитку. В магазине (а владельцы маленьких магазинчиков предпочитают добавлять к слову «книжный» эпитет «независимый», подчеркивая некоммерческий характер своего предприятия) он постоянно наводит порядок и красоту на полках, раскладывает и перекладывает книги. Оценивает цветовую гамму, масштаб, ощущение от выкладок. Книжные стопки должны быть идеально ровными, не слишком высокими и не слишком низкими. Возможно, все дело в кофе, а может, это семейное: брат Тоби, Мэдисон, – ландшафтный дизайнер с мировым именем.

На одинокой табуретке сидит завсегдатай магазина Абель. Частенько заходит Камилла и никогда не забывает справиться о здоровье бабушек и дедушек продавцов или успехах племянников, которым скоро предстоит окончить школу. Скорее всего, вы встретите здесь и Грега, писателя с фигурой регбиста, или Ричи, ярого фаната «Нью-Йоркских гигантов»², который по обыкновению заглядывает и приносит кусочек хорошего грюйера.

Мириам (каштановые волосы, овальное лицо, теплая аура) говорит быстро, но никогда не рассказывает о себе. Она работает в магазине больше десяти лет, но ее глаза всякий раз загораются, когда заходит новый покупатель. Иногда покупатели подкидывают, казалось бы, неразрешимые ребусы: «Ищу книгу для брата, ему пятьдесят два года. Он разводится, любит готовить и наблюдать за птицами. Есть у вас хорошие детективы? Только покороче. Да, и это подарок на день рождения – он был вчера».

Мириам слушает. Проходит две-три секунды, и вот она уже спешит к длинному прямоугольному столу в глубине зала. Достает из второго ряда книгу в мягкой обложке и протягивает покупателю. «Должно понравиться», – говорит она. Мириам всегда знает нужное лекарство, недаром она дочь педиатра из Коннектикута.

Вот уже пятнадцать с лишним лет после Дня благодарения Тоби проводит ежегодный конкурс «Лучшие десять книг года». Сотрудники и покупатели пытаются предсказать, какие книги попадут в заветный список «Нью-Йорк Таймс». Кто угадает больше всего книг, получит пятьдесят долларов и кубок Мириам (так прозвали эту награду). Кубок Мириам почти всегда достается Мириам.

Тоби редко повышает голос, сторонится СМИ и избегает конфликтов – разве что может погнаться за магазинным воришкой. Магазин принадлежит ему; он его полноправный владелец. Но, несмотря на это, он не считает его своим. По его словам, он просто за ним присматривает. Магазин живет своей жизнью. Покупатели приходят именно в «Три жизни», а не к Тоби или Мириам, не к знатоку кулинарных книг Трою или Джойс, которая работала в магазине еще до того, как Тоби купил его в 2001-м. Не к Райану, который, подобно Мириам и Тоби, однажды попробовал свои силы в издательском бизнесе, а потом снова вернулся к карьере продавца книг. Почетный титул «друзей магазина» носят:

– Абель;

– Камилла;

– Грег;

– Ричи;

– прокрастинирующие писатели и редакторы;

– собаки и их хозяева;

– доктор Гэри, ревматолог, который однажды в отделе биографий диагностировал продавщице опоясывающий лишай;

– Генри, бродвейский композитор: он зачитывает случайные строчки из книг и кладет их на музыку;

– Адрианна, любительница балета: она часто делится билетиком, если не успевает на постановку;

– Дж., графический дизайнер, которого больше интересует флирт, чем книги;

– Дин, долгожитель (к сожалению, недавно умер): он стоял на улице и загонял прохожих в магазин, чтобы те купили его второпях написанные самиздатные мемуары, которые продавались только в «Трех жизнях» и больше нигде (потому что Тоби избегает конфликтов);

– многочисленные волонтеры, которые помогают заворачивать подарки перед Рождеством и угощают продавцов попкорном и шоколадками.

Все эти люди привязаны к магазину, а магазин привязан к ним. Бывает, звонят близкие и сообщают, что умер давний завсегдатай. Магазин должен знать. Присылая рождественские открытки, карточки из путешествий, письма и сладости, покупатели адресуют их не людям – эти знаки внимания предназначаются месту. Даже называть их покупателями как-то неправильно: ведь многие хоть и заходят каждый день, редко что-то покупают.

Они заходят побродить вдоль полок, поговорить о книгах и не только. Книжный магазин больше, чем полки с товарами. Вест-Виллидж обязан своей атмосферой маленьким магазинчикам «на углу». У магазинчика Тоби есть обаяние, индивидуальность и душа. Больше всего на свете Тоби боится их потерять.

«Три жизни» – во многом аномалия. Магазин, открывшийся в 1978 году и названный в честь книги Гертруды Стайн его тремя основательницами – Джилл Данбар, Дженни Федер и Хелен Уэбб, – выжил, несмотря на появление крупных сетевых и онлайн книжных («Барнс энд Ноубл», «Бордерз», «Амазон»), пережил экономический кризис и пандемию. В магазине не продают пазлы, подарочную упаковку и кружки с дурацкими надписями. В нем представлено не так уж много бестселлеров. Среди шести тысяч книг вы не найдете ни одного романа Даниэлы Стил. В «Трех жизнях» редко проводятся литературные чтения; у магазина нет своего книжного клуба. Здесь не угощают вином и кофе. У «Трех жизней» даже нет аккаунта в соцсетях, а инвентаризация проданных книг ведется вручную, в желтых блокнотах.

Принято считать, что для выживания книжный магазин должен продавать много сопутствующих товаров (более высокоприбыльной некнижной продукции), проводить мероприятия почти ежедневно, активно вести соцсети и использовать новейшие технологии. Но секрет «Трех жизней» в простоте. Этот крошечный книжный целиком состоит из книг, книг и только книг. Здесь никогда не бывает громких звуков: в динамиках шепчет Эйми Манн³, посетители тихо переговариваются, бесшумно передвигаются, берут книги с полок и кладут на место, звучит симфония шуршащих страниц. Продавцы не носят форму и бейджики; их не отличить от самих покупателей. Каждый день здесь происходит активное взаимодействие. Каждый день в магазин стягивается книжное сообщество. Хотя те же книги продаются на «Амазоне» – и зачастую дешевле, в «Трех жизнях» есть то, чего никогда не будет у интернет-гиганта: люди, беседа, книги, которые можно подержать в руках, случайные находки, поскрипывающие полы и особая атмосфера.

«Три жизни» относятся к категории независимых книжных. У независимых книжных нет филиалов; они единственные в своем роде. Они всегда принадлежат одному хозяину; тот всерьез увлекается чтением, и его почти всегда можно встретить в торговом зале. Но «Три жизни» стоят особняком даже среди независимых книжных: дело в том, что магазин находится в квартале, где живут очень обеспеченные и образованные люди, то есть те, кто чаще всего покупает книги.

В наши дни независимый книжный – скорее исключение, чем правило, но совсем недавно такие магазины составляли большинство. Когда-то их называли просто «книжными», без добавления «независимые». В 1958 году американцы покупали примерно 72 процента книг в несетевых маленьких частных магазинчиках наподобие «Трех жизней». Сейчас же любой книжный магазин – редкая птица. В 1993 году Бюро переписи населения США насчитало в стране 13 499 книжных (по одному на 19 253 человека). В это число вошли независимые книжные, большие сетевые книжные, книжные супермаркеты, сувенирные магазины, где тоже продаются книги, и любые торговые точки, где более 50 процентов выручки поступает от продажи книг. Однако в 2021 году книжных магазинов в США было уже 5591 (по одному на 59 283 человека). Крупнейшее книготорговое предприятие нашего времени даже не является, собственно, книжным магазином: это «Амазон». Крупнейшими из офлайновых розничных магазинов считаются «Костко» и «Таргет»: и это тоже неспециализированные книжные. Книжные магазины вымирают: это касается как независимых, так и сетевых книжных и происходит повсюду: от Нью-Йорка до Нью-Мексико. Будь книжные магазины животными, попали бы в список исчезающих видов.

Книжный магазин – пространство под угрозой исчезновения, но это пространство обладает огромным влиянием. Мы не замечаем его из-за стереотипного представления о «маленьком уютном книжном» и продавце-очкарике в немодном кардигане. Но нужная книга, попавшая в нужные руки в нужный момент, может изменить ход жизни и даже многих жизней. Процесс приобретения книги, место и условия ее покупки влияют на читателей, писателей и литературу. Лауреат Пулитцеровской премии Майкл Каннингем назвал «Три жизни» «прибежищем» и местом, куда он отправляется, чтобы напомнить себе, ради чего он пишет романы, требующие огромного вложения сил.

Книжные магазины влияют на вкусы людей, их мысли и политические пристрастия. В них также нередко происходят удивительные совпадения. Совпадения в книжных случаются так часто, что Тоби даже завел специальный «дневник волшебных моментов», в который записывает удивительные истории. Например, бывало, что покупатель интересовался той или иной книгой и вдруг оказывалось, что ее автор стоит рядом. Такой же дневник вели продавцы магазина «Бордерз» в Эмеривилле, штат Калифорния, в 1997 году. В этой тетрадке на спирали описаны трогательные моменты (маленький мальчик с фотоаппаратом на шее пригласил услужливого продавца поехать в отпуск с ним и его родителями), капризные покупатели («сноб», потребовавший продать ему «Маленького принца» на французском, притом немедленно) и пугающие встречи («тип с внешностью Унабомбера⁴ попросил проводить его в раздел книг по математике. Я отвел его туда очень медленно»).

Книжные магазины стимулируют органы чувств. Известно, что книжные пространства воздействуют на человека. Социологи выяснили, что, если человек воспитывается в доме, где много книг, то есть просто находится рядом с книгами, он вырастает более развитым интеллектуально. Книги создают теплую и уютную атмосферу и становятся убежищем. Неудивительно, что в соцсетях так популярны аккаунты жанра «букпорн»: в них публикуют фотографии книжных магазинов со стеллажами, доверху заставленными книгами, публичных и домашних библиотек с деревянными панелями на стенах. В то же время книга воспринимается как почти священный объект: у многих людей рука не поднимется ее выбросить. Именно поэтому, входя в книжный магазин, мы порой испытываем тот же трепет, что при входе в старинную церковь.

Мощное воздействие книжного пространства создается не только за счет книг, архитектуры или продавцов. Покупатели также участвуют в создании этой особой атмосферы. Книжный магазин является «третьим пространством»: не домом, не работой, а важнейшей площадкой для интеллектуального, социального, политического и культурного обмена. По сути, книжный магазин – общественное пространство и место встречи. Вход в него бесплатный; часто люди приходят просто потому, что нуждаются в обществе. Самый большой аншлаг в «Трех жизнях» случился в вечер убийства Джона Леннона.

Подобно бару и кофейне и, пожалуй, даже в большей степени, книжный магазин является местом, где можно затеряться и сбежать от реальности с помощью книг. На каждого разговорчивого посетителя приходится минимум один, кто хочет побыть в одиночестве. В одиночестве, но среди людей. Взвесить книгу на ладони, вдохнуть запах бумажных страниц, ощутить, как замедлилось время.

Книжный магазин – литературное учреждение и капиталистическое предприятие. Бывает, одна или другая ипостась выходит на первое место, а иногда удается найти баланс между первым и вторым. Даже тем книгопродавцам, кто явно заточен на прибыль, приходится притворяться, что деньги для них не главное. Низкая доходность нередко становится предметом гордости. В фильме 1988 года «Перекресток Дилэнси» герой произносит тост за «последний настоящий книжный магазин в Нью-Йорке» и сетует на новые «безликие», «неприлично большие и прибыльные» книжные супермаркеты и капиталистические силы, которые за ними стоят. Само понятие «книжный бизнес» может показаться оксюмороном. В письме Джеймсу Мэдисону 1821 года Томас Джефферсон называл книги «капиталом», а не «потребительским товаром». Спустя полтора века основатели «Трех жизней» стремились создать пространство, которое будет больше напоминать «гостиную», чем магазин.

Все книги обычно попадают на полки одинаковым путем. Писатели их пишут, находят агентов, те продают рукописи издателям в издательских домах, за чем следует процесс редактуры, дизайна и маркетинга и продажа книг розничным торговцам, которые, в свою очередь, продают их читателям. Как видите, посредников на этом пути великое множество. Автор должен понравиться агенту, агент – редактору, редактор – коллегам из маркетинга, маркетинг – книгопродавцу, а книгопродавец – покупателю.

Даже в век искусственного интеллекта личные рекомендации и сарафанное радио остаются важнейшими методами продажи книг. Если надежный продавец (необязательно Мириам) рекомендует посетителю купить именно эту книгу, тот обычно ее покупает. Книг сейчас издается больше, чем когда-либо, и найти нужную стало сложнее. Столы, полки, освещение, сотрудники книжных магазинов подталкивают покупателей в определенном направлении. Человек заходит в магазин, намереваясь купить одну книгу, а уходит нередко совсем с другой. В офлайновых магазинах такое случается в два раза чаще, чем онлайн. И хотя интернет-магазины знают, кто вы, где живете и какие книги (и электрические зубные щетки) покупали в прошлом, главным законодателем книжных трендов остается магазинчик «за углом».

