Kitobni o'qish: «Дети страны хюгге. Уроки счастья и любви от лучших в мире родителей»

Jesper Juul

DIT KOMPETENTE BARN

Copyright © 1995 by Jesper Juul

Published by agreement with Copenhagen Literary Agency ApS, Copenhagen.

The Russian language publication of the book was negotiated through Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency

Впервые издано в США издательством «Фаррар, Страус и Гиро» Farrar, Straus and Giroux в 2001

Переработанное издание – «Бальбоа Пресс» Balboa Press 2011

Все права защищены © 2011 Еспер Юуль

Copyright © 1995, 2011 Jesper Juul

Первое издание – 1995 Дания, «Шёнберг» Schonberg. Denmark

Dit kompetente barn

Посетите страницы автора в интернете:

www.jesperjuul.com

www.family-lab.com

www.zentv.se

© Ирина Меркина, перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Из этой книги вы узнаете:

• Как отношения родителей влияют на младенцев

• Можно ли без слез и ссор приучить детей помогать по дому

• Как наладить отношения с трудным подростком

• Почему взаимное уважение – основа счастливой семьи

• Как правильно повысить самооценку у ребенка

Предисловие ко второму изданию

Когда вышло первое издание этой книги, мне казалось, что взрослые люди в разных уголках мира готовы строить более здоровые и конструктивные отношения как с детьми, так и друг с другом. Сегодня я уже не вполне уверен в этом, хотя вижу определенное движение в этом направлении. Я ждал, что наше общество наконец повернется лицом к детям и оценит их мудрость и отзывчивость.

Так, в основном, и происходит во многих семьях. Хотя родителям нелегко изменить свои привычные взгляды и роли, они открывают для себя богатство и счастье равноправного общения с детьми.

С учителями, консультантами и с другими взрослыми, которые работают с детьми, этого, увы, не случилось. Знающие и мудрые дети не только раздражают их – они видят в них угрозу своему авторитету. Одна мысль о том, что дети знают и понимают гораздо больше них самих, заставляет этих взрослых упорно держаться за прежние методы обучения и воспитания. А многие откровенно мечтают о «старых добрых временах».

И все же каждый из нас должен найти свой ответ на вопрос: чего я хочу?

Какие человеческие и социальные качества мы хотим видеть в своих детях/учениках/студентах, когда им исполнится двадцать?

Лично я мечтал бы увидеть молодых людей, обладающих крепким душевным здоровьем и социальными навыками, которые помогут им добиваться успеха в жизни.

Я уверен, что этого хочет большинство из нас – родителей и учителей, политиков и педиатров, бабушек и дедушек и ученых-неврологов. Но «старые добрые» традиции, как и многие современные способы учить и воспитывать детей, для этого совершенно не годятся и даже приводят к катастрофе. Достаточно посмотреть на статистику: алкоголизм, наркомания, преступность, насилие, брошенная учеба, нездоровое питание, суициды и попытки самоубийства, травля и прочие отклонения поведения, злоупотребление сильными лекарственными препаратами и т. д. Все эти явления не только заставляют страдать сотни тысяч людей. Общество идет на огромные затраты, борясь с ними и не давая им выйти за допустимый уровень.

Последние 20 лет клинической и педагогической практики убедили меня, что нужно переходить к новым, более здоровым принципам в воспитании. Это вполне реально, если мы объединим опыт многих семей с последними открытиями в сфере психологии, теории привязанности и нейронауки, добавив сюда тысячи успешных проектов по всему миру. Мы уже знаем, что нужно делать. Остается понять – как. Я надеюсь, что эта книга вдохновит вас не отступать и идти веред, на каком бы этапе вы сейчас ни находились.

Еспер Юуль

Международная лаборатория семьи Familylab International

Вступление

Как и многие люди моего поколения, к двадцати годам я считал, что взгляды моих родителей (да и их родителей) на семью и воспитание безнадежно устарели. Следующие десять лет я работал семейным психотерапевтом с так называемыми «трудными» детьми и подростками, а также с группами матерей-одиночек. В итоге оказалось, что мой подход ничуть не лучше – вернее, в нем были те же изъяны.

Во-первых, ему не хватало этической составляющей. Во-вторых, я исходил из высокомерного представления, что одни люди правы, а другие заблуждаются.

Это касалось и моей работы. Одни коллеги и пациенты считали, что я все делаю правильно, другие – наоборот. Поскольку первых было гораздо больше, я наивно полагал, что со мной все в порядке. Прошло время, прежде чем я начал прислушаться к другим голосам. Но сначала мне пришлось самому стать отцом и убедиться, как мало я знаю и умею. Только тогда началось мое образование; до этого была лишь подготовка.

До того как стать родителем, я был уверен, что семья должна строиться на взаимопонимании и демократичных отношениях между детьми и взрослыми. Этот принцип противостоял нравоучениям, нетерпимости, контролю и всему, что наносит ущерб детскому чувству собственного достоинства и жизненной энергии.

Но, общаясь с моим сыном, а также с семьями, которые приходили ко мне на прием, я постепенно пришел к выводу, что это очень поверхностный взгляд. Конечно, отношение к ребенку в семье и в обществе во многом изменилось со времен моего детства. Наше понимание человеческой природы, педагогической и общественной морали стало более гуманным и менее категоричным. И все же меня беспокоили две вещи – и как профессионала, и как отца.

Я видел, что родители ведут бесконечную борьбу. Они встречаются с психотерапевтами, чтобы говорить о своих детях, и уходят с этих встреч проигравшими, разочарованными и обессиленными. Психотерапевт, со своей стороны, чувствует себя бесполезным и некомпетентным. Он связан по рукам и ногам традиционной клинической психологией, которая главным образом ищет виновных, а не решение проблемы.

Первыми от этого страдают дети. Мы взваливаем на них груз, который мало кто из нас, взрослых, готов добровольно взять на себя. Нет, мы не хотим им зла; напротив, мы их любим и верим, что эта ответственность необходима, чтобы стать взрослыми. Но это порочная логика. Мы просто не понимаем, что такое ребенок.

Шведский психолог Маргарета Броден выразила эту идею фразой, которая легла в основу названия этой книги: «Может быть, мы ошибаемся; может быть, дети все знают?» (см. «Мать и ребенок в необитаемой стране», 1992)¹.

Идея Броден родилась из научного исследования ранних интеракций между младенцами и их родителями. Поскольку я практик, а не ученый и общаюсь с детьми разных возрастов, у меня свое отношение к ее наблюдениям.

Прежде всего, мы совершаем огромную ошибку, полагая, что ребенок рождается «не вполне человеком». И научная, и популярная литература видит в нем скорее потенциальное, чем полноценное человеческое существо, своего рода промежуточный вариант, лишенный социальных качеств. Поэтому мы верим, что на детей, во‑первых, нужно влиять и подвергать их неким манипуляциям, а во‑вторых, они должны достичь определенного возраста, чтобы стать равными остальным людям. Иными словами, нам нужно воспитать из детей настоящих (то есть взрослых) людей. Методы воспитания при этом могут быть самыми разными – от «поощряющих» до «авторитарных». Но до сих пор мы не задавались вопросом, насколько вообще обоснован такой подход.

Об этом я и хочу поговорить в своей книге. Я уверен: почти все, что мы вкладываем в понятие «воспитание», – вещи внешние, наносные и очень вредные. Такое «воспитание» мешает не только детям, но и взрослым, тормозит их личностное развитие, разрушает отношения в семье. Настаивая на этих привычных методах, мы создаем порочный круг, не желая понять истинную задачу образования, оздоровления и социальной политики в отношении детей и семьи.

35 лет² назад мое поколение сыграло свою роль в создании иллюзорной дистанции между «мы» и «общество». Таков был закономерный итог нашего конфликта с властью. Спустя годы этот разрыв становится все опаснее.

Сейчас, более чем когда-либо, характер нашего общения с детьми определяет будущее мира. При нынешнем уровне распространения информации двуличие нашего подхода очевидно: разве не позор, что мы проповедуем гуманизм и отказ от насилия в политике, но используем насилие по отношению к детям и молодежи?

Несколько лет я работал с представителями разных культур и убедился, что перемена в отношениях между детьми и взрослыми в Скандинавских странах может стать примером для других.

Со стороны может показаться, что наши взрослые слишком слабохарактерны и уступчивы в общении с детьми. Но именно такой тип отношений способен породить квантовый рывок в развитии человечества. Впервые в новейшей истории мы рассматриваем право человека на личностный рост с недогматичной и неавторитарной точки зрения. Впервые мы допускаем, что свобода личности не создает угрозу для общества, а способствует его оздоровлению.

Отношения детей и взрослых сильно различаются в Азии, Европе и Америке, а также внутри этих континентов. Семьи в Северной Европе не похожи на Южную и все они вместе – иные, чем в бывшем социалистическом лагере. Разница есть даже между районами одной страны. Местная культура, политическая история и религиозные взгляды играют важную роль в национальном самосознании. Я слышал, как иммигранты в Дании говорили, что не хотят, чтобы их дети становились похожими на датских детей, а сами датчане возмущались, наблюдая рукоприкладство в семьях южных европейцев. Эти различия не исчезнут сами собой, но тенденция, особенно в США и многих европейских странах, направлена на создание мультиэтнических, мультинациональных сообществ. Важно идти дальше культурных традиций. Счастье конструктивного и здорового общения – и боль, причиняемая деструктивными отношениями, – не зависят от того, где мы живем.

В этой книге я противопоставляю «старое» и «новое» не для того, чтобы критиковать старое. Я видел много родителей, открытых для нового подхода. Они понимают, что ведут себя неправильно, но не знают, как измениться, и нуждаются в конкретных рекомендациях. Для того типа общения, который я предлагаю, еще не сложились ролевые модели.