Сам факт, что книжные магазины продолжают существовать, можно назвать чудом. Эксперты уже давно предсказывают их вымирание. Да и сами книготорговцы настроены пессимистично. Один даже пошутил, что книги «являются вымирающим бизнесом уже пять тысяч лет». Этот комментарий относится к 1961 году – периоду, который книгопродавцы будущего окрестят золотым веком книготорговли. А на самом деле все книготорговцы вспоминают такой «золотой век», и он всегда приходится на время, когда они делали первые шаги в книжном бизнесе.

Книготорговцы девятнадцатого века боялись, что книжные магазины исчезнут с появлением публичных библиотек. В двадцатом веке бабайкой книгопродавцев стало радио, потом кино, телевидение, книги в мягкой обложке массового производства и гипермаркеты. В двадцать первом существованию книжных угрожают электронные книги и «Амазон». Страх, что книжный бизнес под угрозой или вымирает, всегда присутствовал в индустрии. В 1887 году американский издатель Генри Холт сетовал, что «книжных магазинов в чистом виде больше не существует. Они превратились в магазины игрушек и кафе-мороженое» под видом книжных магазинов. В 1930 году Г. Л. Менкен⁵ спрашивал, что можно «сделать для спасения бедного книгопродавца», и предсказывал, что скоро все они переквалифицируются в бутлегеров или хуже – хиропрактиков. А в 1952-м Адольф Крох, основатель одноименного книжного магазина в Чикаго, написал книгу «Книжные магазины можно спасти». Она начиналась с вопроса: «Что не так с книжными магазинами?» Крох предложил четырнадцать способов спасения книжных магазинов, но реализовать их не удалось.

И все же, вопреки всему, книжные магазины не вымерли. Мало того, они живее всех живых – особенно для тех, кто поддерживает самобытные местные независимые книжные, выбирает этичное потребление, любит погружаться в книги и обсуждать их с другими книголюбами и ценит то, чего так не хватает онлайн-торговле.

Владельцы книжных магазинов не могут разместить на полках все книги мира; так и авторы не могут рассказать все истории на свете. Всем нам приходится отбирать материал. Каждая глава этой книги посвящена магазину, воплощающему важную веху в истории американской книготорговли. Эти вехи порождают обсуждение более широкого круга вопросов и складываются в общий нарратив о влиянии книжных магазинов на культуру и их меняющихся отношениях с американцами. Устройство книжного магазина и его функции никогда не отличались статичностью. Книжные магазины отражают культурные, интеллектуальные, экономические и политические веяния и сами участвуют в общественных процессах, оставляя на них свой отпечаток.

Если вы, дорогой читатель, пролистаете оглавление и не найдете в нем упоминания своего любимого книжного магазина, заранее прошу за это прощения. Однако ваше разочарование характерно для этой истории. Вся суть независимого книжного в том, что он у каждого свой, так же как у каждого свой любимый продуктовый, магазин электроники и так далее.

Хотя эта книга охватывает довольно много материала, она не может охватить все. Я ограничен количеством слов, временем и доступностью источников; у меня есть свои «слепые пятна». К счастью, в процессе работы над книгой я обнаружил в архивах по всей стране огромное количество писем, дневников, записей ФБР, каталогов и торговых документов. Я также постарался посетить как можно больше книжных магазинов и поговорить с как можно большим количеством людей, повлиявших на американские независимые книжные и попавших под их влияние.

В одно и то же утро я побывал на Пятой авеню в роскошном офисе человека, благодаря которому о «Барнс энд Ноубл» знает каждый американец, и в северном Манхэттене на встрече с женщиной, открывшей маленький книжный магазинчик, даже не надеясь когда-либо получить прибыль. Я говорил с женщиной, продающей книги на тротуаре, и с президентом Американской ассоциации книготорговцев. Я брал интервью у хозяев книжных, продавцов, посетителей популярных независимых магазинов – «Стрэнд», «Парнас», «Букс энд Букс» – и магазинчиков, о которых слышали лишь жители соседних улиц. К счастью, люди, которых можно встретить в книжных, обожают о них говорить.

С некоторыми из моих героев я давно знаком. Помните, я рассказывал о продавщице, которой один из посетителей диагностировал опоясывающий лишай, когда та ставила книги на полку? Это была моя жена, которая тогда ждала ребенка. Аманда проработала в «Трех жизнях» восемь лет. Сколько рассказов о завсегдатаях, торговых агентах, собаках, заглянувших в магазин знаменитостях, шведских туристах, сломанных кондиционерах, потерянных ключах и заблудившихся людях я слышал от нее за ужином! Я и сам практически жил в этом магазине: дежурил в полночь перед началом продаж новой книги Мураками, видел Дэвида Митчелла, который читал свои книги, давал автографы и рисовал смешные портретики для фанатов, вспотевших из-за сломанного кондиционера, и был свидетелем множества повседневных событий. Чего я только не видел, проведя там много часов. И вскоре понял, что не я один торчу там все время.

Как-то раз Тоби попросил меня его выручить. Сразу несколько продавцов заболели. Так я отработал в «Трех жизнях» свою первую и единственную смену. Я никогда ее не забуду, отчасти потому, что, когда спустился в подвал достать книгу из хранилища, забыл пригнуться и следующие несколько минут просидел с ледяным компрессом на лбу. Кроме компресса мне запомнилось ощущение собственной значимости: люди заходили и спрашивали меня, что почитать! Какая ответственность! Какая привилегия! Какая власть!

Почему они доверились мне, незнакомцу? Хотя я ни разу не встречал этих людей, они не воспринимали меня как незнакомого человека. Всего на день я стал воплощением репутации, авторитета и атмосферы «Трех жизней». Этот магазин производил впечатление места, где не работает абы кто. Покупатели верили, что, раз человек работает в «Трех жизнях», он знает, о чем говорит.

В день, когда я женился на сотруднице «Трех жизней» – а было это в воскресенье, – магазин закрылся. На дверь повесили табличку: «Аманда выходит замуж!», и Манхэттен будто превратился в маленький провинциальный городок. Конечно, в тот день были те, кто пришел за книгами и ушел недовольным, даже разозлился. Но большинство покупателей все прекрасно поняли. А некоторые из них присутствовали на свадьбе.

В 2016-м продали здание, где находился магазин. Началась паника. Что будет с любимым книжным на углу? Покупатели спрашивали, чем можно помочь. Тоби подыскивал новое помещение. Контракт на аренду продлевался каждый месяц, и новые владельцы не скрывали, что хотят капитально отремонтировать все здание, как и многие дома в этом квартале, и устроить там фешенебельный многоквартирный комплекс. А потом, ко всеобщему удивлению, Тоби и хозяева договорились о долгосрочной аренде. Новые владельцы решили, что хотят сохранить книжный магазин на прежнем месте, так как тот служит атмосферной точкой притяжения для жителей квартала и вполне вписывается в новую концепцию люксового жилья.

Пока велось строительство, совпавшее с разгаром пандемии, «Три жизни» временно переехали на несколько кварталов к западу. Рядом с новым помещением располагалась норвежская кофейня. Тоби обнаружил, что такое соседство на пользу обоим предприятиям. Утренние посетители кофейни заходили за книгами, а те, кто пришел за книгами после обеда, заглядывали за третьей чашкой кофе. Правда, Тоби мучился оттого, что кофейня так близко и манит, а он не может отлучиться ни на минутку (хотя вход в магазин из кофейни отлично просматривался).

Заглянув в «Три жизни» на новом месте, я обнаружил, что там почти ничего не изменилось. Магазинчику удалось сохранить знакомую камерную атмосферу, хотя полы в помещении были светлые, новые и не скрипели. Новые стены были окрашены в голубой, а подвал не казался таким страшным. Вернулась с карантина Джойс – ей пришлось просидеть в квартире почти весь 2020 и 2021 год, а теперь она снова обнималась с посетителями. Мириам все так же размещала заказы, задавала много вопросов и избегала разговоров о себе. Табуретка Абеля стояла на прежнем месте. Абель тоже был там и трогательно ворчал себе под нос, как и всегда. Пришла Камилла, а потом и Грег. Он зашел просто поздороваться – с продавцами, друзьями и магазином.

Водитель почтового фургона

Новые книги всегда выходят по вторникам. Открывать продажи до официальной даты публикации считается недобросовестным и может даже привести к скандалу. В «Трех жизнях» книги ждут торжественного дня в подвале и хранятся возле чайника и ящика с инструментами.

Прибытию коробок с новыми книгами радуются, как Рождеству. А водитель почтового фургона Вон долгие годы играл роль Санта-Клауса. Он заносил в магазин коробки с книгами и забирал посылки на отправку, ждавшие своего часа под столиком напротив входа, где обычно выставляют самые популярные издания, – все авторы мечтают увидеть свои книги на этом столике. Одновременно в магазин могут поступить коробки с книгами весом несколько сотен килограммов.

С новыми книгами всегда много работы. Продавцы открывают и разбирают коробки, осматривают содержимое на предмет брака (это не редкость). Проверяют, прислали ли им то, что они заказывали.

Годы тяжелого физического труда отразились на Воне. У него накопился целый ворох штрафов за парковку, несколько тысяч: он предпочитал оставлять большой коричневый фургон в неположенном месте, а не пытаться припарковаться на узких, неровных и запруженных улицах Вест-Виллидж. Начала болеть спина. В конце концов он перешел на кабинетную работу.

Вон не являлся сотрудником «Трех жизней» и не был покупателем, но без него представить магазин уже невозможно. Он всегда находил минутку поболтать с продавцами, а они – с ним. Его знали даже постоянные клиенты. Иногда он уезжал на пару недель навестить родных на Антигуа или брал больничный; в эти дни его подменял другой Санта, который работал ничуть не хуже. Но все так привыкли видеть Вона с коробками, открывающего двойные красные двери, что, когда их приносил кто-то другой, к радости при виде новых книг примешивалась капелька меланхолии.

1. Бенджамин Франклин

Представляя книжный магазин, мы мысленно видим ряды стеллажей, аккуратно расставленные в витрине бестселлеры, думаем о возможности тихо побродить вдоль полок. Магазин Бенджамина Франклина выглядел совсем иначе. В многолюдном кирпичном здании стояли печатные прессы в деревянных рамах и пузатые бочонки с типографскими чернилами; лежали рулоны бумаги и наборные шрифты (Франклин использовал «Кэзлон», но предпочитал «Баскервилль»); с потолка свешивались сохнущие страницы, и повсюду валялось старое тряпье⁶. Жители Филадельфии заходили сюда забрать почту. Мальчишки выбегали из дверей со стопками газет.

Магазин Франклина не носил названия «Книжная лавка Бенджамина Франклина», «Книги Бена» или «Книжные находки Франклина», ведь самого понятия «книжный магазин» тогда еще не существовало. Концепция книжного магазина – розничного предприятия, где продаются только книги и ничего кроме книг, – в эпоху Франклина находилась еще в зародыше. Но Франклина определенно можно отнести к книготорговцам. Учителя покупали у него школьные учебники, священники – религиозные книги. Почти все хотели обладать его знаменитым альманахом. Он рассылал поэмы Гомера, политические трактаты, книги и брошюры на всевозможные темы в колонии по всему миру. Он никогда не ограничивался одним родом занятий; его работа никогда не была скучной. Владелец магазина, торгующего книгами оптом и в розницу, печатник (а иногда и переплетчик), редактор (а иногда и автор), маркетолог, издатель, почтмейстер – чем он только не занимался.

Обаятельный, трудолюбивый и не чуждый литературному труду, Франклин, безусловно, хорошо подходил для этой работы, особенно в сравнении с другими отцами-основателями: слишком сварливым Адамсом, гордым Вашингтоном, антагонистичным Гамильтоном, расточительным Джефферсоном и стеснительным Мэдисоном. Хотя он прославился как государственный деятель, дипломат и изобретатель, его становлению способствовал именно опыт в книготорговле. Всю жизнь он называл себя печатником. Понимал, что людей определяют прочтенные ими книги, а читать они будут те книги, которые напишут авторы, отберут издатели, напечатают типографы и продадут книготорговцы.

Жизнь Франклина охватила почти весь восемнадцатый век. За эти годы американские колонисты стали более образованными и обрели национальное самосознание. Отчасти это произошло благодаря книгам. Отчасти – благодаря самому Франклину.

«Как только у меня в руках оказывалось немного денег, я тут же тратил их на книги», – писал Франклин о своем детском увлечении чтением. И верно, юный Бен был настоящим книжным червячком и обгонял ровесников по успеваемости. Его отец, Джозайя Франклин, не сомневался, что мальчику уготована судьба священника, но он плохо знал своих детей, тем более что Бенджамин был в семье пятнадцатым. Он родился в 1706 году и был наделен не только умом, но и нестандартным мышлением, скептицизмом и лукавством. Джозайя в конце концов отказался от мечты послать сына в колледж – это было ему не по карману – и решил подыскать для него подходящее ремесло. К десяти годам Франклин уже работал в семейном бизнесе. Ему это не нравилось. Он не хотел всю жизнь варить мыло.

В двенадцать лет Бенджамин поступил на работу в типографию своего старшего брата Джеймса, расположенную в нескольких кварталах от скромного дома семьи Франклинов в Бостоне. Он подписал девятилетний контракт, юридически обязывающий его работать на Джеймса весь этот срок, не жениться, не играть в азартные игры и не посещать пивные заведения. Впрочем, эти развлечения его и не интересовали; он хотел одного – читать. Его любимыми книгами были «Путешествие пилигрима» Джона Баньяна и «Сравнительные жизнеописания» Плутарха.

Предприятие братьев Франклин находилось в центре колониальной книжной и типографской вселенной. В Бостоне, основанном в 1620 году, тогда насчитывалось всего десять тысяч человек, и все они жили и работали возле скалистой гавани. Хотя по европейским меркам город был маленьким и провинциальным, он являлся сердцем Британской Америки.

Первая типография в этом регионе возникла в 1638 году в городе Кембридже, стоявшем напротив Бостона на берегу реки Чарльз. Типография обеспечивала нужды первого в Америке колледжа, основанного всего двумя годами ранее. Ее клиентами были студенты и преподаватели Гарварда и университетская библиотека. (В будущей столице книгоиздания Нью-Йорке первая типография появилась лишь в 1694 году.)

Само по себе удивительно, что у юного Франклина имелся доступ к книгам. Если верить описям завещаний конца семнадцатого века, в 65 процентах колониальных домов книг не было. В оставшихся 35 процентах обычно находились одна или две книги; как правило, речь шла о Библии. В более обширных домашних коллекциях имелись пьесы, поэтические сборники, а иногда и порнографические издания. Но в целом книжный рынок был очень маленьким; в соответствии с желаниями правительства и лидеров религиозных общин издавались в основном религиозные трактаты. Таким образом, первые книгопечатники, в том числе Джеймс Франклин, занимались изданием проповедей и сборников церковных гимнов, печатали кодексы, бланки, плакаты и газеты. Книги в современном понимании выходили из-под печатного пресса крайне редко.

Большинство книг привозили из Европы через лондонских посредников по заказу обеспеченных граждан. В Бостоне было несколько книготорговцев, закупавших книги в Старом Свете для последующей перепродажи в Новом. Первым книгопродавцем Старого Света считается Хезекая Ашер. Друзья называли его Хез.

Ашер жил над маленьким магазинчиком, где продавались книги, памфлеты, сахар и вино. Поскольку книжный рынок тогда был очень маленьким, книготорговцы зарабатывали продажей сопутствующих товаров: лотерейных билетов, музыкальных инструментов и продовольствия. Вслед за магазином Ашера появились и другие; они находились вокруг городской ратуши, административного здания, служившего коммерческим, общественным и политическим центром Бостона. Здание ратуши опоясывала открытая галерея с несколькими книжными лавками. Планировкой эта галерея напоминала афинскую агору, где торговцы группировались по роду деятельности: в одном месте продавали только вино, в другом – только рыбу. Книготорговцы – а в Афинах роль книг играли папирусные свитки – занимали место в самом центре площади. Прилавки со свитками в древних Афинах, пожалуй, можно назвать первыми в мире книжными магазинами, возникшими 2500 лет назад.

Первые американские книжные тоже были передвижными. В 1686 году из Англии прибыл Джон Дантон и привез с собой несколько ящиков книг, тщательно отобранных, чтобы удовлетворить вкусы читателей-пуритан. Конкуренты встретили его с лицами, напоминавшими «прокисший эль жарким летом». Один предложил выкупить весь товар и отправить его восвояси. Но Дантон не сдался и устроил временный «склад» в Бостоне, а потом еще один в Салеме. Жители Новой Англии изголодались по книгам, сообщал он, но платить за них не торопились.

Примерно в то же время в Бостон прибыл еще один английский книготорговец. Бенджамин Харрис скрывался от закона: на родине его разыскивали за печать и продажу мятежной литературы. Приехав в Бостон, он обосновался на Кинг-стрит и открыл первый в Америке книжный, совмещенный с кофейней и типографией. Посетители пили кофе, чай и горячий шоколад, знакомились, говорили о книгах, политике и религии и формировали зарождающееся колониальное публичное пространство. Магазин Харриса стал одним из первых предвестников «Барнс энд Ноубл»: там тоже было кафе, и в нем делался акцент на бестселлеры – религиозные трактаты, альманахи и учебники.

В 1717 году, когда Джеймс Франклин открыл собственную типографию, бостонский книжный рынок по-прежнему мог считаться неразвитым. В 1711 году в городе случился разрушительный пожар, сгорела ратуша, а с ней и первые книжные магазины. Бенджамин Франклин начал работать с братом в 1718 году и делал это с большим удовольствием; ему нравилось печатать, читать, редактировать, распространять газету брата, которую тот недавно начал издавать, и выкладывать литеры наборного шрифта. Последнее представляло собой трудоемкий процесс, в ходе которого литеры необходимо было расположить в зеркальном отражении. Единственной проблемой был Джеймс, человек несдержанный и даже склонный к агрессии.

Жизнь в Бостоне имела свои преимущества: для Франклина это был доступ к книгам. В то время он уже занимался литературной деятельностью и писал очерки для газеты «Нью-Ингланд Курант», в издании которой сам принимал непосредственное участие. Поскольку Джеймс ни за что бы не напечатал статьи за авторством младшего брата, Франклин подсовывал свои работы под дверь типографии и подписывал их псевдонимом Сайленс Дугуд⁷. Он изменил почерк и придумал себе целую личность, притворившись вдовой священника. Джеймс был впечатлен литературным мастерством «вдовы» и напечатал четырнадцать ее очерков. Даже выдуманное альтер эго Франклина обожало книги: Сайленс Дугуд писала, что книги «настраивают разум на великие и благородные идеи».

Одной из идей, о которых Франклин прочел в книге, было вегетарианство. Он решил попробовать отказаться от мяса, рассудив, что это сэкономит деньги («дополнительные средства на покупку книг») и время (чтобы больше читать). Он соблюдал диету довольно долго, но не мог устоять перед куском хорошей трески. Франклин очень любил рыбу.

Тем временем его брат-мясоед попал в серьезные неприятности. В июньском выпуске «Нью-Ингланд Курант» Джеймс опубликовал статью, высмеивающую политиков Массачусетса, не способных приструнить пиратов. Колониальная администрация не оценила критику. Поскольку в то время свободы прессы еще не существовало, Джеймса посадили в тюрьму.

Франклин был вынужден взять на себя управление типографией. Он ничуть не возражал и не скучал по брату. Под именем Дугуд он опубликовал эссе собственного авторства, в котором рассуждал, что «не может быть общественной свободы без свободы слова, являющейся правом всякого человека». Возможность на время стать издателем принесла Франклину удовлетворение, но этого было мало. В семнадцать лет он все еще был связан контрактом с братом и бежал из Бостона в Филадельфию.

Измученный, растрепанный и голодный, он прибыл в город. В первый день стащил «три большие слоеные булочки», нашел ночлег и устроился на работу к Сэмюэлю Кеймеру, одному из двух филадельфийских печатников. Вскоре Франклин зарекомендовал себя как умелый ремесленник. Впечатленный его успехами, губернатор Пенсильвании предложил ему открыть собственную типографию. Надеясь на поддержку губернатора и лояльность самого богатого и надежного заказчика – государства, Франклин уже представлял, как его бизнес будет процветать.

За начальным капиталом он неохотно обратился к отцу. Джозайя ему отказал, и тогда сам губернатор пообещал финансировать предприятие и посоветовал Франклину съездить в Лондон, купить качественное оборудование и наладить связи. Франклин прибыл в Лондон в канун Рождества 1724 года. Через несколько дней он выяснил, что губернатор ему солгал и денег не прислал.

Очутившись в Лондоне в одиночестве, он попытался извлечь пользу из сложившихся обстоятельств. Устроился на работу в крупную типографию, подобных которой в новоанглийских колониях еще не было. Коллеги прозвали его «американским трезвенником»: он отказывался пить пиво, которое в Англии подавали к любому приему пищи. Рядовой англичанин выпивал пинту до завтрака, пинту с завтраком и после завтрака, еще пинту в обед, в шесть вечера и, наконец, перед отходом ко сну. (Франклин предпочитал пить мадеру.) Бенджамин гордился своими здоровыми привычками. Крепко сложенный, ростом около 178 сантиметров, он таскал тяжелые ящики с наборными шрифтами вверх и вниз по лестнице типографии. Плавал в Темзе, иногда устраивая заплывы на несколько миль. Лондон был по-своему прекрасен, но через полтора года Франклин накопил денег (так как позволял себе тратить лишь на книги и театр), научился всему необходимому и почувствовал себя готовым вернуться домой.

Он прибыл в Филадельфию осенью 1726 года. Вскоре после этого организовал «Клуб кожаных фартуков» («Хунто», от исп. junto – вместе), клуб взаимного совершенствования, где обсуждал книги и поднимаемые в них моральные, политические и философские вопросы с друзьями и единомышленниками. Чтобы книги для обсуждения всегда были под рукой, участники клуба собрали впечатляющую коллекцию поэтических сборников, пьес, книг по истории, естествознанию и философии, хотя в то время колониальные библиотеки были большой редкостью. (Общественные библиотеки, финансируемые за счет налогоплательщиков, появились лишь в середине девятнадцатого века.) Библиотека клуба разрослась и впоследствии стала Библиотечной компанией Филадельфии, «матерью всех североамериканских библиотек по подписке». Франклин некоторое время исполнял обязанности библиотекаря.

С целью заработать на жизнь Франклин открыл магазин повседневных товаров. Ему нравилось торговать, но умер его партнер, и бизнес пошел ко дну. Потом он встретил Хью Мередита, и в 1728 году отец последнего согласился профинансировать новую типографию в благодарность за то, что Франклин помог его пьющему сыну бросить пагубную привычку. Так в городе появилась третья книгопечатная компания «Мередит и Франклин».

В то время Франклину едва исполнилось двадцать два. Партнеры жили и работали в трехэтажном кирпичном здании на Маркет-стрит, широкой центральной улице с тавернами, магазинами и административными зданиями. Сквозь распахнутые окна (Франклин верил в пользу свежего воздуха) доносился городской шум. Мимо проходили и переговаривались люди. Щелкали кнуты. Цокали копыта. Тарахтели повозки. Звенели церковные колокола.

Примерно через год Франклин диверсифицировал предприятие и начал выпускать «Пенсильванскую газету». Неизвестно, во сколько ему обходилось ее издание, хотя, вероятно, не очень дорого, так как у него было всего девяносто подписчиков. Тем временем «американский трезвенник» не смог удержать своего партнера Мередита от очередного запоя, и летом 1730 года они прекратили сотрудничество. Франклину осталась типография, газета и куча долгов.

Впрочем, вскоре он нашел куда более надежного партнера в лице своей гражданской жены Деборы Рид. Из его автобиографии следует, что они впервые увидели друг друга в день его приезда в Филадельфию. Молодую женщину с круглым лицом, благородным лбом и изогнутыми бровями ничуть не смутили его растрепанный вид и зажатые под мышками украденные булочки. После продолжительного и драматичного периода ухаживания, в ходе которого Дебора умудрилась выйти за другого (но оказалось, что тот уже женат), а Франклин – стать отцом ребенка от другой женщины, в 1730 году они вступили в гражданский брак, а впоследствии у них родились двое детей. Первенец, Фрэнсис Фолджер Франклин (Фрэнки), умер от оспы в четырехлетнем возрасте. Всю жизнь Франклин жалел, что не привил его.

Мать Деборы на время поселилась с супругами и арендовала часть типографии под собственный розничный магазин. Она продавала пилюли, лосьоны от ожогов и «знаменитую мазь от зуда» собственного приготовления. Но вскоре теща уехала, и место мазей заняли книги.

Франклин вспоминает, что по приезде в Филадельфию сразу почувствовал, будто чего-то не хватает: в городе «не было ни одной хорошей книготорговой лавки». Такая ситуация сложилась не только в Филадельфии: в 1719 году один из посетителей Нью-Йорка жаловался, что в городе «всего одна крошечная книготорговая лавочка». Виргиния, Мэриленд и обе Каролины вовсе не могли похвастаться ни одной.

Деятельный реформатор Франклин решил исправить это упущение. К началу 1730-х годов он развернул в Филадельфии книготорговлю, начав с самого основного: Библии и молитвенников, школьных учебников, словарей и альманахов. Он не просто продавал альманахи, а составлял их сам. Его остроумный «Альманах бедного Ричарда» включал календарь, астрологические прогнозы, пословицы и предсказания. Этот проект стал его любимым детищем, завоевал популярность у читателей и расходился тиражами в десять тысяч экземпляров в год в то время, когда большинство книг продавались тиражом в лучшем случае по несколько сотен штук. Поскольку Франклин единолично являлся автором, типографом, издателем, маркетологом, дистрибьютором и продавцом «Бедного Ричарда», вся немалая прибыль поступала ему в карман, а год за годом популярность альманаха лишь продолжала расти. Франклин отмечал, что альманах не только приносил доход и служил бальзамом для его тщеславия; он становился ценным «образовательным инструментом для простых людей, которые не покупали книг». Процесс самосовершенствования на уровне личном и государственном требовал воспитания характера, и лучшим методом для этого являлось чтение.

Среди клиентов Франклина были и другие книготорговцы. Они покупали книги оптом, и постепенно в стране начала зарождаться новая книжная сеть. В 1731 году Франклин послал в Чарльстон своего помощника с приказом основать новую типографию и книжный магазин на Черч-стрит. Изначально ассортимент магазина состоял из ста альманахов, двадцати четырех томов Аристотеля и прочих книг, напечатанных Франклином. В 1742 году он открыл такой же филиал в Нью-Йорке и наладил партнерство с книготорговцами в странах Карибского бассейна.