Традиционная клиническая психология часто анализирует человеческие эмоции. Насколько сильно родители любят своего ребенка? Насколько сильно сын ненавидит своего отца? Насколько сильно дочь сердится на мать? Эти вопросы важны, потому что они помогают людям выразить свою боль. Но я ни разу не встречал родителей, которые не любили бы своих детей, или детей, которые не были бы привязаны к родителям. Просто многие из них неспособны превратить свою любовь в любящие отношения.

Сегодня впервые мы признаем равную ценность мужчин и женщин, взрослых и детей. Никогда прежде в истории человечества этого не происходило в таком масштабе. Требование равного достоинства означает открытость и уважение к нашим различиям, и мы должны отказаться от многих своих прежних оценок.

Мы больше не можем заменять один «родительский» метод другим, просто модернизируя наши заблуждения. Вместе со своими детьми и внуками мы осваиваем и столбим новые территории.

Истории и примеры в этой книге приведены, чтобы вдохновить читателя на собственные эксперименты. Не надо копировать их буквально.

Родители – не просто люди разного пола; это люди с изначально разными представлениями о том, что такое семья. При этом у них много общего. Мы все в детстве узнали, что можно по-разному строить отношения с другими людьми и далеко не все эти варианты удачны. Создавая свою семью, мы как бы получаем второй шанс.

Называя детей мудрыми и знающими, я имею в виду, что они способны научить нас очень важным вещам. Их реакции помогают нам избавиться от бесплодных, лишенных любви и саморазрушительных моделей поведения. Для того чтобы учиться у своих детей, нужны не просто демократичные отношения. Надо вести с ними такой диалог, какой многие взрослые не в состоянии поддерживать друг с другом, – личный, построенный на равном достоинстве.

Прежде чем перейти к делу, я уточню еще несколько моментов.

Каждая семья должна найти свой путь, подходящий вам и вашим детям. Не все методы универсальны и одинаково эффективны.

В этой книге я предлагаю главные критерии оценки наших действий. Здесь будет много исторических примеров, поскольку я верю, что люди лучше понимают себя, когда смотрятся в зеркало истории.

Наконец, я готов к тому, что некоторые читатели раскритикуют мои идеи. В наше время быстро находят виновных и выносят приговор; поэтому многие из нас настроены критически. Я не настаиваю на своей правоте. Если вас устраивают ваша семейная жизнь и отношения с детьми, нет причин что-то менять.

Глава 1
Семейные ценности

Мы находимся на уникальном историческом перепутье. Во многих культурах базовые ценности, которые формировали семейную жизнь более двух веков, переживают бурную трансформацию. В Скандинавии в авангарде этого движения оказались женщины, вдохновленные прогрессивным социальным законодательством и растущим благосостоянием. В других странах перемены, напротив, вызваны гражданскими войнами или экономическими кризисами. Разными темпами и по разным причинам, но иерархическая авторитарная семья в своей патриархальной или матриархальной форме вымирает. На карте мира появляются новые типы семьи и формы совместной жизни, хотя многие до сих пор отчаянно пытаются сохранить стандарты «добрых старых времен».

Эти перемены можно только приветствовать. Традиционная семейная структура и большинство ее ценностей были деструктивны и для взрослых, и для детей, как показывают следующие истории.

Кафе в Испании

Папа, мама и двое сыновей, трех и пяти лет, только что разделались с десертом. Мама плюет на салфетку, тщательно вытирает младшему подбородок и переходит к его чумазому рту. Мальчик отворачивается. Женщина удерживает его за волосы и сердится: какой же он несносный! Старший брат строит гримасу, но его лицо тут же принимает нейтральное выражение. Папа страдальчески морщится и обрушивается на жену с упреками: почему она не может заставить ребенка вести себя как следует? Почему с ним вечно проблемы?

Когда они выходят на улицу, мальчик уже успел успокоиться и развеселиться. Но тут он замечает в витрине магазина игрушку и энергично показывает на нее. Он хочет, чтобы мама тоже посмотрела. Мать берет его за руку и тащит прочь, не взглянув на витрину. Ребенок начинает плакать, но мама неумолима в своей решимости одержать верх. «Pontela cara bien!» («Веди себя прилично!») – повторяет она снова и снова.

Кафе в Вене

Две молодые пары, одна из них – с пятилетним сыном, садятся за столик кафе после прогулки по магазинам. Подходит официант, и мама спрашивает мальчика: «Мы будем кофе, а ты что хочешь?»

Ребенок в замешательстве отвечает: «Я не знаю».

Мать раздраженно говорит официанту: «Принесите ему яблочный сок».

Когда кофе и сок уже стоят на столе, мальчик вежливо и осторожно произносит: «Мама, я бы хотел колу с лимоном, если можно».

«Почему ты не сказал сразу? – бросает мать. – Пей свой сок!» И тут же обращается к официанту: «Мальчик передумал. Дайте ему колу с лимоном, чтобы мы могли посидеть спокойно».

Проходит десять минут. Ребенок сидит молча, взрослые болтают.

Мать вдруг смотрит на часы и сердито говорит сыну:

«Допивай!»

«Мы уходим?» – удивляется мальчик.

«Да, нам пора домой. Пей!»

Ребенок залпом выпивает колу.

«Вот и все! Мама, правда я быстро?» – спрашивает он радостно.

Но мать не замечает его, продолжая говорить с другими взрослыми. И снова мальчик молча ждет, но через полчаса решается: «Мам, мы скоро пойдем?»

«Закрой рот, негодник! – взрывается мать. – Еще одно слово, и дома ты отправишься прямо в постель. Ты понял?»

Мальчик замирает и вжимается в стул. Остальные взрослые смотрят на мать с одобрением, а отец мальчика кладет руку ей на плечо в знак поддержки.

Автобусная остановка в Копенгагене

Бабушка и двое внуков – четырехлетний мальчик и шестилетняя девочка – ждут автобуса. Мальчик тянет бабушку за пальто и говорит: «Ба, мне нужно в туалет».

«Не сейчас, – отвечает бабушка. – Нам надо домой».

«Но я очень хочу!» – настаивает мальчик.

«Посмотри на сестру, она ведет себя, как большая, разумная девочка», – уговаривает бабушка.

«Да, но я хочу… Очень сильно!»

«Ты слышал, что я сказала? Туалет будет дома. Если будешь себя так вести, я все расскажу маме. И ты больше не пойдешь со мной в город».

Взрослые в этих историях – не плохие люди. Они любят своих детей и внуков, радуются их хорошему поведению, умиляются их смешным фразам. Но в их общении с детьми нет любви, потому что они привыкли считать бесстрастную строгость проявлением заботы, а любящие поступки – безответственными. Несколько сотен лет мы учили детей уважать власть, авторитет и силу – но не других людей.

Семья как силовая структура

Веками семья оставалась силовой структурой, где мужчина имел абсолютную власть над женщиной, а взрослые – над детьми во всех социальных, политических и психологических аспектах жизни. Иерархия была неизменной: мужчина занимал верхнюю ступень, ниже стояла женщина (если не было взрослых сыновей), далее – сыновья и в конце – дочери. Благополучие брака зависело от умения и желания женщины посвятить себя мужу; воспитание ставило одну цель – приучить детей подчиняться.

Идеалом семьи, как любой тоталитарной силовой структуры, было отсутствие явных конфликтов. Бунт подавлялся физическим насилием или ограничением свободы. Для сильной личности эта модель становилась разрушительной. Возвращая взбунтовавшихся домочадцев на путь истинный, власть имущие – мужья и родители – имели право проявить понимание, любовь и твердость, но не уступчивость.

Тех, кто сопротивлялся слишком упорно, к жизни в силовой структуре приучали педагоги и психиатры. Многие женщины и дети попадали в специальные заведения и подвергались принудительному лечению.

Конечно, эта картина несколько однобока. Традиционная семья тоже дарила людям радость, счастье и любовь. Те, кто успешно к ней приспособился, испытывали такое же чувство защищенности, как лояльные граждане тоталитарных стран.

Некоторые до сих пор ностальгируют по «крепкой семье», успешно встроенной в социум, ведь вред, который она несла, оставался невидимой частью айсберга. Только в конце прошлого³ столетия мы начали видеть в ребенке личность и обнаружили, что у него есть особые интеллектуальные и психологические потребности, важные для его развития и счастья. Права женщин были признаны еще позже – в 1920-х годах. В первой половине ХХ века семьи стали менее тоталитарными, хотя силовой принцип оставался неизменным.

Наследие традиционной семьи сохранилось даже в языке, поэтому я хочу вложить новый смысл в те термины и определения, которые мы используем, говоря о семьях и детях.

Воспитательные методы

Вплоть до середины 1970-х в Скандинавии считали, что дети асоциальны и скорее ближе к животным; поэтому взрослые должны использовать некие «методы» для их личностного и социального развития. Сами методы могли различаться, но убежденность в том, что они необходимы, сохранялась до недавнего времени.

Представьте, что подобный подход применялся бы ко взрослым отношениям. Например, человек говорит своему другу или психотерапевту: «Я влюблен в высокую черноволосую женщину из Португалии, но у нас много проблем. Ты можешь научить меня какой-нибудь методике, чтобы с ней было не так трудно жить?» Очевидно, никто не примет такую просьбу всерьез. Но именно так мы строим отношения с детьми начиная с XVIII века.