Но этого ему было мало: он решил выйти на бумажный рынок и начал скупать тряпье и продавать его бумажным фабрикам. По данным бухгалтерских книг Франклина, в период с 1735-го по 1742-й он закупал по четыре тонны тряпья в год и взамен получил тысячи рулонов бумаги, которую использовал для печати и продавал в розницу.

Так Франклин стал не только книготорговцем, но и продавцом бумаги, а в 1737 году его назначили директором пенсильванской почты. Благодаря этой должности он первым узнавал новости из самых далеких краев и мог опубликовать их в своей газете. Главным преимуществом этой работы было то, что ему самому не надо было платить за почтовые услуги. В то время стоимость почтовых отправлений оплачивал получатель, а не отправитель.

Но постепенно совмещать управление почтой, газетой и книготорговым бизнесом стало слишком утомительно. Франклин не отличался природной организованностью и составил расписание. Вставал в пять утра, ел кашу и планировал день, затем с восьми до одиннадцати утра работал и делал двухчасовой перерыв на чтение. Возвращался в типографию и работал еще три часа. После окончания рабочего дня ужинал, размышлял о дневных событиях и подводил итог: удалось ли ему достичь намеченной цели. Он также стремился к «моральному совершенству» и отслеживал свой прогресс (или регресс). Составил список добродетелей: бережливость, умеренность, немногословность, порядок, решимость, трудолюбие, искренность, справедливость, трезвость, чистота, спокойствие, скромность и целомудрие (последним он похвастаться не мог) – и каждый день оценивал себя по этим пунктам, отмечая результат в таблице. Ложился спать в десять вечера.

Экономная Дебора работала с неменьшим усердием, и представить без нее типографию было невозможно. Недаром Франклин говорил: «Хочешь достичь процветания – проси у Бога жену». Дебора сшивала брошюры, покупала тряпье у клиентов, следила за порядком в торговом зале. Муж, которому приходилось сочетать обязанности почтмейстера, писателя, печатника и книготорговца, часто был занят другим, не говоря о том, что много читал и иногда любил вздремнуть, поэтому Дебора часто целиком брала на себя управление предприятием. Учетные книги конца 1730-х заполнены ее рукой. Скорее всего, с покупателями в книжном магазине взаимодействовала именно она.

В 1738 году Дебора с Франклином переехали в один из соседних домов на Маркет-стрит (четвертая дверь от предыдущего) и перевезли туда свое предприятие. (Сейчас это угол Второй улицы и Фронт-стрит.) За трехэтажным кирпичным зданием находилось еще одно – в два с половиной этажа, шириной шесть с половиной метров, с выходом на Пьютер-Плэттер-элли (современная Черч-стрит). Обозреватель более позднего периода назвал его «совершенно невзрачным». Сам Франклин гордился его «простой» обстановкой. Вывеска над дверью гласила: «Новая типография». Она провисела там несколько десятилетий, хотя типография давно перестала быть новой.

Расширив пространство, Франклин расширил и ассортимент, включив в него религиозные труды («Ветхий и Новый Заветы, напечатанные крупным, средним и мелким шрифтом»), учебники по иностранным языкам (французскому, древнегреческому и латыни), эпос (Гомера в переводе Поупа), философские трактаты (Джона Локка), пьесы (Томаса Отуэя) и «множество других книг, перечислять которые слишком утомительно». Среди этих «других» были пособия, трактаты и прочие издания, которые Франклин печатал сам на свой страх и риск. Помимо «Бедного Ричарда» он написал, напечатал и продал огромное количество брошюр и монографий на различные интересующие его темы, в том числе о деньгах и философии. Он также продолжал торговать товарами повседневного спроса: карандашами, бумагой, тетрадями и чернилами. Бывало, предлагал покупателям «весьма недурной шоколад». На самом деле Франклин торговал всем по сходной цене – шоколадом, сахаром, вином, пивом, кофе, весами и угломерами.

А в 1739 году он наткнулся на золотую жилу. Некто Джордж Уайтфилд, косоглазый английский проповедник, носивший парик, похожий на меховые наушники, обаял новоанглийских колонистов, став одной из знаковых фигур «Великого пробуждения»⁸. Дослушав одну из его пламенных речей, даже скептик Франклин бросил в ведерко пару монет. Деист, сомневавшийся в церкви (и давно переставший посещать богослужения), Франклин извлек огромную прибыль из всеобщей лихорадки по Уайтфилду. Он печатал его дневники и проповеди и продавал их по подписке. Желающих приобрести ее было так много, что Франклин не смог удовлетворить спрос, хотя изначально обещал, что проповеди Уайтфилда сможет купить любой, «у кого есть деньги». В последующие два года суммарный тираж сочинений Уайтфилда превысил тиражи всех изданных Франклином книг за все время существования типографии. Он даже продавал гравюры с изображением этого забавного человечка.

В 1742 году Франклин стал первым американцем, напечатавшим роман – «Памелу» Сэмюэля Ричардсона. В отличие от проповедей Уайтфилда роман был длинным произведением, и производство такой книги обходилось довольно дорого. Романы не пользовались популярностью у колонистов, и пройдет еще несколько десятилетий, прежде чем в Америке снова напечатают произведение в этом жанре.

Если книги плохо продавались, Франклин устраивал аукцион. Весной 1744 года он продал с аукциона шестьсот книг; на каждой была проставлена минимальная цена. Он также пригласил всех желающих продать собственные книги – Франклин торговал и подержанными изданиями.

Ассортимент продолжал расширяться. К 1747 году в нем значилось около ста наименований. Помимо религиозной литературы, учебников и пособий (в том числе популярного самоучителя «Сам себе адвокат» и куда более пугающего «Сам себе врач») у него можно было купить сочинения Джона Баньяна, Джона Мильтона и Джона Локка. «Опыт о человеческом разумении» последнего стал основополагающим текстом эпохи Просвещения и грядущей Войны за независимость.

А книжных магазинов тем временем становилось больше. Один открылся прямо в соседнем доме: его владельцами были Джеймс Рид и его мать Сара Харвуд Рид, чей покойный муж был кузеном тещи Франклина (той самой, что продавала мазь от зуда), которую тоже звали Сара Рид. Книготорговые предприятия тогда считались большой редкостью, а уж два книжных магазина в соседних домах – это было очень необычно. Франклин не пытался задавить конкурентов, видимо, потому что Риды были его родственниками и сами покупали у него книги.

Постепенно книжные магазины стали открываться не только в крупных городах: в 1745 году владелец гостиницы в Бетлехеме, городке в восьмидесяти километрах к северу от Филадельфии, по просьбе Моравской церкви начал импортировать и продавать книги, главным образом религиозной тематики. Магазин назвали в честь церкви – Моравский книжный. Он до сих пор существует, претендуя на звание старейшего американского книжного магазина, работавшего непрерывно со дня основания.

Предприятие Франклина в Филадельфии стало доходным и надежным, и в 1748 году он передал бразды правления своему партнеру Дэвиду Холлу, тоже трезвеннику. Холл был печатником родом из Шотландии, приехал в Филадельфию четырьмя годами ранее и поступил на работу к Франклину. Он управлял Новой типографией до самой своей смерти в 1772 году и продал в буквальном смысле тонны книг, а также обоев и очков, которыми торговал как сопутствующими товарами. Франклин отошел от типографского дела и книготорговли не потому, что они ему наскучили; скорее другие его интересы вышли на первое место, а их у него было великое множество. Покончив с книготорговлей, он переехал в «спокойную часть города». Ему исполнилось сорок два года; он рассчитывал начать размеренную жизнь и посвятить себя научным экспериментам и чтению. Но, как известно, покой он не обрел и вскоре стал одной из ключевых фигур Войны за независимость.

Хотя уровень образования, достаток и спрос на книги среди населения колоний увеличились, книжный рынок оставался небольшим и привилегированным. Лишь в 1740-х годах появились два первых книжных магазина в районе Чесапикского залива: их открыл Уильям Паркс сначала в Уильямсберге, Вирджиния, а затем в Аннаполисе. Как и Франклин, Паркс был книготорговцем, продавцом бумаги, начальником почты и издателем газеты. Он продавал первую изданную в колониях кулинарную книгу «Совершенная домохозяйка».

Магазин Паркса в Уильямсберге заслуживает особого внимания, так как сохранились его учетные книги. Многие завсегдатаи этого магазина – в том числе Томас Джефферсон – были так или иначе связаны с Колледжем Вильгельма и Марии⁹. Джефферсон являлся типичным клиентом этого магазина: 98 процентов постоянных посетителей были людьми обеспеченными. Это не было отражением спроса: просто только люди с высоким достатком могли позволить себе книги. При книгопечатании использовались дорогие материалы – бумага и чернила. Трансатлантическая перевозка добавляла наценку и занимала время, как и дальнейшая доставка в колониях конным и речным транспортом. На каждом этапе – печать, импорт и экспорт, оптовая и розничная продажа – посредники забирали себе часть дохода. Большинство книготорговцев устанавливали цену на 30–40 процентов выше себестоимости. А богатые посетители магазина в Уильямсберге обычно покупали всего одну, максимум две книги. Когда Джефферсон посетил магазин в 1764 году, он купил шесть книг, в том числе греко-латинский словарь – его стоимость была сопоставима с трехнедельной зарплатой рабочего. Двухтомник по итальянской истории обошелся ему в четыре раза дороже. На те же деньги можно было купить четырнадцать свиней.

В 1760-е в колониях книжные магазины начали появляться повсеместно. Книжный магазин в Нью-Хейвене близ Йеля делил помещение с аптекой и принадлежал Бенедикту Арнольду. В Филадельфии того времени работали уже несколько книжных, где можно было приобрести сочинения Свифта, Вольтера, Чосера и Шекспира. Франклин начал продавать Шекспира еще в 1744 году, и книги великого драматурга стали появляться в домах колониальной элиты. К новому поколению филадельфийских книготорговцев принадлежал Джеймс Ривингтон, чей магазин на Фронт-стрит располагался рядом с типографией Франклина, за углом. Ривингтон был книготорговцем из Лондона и раньше занимался экспортом книг в колонии; он прославился своими щедрыми условиями кредитования и тем, что охотно оформлял возвраты. В 1762 году он открыл второй магазин в Нью-Йорке и третий – в Бостоне. Его обширный каталог включал 782 наименования, в том числе знаменитые «Опыты и наблюдения над электричеством» Франклина под номером 403.

В 1760 году Ривингтон объявил об открытии Нового книжного магазина, опубликовав анонс в «Пенсильванской газете», и стал первым, кто употребил словосочетание «книжный магазин». Что любопытно, в Америке и Англии книжный магазин называли разными словами: bookstore и bookshop. Bookstore так и осталось типично американским словом.

После ухода из книжного бизнеса Франклин занялся изучением электричества (и пытался поджарить индейку с помощью электротока, но неудачно), основал академию (нынешний Пенсильванский университет), стал главным почтмейстером колониальной Америки и почти пятнадцать лет прожил в Лондоне в качестве представителя Пенсильвании. Он одним из первых поддержал объединение колоний и в мае 1754 года опубликовал в своей «Пенсильванской газете» знаменитую карикатуру «Объединимся или умрем», изображавшую разрубленную на куски змею, которая символизировала «разобщенность британских колоний».

Его деятельность, в том числе книготорговлю, можно рассматривать как попытку объединения колоний посредством знания. Франклин жаловался на непопулярность чтения и считал, что библиотеки, книжные магазины и типографии способны повысить престиж этого занятия. Позже он называл возросшую популярность книг одной из движущих сил Войны за независимость. Историки, похоже, придерживаются того же мнения.

Франклин вернулся из Англии в 1775 году. К тому времени растущая напряженность в колониях не могла не отразиться на книготорговле. В центре борьбы находились типографии. Акт о гербовом сборе 1765 года, обложивший налогом всю печатную продукцию, возмутил колонистов и послужил мощным объединяющим фактором. Усилились призывы бойкотировать британские товары, и колониальные книготорговцы перестали закупать книги в Англии. Будущий военный министр Генри Нокс открыл книжный магазин в Бостоне лишь после отмены налога, в день, когда ему исполнился двадцать один год. Несмотря на трансатлантические трения, он назвал свое предприятие Лондонским книжным магазином и предлагал «утонченный ассортимент самых современных книг» по «самым низким ценам в городе». Магазин привлекал политиков всех мастей: посланников короны, британских солдат и революционера Джона Адамса. Лондонские связи Нокса осложняли ведение переговоров. Ему пришлось извиняться перед британским оптовиком за неоплаченные счета и за то, что он перестал заказывать книги из-за закрытия портов, бойкота британских товаров и «общего политического недовольства», охватившего Америку после «Бостонского чаепития». А к ноябрю 1774 года Нокса интересовали закупки лишь одного рода литературы – посвященной «американскому вопросу». С началом Войны за независимость в 1775 году Нокс, женившийся на одной из своих покупательниц, оставил книготорговлю и взялся за оружие. Враги разорили его магазин.

В январе 1776 года вышла брошюра Томаса Пейна «Здравый смысл». Пейн высказывался в поддержку независимости в то время, когда многие еще колебались. В 1774 году Бенджамин Франклин уговорил его переехать в Филадельфию и написать сочинение, которое изменило как жизнь самого Пейна, так и многих других. Брошюра была опубликована анонимно, и многие считали ее автором самого Франклина. «Здравый смысл» стал первым американским бестселлером, написанным и напечатанным в Филадельфии; он разошелся по колониям, его зачитывали вслух на улицах, в кофейнях, церквях и книжных магазинах. Пожалуй, в американской истории не было второй настолько популярной книги. (Поскольку авторского права тогда еще не существовало, типографии по всей стране издавали брошюру огромными тиражами. Но Пейн все равно заработал на ней кругленькую сумму и отдал часть прибыли на поддержку американских солдат. Он купил им варежки.)

Успех Пейна лучше всего измеряется не тиражом его книги, а эффективной радикализацией колонистов, которых «Здравый смысл» подтолкнул к борьбе за независимость, официально провозглашенную тем же летом. Его сочинение и другие труды философов эпохи Просвещения, выступавших за республику и осуждавших монархию и аристократию, заложили интеллектуальный фундамент революции – события, осуществление которого требовало нового мышления. За «Здравым смыслом» последовала лавина политических сочинений, «равной которой не было в истории нации», как выразился один из специалистов по Войне за независимость. Без медийной инфраструктуры колониальной Америки, созданной с подачи Франклина, «Здравый смысл», возможно, и не произвел бы такой фурор, да и ход Войны за независимость сложился бы иначе.

С началом войны у книготорговцев возник целый ряд сложностей: остановился импорт, возникла нехватка бумаги, экономика испытывала стресс, и все, особенно лоялисты, боялись насилия. Бенедикт Арнольд бросил книготорговлю, отказавшись от распространения идеи борьбы за независимость. В Нью-Джерси разъяренная толпа вздернула чучело Джеймса Ривингтона, которого подозревали в лоялистских настроениях. Его магазин в Нью-Йорке разорили, разбили печатный станок, и книготорговец был вынужден бежать в Англию. В период британской оккупации Нью-Йорка он вернулся и стал официальным печатником короля. Но с окончанием оккупации, когда независимость колоний была уже на носу, его снова атаковала толпа и избила посреди улицы. Но справедливо ли? Ряд современников и историки более позднего периода считают Ривингтона не лоялистом, а шпионом, который под прикрытием книжного магазина торговал газетой, передававшей зашифрованные послания Джорджу Вашингтону. Как бы то ни было, политика и книготорговля вновь оказались тесно переплетены.

Франклин выступил редактором Декларации независимости (и изменил формулировку Джефферсона «мы исходим из священной и неоспоримой истины» на «мы исходим из самоочевидной истины»), участвовал в мирных переговорах после окончания войны и, уже будучи больным восьмидесятилетним стариком, стал самым старым делегатом Конституционного конвента. Все это время его интерес к книгам не угасал. Увлеченный изобретатель и читатель, он придумал механизм «длинная рука», представлявший собой сосновую палку с зажимом с одного конца, с помощью которого можно было снимать книги с высоких полок. «Старикам» не место на стремянке, рассуждал он. В 1788 году состоялось собрание филадельфийских книготорговцев и печатников; Франклин настоял, чтобы оно прошло в его типографии, и даже вел протокол. На собрании присутствовал его внук Бенджамин Франклин Бейч. Дедушка Франклин помог ему освоиться в книготорговом бизнесе. Он считал эту профессию честным ремеслом, умножающим общественное благо и свободу.

Если бы Франклин мог оценить результаты своей деятельности по прошествии нескольких веков, он бы увидел, что различные аспекты его жизни в нужный момент сложились именно так, как того требовала историческая необходимость; что типографское дело и книготорговля способствовали развитию образования и интеллектуальной жизни в колониях, распространению информации и формированию новой идеологии, в том числе революционной. Книги содержат идеи, а в идеях – сила.

Франклин умер в 1790 году в возрасте восьмидесяти четырех лет. Он был похоронен на кладбище в нескольких кварталах от своего книжного магазина. На табличке возле его надгробия до сих пор можно различить эпитафию, написанную им самому себе за много лет до смерти:

Подобно переплету старой книги
с вырванным страничным блоком,
Стершимися буквами и позолотой,
Здесь покоится и кормит червей
Тело Б. Франклина, печатника.
Но это сочинение не утрачено,
Ибо, как полагал автор,
Оно появится снова
В новом и более элегантном издании,
Исправленном и улучшенном им самим.

Запах

Оказываясь в книжном магазине, мы переживаем ни с чем не сравнимый чувственный опыт. Мы видим, слышим, чувствуем и обоняем. В книжном магазине Бенджамина Франклина было довольно шумно: постоянно заходили и уходили люди, курьеры приносили посылки, гремели печатные прессы, кряхтели типографские рабочие. Книги в то время тоже выглядели иначе и по-другому воспринимались на ощупь. Но чем пахло в этом магазине?

Можно предположить, что от посетителей пахло плохо. Мыло тогда стоило дорого. Люди ходили в одной и той же одежде неделями и принимали ванну лишь по особому случаю. К запахам человеческих тел примешивался запах чернил в бочках, на страницах, руках и фартуках рабочих. Книги обладали уникальным ароматом. Запах книг складывается главным образом из летучих органических соединений, химических веществ, которые выделяются со временем в результате разложения чернил, клея, переплетных материалов и бумаги. Современные материалы создаются с учетом продления срока жизни книги. Оттого современные книги пахнут иначе: у них совсем иной химический состав.

Многим людям свойственна библиосмия – эмоциональный отклик на запах книг. Запах вызывает ассоциации… как правило, с книгами. Мы вспоминаем, как утыкались носом в книгу в мягкой обложке, бродили в детском отделе местной библиотеки или между стеллажами букинистического магазина. У некоторых есть даже предпочтения относительно книжных запахов: например, кто-то любит запах книг издательства «Пенгуин» в мягкой обложке (и никаких других). А есть и те, кому неприятен запах книг, вызывающий ассоциации с пылью, гнилью и плесенью. Книжный запах может разонравиться. «Сладкий запах разлагающейся бумаги больше меня не привлекает, – писал Джордж Оруэлл, который, как известно, был владельцем букинистического магазина. – В моем уме он навек связан с покупателями, страдающими паранойей, и дохлыми мухами».

И тем не менее популярный независимый книжный из Портленда «Пауэллз» решил выпустить духи с собственным ароматом. В 2020 году в продажу поступил унисекс-парфюм Powell’s by Powell’s стоимостью $24,99. Стеклянный пузырек в тридцать миллилитров помещен в минималистичную красную коробочку в форме книги. Согласно описанию, аромат содержит ноты дерева, фиалок и библихора¹⁰ и вызывает ассоциации с «лабиринтом книжных полок, потайными библиотеками, античными свитками и коньяком в бокалах королей-философов». Аромат переносит своего обладателя в «край чудес, открытий и магии, прежде существовавший только в литературе». По сути, это запах книжного магазина «Пауэллз» – сенсорное напоминание о реальном месте, где продаются настоящие книги.

Отзывы на парфюм оказались неоднозначными. Так, покупатель по имени Крис восхищался запахом «старых книг с примесью ванили», но возникла одна проблема: запах не понравился его жене.

Как и многие другие владельцы книжных и в свое время Хез Ашер и Бенджамин Франклин, хозяева «Пауэллз» были вынуждены торговать сопутствующими товарами, чтобы иметь возможность и дальше продавать книги. Помимо духов с запахом книжного магазина они выпустили свою линейку крафтового пива в сотрудничестве с местной пивоварней (клиенты микропивоварен и книжных магазинов – обычно одни и те же люди). Часть средств от продажи эля под названием «Город книг» пошла на благотворительность. На банках изображена знаменитая витрина «Пауэллз» с козырьком. К счастью, вкус у пива не как у книжного магазина.

2. «Старый угол»

В здании на углу Вашингтон-стрит и Скул-стрит можно было встретить редакторов со стопками рукописей, печатников в запачканной чернилами одежде, издателей, листающих счетные книжки, и поэтов, бродящих между стеллажами с поэтическими сборниками. Писатели, посещавшие этот книжный магазин, типографию и издательство в одном флаконе, были отнюдь не начинающими. Ральф Уолдо Эмерсон, Оливер Уэнделл Холмс, Гарриет Бичер-Стоу приходили сюда поговорить о религии, музыке, театре и философии. Сенатор Руфус Чоут заглядывал обсудить книги. Натаниэль Готорн предпочитал выбирать книги молча.

Посетители описывали магазин как «обитель отдохновения и покоя», «литературную биржу» и место, где можно «узнать о новых книгах, которые вот-вот поступят в продажу». Генри Уодсворт Лонгфелло, приезжая из Кембриджа, спешил сюда зайти. «Что за удивительное писательское сборище!» – писал он, восхищаясь тем, что среди «праздношатающихся» посетителей находились «не только читатели, но и создатели книг». Впрочем, не все здешние завсегдатаи были знамениты. Так, посреди торгового зала восседал на табурете некий капитан морского судна, в свободное от плаваний время практически сделавший этот магазин своим пристанищем. Любой прохожий мог зайти, побродить вдоль полок и завести беседу с продавцом.

По сути, это было общественное пространство и место встреч, центр притяжения сообщества, такой же, как частная гостиная, церковь и зал политических собраний. В небольшом помещении собирались читатели, писатели и представители литературного мира. Это было место близкого общения, живущее своей жизнью и влияющее на жизнь общественную. Именно здесь зарождался облик современного американского книжного магазина.

Еще в девятнадцатом веке перекресток Вашингтон-стрит и Скул-стрит называли «старым углом». В 1630 году эта земля принадлежала Уильяму Хатчинсону. Его жена Энн устраивала дискуссионные клубы и высказывала свое мнение о пуританской религии, нарушала гендерные нормы и вызывала недовольство религиозных лидеров, которые в то время чаще всего являлись и политическими лидерами. За это ее отлучили от церкви. В 1711 году здание, что прежде стояло на углу двух улиц, сгорело в пожаре, уничтожившем бóльшую часть города. На его месте построили двухэтажный кирпичный дом с мансардной крышей и рустом из песчаника. На втором этаже располагались жилые комнаты, а внизу – торговое помещение, где в разное время находились магазин повседневных товаров, гравировочная мастерская, аптека и шляпное ателье. В 1828 году здесь открылся книжный магазин.

К тому времени американский книжный рынок все еще был довольно маленьким. Люди на досуге не читали. В домах почти не было книг, как и книжных магазинов на улицах городов. Читатели, книги и книжные магазины по большей части концентрировались на северо-востоке страны, особенно в крупных городах, например в Бостоне, который тогда занимал намного меньшую территорию, чем сейчас. Сообщество печатников, издателей и книгопродавцев постепенно зарождалось в Нью-Йорке и Филадельфии.

На остальной территории нынешних Соединенных Штатов скудный ассортимент популярных книг можно было найти в почтовых отделениях, аптеках и обычных магазинах повседневных товаров. Богатые люди заказывали книги (и не только) через агентов и импортеров, занимавшихся индивидуальными закупками. Книжные магазины оставались многофункциональными предприятиями: как правило, книготорговцы были еще и печатниками, переплетчиками и издателями.

Ассортимент большинства книжных почти на 100 процентов состоял из европейских книг. Акт об авторском праве 1790 года распространялся лишь на американских писателей; любой издатель мог перепечатать произведения европейской литературы, не утруждая себя разрешениями и выплатой роялти. Покупатели часто приходили за Босуэллом, Гиббоном, Юмом, Локком и Свифтом, но редко интересовались романами, хотя их популярность существенно возросла благодаря лихорадке по сэру Вальтеру Скотту, начавшейся в 1818 году. Среди «американских» книг преобладали издания утилитарного характера – по финансам и юриспруденции, научные, медицинские, академические и религиозные. Американская литература еще только зарождалась и сформировалась во многом благодаря магазину на «старом углу», который так и назвали – Old Corner, «Старый угол».

В то время в Бостоне новые книжные магазины появлялись как грибы после дождя, и «Старый угол» возник на волне их возросшей популярности. Согласно городским справочникам, с 1821 по 1830 год в Бостоне работало сто тридцать семь книжных магазинов, причем семьдесят три из них находились на Вашингтон-стрит, где когда-то располагался магазин Генри Нокса. Эти маленькие предприятия надолго не задерживались на одном месте и переезжали вверх и вниз по улице, год за годом занимая новые помещения. Многие закрывались и больше уже не открывались. Занимаясь исследованием, посвященным Нью-Йорку, Кристен Хайланд обнаружила, что в период с 1820 по 1845 год большинство книжных магазинов существовали менее пяти лет. Книготорговля была рискованным и не слишком прибыльным предприятием. Согласно исследованию 1832 года, мужчина, занятый в бостонской книготорговле, в среднем зарабатывал $1,41 в день; мальчики получали $0,49, а женщины – вечно обделенная группа населения – жалкие $0,45. Книга стоила в среднем как два полноценных дня женского труда.

И тем не менее, когда трое предпринимателей открыли «Старый угол» в 1828 году, они рассчитывали на высокую прибыль. Хотя помещение сдавалось в аренду, они вложили большие средства в ремонт здания, которое в тот момент насчитывало 110 лет. Жилую квартиру на втором этаже переоборудовали в офис, а на первом установили два больших и дорогих эркерных окна со стеклянными панелями размером с книжную страницу. Добавили второй вход со Скул-стрит – улицы, названной в честь находившейся рядом Латинской начальной школы, старейшей публичной школы в США. Власти Массачусетса всегда были озабочены бесплатным образованием; возможно, именно поэтому штат мог похвастаться относительно высоким уровнем грамотности. Книг здесь тоже покупали много.