Когда дети рождаются, они уже полностью люди – они социальны, ответственны и способны к эмпатии. Эти качества не приобретенные, а врожденные. Но чтобы их развивать, рядом с ребенком должен находиться взрослый, который ведет себя с ним уважительно и гуманно. Использовать какой-либо метод не только бессмысленно, но и безнравственно, потому что это низводит детей до объекта в глазах самых дорогих и близких им людей. Ребенок – человек, он субъект, а не объект.

Возраст непослушания

Примерно в два года дети постепенно перестают полностью зависеть от родителей. Они вдруг проявляют самостоятельность – это выражается в твердом «нет» в ответ на все ваши слова и просьбы. С радостной улыбкой они говорят «нет», и это означает: «Смотри, я больше не часть тебя! Я – это я, разве не здорово?!» Они говорят «нет» не для того, чтобы бросить вызов родителям. Они хотят думать, чувствовать и действовать сами.

Вы ни за что не пропустите наступления этой эры независимости. Однажды утром, когда вы начнете одевать свою двухлетнюю дочь, она оттолкнет вашу руку и скажет: «Я!» или «Я сама!».

Как реагирует большинство родителей? Они говорят: «Перестань! Ты не умеешь. Это должен сделать я. Нам некогда играть».

Иными словами, родители бунтуют против независимости детей!

Эта забавная, на первый взгляд, ситуация иллюстрирует удивительную способность детей к взаимодействию. Если родитель не принимает независимость ребенка, тот отвечает бунтом на бунт – или утрачивает инициативу и становится еще более несамостоятельным.

Все маленькие дети стремятся быть независимыми и уверенными в себе – это необходимый этап развития личности. Только тоталитарная система может видеть здесь проблему. Обвинение в непослушании – типичная уловка, чтобы держать детей в повиновении.

Двухлетний ребенок делает первые шаги к своей индивидуальности. Если вы вступаете с ним в борьбу, он обретает опыт противостояния, который аукнется вам в переходном возрасте.

Переходный возраст

Переходный возраст, или пубертат, – это нейтральный медицинский термин, который в ХХ столетии обрел отрицательную коннотацию. Конфликты, споры, проблемы – все эти понятия ассоциируются с подростками. После Второй мировой войны возникла такая же негативная концепция предпубертата; родителей младших детей заранее предупреждали, что беда не за горами.

С объективной точки зрения пубертат – это интропсихический (то есть происходящий внутри личности) психосексуальный период развития, который заставляет многих подростков 12–15 лет испытывать неуверенность в себе и внутренние метания. Неизбежность конфликтов со взрослыми – чушь. Частота и накал конфликтов зависят, прежде всего, от нашего умения принять новый этап своей родительской роли и от отношения к развитию личности ребенка с двух до четырех лет его жизни.

Если родители воевали с маленьким упрямцем, велика вероятность, что он придет к переходному возрасту во всеоружии. Уже в начале своей жизни он понял: для того чтобы развивать свою индивидуальность в этой семье, надо уметь за нее сражаться!

Подростковый бунт

Проблемы подростков (тинейджеров) описывают чуть ли не военной терминологией: бунт, неподчинение, революция, нарушения дисциплины. Это неудивительно. В силовой структуре, где взрослые олицетворяют стабильность и подавляют конфликты в зародыше, любое прогрессивное развитие будет атакой на устои.

Примерно так же относятся в обществе к женщинам среднего возраста. Когда они достигают менопаузы, их поведение и настроение объясняют «гормонами». Для сильных мира сего (мужчин) это служит оправданием за то, что они не поддержали своих жен в трудный период. Точно так же взрослые обвиняют подростков в том, что они подростки, вместо того чтобы взять на себя ответственность за выстраивание отношений в семье.

Теперь рассмотрим понятия, которые мы используем в традиционном воспитании.

Границы

Силовой структуре необходимы закон и порядок. Поэтому для психической, умственной и эмоциональной активности ребенка были установлены границы: что дети могут и должны делать, а что нет. Они соблюдались так жестко, как будто семья была полицейским подразделением.

Считалось, что ограничения полезны для детей – и многие люди разделяли это заблуждение, хотя для него не было никаких оснований. Безусловно, в семье должны существовать некие рамки. Но, как мы увидим дальше, важно, чтобы и дети, и взрослые определяли свои границы. Установление границ для других – это проявление власти.

Вопрос о границах неизбежен в воспитании. Нам кажется, что наши родители справлялись с этим заданием более успешно. На самом деле это всегда было трудно, и взрослые спрашивали у специалистов, как заставить детей «реагировать» и «слушаться».

В ответ им предлагали опираться на четыре элемента: единство, твердость, последствия и справедливость. Давайте рассмотрим их.

Единство

«Сила в единстве», – гласит народная мудрость. Она же лежит в основе одного из главных семейных кредо: «Родители должны придерживаться единой позиции в воспитании детей». Я встречал много пар, которые приносили свой брак в жертву этой идее и постоянно испытывали вину, потому что у них ничего не получалось. Они верили, что дети чувствуют себя защищенными, когда родители во всем согласны друг с другом, и что они травмируют детей, если расходятся во мнениях. Некоторые споры допускались – но только когда дети спят; в их присутствии требовалось полное единодушие.

Между тем это условие справедливо, только если мы рассматриваем семью как политическую организацию. Когда власть имущие принимают новый закон или вводят новый порядок, им важно выступать единым фронтом.

Родители опасаются, что их разобщенность позволяет детям настраивать их друг против друга и вбивает клин в семейное руководство. Но на практике люди редко бывают единодушны. К примеру, многие папы проявляют чрезмерную строгость только для того, чтобы мамино вмешательство внесло некоторые послабления. В этой ситуации мама выглядит дезертиром, хотя скорее она сестра милосердия, чья задача – спасать раненых на поле боя. Но женщины и сами верят в необходимость ограничений и даже тех рамок, в которых живут сами.

По-моему, неважно, придерживаются ли родители единого взгляда на воспитание. Им нужно прийти к согласию только в одном – что разногласия допустимы. Если родители считают их вредными и нежелательными, дети чувствуют себя неуверенно.

Твердость

Твердость, как и единство, необходима для сохранения силовой структуры. Если члены семьи высказывают противоположные мнения, это считается враждебной оппозицией и порождает конфликт. Что означает для взрослых быть твердыми? Они должны хором сказать «НЕТ!», когда ребенок не слушается.

Здоровая альтернатива этой властной игре – открытый диалог, учитывающий желания, мечты и потребности и детей, и взрослых. Это и есть истинное лидерство.

Последствия

Предположим, дети все же не слушаются, несмотря на единство и твердость родителей. Что дальше? В зависимости от конкретного конфликта, родители обычно выбирают физическое наказание или ограничение свободы. И то и другое дается нелегко. Большинство из нас неспособно причинить своему ребенку физическую боль или всерьез ограничить его свободу.

Поэтому мы прибегаем к оправданиям:

«Это для твоего же блага!»

«Ты поймешь, когда вырастешь!»

«Ты должен научиться себя вести!»

«Мне еще больнее, чем тебе!»

«Если ты не будешь слушаться, нам придется вбить это в тебя!»

Когда взрослый говорит: «Здесь решаю я!», дети учатся приспосабливаться или бунтовать.

Когда взрослый говорит: «Детей должно быть видно, но не слышно», дети делают вывод, что у них нет права голоса.

Интересно, что сразу после наказания многие родители начинают переживать из-за испорченных отношений. Обычно этот страх выражается фразами: «А теперь обними папу и забудем об этом» или «Теперь мы снова друзья?». По иронии, именно этот вопрос задают взрослые друг другу, когда расстаются: «Мы ведь можем остаться друзьями?»

Сомнения и беспокойство оправданы. Наказывая детей, родители действительно разрушают с ними отношения, потому что снимают с себя ответственность за конфликт и возлагают всю вину на ребенка. Такая модель подрывает не только доверие детей к родителям, но и их самооценку.

Термин «последствия» – более мягкий синоним наказания. Объяснение обычно звучит так: детям необходимо и полезно усвоить, что их поступки вызывают определенную реакцию.

Но, по моему опыту, наказание не бывает ни необходимым, ни полезным. Существует большая разница между наказанием и тем, что мы называем естественными последствиями.

«Если ты не будешь спокойно сидеть за столом, то не получишь сладкого!» Это наказание.

«Если ты съешь еще одно мороженое, у тебя может заболеть живот». Это естественное последствие.

Справедливость

Для многих родителей львиная доля воспитательного процесса сводится к критике поведения детей. Дети при этом обязаны признавать свою вину или демонстрировать искреннее раскаяние. Только после признания им дается возможность исправиться. Таким образом взрослые заставляют детей поверить, что те совершают серьезные промахи. Эта модель породила распространенные выражения вроде:

• «Стыдись!»

• «Тебе должно быть стыдно!»

• «Тебе самому не стыдно за себя?»

Идея справедливости позволяет считать ребенка виноватым, пока он не понес наказания. Родителей беспокоит не само насилие по отношению к ребенку, а возможная несправедливость, которую они проявят, наказав невиновного.

Парадоксальным образом именно потому, что взрослые так часто оперируют понятием справедливости, дети обычно запоминают только те случаи, когда их наказали «ни за что». Ребенок забывает многочисленные ситуации, в которых он – как его убедили – был не прав. Они слишком привычны для того, кто вырос в системе, построенной на критике и осуждении.

Концепция справедливости царит в семьях, где родители стараются не относиться к детям «по-разному». Согласно этому подходу, дети, независимо от возраста, пола и характера, получают одинаковые подарки на праздники, одинаковое поощрение, наказание и воспитание. В результате одним достается то, что им нужно, другим – нет, кому как повезет. Но родители утешают себя тем, что поступают «справедливо».