Однако самым ценным своим приобретением «Старый угол» обзавелся лишь через несколько лет. Тринадцатилетний Джеймс Т. Филдс прибыл из Нью-Гэмпшира и устроился в новый книжный по рекомендации друга семьи, называвшего его «лучшим в городе». Как и многие начинающие книготорговцы, Филдс, поселившийся в доме одного из владельцев «Старого угла», ошибочно полагал, что сможет много читать на работе. Хотя он и жил на зарплату младшего продавца, но вскоре обзавелся приличной собственной библиотекой. К двадцати годам коллекция будущего поэта насчитывала несколько сотен книг.

Филдс и другие продавцы получали истинное удовольствие от работы в магазине. У них была любимая игра: они угадывали, какие книги купят те или иные люди. Покупатель заходил в магазин; продавцы оценивали его внешний вид – одежду, манеру держаться. Высказывали предположения. По свидетельствам современников, Филдс всегда побеждал в этой игре и приобрел репутацию оракула.

В 1832 году магазин выкупил Уильям Д. Тикнор с двумя партнерами (те вскоре покинули предприятие), заплатив за него $24 000. Тикнор тоже приехал в Бостон из Нью-Гэмпшира и перешел в книжный бизнес из финансового. На момент сделки ему было двадцать два года; у него были густые курчавые темно-каштановые волосы, ясные голубые глаза и тщедушное телосложение. Он производил впечатление беспокойного человека. Помимо книг Тикнор торговал игрушками, карандашами, бумагой, подзорными трубами, стетоскопами и термометрами. Он также основал свое издательство и планировал специализироваться на книгах по медицине, хотя совсем в ней не разбирался. Американский книжный рынок на тот момент все еще был очень маленьким. В Америке было издано всего 1553 наименования книг. (В наши дни издательство «Пенгуин Рэндом Хаус» публикует около 15 000 наименований ежегодно, а если сложить все книжные форматы от всех издательств и самиздатные книги, получится несколько миллионов новых книг в год.)

В 1833 году Тикнор издал скандальную книгу Лидии Марии Чайльд «Воззвание в защиту класса американских граждан, называемых африканцами». Чайльд предвидела, что столкнется с «высмеиванием и порицанием» своего сочинения, но, поскольку она взяла на себя все финансовые риски и расходы на публикацию, Тикнор был только рад его издать. Когда Тикнор выставил экземпляр книги в витрине магазина, витрину разбила разъяренная толпа.

В 1837 году книготорговля пострадала от банковского и финансового кризиса. Тикнор находился на грани банкротства. Ему удалось удержаться на плаву, и к началу 1840-х годов дела снова пошли в гору, отчасти из-за сменившейся экономической ситуации, а отчасти благодаря Джеймсу Филдсу.

Филдс был на семь лет младше Тикнора; у него были всклокоченные темные волосы и густая борода, которая с годами поседела и отросла чуть ли не до пояса, смешавшись с лохматыми усами, за которыми почти не видно было губ. Он мучался хроническими головными болями и горевал о молодой невесте – она умерла накануне свадьбы. Позже он женился на ее младшей сестре, и она тоже вскоре умерла.

Его карьера складывалась намного удачнее личной жизни. В 1843 году он стал младшим партнером даже без финансовых вложений. В корпоративных документах говорилось, что его сделали партнером «в благодарность за знания». К тому времени он уже потихоньку стал менять направленность книжного магазина и издательства в сторону поэзии, художественной литературы и американских авторов.

Утром первым в магазин приходил «чернокожий швейцар», подметавший полы. К семи часам появлялись продавцы. Они вытирали пыль с полок, упаковывали и распаковывали книжные посылки, проводили инвентаризацию, наполняли чернильницы, а зимой растапливали печь. В ожидании открытия местный поэт развлекал мальчишек стихами. Тикнор приходил в семь тридцать и сразу поднимался в кабинет, к которому вели несколько ступеней. Пространство вокруг маленького письменного стола было загромождено стопками книг и бумаг. За спиной возле книжного шкафа стоял ряд портфелей, накренившихся, как упавшие плашки домино. На противоположной стене висели часы. В кабинете имелось кресло для посетителей, прозванное «креслом Готорна» – писатель часами молча сидел в нем, пока Тикнор работал в нескольких шагах от него. Тикнор любил свой кабинет и называл его «раем».

Кабинет Филдса, отгороженный от торгового зала зеленой портьерой, находился в глубине, слева от главного входа в магазин. Обстановку составляли большой письменный стол, широкий подоконник и несколько стульев для посетителей – а посетителей у Филдса всегда было много. Тикнор предпочитал работать в тишине (поэтому молчаливый Готорн так любил коротать время в его присутствии), но кабинет Филдса был «осью колеса бостонской интеллектуальной жизни, откуда во все стороны расходились спицы». Его маленький уголок стали называть Парнасом в честь древнегреческой горы, священной обители муз. Два кабинета, расположенных в противоположных концах торгового зала площадью девяносто квадратных метров, символизировали две сферы книжного бизнеса. Филдс отвечал за литературу, Тикнор – за финансы.

Торговый зал являл собой открытое пространство с рядом узких колонн. Вдоль стен тянулись длинные прилавки, а над ними висели полки, уставленные книгами. Для изданий в роскошных переплетах была предусмотрена стеклянная витрина. Подоконники, на которых можно сидеть, и столики-островки с книгами способствовали созданию атмосферы «прохлады, тишины и уединения».

Своим магнетическим обаянием «Старый угол» был обязан людям (продавцам и покупателям) и самому пространству. Холмс рассуждает о притягательности этого места: «Невозможно зайти в знаменитый “Старый угол” и, увидев новинки, выставленные в ряд прямо напротив входа, не заметить полдесятка книг, которые мне хотелось бы прочесть или о которых я что-то слышал». Хождение вдоль полок он называл «книжной дегустацией» и говорил, что в книжном магазине всегда возникает «желание отведать намного больше, чем необходимо для питания ума».

Английское слово browse, означающее «не спеша просматривать товары без намерения их купить» или, в случае книг, «не спеша / рассеянно листать», возникло в пятнадцатом веке, поначалу относилось к коровам, козам и прочим домашним животным и означало «пожевывать траву». Холмсовская концепция «книжной дегустации» как раз соответствует тому первому, изначальному значению, которое в дальнейшем эволюционировало. В Оксфордском словаре английского языка приведена цитата поэта Джеймса Расселла Лоуэлла 1868 года, в которой отражено меняющееся значение слова browse, к тому времени уже означавшего «рассеянно, не спеша листать»: «Мы видим, как он рассеянно листает книги в библиотеке отца – ведь, подобно Джонсону, Берку и прочим достопочтенным ученым мужам, он всегда читал все, что попадется под руку». Лоуэлл тоже был завсегдатаем «Старого угла» и написал эти строки для литературного журнала «Североамериканское обозрение», где служил редактором. Журнал издавали Тикнор и Филдс.

В «Старом углу» Лоуэлл мог свободно листать книги, брать их со столиков и снимать с полок, но в других магазинах между книгами и покупателями находились прилавок и продавец. Старейшие книжные магазины мира не предусматривали возможности свободного доступа к книгам. Книги хранили в закрытых коробках и ящиках, а их корешки были повернуты к стене и оставались невидимыми для покупателей; также книги складывали в горизонтальные стопки обрезом наружу. Даже в девятнадцатом веке книги находились в застекленных стеллажах за прилавком, и никто, кроме продавцов, не имел к ним доступа. Товары группировались по издательствам, и с точки зрения инвентаризации это было удобно, но очень неудобно для поиска по жанрам. Внутренняя организация книжного магазина влияла на восприятие книг, взаимоотношение людей и книг и, собственно, определяла, какие книги попадут к покупателям в руки.

В некоторых магазинах вовсе не было никакой системы. «Какие-то попытки упорядочить и классифицировать ассортимент все-таки проделаны были», – писал озадаченный журналист о полуподвальном книжном магазине в Нью-Йорке, где даже сам хозяин не имел понятия, где какая книга. К концу девятнадцатого века книги стали группировать по жанрам, но так делали далеко не все. Свободный доступ к товарам считался необычным не только для книжного магазина, но и в принципе для любого предприятия розничной торговли. Модель свободного просмотра товара без посредников («дегустации») сделала «Старый угол» необычайно популярным и в итоге стала стандартом книготорговли.

Возможность листать книги приводила к тому, что покупатели задерживались в магазине, а задерживаясь, заводили беседы; беседы же приводили их в кофейню миссис Хэйвен, расположенную в соседнем здании. Ранним вечером Филдс с друзьями, редакторами и книжными обозревателями (с которыми он старался поддерживать теплые отношения) нередко захаживал к миссис Хэйвен; книжная публика обсуждала новинки, лакомилась мороженым, пила кофе и бренди.

В кофейне или в книжном все хотели поговорить именно с Филдсом. К лету 1846 года он подписал контракт на издание книги Лонгфелло. В том же году издал еще два сочинения Лонгфелло и сборник стихов Холмса. Он стал законодателем книжных трендов.

В 1849 году его усилия окупились. Фирма, прежде носившая название «Тикнор, Рид и Филдс», после реорганизации стала называться «Тикнор и Филдс». (Рид всегда был «пробелом, насколько мне известно», написал однажды Готорн.) Ее репутация укрепилась после издания знаменитой «Алой буквы» – романа, имевшего успех как у критиков, так и у читателей.

Тикнор и Филдс предпочитали издавать и продавать поэзию, художественную литературу и эссеистику (именно в таком порядке). В 1840-х и 1850-х годах их самым продаваемым автором был Лонгфелло. Американские авторы, среди которых тогда было всего четыре женщины, всегда располагались на верхних строчках списка бестселлеров (у «Старого угла» был свой список из 25 наименований). Безусловно, читательские предпочтения менялись по всей Америке, но «Старый угол» задавал крупные тренды. Так, один писатель-современник советовал коллеге обратиться к Филдсу по вопросу реализации поэтического сборника, говоря, что поэзия «всегда плохо продается» в Нью-Йорке, а у Филдса имеются «все условия для успешной торговли». И верно: в магазине Филдса всегда имелся огромный ассортимент поэзии, и всегда можно было встретить поэтов, готовых помочь с выбором. В то время, как и сейчас, важным двигателем продаж было сарафанное радио. А поводом к покупке вполне мог послужить случайный разговор, завязавшийся в маленьком книжном на углу.

Филдс занимался закупками и был очень разборчив в этом плане. Возвращал издателям книги, «не соответствующие нашим критериям», в том числе те, что впоследствии стали частью литературного канона. Филдс, например, заявил, что не сможет убедить никого из своих покупателей, что «Грозовой перевал» – «хорошая книга». Он ошибался не раз. Весной 1854 года Луиза Мэй Олкотт, чей дом находился в полутора километрах от «Старого угла», пришла в магазин пешком, принесла рукопись и направилась прямиком за зеленую портьеру. Филдс прочел ее произведение и, не колеблясь, сообщил плохую новость: «Лучше читайте, мисс Олкотт. Писать вы не умеете». Олкотт его не послушала. Они остались друзьями; как-то раз Филдс даже одолжил ей сорок долларов. После публикации «Маленьких женщин» Олкотт вернула деньги и не удержалась от язвительного комментария: «Я решила не бросать перо: выяснилось, что литературное ремесло оплачивается намного лучше учительского». Филдс «рассмеялся и признал свою ошибку», а Олкотт написала об этом в дневнике. Позже Филдс опубликовал несколько ее сочинений в «Атлантик Манфли» – литературном журнале, который они с Тикнором начали издавать в 1859 году (в 1861-м Филдс стал его редактором). Казалось вполне логичным, что редакция американского журнала, посвященного литературе и политике, где публиковались лучшие писатели Новой Англии, находилась в помещении «Старого угла». Как и то, что именно Филдс написал стихотворение в честь открытия памятника Бенджамину Франклину в городской ратуше в 1856 году.

К концу 1850-х – началу 1860-х «Старый угол» стал одним из крупнейших в стране книготорговых предприятий, а Тикнор и Филдс – самыми известными издателями. Но расстановка сил постепенно менялась. Общепризнанной литературной столицей теперь считался Нью-Йорк. В промежуток с 1820 по 1860 год количество книжных магазинов в Готэме¹¹ увеличивалось в среднем на 50 процентов в десятилетие.

Пока издатели расширяли ассортимент, а розничных книжных магазинов становилось все больше, Тикнор и Филдс успешно совмещали два этих вида деятельности. Из счетных книг следует, что партнеры не воспринимали издательство и книжный как два отдельных подразделения одной компании. Доходность обоих предприятий основывалась на личных отношениях с представителями литературной среды. Филдс водил дружбу с журналистами, редакторами и писателями; многие стремились издаваться в «Тикноре и Филдсе» и являлись частыми гостями в магазине. Бизнес и личные отношения были неразделимы. Когда один из критиков разнес «Песнь о Гайавате» Лонгфелло, Филдс пришел в ярость, написал письмо в газету, опубликовавшую рецензию, и пригрозил, что перестанет размещать у них рекламу. (Иногда Филдс сам отправлял редакторам книгу и текст рецензии с припиской: «Пожалуйста, не упоминайте, что я это написал».)