Все эти принципы строятся на устаревших представлениях о детях и до сих пор широко применяются в разных частях света. И поскольку у них немало последователей, можно сделать вывод, что они работают или, по крайней мере, работали. Но задача вырастить послушного ребенка – порочна сама по себе.

Я и мои ровесники постоянно слышали в детстве: «Веди себя прилично, чтобы люди видели, что ты хорошо воспитан». Наши родители ориентировались на требования среды: дети должны «хорошо себя вести», «соответствовать», «быть вежливыми», уметь говорить: «Извините», «Здравствуйте» и «Спасибо, что терпите меня». Им не позволено быть собой. От них ждут, что они будут исполнять отведенную им роль в этом спектакле и, подобно актерам, учить назубок текст пьесы.

Сейчас, когда мы знаем о детях больше, чем знали наши родители, нам легко быть умными. Но те, кто до сих пор придерживается модели семьи как силовой структуры, искренне верят, что это на пользу их детям. У них просто нет другого опыта воспитания.

Отступление: о демократии

Примерно 25 лет назад⁴, когда мое поколение вступило в репродуктивный возраст, появились другие взгляды; недолгое время семья пыталась соответствовать демократическим идеалам. Большая часть перемен была инспирирована женским движением. После веков угнетения женщины требовали подлинного равноправия. Борьба шла за пересмотр гендерных ролей, за перераспределение ответственности внутри семьи и за преодоление неравенства в занятости и образовании.

Хотя многие из нас выросли в более или менее авторитарном окружении, мы понимали, что семья должна стать более демократичной. Мы знали, что детям нужно объяснять смысл ограничений и запретов; что у них есть право голоса в семейных решениях. Новая реальность требовала новых методов общения между мужчинами и женщинами, детьми и взрослыми. Родители теперь меньше интересовались воспитательными приемами; вместо этого они старались понять детей и подростков. Гендерные отношения стали богаче, потому что женщина сама распоряжалась своим телом. Свой вклад внесли и эффективные контрацептивные препараты. Дискуссия о семейных проблемах стала крайне политизированной.

Увы, этого короткого опыта не хватило, чтобы кардинально изменить традиционные семейные ценности.

Почему же он оказался таким недолговечным? В то время межгендерные и семейные вопросы обсуждались в политических терминах, что было логичным и важным, но все же промежуточным этапом. Политический словарь не годится для семейных отношений. Политика скорее игнорирует семейные связи. И идеология, и тоталитаризм дарят человеку ощущение безопасности и значимости, но эта безопасность не распространяется на тех, кто находится на нижней ступеньке иерархии или видит реальность иначе, чем остальные.

Отношения в семье

Одних демократических ценностей недостаточно для оздоровления семьи, пока в ней царит иерархия. Равноправие полезно, когда оно касается конкретных решений – где проводить каникулы и как распределять домашние обязанности. Но от этого отношения между членами семьи и их настроение во время тех же каникул не станут лучше. Процесс общения определяется «тоном», «духом», «атмосферой» (в греческой философии это называлось этосом), качеством контакта. Они, в свою очередь, зависят от множества факторов: личности и жизненного опыта родителей, их взаимоотношений, перемен в их настроении; их перспектив на будущее; их способности справляться со стрессом и кризисом; их здоровья; их социально-экономического положения и так далее. Именно взрослые отвечают за установку верного этоса и тона. Эту ответственность они не могут ни передать детям, ни разделить с ними. Дети просто с ней не справятся.

Это не значит, что они не влияют на семейную атмосферу. Наоборот: влияние детей очень велико как раз из-за нехватки жизненного опыта, наивной логики, слабости, уязвимости для конфликтов и неумения их разрешать. Они активно стремятся к взаимодействию и поэтому часто становятся громоотводами в ссорах родителей.

И тем не менее дети не могут нести ответственность за отношения в семье. В тех семьях, где родители не справляются с ответственностью и где решения приходится принимать детям, страдают все – и дети, и взрослые, и отношения.

Помощь по дому, обязанности и какие-то практические вопросы можно передать в ведение детей. Пусть они участвуют в решениях; важно знакомить их с демократическими принципами, принимать всерьез их желания и потребности, показывать, что в семье и обществе есть разные способы добиваться своего и получать желаемое.

Семья является юридическим лицом только тогда, когда она создается или разрушается. Все остальное время это экзистенциальная и эмоциональная структура. Полезно уважать права друг друга, но детям нужно нечто большее, чем равенство в политическом и юридическом смысле, – уважение их достоинства.

Переход от тоталитарной семьи к демократической привел к многочисленным ранам на поле боя. Но эти перемены происходили в оптимистичное время, и мы верили, что будущее оправдает наши потери. Мы хотели избавиться от «старого», не представляя, как выглядит «новое».

Очень скоро обнаружилось, что демократические принципы плохо применимы к повседневной жизни. Они оказались слишком абстрактными, их было легко провозглашать, но непросто использовать. И вот почему.

Конфликт

Традиционная семья в идеале была бесконфликтной. Когда конфликт все же возникал, это считалось либо виной родителей – плохо воспитывали, либо детей – не умеют себя вести. Поэтому первое поколение демократичных родителей было лишено ролевой модели. Они не умели конструктивно обсуждать и разрешать конфликт.

Неудивительно, что люди обращались к политической модели – то есть к борьбе за власть. Но в такой борьбе всегда есть победители и проигравшие. В семье, построенной по этому принципу, в проигрыше оказывалось единодушие. Итогом стали многочисленные разводы и неполные семьи.

Равенство

Идея равенства провозглашалась в демократичной семье первым шагом к отмене старых гендерных ролей и справедливому перераспределению обязанностей, к отмене представления о мужчинах-добытчиках и женщинах – хранительницах очага. Но многие – особенно те, кто успешно уравнял гендерные роли, – столкнулись с неудобной реальностью: равное разделение забот о доме и детях не создавало здорового равновесия между мужчиной и женщиной. Старые стереотипы уходили, но их место занимали другие.

Поскольку мужчинам были выгодны старые, тоталитарные правила, их поведение в семье подвергалось особенно острой критике, которую многие из них восприняли как своего рода кастрацию. Парадокс состоял в том, что, кроме обязанностей добытчиков, мужчины никогда не играли важной роли в семье. В итоге их критиковали за то, чего они не делали.

Многие из них более или менее добровольно принимали на себя больше домашних забот и ответственности, пока женщины покоряли трудовой рынок. Мужчина перестал быть единственным кормильцем и видел себя партнером, любовником, отцом и членом семьи – то есть активным участником эмоциональной семейной структуры.

Вскоре равенство стало пониматься как «одинаковость». В то время высоко ценились качества «мягкого мужчины». Потом маятник качнулся в другую сторону и на щите оказался «мужчина-мачо». Все поняли, что «дать женщине то, чего она хочет» еще не означает демократичную семью. То, что называли феминистскими ценностями, оказалось базовыми человеческими ценностями, и мужчины осваивали их с трудом.

Тысячи лет женщинам отказывали в базовых человеческих правах, но при этом им удалось до определенной степени развить человеческие качества. Мужчины в своей постоянной борьбе за место под солнцем старались от этих «мягких» качеств избавиться, и в основном им это удалось. Такая разница между полами сохраняется до сих пор.

Уважение и принятие

Уважение и принятие были ключевыми словами в новой модели равенства. Но оба эти понятия неоднозначны.

К примеру, должны ли люди по определению уважать друг друга или уважение надо «заслужить»? Должен ли я изначально уважать действия моего партнера (например, способ воспитания детей) или сперва надо увидеть и оценить результат?

Предположим, мой партнер говорит: «Тебе придется это принять!» Обязан ли я скрывать свое недовольство? Соглашаться мне или изображать согласие? Может ли он/она «требовать» от меня принятия? Или это мой дар ей/ему, потому что я люблю его/ее? Как быть, если я уважаю и принимаю его/ее, но не могу с ним/ней жить? Важно ли понять другого человека, чтобы уважать и принимать его, – или достаточно любви, а понимание излишне?

Чтобы превратить эту абстрактную концепцию в конкретные вещи, нужно начать с себя и научиться принимать себя как есть. Тогда мы обретем самоуважение. Мы поймем, как абсурдно принимать близко к сердцу неуважение других людей. Тут мы возвращаемся к исходной точке: уважение и принятие – это условие любви или ее следствие?

Требования

Выдвигать «требования» уместно в коммерции, при заключении контрактов или в политике, но не в семейных отношениях. Женщина может требовать, чтобы ее бывший супруг помогал содержать ребенка, но не нес за него ответственность или уделял ему внимание. Любящие отношения между мужчиной и женщиной, между родителями и детьми – это дар и привилегия.

Когда член семьи чего-то требует – будь то ответственность, нежность, внимание, секс, долг, уважение, время, – это всегда потребность в любви. Она естественна, но бессмысленно ее требовать.

Тем не менее семейная жизнь полна требований. Иногда нам удается добиться своего, но часто за это приходится платить потерей близости. Поэтому попытка перестроить семью по демократической модели, несомненно, была шагом вперед, но не увенчалась успехом. В ней не хватало важного элемента – достоинства.

Идея уважать достоинство всех людей пронизывала политические манифесты последних двух столетий, но редко применялась на практике. Еще труднее было внедрить ее в семейную жизнь – нам не хватало ролевых моделей и примеров.

Общество равного достоинства

Отношения между взрослыми и детьми качественно изменились за последние 25 лет⁵, когда возникла концепция равного достоинства в семейной жизни. Дети и молодежь сегодня ведут себя гораздо свободнее и сознательнее. Они уже не готовы, как предыдущие поколения, терпеть диктат взрослых. И все же ни семья, ни общество не отвечают главной потребности молодых людей: видеть их – и позволять им видеть себя – полноправными членами общества.

Развитие идеи равного достоинства сказалось и на отношениях между мужчинами и женщинами. Очевидно, что традиционные гендерные роли изжили себя. Да, мужчины и женщины часто думают, чувствуют и поступают по-разному. Но эти биологические и культурно-исторические различия не имеют принципиального значения. Принцип равного достоинства подчеркивает, что люди неодинаковы, но не ставит целью нивелировать эту разницу. Поэтому он может быть применен к мужчинам и женщинам, детям и взрослым, индуистам и христианам, африканцам и скандинавам, врачам и пациентам, работодателям и работникам.

Как я понимаю «равное достоинство»?

Если «равенство» – это статичное общее понятие, то «равное достоинство» – динамичный внутренний процесс. Оно не устанавливается раз и навсегда, а применяется к новым обстоятельствам. В отличие от равенства, оно не отражается в распределении ролей. Тот факт, что жена в выходной день готовит обед, пока муж смотрит футбол, ничего не говорит нам о равном достоинстве в их семье. Нет неравенства там, где нет принуждения. Когда человек принимает на себя некие обязанности, можно говорить о равенстве, только если это его собственное решение.

Иными словами, когда отцы начинают проводить больше времени с детьми, матери рады, что у них стало одной заботой меньше. Но это можно назвать истинным партнерством, только если мужчины сами получают что-то от общения с детьми. В противном случае это просто «помощь».

Наше умение относиться с равным достоинством к взрослому или ребенку зависит, как и многие другие вещи, от опыта, который мы обрели в родительской семье, и от знакомых нам ролевых моделей. Трудно сформировать такое отношение, если мы не видели его в детстве. Еще труднее оно дается тем, кто привык восхищать окружающих своей внешностью, послушанием или школьными успехами.

Глава 2
Дети с нами заодно!

Дети всегда готовы идти нам навстречу!

Если этого не происходит, значит, они либо делали это слишком часто и слишком долго, либо в чем-то ущемлены.

Главный конфликт

Как мы знаем из истории, главная экзистенциальная дилемма состоит в конфликте между личностью и коллективом (или обществом), индивидуальностью и конформизмом, самоидентификацией и приспособлением. Я предпочитаю называть это конфликтом личных границ и взаимодействия.

Все теории воспитания строятся на том, что дети изначально асоциальны и эгоцентричны, а задача взрослых – научить их приспосабливаться и учитывать интересы других. Методы достижения этой цели менялись. Во второй половине XIX века, например, физические наказания использовались все реже, а роль убеждения росла.

Рисунок 1

Когда я родился, педиатры пропагандировали систему «Тишина, чистота, регулярность». Матери знали, что должны кормить, купать и укладывать младенцев спать в определенное время и с определенными интервалами. Если родителям не удавалось соблюдать эти правила, специалисты предупреждали, что «дети сядут им на голову». Мать волновалась, что ребенок все время беспокоен и плачет, а ей внушали: нельзя отступать от режима, детям полезно кричать для развития легких. К счастью для многих из нас – по крайней мере для тех, кто благополучно пережил свои первые годы, – наши родители не могли долго выносить наши отчаянные крики. Нарушая предписания докторов, они брали нас на руки и кормили в неурочное время.

Еще одно заблуждение: дети зациклены на себе и своих желаниях, поэтому родители должны учить их общаться на условиях взрослых и с самого начала понимать, кто здесь главный. Сорок лет работы с семьями и два десятка лет изучения отношений матери и ребенка доказали мне обратное.

Когда ребенок выбирает между тем, чтобы настоять на своем или действовать заодно с родителями – а это случается несколько раз в день, – то в девяти случаях из десяти он выбирает взаимодействие.

Детям скорее нужно, чтобы взрослые научили их больше заботиться о себе при общении с другими людьми.

Взрослые не видят этой проблемы по двум причинам. Прежде всего, они обращают мало внимания на детей, если те выполняют их условия; только когда дети отказываются делать то, чего мы от них хотим, мы замечаем их. Во-вторых, взаимодействие детей может проявляться по-разному. Итак, уточним, что я называю взаимодействием.

Взаимодействие

Когда я говорю, что дети с нами взаимодействуют, я имею в виду, что они копируют или имитируют поведение самых важных для себя взрослых – родителей или знакомых.

Пример. Мамин декретный отпуск закончился, и шестимесячная Лили начинает ходить в ясли. По утрам, когда мама завозит Лили в ясли перед работой, ребенок плачет и горюет; ничто не может утешить ее. Но если это делает папа, то все идет прекрасно.

В чем секрет? Может быть, мама чересчур опекает малышку, а папа слишком холоден с ней?

Чаще всего радость или огорчение перед детским заведением зависят совсем от другого. Дети плачут с мамой, потому что она эмоционально не готова расстаться с ребенком. Она беспокоится, нервничает, переживает – и это происходит с самого рождения. Она подавляет свои эмоции, поскольку выхода нет – ей нужно на работу, но Лили их чувствует – и копирует. Ребенок действует заодно с матерью, как бы говоря ей: «Мамочка, с нами что-то не так. Я хочу, чтобы ты знала – я это понимаю и надеюсь, что ты решишь проблему, чтобы нам обеим было хорошо».

Однако, если мы спросим мать, которая только что оставила плачущего ребенка в яслях, действовал ли он с ней заодно, она, скорее всего, скажет: нет. Для нее взаимодействие означает, что ребенок научится прощаться с ней без слез.

То же самое происходит, когда мы приводим детей к врачу, стоматологу или помещаем в другую непривычную ситуацию.

Пример. У Карен и Кристиана после долгих лет бесплодия наконец родилась девочка, Сара. Карен взяла годичный отпуск, чтобы быть дома с дочерью. Как и многие новоиспеченные родители, Карен и Кристиан ужасно счастливы и в то же время боятся, что не смогут правильно исполнять родительские обязанности. По многим причинам они никогда не обсуждали друг с другом эту неуверенность. Таким образом, Карен целые дни проводит с младенцем, не в состоянии разобраться в своих чувствах. Внешне это незаметно; когда Кристиан приходит с работы или их навещают друзья и родственники, все говорят только о Саре и о том, как прекрасно, что Карен может сидеть с малышкой.

Постепенно Карен справляется с неуверенностью и все лучше заботится о Саре. Она знает: у девочки должна быть красивая одежда, ее надо вовремя переодевать, правильно и регулярно кормить.

В три месяца Сара начинает отрыгивать материнское молоко. Карен обеспокоена, но скрывает эту проблему. Девочка теряет в весе. В конце концов мать берет себя в руки и обращается к педиатру. Возникает подозрение, что у ребенка врожденная узкая кардия⁶, и Сару кладут на обследование. Оно не показывает никаких физических отклонений, но ребенок продолжает отрыгивать молоко. Грудное кормление, которое раньше было интимным и радостным переживанием, становится кошмаром для девочки и матери.

Карен не понимает, что дочь подает ей сигналы, которые можно интерпретировать по-разному.

Например, рвота может означать:

«Спасибо, мама! Я сыта».

Или:

«Мама, лучше я буду есть, когда проголодаюсь, а не когда тебе захочется приложить меня к груди».

Или:

«Происходит что-то не то. Ты так стараешься быть хорошей матерью, что забываешь о моих потребностях. Может быть, тебе поговорить об этом с папой?»

Или:

«Послушай, мама, ты неправильно со мной обращаешься. Мне от этого плохо!»

Но Карен ни о чем не догадывается.

Проходит несколько недель. После новой госпитализации Карен и Кристиан решают обратиться к семейному психотерапевту. (Большинство психотерапевтов сделают один из трех выводов: у Карен невроз, брак родителей в кризисе или что-то не так с ребенком.) На вопрос, какого поведения она ждет от Сары, Карен отвечает: «Если она начнет нормально есть и прибавлять в весе, я буду счастлива».

Но дети не взаимодействуют с родителями такими способами. Они зрят в корень. Они бессознательно пытаются решить конфликт, который мешает семейному благополучию.

Пример

Семья ужинает в ресторане. Когда приносят кофе, мальчики четырех и семи лет получают мороженое и быстро с ним разделываются. Родители тем временем заняты важным разговором. Дети какое-то время прислушиваются, а потом придумывают игру. Они начинают ходить между свободными столиками, все время усложняя свои маршруты. Родители иногда окликают их, и дети прекращают игру, но быстро возвращаются к ней.

Вдруг отец подзывает их тихим сердитым голосом. Когда они подходят, он говорит: «Вы меня не слышите? Вы больше никуда с нами не пойдете, если будете так себя вести. Все, хватит на сегодня. Идем домой!»

Дети обескуражены. Они покидают ресторан, глядя в пол и опустив головы. Ведь они шли родителям навстречу – открыто и честно. Их поведение означало: «Раз у вас важные дела, мы найдем, чем заняться, чтобы вам не мешать».

Забежим на несколько месяцев вперед. Однажды вечером кто-то из детей спрашивает отца: «Мы пойдем сегодня есть пиццу?» «Возможно, – отвечает тот. – Но вы будете хорошо себя вести, а не безобразничать, как в тот раз».

Отец снова ошибочно путает взаимодействие с «хорошим поведением» и добивается послушания, вместо того чтобы строить отношения с детьми на равном достоинстве и доверии.

Дети – гении взаимодействия во всех областях. Четырехлетний малыш подражает папиной походке, шестилетняя девочка ест, как ее мама, девятилетний парнишка разговаривает с младшим братом точно так же, как папа говорит с ним самим. В этих случаях мы не сердимся и не возмущаемся, а, наоборот, чувствуем себя польщенными.