Тикнор был другом Готорна, его любимым книгопродавцем, издателем и де-факто литературным агентом, пиарщиком, секретарем и банкиром. (Готорн во всем на него полагался.) Тикнор отправлял ему деньги, передавал сообщения и покупал все, о чем Готорн его просил (даже «дамские часики, добротные и красивые, но не слишком дорогие»). Когда Готорн захотел прочесть несколько недооцененных книг американских авторов, он попросил Тикнора послать ему «Уолдена», «Страстоцветы» Джулии Уорд Хоу, «Письма из глубинки» Льюиса Уильяма Мэнсфилда, «Автобиографию актрисы» Анны Коры Огден Моуэтт Ричи и «что угодно, кроме Уиттьера»¹². («Этот малый мне нравится, но пишет очень слабо».) Когда Готорн не виделся с Тикнором лично в его кабинете, он писал ему письма. Особенно активно они переписывались, когда Готорн служил американским консулом в Ливерпуле. Он прислал Тику из Англии «большую сырную голову», чтобы тот поделился ею со своими «голодающими писателями». Готорн скучал по «Старому углу» и своему креслу. «Как хочется скорее вас увидеть – вас и остальных из “Старого угла”», – писал он в Тикнору в 1855 году. Он скучал по родине и особенно по своему дому на холмах Конкорда и «старому книжному магазину на углу», двум местам, «привязывающим меня к родной земле».

Совмещение книготорговой и издательской деятельности имело свои преимущества. Тикнор и Филдс отмечали, каким книгам отдается предпочтение, а какие обходят стороной. Книготорговцы находились на передовой книжного бизнеса: не имея маркетингового образования, Филдс изучал поведение потребителей с тринадцати лет, угадывая, какие книги выберут покупатели. Теперь он нанимал лучших мастеров книжного ремесла для изготовления самых красивых книг. «Уверяю вас, книга не адаптирована к “бостонским понятиям” о хорошем вкусе, – писал Филдс переплетчику собрания сочинений Лонгфелло в 1855 году. – Наши покупатели могут взять книгу с полки и вернуть ее на место из-за одного лишь переплета».

Свободный доступ к книгам изменил покупательский опыт, само назначение книжного магазина и облик книготорговли. Издатели и книготорговцы стали уделять больше внимания оформлению книг и книжных магазинов. В 1856 году Тикнор и Филдс опубликовали «Поэтические произведения» Теннисона в яркой цветной обложке. Это было первое издание в фирменном стиле издательства, который скоро стали копировать конкуренты: тоненький томик карманного формата с высококачественной бумагой и ярко-голубым тканевым переплетом. Раньше все переплеты были только коричневыми, а поскольку суперобложек почти не делали, покупателя привлекал именно переплет. У книг обычно были позолоченные уголки, корешок украшало золотое тиснение, название и имя автора также были вытиснены золотом. «Я проникаюсь глубоким уважением к своим собственным произведениям, видя их в таком благородном облачении», – писал Готорн об одном из новых изданий своих сочинений. Книги в роскошных переплетах считались декоративными объектами; их выставляли на самое видное место на полках и охотно преподносили в дар. Книготорговцы и издатели тогда начали активно продвигать идею, что книга – идеальный подарок: именно в книжном магазине города Салем, Массачусетс, в 1806 году появилась первая американская реклама рождественских подарков. Покупателям предлагалось написать внутри книги теплое пожелание.

Однако совмещение книгоиздательской и торговой деятельности также было чревато проблемами. Филдс уехал в путешествие по Европе, но Тикнор вызвал его назад, посетовав, что в магазине «столько работы, что ему просто физически ее не сделать». Они наняли новых сотрудников, но столкнулись с нехваткой торговых и складских площадей. В день, когда привозили новые выпуски «Атлантик Манфли», стопки журналов лежали прямо на тротуаре. Летом покупателей становилось намного меньше. Как-то раз в жару Филдс пожаловался: «На улицах плавятся конские подковы… Торговля остановилась. Денег тоже нет… Бостон превратился в пустыню». Он ненавидел жару. «В “Старом углу” нечем дышать, а мы так жаждем свежего воздуха», – писал он Лонгфелло. В итоге Филдс заключил, что проблема крылась в его лишнем весе.

Еще одну сложность представляли переговоры. Будучи издателем, Филдс устанавливал скидки для розничных магазинов и оптовых посредников, доставлявших книги пароходным и железнодорожным транспортом на запад страны. Хотя некоторые издатели продавали большие партии книг на аукционах, Тикнор и Филдс обычно сотрудничали напрямую с книготорговцами и устанавливали цену на книги на треть ниже розничной. Цены существенно различались в зависимости от количества заказанных экземпляров и типа книги. Сигнальные экземпляры, изданные, чтобы протестировать рынок, подлежали возврату, но большинство книг вернуть было нельзя. В то же время слишком высокие оптовые цены снижали доходность для продавцов. Розничные книжные магазины стали основными точками реализации книг для издателей. Чем больше новых магазинов открывалось, тем было лучше для издателей.

Тикнору и Филдсу тоже приходилось закупать книги у оптовиков и издательств для последующей реализации в магазине. При этом они запрашивали более существенную скидку, чем предлагали сами. Это был хрупкий баланс. Так, торговля с Дэниелом Эпплтоном из Нью-Йорка – издателем, оптовиком и владельцем розничного магазина с роскошным торговым залом площадью шесть тысяч квадратных футов – скорее напоминала обмен, чем продажу книг друг другу. Деньги при этом ни разу не фигурировали.

Поставок из Европы ожидали долго; корабли из Ливерпуля приходили в порт всего два раза в месяц. Владельцы книжных были частыми получателями европейских грузов и охотно помогали «друзьям магазина». Когда Ральф Уолдо Эмерсон заказывал несколько книг из-за океана, их обычно добавляли в ящик с товаром для «Старого угла».

Возможности книжного магазина Тикнора и Филдса были ограничены скромной площадью помещения (хотя, возможно, в этом и крылась его прелесть). Однако издательская инфраструктура в основном располагалась в других местах. К 1860 году общее число книг, изданных «Тикнором и Филдсом», составляло 216 536 экземпляров. В 94-страничном каталоге значились сборники сочинений классиков – Чарльза Диккенса и сэра Вальтера Скотта. (Готорн купил все романы цикла «Уэверли» и «с большим удовольствием расставлял их на полке».) «Тикнор и Филдс» всегда делали упор на американских авторов, многие из которых были завсегдатаями магазина. Здесь можно было приобрести поэтические сборники Генри Лонгфелло по $0,75 и иллюстрированные издания его произведений в роскошных разноцветных переплетах по $8; книги Натаниэля Готорна, например «Дом о семи фронтонах» за $1; «Полное собрание поэтических произведений» Джеймса Расселла Лоуэлла в тканевом переплете за $1,50 и в позолоченном за $3; «Страстоцветы» поэтессы Джулии Уорд Хоу за $0,75; «Уолдена» Генри Дэвида Торо за $1 и «Выступления и речи» Чарльза Самнера в двух томах за $2,50.

Самнер, сенатор-аболиционист из Массачусетса, был печально известен тем, что в 1856 году его побили палкой в зале сената. Секционализм¹³ проник и в книжный бизнес. Тикнор советовал Грейс Гринвуд удалить из книги потенциально оскорбительные отрывки, которые могли «существенно ухудшить продажи… к югу от линии Мэйсона – Диксона»¹⁴. Однажды книгопродавец из Чарлстона пожаловался, что книга издательства «Тикнор и Филдс» расстроила его клиентов-рабовладельцев, и Тикнор без возражений оформил возврат. А когда владелец книжного магазина из Джексона, штат Миссисипи, засомневался, стоит ли рекомендовать приятелю посетить «Старый угол», ему ответили, что южанину там будут рады, мол, «в Бостоне не так много аболиционистов, как в Нью-Йорке».

В 1860 году Тикнор и Филдс купили права на книгу Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома». Стоу бывала в «Старом углу» и даже оставила автограф в специальном альбоме. В романе она выступила против рабства, и он очень хорошо продавался, по крайней мере, в некоторых частях страны. На Юге «Хижину» было сложно найти, так как законы некоторых южных штатов запрещали ввоз аболиционистской литературы. Тикнор и Филдс даже не пытались продать определенные книги в Диксиленде¹⁵. Тем не менее при желании читатели-южане могли раздобыть экземпляры «Хижины дяди Тома». «В Чарльстоне купить эту книгу было невозможно», – писала Розали Рус в 1851 году, рассказывая, что одолжила ее у знакомого. Другой читатель из Нового Орлеана купил книгу в Нью-Йорке, куда «ездил по делам». С 1851 года книги весом меньше килограмма разрешили посылать обычной почтой (вскоре вес увеличили до двух килограммов). До этого книги в переплете были запрещены к пересылке; их можно было получить, лишь заказывая у частных оптовых компаний или экспресс-доставкой. С распространением железных дорог у почтовых компаний появилась возможность отправлять более крупные посылки, в том числе книги.

Хотя книги наподобие «Хижины дяди Тома» редко можно было встретить в продаже в южных штатах, количество книжных магазинов в этом регионе уверенно росло на протяжении всей первой половины девятнадцатого века. В 1803 году заезжий француз не смог найти во всем Новом Орлеане ни одного книжного, из чего сделал вывод, что местные жители были слишком одержимы коммерцией и литературой не интересовались. В том же году Томас Джефферсон рассудил, что в Новом Орлеане вообще мало кто умеет читать, а хорошо читающих, «вероятно, не более двухсот человек».

Однако постепенно Новый Орлеан стал литературным центром американского Юга. В 1810 году Бенджамин Леви открыл один из первых своих книжных магазинов именно в Новом Орлеане. Француз отчасти оказался прав: магазин стоял напротив банка и специализировался на книгах по финансам и юриспруденции. Леви, переплетчик, которому тогда было чуть больше двадцати лет, переехал в город полумесяца¹⁶ с Лонг-Айленда. В то время в Новом Орлеане совсем не было евреев. Помимо книг Леви торговал игральными картами, лотерейными билетами, бумагой, чернилами, перьями, карандашами и бильярдными шарами. Совмещал несколько видов деятельности: был книгопродавцем, печатником, переплетчиком, издателем книг и периодики, в том числе «Новоорлеанского коммерческого вестника текущих цен» – еженедельника, выходившего в 1820–1830-х годах, в котором приводились цены на хлопок и табак. Он также печатал афиши с анонсами работорговых аукционов. В одной такой афише упоминался некий Дандридж, двадцатишестилетний «мулат» и «первоклассный лакей».

С работорговым бизнесом Леви был знаком не понаслышке. Согласно переписи населения 1830 года, у него было восемь рабов. Возможно, один из них работал в книжном магазине – просветительском центре, благодаря которому новоорлеанские рабовладельцы и дельцы имели доступ к местным, региональным, национальным и международным рынкам и новостям. Магазин Леви был единственным местом во всей Луизиане, где можно было купить «Североамериканское обозрение», но при этом в нем продавались и псевдонаучные тексты, в которых рабовладельцы изображались порядочными капиталистами, а жестокость рабства замалчивалась. Аналогичный взгляд на рабство можно было встретить на страницах популярного южного журнала «Обозрение Де Боу»¹⁷, где плантационное хозяйство представлялось с такой же чисто коммерческой точки зрения. Помимо статистики цен на хлопок в магазине Леви продавались мемуары.

В 1842 году Леви стал банкротом в результате неудачных сделок с недвижимостью. Он потерял дом и книжный магазин. Леви умер в 1860 году и в завещании извинился перед внуками, что оставил им так мало. А оставил он свое «единственное наследие» – личную библиотеку.

Вскоре новоорлеанский рынок начал расти. С 1859 по 1860 год Тикнор и Филдс продали новоорлеанским книжным магазинам больше книг, чем любым другим розничным предприятиям во всех южных городах, включая Балтимор и Вашингтон, округ Колумбия. И все же Юг оставался для них самым маленьким рынком сбыта. В начале 1850-х годов продажи книг Лонгфелло в Цинциннати были вдвое больше, чем в Новом Орлеане, хотя по численности населения эти два города были одинаковыми. Особенно плохо продавались на Юге книги американских авторов. Английские писатели пользовались куда более высоким спросом, что свидетельствовало о вкусах плантаторов. Также хорошо продавались книги по медицине, особенно посвященные холере во время эпидемии. Сохранилось письмо Филдса новоорлеанскому книгопродавцу, где он в отчаянии предлагал ему дополнительную скидку.

Накануне Гражданской войны Соединенные Штаты по-прежнему являлись преимущественно аграрным государством. Читатели из сельской местности могли купить книги только у коммивояжеров, в обычном магазине или на почте. В большинстве городов среднего размера работал минимум один книжный магазин, а в крупных – несколько, причем были уже старые, просуществовавшие два поколения. В 1860 году в Луизиане работали сорок три книготорговца, из них в Новом Орлеане – девятнадцать. В Джорджии было три книжных магазина, в Атланте – четыре, в Огасте – пять; пять в Нашвилле и пять в Мемфисе; десять в Чарльстоне и пять в маленьком Харрисонберге в Виргинии. Но в других регионах книготорговцев было несравнимо больше. Так, во всем Мэне (население 628 279) книжных магазинов было в два раза больше, чем в Техасе (население 604 215) и Луизиане (население 708 002). Книжной столицей «Запада» считался Цинциннати: там работало пятьдесят книжных магазинов. В Бостоне было девяносто три книжных, включая «Старый угол», – по одному магазину на 1912 человек (поразительная статистика!). В Нью-Йорке, самом крупном американском городе, где на тот момент проживало 2,6 процента населения страны и почти 11 процентов книгопродавцев, число книжных равнялось двумстам двадцати девяти. Если взять статистику по всей стране, на 15 045 человек приходился 1 книготорговец.

В ноябре 1860 года один увлеченный читатель из Спрингфилда, Иллинойс (город, где имелось два книготорговых предприятия), победил на президентских выборах в стране, расколотой надвое. На Юге имя Авраама Линкольна даже не значилось в бюллетенях. Накануне инаугурации семь штатов заявили о выходе из США. Весной началась война.

Война стоила стране не только солдатских жизней. Шло уничтожение инфраструктуры; разорялись предприятия. В мае 1861 года Лонгфелло побывал в «безотрадном» «Старом углу». «Это смерть книготорговли», – мрачно подытожил он. В августе 1862 года Филдс писал, что «никогда не думал, что в торговле настанет такая апатия». На Юг запретили ввозить любые товары, в том числе книги. Поставлять книги южным магазинам и раньше было сложнее, дольше и дороже, а теперь стало почти невозможно.

Весной 1864 года, когда положение Союза на фронте улучшилось, Тикнор и Готорн отправились в путешествие. Перед самым их отъездом поэт и физик Холмс писал, что Тикнор здоров и «продержится еще лет двадцать». Но через несколько дней книготорговец умер в гостиничной постели. Готорн держал его за руку. Тикнору было пятьдесят три года. Месяц спустя умер Готорн; ему было пятьдесят девять.

Тикнор работал в «Старом углу» с 1832 года, и, вероятно, из-за него магазин столько лет не переезжал, хотя прежних площадей уже не хватало. Он любил свой угол и кабинет. Но после смерти партнера в ноябре 1864 года Филдс решил, что пора переехать.

Филдс переехал, но новые владельцы тоже открыли на прежнем месте книжный магазин. Видимо, так было предначертано судьбой. Впоследствии у книжного не раз сменялись владельцы, но его всегда называли по-прежнему: «Старый угол». Даже на фасаде сделали надпись: книжный магазин «Старый угол».

Первой на старое место пришла фирма «Э. П. Даттон и Ко» в 1865 году. Со стороны Вашингтон-стрит над дверями и окнами сделали новый навес. Старый магазин был всегда залит солнцем, но в новом царили мрак и теснота. Кое-кто из старых сотрудников остался, например Генри Оскар Хоутон, любимый наборщик и печатник Тикнора и Филдса. Он основал свое издательство и проводил время сидя за «крошечным старым сосновым столом в самом дальнем углу» книжного магазина; там он и познакомился с молодым выпускником Гарварда Джорджем Харрисоном Миффлином. «Э. П. Даттон и Ко» занимала магазин на углу всего четыре года, но это было хорошее время, и, вдохновившись успехом, Хоутон и Миффлин уехали в Нью-Йорк, продолжив издательскую деятельность там.

Следующим владельцем магазина на углу стал Александр Уильямс, сыгравший на престиже этого места и в 1875 году ставший президентом новой региональной организации книготорговцев. Книготорговая ассоциация Новой Англии поставила себе цель внедрить единое ценообразование по всей индустрии и обеспечить книгопродавцам «честную прибыль». За основу взяли модель Американской ассоциации книготорговцев, возникшей в 1873 году и продержавшейся недолго; она объединила книготорговцев и издателей, не желавших снижать цены, – а с учетом послевоенной инфляции демпинг стал распространенной практикой. Члены Книготорговой ассоциации Новой Англии также выражали обеспокоенность растущим числом публичных библиотек. 1876-й стал годом основания Американской библиотечной ассоциации.

Одним из руководителей Книготорговой ассоциации Новой Англии стал сын Уильяма Тикнора Бенджамин Холт (более известный как Б. Х. Тикнор). Он представлял интересы правопреемника издательства «Тикнор и Филдс», компании «Джеймс Р. Осгуд и Ко», которая позднее была реорганизована и слилась с фирмой Хоутона. Так образовалась «Хоутон, Миффлин и Ко». Джеймс Филдс не присутствовал при основании Книготорговой ассоциации: за два года до этого он вышел на пенсию и отпраздновал это событие, вдоволь наевшись арахиса.

В 1902 году тогдашние владельцы «Старого угла» сменили название фирмы, которая официально стала называться «Олд Корнер Букстор» – «Книжный магазин “Старый угол”». А через год фирме пришлось освободить помещение, и впервые за семьдесят пять лет старый угол остался без книжного. Не все оплакивали эту потерю. Так, в «Нью-Йорк Таймс» написали, что не стоит проливать «слезы из-за закрытия [магазина]», а «новый квартал станет намного приятнее старого». «Старый угол» переехал на новое место, тоже на углу двух улиц – Бромфилд и Провинс. В 1913, 1914 и 1915 годах в рождественский сезон там работал Кристофер Морли¹⁸. В своем полуавтобиографическом романе «Джон Мислтоу» Морли писал, что благодаря работе в книжном магазине он понял, в какой степени «выбор покупателя зависит от отдельно взятого продавца». Он советовал всем Джозефа Конрада и узнал, что новый «Старый угол» – совсем не то, что старый: начальство велело ему «обслуживать покупателей как можно быстрее и не позволять им бродить между полками и вести споры о художественной литературе». А ведь именно это брожение и споры когда-то привлекали людей в магазин.

Здание на углу Вашингтон-стрит и Скул-стрит никуда не делось, хотя с тех пор служило менее благородным целям. В 1960 году группа защитников исторических домов устроила кампанию за спасение старейшего коммерческого здания в Бостоне. Так было основано общество «Исторический Бостон» – некоммерческая организация, которая выкупила здание на углу и начала процесс реставрации, вернув дому (по крайней мере, его фасаду) облик 1828 года, когда здесь открылся первый книжный магазин.

В наше время дом, где прежде находился «Старый угол», включен в Национальный реестр исторических зданий и маршрут «Тропа свободы»¹⁹. Теперь он имеет архитектурную значимость, но потерял общественную. Некогда он являлся литературной жемчужиной, местом, где собирались величайшие авторы своего времени, и обычным книжным магазином, каким мы представляем его сейчас, – местом, куда привозили книги, где расставляли их на полках, потом снимали с полок, листали, покупали, читали и обсуждали. «Старый угол» присутствовал при зарождении американской литературы и американской книжной культуры. А теперь это мексиканский ресторан.

Закупщики

Учитывая общее число издаваемых книг, в ассортименте даже самых больших книжных магазинов находится очень небольшая выборка. Стоит захотеть купить какую-то книгу, и почти наверняка окажется, что ее нет в наличии. Владельцам книжных трудно решить, какие книги выставлять на полки; иногда это решение приносит настоящие страдания. Решая издать ту или иную книгу, выкладывая ее на самое видное место на столике напротив входа и обсуждая с друзьями за мороженым, Джеймс Филдс давал ей шанс на долгую жизнь. Но чем выше число издаваемых книг, тем труднее сделать выбор.

Отбор книг и формирование ассортимента магазина – искусство и наука. Книготорговцы опираются на рекомендации представителей издательств, которые до недавних пор приходили в магазины лично, и просматривают издательские каталоги, содержащие информацию о книгах и авторах, тираже, планируемых рекламных и маркетинговых кампаниях. Закупщиков могут привлечь рецензии, опубликованные еще до выхода книги, статистика продаж предыдущих произведений автора, мнение сотрудников, получивших сигнальный экземпляр (иногда их рассылают в книжные магазины, рецензентам и СМИ). Часто они ориентируются на чутье, подсказывающее, что нужно закупать книгу или заказывать больше экземпляров, чем обычно. Сейчас многие также пользуются системой «Эдельвейс» (Edelweiss) – информационным ресурсом, где содержатся электронные каталоги, цифровые сигнальные экземпляры и отзывы книгопродавцев. Как правило, книгопродавцы доверяют отзывам коллег.

Джеймс Филдс по праву считается главной фигурой книготорговли девятнадцатого века, а Джеймсом Филдсом нашего времени можно назвать Пола Ямадзаки. Сам он в шутку называет себя единственным книготорговцем, который «пришел в книжный бизнес прямиком из тюремной камеры». В 1970 году он участвовал в демонстрациях против войны во Вьетнаме и попал в тюрьму. Судья пообещал выпустить его, если он найдет нормальную работу. Ямадзаки дружил с поэтом Фрэнсисом Окой, а тот – с поэтом Лоуренсом Ферлингетти. В 1953 году Ферлингетти основал книготорговую и издательскую компанию «Сити Лайтс». Его книжный магазин в Сан-Франциско прославился радикализмом и связями с битниками. Ферлингетти проявил сочувствие к Ямадзаки, так как того арестовали по политическим причинам, и нанял его на работу. Начинающий продавец поселился на лодке и каждый день ездил в магазин автостопом.

К моменту прихода Ямадзаки в книжный бизнес популярность битников Аллена Гинзберга и Джека Керуака уже отгремела. Ямадзаки решил, что нужно расширяться и продавать книги не только в бумажных обложках, но и в твердом переплете. В начале 1980-х его сделали закупщиком, и он взялся за дело. В его обязанности входил отбор тысяч наименований для магазина, где на трех этажах треугольного здания размещались книжные стеллажи и целые залы были посвящены поэзии и мировой литературе. Бестселлеры он закупал очень выборочно.

Как стать хорошим закупщиком? Если коротко, хороший закупщик должен много читать и обладать терпением. «Книги не любят спешки», – рассуждал Ямадзаки, размышляя о роли книгопродавца в распознавании литературных талантов. Закупщики должны думать о том, как книгу воспримет читатель. «Думаю, именно это отсутствие границы между личным и профессиональным и есть главная черта хорошего закупщика, – говорил он. – Закупщики почти патологически зависимы от чтения».

В наши дни Ямадзаки признает, что будущее книготорговли в руках молодого поколения. В «Сити Лайтс» он всегда вручает новым продавцам знаменитую диаграмму Альфреда Барра, некогда украшавшую обложку каталога выставки «Кубизм и абстрактное искусство» 1936 года в Музее современного искусства в Нью-Йорке. Барр пытался визуализировать влияние художественных течений друг на друга, проводя линии от дадаизма к сюрреализму, от конструктивизма к баухаусу. То же самое пытается сделать Ямадзаки, черпая из более чем пятидесятилетнего опыта работы в «Сити Лайтс» и пытаясь осмыслить огромное влияние магазина и все, что, в свою очередь, на него повлияло, и думая о прошлом, чтобы представить различные варианты будущего. Он настаивает, что эти варианты будут зависеть от книг, которые стоят на наших полках, – тех самых, что книгопродавцы вкладывают нам в руки.

1.Типичные для американской городской застройки каменные дома конца XIX – начала XX в. из коричневого камня. – Здесь и далее примеч. пер.

2.Футбольный клуб.

3.Американская исполнительница в жанре «новой волны» 1980-х.

4.Теодор Качинский (Унабомбер, 1942–2023) – американский математик, философ и террорист, рассылавший бомбы почтой в университеты, в научные центры и на авиалинии.

5.Генри Луис Менкен (1880–1956) – американский журналист, эссеист, сатирик, автор книги «Американский язык» – многотомника по американскому английскому.

6.В XVIII веке бумагу изготавливали из тряпья ручным способом с помощью форм и черпальных чанов (черпальный способ); лучшим материалом для бумаги считались поношенные хлопчатобумажные и льняные ткани, которые собирали у населения в городах и деревнях.

7.В переводе с английского Silence Dogood – «молчание и добрые дела».

8.Религиозный подъем в Новой Англии второй половины XVIII века, во главе которого стояли сторонники кальвинистского богословия.

9.Второй старейший колледж в Америке после Гарвардского университета.

10.Запах старых книг.

11.Обиходное прозвище Нью-Йорка.

12.Джон Гринлиф Уиттьер (1807–1892) – американский поэт, публицист, аболиционист, квакер, член поэтической группы «Поэты у камина», редактор журнала «Еженедельное обозрение Новой Англии».

13.Лояльность к определенному региону страны, а не к стране в целом (в США XIX века – к Северу и Югу).

14.Символическая граница между свободными от рабства северными штатами и рабовладельческим Югом; проходит по территории штатов Пенсильвания, Мэриленд, Западная Вирджиния и Делавэр.

15.Диксиленд – букв. земля Дикси, обозначение южных штатов США.

16.Новый Орлеан называли городом полумесяца, потому что его построили в излучине реки Миссисипи, формой напоминавшей полумесяц.

17.Журнал носил имя своего первого редактора Джеймса Данвуди Браунсона Де Боу.

18.Кристофер Морли (1890–1957) – американский журналист, писатель, поэт, автор романа «Парнас на колесах» (о котором пойдет речь в следующей главе).

19.Пеший маршрут по Бостону, связывающий самые значимые исторические достопримечательности.

Bepul matn qismi tugad.