Но когда дети копируют то, что мы хотели бы держать при себе или в чем не хотим признаваться, нам это не нравится. А ведь малыши в прямом смысле слова изучают нас и зеркально отражают наши чувства, прежде чем учатся выражать свои.

Обратите внимание, что происходит с ребенком от шести месяцев до полутора лет, когда вы приходите в гости к его родителям. Малыш внимательно всматривается в мамино или папино лицо. Если родитель недоволен, нервничает или просто не расположен к визитам, ребенок начинает плакать или отворачивается от вас. Взрослые могут скрывать свои чувства за вежливыми словами: «О, это вы! Пожалуйста, заходите!» Но ребенка это не обманет.

Точно так же дети настораживаются, когда мать принимает ухаживания нового воздыхателя, но не уверена в своих чувствах к нему; когда отец встречается с кем-то, но хочет держать это в секрете.

Как семейный психотерапевт, я встречаю примеры такого копирования каждый день. Дети, особенно маленькие, проявляют недовольство и требуют внимания во время семейных встреч, пока нам с их родителями не удается обозначить семейную проблему. Но как только проблема выявлена и родители готовы ее решить, малыши засыпают; те, кто постарше, начинают рисовать или просятся домой. Очень показательная реакция!

Дети копируют родителей и в конфликтной ситуации. Эта черта часто порождает спекуляции о биологических причинах алкоголизма. Мой опыт показывает, что ребенок алкоголиков вырастает с пристрастием к спиртному, потому что он подражает родителю, к которому особенно привязан.

Иными словами, детское взаимодействие с взрослыми может проявляться двумя способами. Ребенок, который взаимодействует напрямую, имитирует поведение родителей. Так бывает в семьях, где взрослые ведут себя конструктивно.

– Если детей уважают, то они уважают окружающих.

– Если о них заботятся, то они заботятся о других.

– Дети, чьи личные границы не нарушаются, не посягают на чужие границы.

Другие дети ведут себя «наоборот», потому что обращают свое поведение внутрь. Тем не менее это тоже взаимодействие.

Нередко бывает, что двое детей в одной семье ведут себя по-разному. Это часто удивляет родителей, ведь у детей одинаковая наследственность и они получают одинаковое воспитание.

Пример

Молодая мать в лагере хорватских беженцев обратилась за психологической помощью для своего семилетнего сына – он непослушный, капризный и надоедливый. Другого сына, 12 лет, она описывает как ответственного и надежного помощника. Учителя в школе называют его интровертным, но умным и старательным.

Семье выпали тяжелые испытания. Муж женщины был убит на боснийском фронте полгода назад; им пришлось скитаться по разным лагерям и центрам для беженцев. Заботясь о детях, мать не позволяла себе проявлять горе у них на глазах и плакала, только оставаясь одна. Многие ведут себя так из любви и лучших побуждений, но это вредно и для взрослых, и для детей.

Старший сын действовал заодно с матерью, копируя ее поведение. Он держал свои горести в себе, ходил сгорбившись, меланхолической походкой, с неподвижным взглядом. У окружающих взрослых он вызывал симпатию и заботу. Его невысказанные чувства к матери успокаивали и поддерживали их обоих. Он просто делал то же, что и она.

Младший брат тоже взаимодействовал с семьей, но противоположным способом. Он делал все наоборот. Он, единственный из них, открыто выражал свою печаль, отчаяние, разочарование и тоску по общению, которые подавляла в себе его мать. Но она не могла одновременно дать волю своему горю и открыть себя для страданий сына: их чувства были слишком похожи.

Этот мальчик хотел быть заодно с матерью, как его брат, но не мог себя заставить. Его дерзкое поведение не пробуждало у взрослых симпатий, а, напротив, вызывало раздражение. Его считали не «большим и разумным», как брата, а «маленьким и непослушным». Все трое наносили ущерб своему здоровью. Но только младший знал и указывал путь к оздоровлению семьи.

К счастью, мать понимала, что ей нужна помощь. Она видела тревожные признаки и относилась к ним достаточно серьезно, чтобы говорить с другими людьми о своих проблемах. Ей повезло попасть в группу женщин со схожей ситуацией. Когда ей удалось выразить свое горе, она помогла старшему сыну сделать то же самое. В итоге младший сын стал спокойнее.

Мы часто наблюдаем этот феномен – расходящееся поведение – в семьях, где отец проявляет насилие к жене и/или к детям. Часто один ребенок копирует отца и становится жестоким и неуправляемым, а другой, повторяя мать, направляет насилие внутрь себя. Такие дети, вырастая, либо разрушают себя – наркотиками, беспорядочными половыми связями, попытками суицида, – либо становятся тихими и покорными. Они приносят себя в жертву, пренебрегают своими потребностями и испытывают преувеличенное чувство ответственности за других. Обратите внимание, что эти качества часто и ошибочно считают признаками «хорошего воспитания».

Когда дети в таких семьях становятся подростками, их поведение еще больше расходится. По многим причинам мальчики сохраняют склонность к насилию, в то время как девочки чаще ведут себя саморазрушительно. Это происходит потому, что девочки обычно берут за образец жертвенное поведение матери.

Вот схематическое описание прямого и обратного взаимодействия.

• Дети, которых критикуют, начинают критически относиться либо к другим, либо к себе.

• Дети, выросшие в жестокой среде, вырастают склонными либо к насилию, либо к саморазрушению.

• Дети из семей, где не принято выражать свои эмоции вслух, становятся либо тихонями, либо болтунами.

• Дети, пострадавшие от насилия или сексуальных домогательств, будут агрессивно разрушать себя или так же агрессивно унижать других.

По моей оценке, половина детей, которые сталкиваются с деструктивным поведением взрослых, взаимодействует с ними обратным способом. Другие прибегают к прямому копированию и получают ярлык «проблемных».

Деструктивное поведение не всегда бывает жестоким, авторитарным и оскорбительным – оно может быть уступчивым и оборонительным. Я хочу подчеркнуть, что у всех нас хватает причин быть такими, какие мы есть. Всех нас невольно подталкивали к разрушительному/саморазрушительному поведению.

Многие взрослые верят, что их поступки полны любви и заботы, хотя на деле это не так. Другие стремятся нести любовь, но одного стремления недостаточно. В прошлом, когда семья была автократичной структурой, родители легко подавляли врожденную мудрость детей. Сейчас это, к счастью, становится все труднее. Не только дети и подростки больше уверены в себе, но и родители стали более гибкими и само общество склонно принимать всерьез благополучие каждого ребенка.

Границы личности

Под этим термином я понимаю физическую и психическую неприкосновенность, вопросы идентичности, границ и барьеров, личных потребностей и ценностей. Чаще всего дети не могут защитить целостность своей личности от родителей. Это не значит, что они не неспособны обозначить свои границы. Скорее они предпочитают отказаться от своих потребностей, если это ведет к конфликту с родителями; действовать заодно, а не стоять на своем.

Это относится, например, к инцесту.

Сексуальные домогательства к родным и приемным детям – жестокое насилие над детской физической, эмоциональной и экзистенциальной целостностью. Описывая свои чувства, многие жертвы инцеста отмечают: им было ясно, что происходит что-то совершенно неправильное. Они хотели защитить себя, но отказывались от самозащиты ради взаимодействия. Когда насильник прибегает к угрозам или другой манипуляции, жертва обычно обещает держать произошедшее в секрете. Иногда это лояльное молчание продолжается несколько лет; в некоторых случаях – всю жизнь. Это саморазрушительная реакция на несправедливость, которую общество считает не только незаконной, но и в высшей степени аморальной. Тихие и склонные к саморазрушению дети реагируют так даже на менее вопиющую ежедневную несправедливость, в которой они видят неизбежную часть «хорошего воспитания».

Когда родители постоянно, сознательно или невольно, посягают на личные границы своих детей, те не думают, что родители не правы. Они делают вывод, что не правы они сами! Теряя самооценку, такие дети накапливают чувство вины или стыда. Эти внутренние изменения сказываются впоследствии на всей их жизни и на их отношениях с родителями.

Как ни печально, границы личности человека подвергаются насилию тем легче, чем охотнее он принимает и прощает насильника. Это относится не только к детям, но и к женщинам, которые живут с жестокими партнерами. Психологи, работая со взрослыми жертвами пыток, отмечают связь между уровнем жестокости и чувством вины. Очевидная цель издевательств – уничтожить достоинство жертвы, а не убить ее физически. Для мучителя идеальный результат – когда жертва сама стыдится того, что произошло.

Дети, изъятые из семей из-за жестокого обращения, часто страдают от низкой самооценки и огромного чувства вины. Они сохраняют привязанность к родителям и просят отпустить их домой, хотя знают, что там их ждут побои и издевательства.

Дети, чьи границы грубо нарушены, всегда сообщают об этом взрослым, но их сообщение игнорируется, отвергается или неверно понимается. Например, в моем детстве родители и учителя верили, что ребенка можно сделать «хорошим», объясняя ему, каким он был «плохим». Дети захотят хорошо себя вести, только если им внушить, что они вели себя плохо.

Но говорить детям, что они плохие, означает нарушать их личностную целостность, и они часто сообщают нам об этом без слов, но ясным и откровенным языком. Они плачут, на их лицах отражается страдание; их тела напрягаются, взгляд опускается вниз, голова падает на грудь. Все в них кричит: «Ты делаешь мне больно!»

Некоторые дети произносят это вслух, но слышат в ответ: «Молчи, когда я с тобой разговариваю!» Иногда взрослые неверно трактуют язык детского тела и требуют: «Смотри на меня, когда я обращаюсь к тебе!»

Эти замечания добиваются внешнего социального идеала за счет личностной целостности ребенка. Они означают: «Неважно, больно тебе от моих слов или нет. Пусть даже так, тем лучше ты запомнишь. Главное, чтобы ты научился вежливости и смотрел в глаза, когда с тобой говорят».

Если слова не действуют, взрослые порой берут ребенка за подбородок и заставляют его поднять лицо. Тут у него только один путь защищаться – опустить глаза. Но это так раздражает некоторых родителей, что они переходят к физическому наказанию или отправляют ребенка «подумать» в свою комнату.

Так делали в Дании тридцать или сорок лет назад и продолжают делать до сих пор во многих странах. Почему? На это есть две причины.

Во-первых, так поступали все родители, и это считалось правильным.

Во-вторых – и это главное, – дети положительно реагировали на такое обращение! Ребенок, которого побили или отправили в кровать без ужина, придет в себя через пару часов или на следующее утро. Он снова будет весел и ласков с родителями, будет играть в мяч с папой, шептаться с мамой и бегать по двору с друзьями. Возможно, он произнесет дежурное извинение или ему скажут: «Давай забудем о нашей ссоре, теперь все хорошо».

Ребенок не злится на родителей и не относится к ним хуже, чем раньше. Тем не менее он потерял частичку себя, стал немного меньше собой и чуть больше – таким, каким его хотят видеть взрослые.

Но, как и все дети, он любит своих родителей и готов любой ценой подарить им «правильного» сына или дочь. Убежденный, что они правы, а он нет, ребенок подавит боль и унижение – и через двадцать лет будет так же поступать со своими детьми.

Склонность детей идти навстречу пожеланиям родителей часто используют для доказательства, что тот или иной метод воспитания «работает» и не приносит страданий. Родители показывают на такого ребенка и говорят: «Я уверен, что мы правильно воспитываем Джонни. Смотрите, как мы отлично с ним ладим».

Пример

Молодая мать с трудом справляется с домашними обязанностями, которые ждут ее после работы. Она рассталась с отцом своих детей и самостоятельно растит трехлетнюю дочку и пятилетнего сына, а также убирает, готовит, стирает и содержит семью. Поэтому каждый день она оставляет детей на несколько часов в комнате, чтобы они смотрели телевизор, пока она хлопочет по хозяйству.

Воспитательница в детском саду заметила, что дети замкнутые и грустные. На ее вопрос мальчик ответил, что их заставляют долго сидеть одних. Учительница позвонила матери, которая не просто признала, что держит детей в комнате. Она оправдывалась тем, что ее мать поступала с ней в детстве точно так же и ничего плохого из этого не вышло. К тому же она слышит, как дети весело играют вдвоем. Разумеется, детям не было весело – они просто шли маме навстречу.

Я привел этот пример не для того, чтобы поспорить, хорошо или плохо сажать маленьких детей в комнату на несколько часов. Я хочу подчеркнуть, что дети подают нам ясные сигналы и мы должны принимать их всерьез, даже если это противоречит тому, как растили нас или как растят детей другие.

Физическое насилие разрушает личность любого человека – включая детей. Мы можем доказывать, что «нет другого выхода» или «он это заслужил», и защищать право родителей на телесные наказания. Эти отговорки только подтверждают, что мы делаем что-то не то и сами это знаем.

Тем не менее многие взрослые отстаивают наказания теми же аргументами, какими мать оправдывала сидение детей в комнате: «В детстве мне досталось несколько хороших взбучек – они были заслуженными и ничуть мне не навредили». А еще: «Это работает!» Мол, когда дети делают что-то плохое, крепкая оплеуха гарантирует, что этого больше не повторится.

Аргумент «это работает» распространен не только среди родителей, но и у профессионалов, работающих в сфере образования и душевного здоровья. И знаете – они правы. Чем настойчивее одна сторона требует от другой отступиться от личных границ, тем лучше работают эти методы. Вот почему шестилетняя жертва инцеста напоминает кокетливую тринадцатилетнюю Лолиту и почему японские школьники совершают столько самоубийств. Вот почему новые религиозные секты, каждая со своим трюком, пользуются такой популярностью. Вот почему десятки тысяч людей рыдали после смерти Сталина и Тито. И вот почему авторитарные отцы и властные бабушки сохраняют иллюзию, что семья для них превыше всего, хотя на самом деле они стоят над семьей.

Защищать телесные наказания, апеллируя к их эффективности, неправильно по двум причинам. Во-первых, мы убедились, что дети охотно идут навстречу взрослым, которых они любят, которым доверяют и от которых зависят, – как бы те себя ни вели. Во-вторых, теперь, когда мы так много знаем о долговременных эмоциональных, когнитивных и духовных последствиях насилия, недопустимо оправдывать его кратковременным эффектом.

Иными словами, недостаточно говорить, что что-то «работает». Мы должны изучить, как и почему это работает. Для начала надо осознать человеческую и социальную цену, которую мы сами, наши дети, родители, пациенты и сограждане заплатим за то, что внешне кажется успешным проявлением взаимодействия. Если эта цена – целостность чьей-то личности, то она слишком высока. Это простой и цивилизованный этический принцип.

В прошлом, когда мы верили, что дети рождаются непонимающими недочеловеками, было еще возможно защищать насилие над их личностью. Взрослые, по их убеждению, знали, что нужно детям, чтобы те выросли и стали полноценными людьми.

«Ты поймешь, как это важно, когда вырастешь!»

«Это для твоей же пользы!»

«Когда-нибудь ты мне скажешь спасибо за это».

«Мне это еще больнее, чем тебе!»

Вот лишь несколько классических фраз, которые используют взрослые, подавляя личность ребенка. Эти оправдания показывают, насколько родителям трудно поступать так, как требует от них общество.

Теперь мы знаем больше. Мы знаем не только что дети мудры, но также что они:

• рождаются социальными существами;

• могут устанавливать свои личные границы;

• сознательно взаимодействуют с любым типом поведения взрослых, независимо от вреда или пользы, которое оно им несет;

• сознательно отражают, вербально или невербально, эмоциональные переживания своих родителей.

Иными словами, дети особенно ценны для родителей именно в те моменты, когда кажутся источником проблем.

Далее я постараюсь проиллюстрировать и обосновать это, на первый взгляд провокационное, утверждение, которое должно стать краеугольным камнем для построения нового типа отношений между родителями и детьми.

Рассмотрим три примера.

Пример 1

Когда Николасу было 11 месяцев, его родители переживали серьезный кризис в отношениях. По ночам они часто ссорились.

Каждый раз, когда это случалось, Николас просыпался и плакал. Родители брали его на руки, чтобы успокоить, но, несмотря на все их старания, он был безутешен. Чем больше они пытались понять, чего он хочет, тем более требовательно и раздраженно он вел себя, пока, утомленный, не засыпал. Но на следующую ночь все повторялось.

Родители не думали, что Николас «требует внимания» или старается доставить им неприятности. Вскоре они сообразили, что эти эпизоды напоминают им другую ситуацию. Николас обычно просыпался, когда они занимались любовью, но при этом был весел и его нетрудно было снова уложить спать. Тогда они наконец поняли деструктивную природу своих ночных ссор. Не только тон их разговоров был упрекающим и неприятным, но и сами аргументы ни к чему не приводили. В итоге они чувствовали себя усталыми, обиженными и разочарованными.

Через несколько недель супруги нашли более конструктивный способ обсуждать свои разногласия. Николас по-прежнему просыпался, немного растерянный и недовольный, но через 5—10 минут успокаивался на руках у родителей и просился обратно в кроватку.

Принимая всерьез реакцию своего сына, родители получили урок, который в другой ситуации им пришлось бы усваивать годами. Он поняли, что капризы ребенка означают: «Дорогие мама и папа, мне не нравится, как вы решаете свои проблемы. Это меня пугает и расстраивает. Вы не могли бы делать это по-другому?»

Когда они перешли на другой тон обсуждений, Николас изменил свое сообщение: «Я по-прежнему немного пугаюсь и огорчаюсь, когда вы спорите, но меня уже не тревожит то, как вы это делаете».

Пример 2

Луиза, капризная девятилетняя девочка, начала вести себя в тревожной, саморазрушающей манере: она режет себе пальцы ножницами, прокалывает ножом кожу на животе и засовывает иголки в нос, чтобы вызвать кровотечение. У нее есть старший брат, с которым она часто себя сравнивает. Уже несколько лет она постоянно спрашивает родителей: «Почему вы любите Томаса больше, чем меня?» Попытки вызвать кровь из носа начались вскоре после того, как Томас прошел лечение из-за частых кровотечений.

Родители Луизы – ответственные люди, которые очень любят дочь и делают все возможное, чтобы наладить с ней отношения. Они отзывчивы, рассудительны и стараются дать ей все, что она требует. Другие взрослые советуют им поставить ребенку более жесткие рамки. Но Луиза по-прежнему ведет себя вызывающе. Несколько раз она «официально» приглашала родителей на «встречу», чтобы объявить: «Так, как мы относимся друг к другу, не может дальше продолжаться. Давайте попробуем все же стать друзьями?»

Оба родителя были измучены и растерянны. Они не сердились на дочь и не настаивали на том, чтобы ее «проверили и исправили». Но когда Луиза начала травмировать себя, они поняли, что нуждаются в помощи.

Мы изучили отношения Луизы и родителей, начиная с ее рождения, и некоторые моменты стали проясняться.

Беременность у матери протекала тяжело, роды были сложными и болезненными. Маленькая Луиза плохо спала, мало ела и часто плакала. Ее мать чувствовала себя неумелой и виноватой. У нее были проблемы с грудным молоком, и другие женщины в родильной палате смотрели на нее с осуждением.

Отец был постоянно занят, поскольку открывал новый бизнес. По его признанию, лишь через несколько лет он начал заниматься дочерью и понял, что матери трудно наладить с ней гармоничные отношения.

Луизе с самого рождения не хватало защищенности, необходимой детям для здорового развития. Она не чувствовала, что находится в надежных, умелых руках. Ее мать все время занимала оборонительную позицию и вынуждена была сама решать многочисленные проблемы.

В этой ситуации у маленькой Луизы было два пути – смириться и стать «легким» ребенком или яростно бороться за то, чего ей недоставало. Луиза «выбрала» последнее.

В последние годы некоторые исследователи пришли к убеждению, что ребенок рождается с определенным «характером». Но на мой взгляд, неважно, был ли упрямый и вызывающий характер Луизы результатом наследственности или вынужденным способом ее взаимодействия с родителями.

Луиза как будто говорила свой матери: «Дорогая мама, кажется, ты не знаешь, как правильно за мной ухаживать. Поэтому мне придется давать тебе ясные указания. Я буду протестовать, когда мне что-то не нравится, и требовать то, что мне нужно».

Вслух она выражала эту дилемму фразой: «Почему вы любите Томаса больше, чем меня?»

С точки зрения традиционной психологии или здравого смысла такой вопрос продиктован ревностью – но я с этим не согласен. Луиза хочет сказать, что ее любят не так, как надо. Ей кажется, что родители ее не ценят – а все мы отчаянно стремимся в детстве быть ценными для своих близких. Иначе дети (да и взрослые) становятся раздражительными, агрессивными и растерянными. Справиться с этими сложными чувствами не способен почти ни один ребенок.

Представьте себе, как четырехлетняя Луиза говорит родителям: «Послушайте! С нами что-то не так. Я знаю, что вы меня любите, и делаю все, чтобы заслужить эту любовь. Но чаще всего я чувствую себя нелюбимой. Когда я смотрю на ваши отношения с моим братом, я вижу, что вы ладите с ним гораздо лучше, чем со мной, и мне трудно не завидовать». Именно так! Но дети не умеют говорить то, что им хочется сказать. Когда родители и специалисты называют это «ревностью», Луиза чувствует, что ее не понимают, и ее поведение становится еще более «ревнивым».

Родители Луизы реагировали так, как делали бы большинство любящих взрослых. На ее претензии, что брата любят больше, они отвечали: «Нет, Луиза, это неправда! Мы любим тебя так же сильно, как Томаса». Этот честный и искренний ответ приносил обратный результат: Луиза чувствовала себя еще более одинокой и «плохой». Она могла бы сказать себе: «Я вижу, что они любят меня, и они сами об этом говорят. Но почему мне этого не хватает? Очевидно, со мной что-то не так».

Вернемся к ее изначальному способу взаимодействия – требовательности. Она требует постоянного внимания. Часто она просит невозможного – например, определенный сорт мороженого в середине зимы. Каждый раз, ложась спать, она по 10–15 раз зовет родителей. Их совместное времяпрепровождение омрачено драмами, потому что родители не могут или не хотят исполнять детские капризы. Но Луиза стоит на своем.

Такой тип поведения тоже часто понимают неправильно. Родителям детей вроде Луизы советуют «устанавливать границы», «не уступать», «уметь говорить «нет», «быть последовательными» и так далее. Проблема в том, что это поверхностный воспитательный метод, такой же, как объяснение потребности ребенка в любви – ревностью. Истинная проблема вот в чем: дети не понимают, что им нужно. Часто они знают только, чего они хотят. Это не значит, что дети не в состоянии осознать свои потребности. Им просто не хватает необходимой перспективы и слов, чтобы это выразить. Они надеются, что за них это сделают взрослые.

Но, хотя дети не могут сформулировать свои потребности, они прекрасно их осознают. Не получая удовлетворения, они становятся неуправляемыми («трудными») или равнодушными и пассивными.

Активные здоровые дети, такие, как Луиза, импульсивно требуют всего подряд. Их претензии становятся все более многочисленными и абсурдными. Разумеется, родителям такое поведение кажется провокативным. В тех культурах, которые до сих пор построены на старомодных принципах воспитания, оно пресекается физическими наказаниями или вербальной агрессией. Скорее всего, детские капризы при этом исчезнут, но проявятся во взрослом возрасте.

К сожалению, в последние 10–15 лет мы видим все больше родителей, которых терроризируют эгоистичные маленькие тираны. Такое случается, когда взрослые боятся быть авторитарными и не могут договориться о разумных границах своей власти. В итоге они «обслуживают» детей, а те получают слишком много того, чего они хотят, и слишком мало того, что им нужно.

Когда родители только «служат» детям, и те и другие страдают от одиночества. (Раньше многие дети получали меньше, чем им нужно; сейчас, благодаря более либеральному отношению к воспитанию и экономическим возможностям, все больше детей получают слишком много. Это явление особенно заметно в недавно демократизированных странах Восточной Европы, где отдельные люди неожиданно и резко разбогатели. Часть материальных благ достается детям, обычно в форме ценностей, которые символизируют социальный статус.)

Луиза использовала три способа сообщить родителям, что она не чувствует себя ценной для них. Во-первых, она стала необычайно требовательной, во‑вторых, попыталась выразить свои ощущения словами. Ни то ни другое не помогло. И она, и родители использовали всю энергию, воображение и взаимную любовь, чтобы создать более гармоничные отношения. Но эти усилия пропадали втуне. Однако сам факт, что Луиза так энергично боролась за себя, а родители так самоотверженно старались решить проблему, положительно повлиял на ее будущее. Все обернулось бы гораздо хуже, если бы они махнули рукой друг на друга.

Причинение себе боли было третьей, и последней попыткой Луизы привлечь внимание. Ее поступки означали: «Мне больно быть с вами… Я истекаю кровью!» На этот раз ее услышали.

Общаясь с этой семьей, я узнал, что мама Луизы в детстве страдала от жестокости своего отца. Идя ему навстречу, она стала милой и послушной девочкой, которая всегда делает то, чего ждут от нее другие, но не умеет понимать и выражать свои потребности. Таким образом, они с Луизой должны были вместе научиться это делать! По иронии судьбы, именно Луиза помогла своей матери набраться смелости и признаться в жестоком обращении, которому она подвергалась в детстве.

Поведение Луизы оказалось необычайно важным для ее матери и семейной жизни родителей. Этого бы не случилось, если бы ее капризы объясняли просто «проблемами воспитания». При самых благоприятных обстоятельствах отдельные педагогические приемы помогли бы Луизе стать более уживчивой, а ее родителям – более спокойными. Но послушание девочки было бы куплено очень дорогой ценой – падением ее самооценки.

Теперь давайте рассмотрим другой пример умения детей создавать точную асоциальную обратную связь.

Пример 3

Красивая и благополучная итальянская семья на курорте приходит поужинать в ресторан отеля. Родители и две девочки четырех и десяти лет просто излучают элегантность. Каждый постоялец отеля может выбрать одну из трех закусок, одно из трех горячих блюд и так далее. Родители делают заказ, старшая девочка просит то же, что и мама, и мать выбирает еду для младшей. Та тихо, но твердо протестует: она хочет другое блюдо. В глазах отца появляется угрожающий блеск, мать обрывает ребенка: «Тебе все равно это не понравится!» Заказ сделан. В течение всего интермеццо, которое длится меньше минуты, старшая дочь сидит, опустив глаза в свою тарелку.

Когда приносят первое блюдо, мать берет порцию младшей и режет на мелкие кусочки. Девочка молча отказывается есть. Родители пытаются уговорить ее, но безрезультатно. Тарелки убирают для подачи горячего, и малышку предупреждают, что ей лучше вести себя прилично – а не то… Среди других угроз звучит запрет получить лакомства с десертной стойки самообслуживания.

Появляется главное блюдо. Мать снова режет еду для младшей дочери и подносит вилку к ее рту. Девочка съедает всю порцию медленно и неохотно. Когда родители предлагают ей заслуженную награду – свободный выбор десертов, она объявляет, что ничего не хочет. Остальные члены семьи понимающе переглядываются и качают головами над «детской глупостью».

На следующий вечер драма повторяется, но теперь маленькая девочка отказывается есть вообще. Отец велит жене уложить ребенка спать в наказание за ужасное поведение. (Девочка вела себя так же тихо, как в первый вечер. Родителей возмутило, что официант мог увидеть нетронутое блюдо.)

На третий вечер неожиданная «помощь» приходит от старшего официанта. Приняв заказ у родителей и старшей дочери (она всегда берет то же, что и мама, и получает одобрительный кивок родителей), он поворачивается к малышке и спрашивает: «А что желает сегодня на ужин юная леди?»

Девочка смотрит на него удивленно и обрадованно. Внезапно меняется ее поза. Раньше она сидела за столом правильно, но напряженно. Теперь она встает на колени на стуле, чтобы быть одного роста со всеми, и говорит: «Вы можете мне еще раз назвать все, что есть?»

«Конечно, мисс», – отвечает официант и перечисляет меню так же подробно, как он делал для других.

Девочка уверенно делает заказ и, прежде чем ошеломленные родители обретают дар речи, начинает болтать с ними, как ни в чем не бывало.

Нечего и говорить, что она съела весь ужин до последнего кусочка.

Эта сцена повторялась несколько дней, с одним важным изменением. Каждый удачный вечер добавлял в атмосферу семьи чуть больше дружелюбия и раскованности. Отец даже позволил себе выйти к столу в простой рубашке, без галстука.