Kitobni o'qish: «Мой друг убил Кеннеди? История Ли Харви Освальда»

Name: Мой друг убил Кеннеди? История Ли Харви Освальда
Author: Эрнст Титовец
ISBN: 978-5-04-222396-9

Эрнст Титовец

Shrift:

* * *

Тем, кто не жалеет усилий,

чтобы выявить историческую правду,

кто способен взглянуть ей в лицо

и извлечь урок

От автора

Я говорю, не чтобы спорить с Брутом;
Я только то, что знаю, говорю.

Уильям Шекспир

В разгар холодной войны в сентябре 1960 года в городе Минске судьба свела двух молодых людей – американца Ли Харви Освальда и русского студента Эрнста Титовца.

Супердержавы – идеологические противники США и СССР – развязали гонку вооружений и балансировали на грани термоядерной войны. В обеих странах население подвергалось обработке средствами массовой информации, направленной на воспитание недоверия к своему противнику и готовности защитить свои ценности.

В США считали, что Советский Союз, проводя политику экспансии, ставит своей целью распространить коммунистическую идеологию и тоталитарный режим на все страны. Демократические свободы подвергались смертельной угрозе.

В свою очередь в СССР капиталистический мир во главе с США рассматривался как воплощение социальной несправедливости, где трудящиеся подвергались нещадной эксплуатации и находились в бедности и бесправном положении.

Освальд и Титовец стали друзьями. Возможно, одной из причин этого явилось то, что молодые люди были одного возраста, общались на английском языке и каждый по-своему был незауряден.

Ли Харви Освальд являлся белой вороной среди своих американских сограждан. Он увлекался идеями марксизма и думал о том, как исправить бедственное положение неимущих и бесправных в своей стране. Именно это побудило молодого человека приехать в СССР, где он надеялся получить ответы на волнующие его вопросы. Забегая вперед, следует отметить, что он разработал основы демократического устройства государства, «Афинскую систему», в которую, при сохранении капиталистических отношений, он включил ряд положительных черт социалистического государства.

Эрнст Титовец, студент медицинского института, мечтал найти радикальный способ излечения больных. С первого курса он занимался исследованиями в области биохимии в научном студенческом кружке. Юноша самостоятельно изучал английский язык и уже на первом курсе сдал экстерном экзамены по нему за весь курс мединститута. Титовец слушал запрещенные в СССР передачи англоязычной службы Би-би-си (ВВС, British Broadcasting Corporation) из Лондона. Политика его не интересовала. Для него это был способ приобщения к живому английскому языку и познания мира по ту сторону «железного занавеса». Эрнст слыл вундеркиндом среди преподавателей английского языка.

Друзья распрощались в мае 1962 года. Освальд возвращался в Штаты, но уже не один, а с женой и ребенком. Молодые люди переписывались и держали друг друга в курсе своих дел.

В Далласе, 22 ноября 1963 года, во время предвыборного турне был убит 35-й президент США Джон Фицджеральд Кеннеди. Ли Харви Освальд был тут же арестован, и ему было предъявлено обвинение в совершении этого убийства. Сам он категорически отрицал какую-либо причастность к преступлению.

Освальду не было дано отстоять свою невиновность в открытом судебном разбирательстве. Его застрелил некто Джек Руби, связанный с криминальным миром владелец стриптиз-бара. Убийство произошло в полицейском участке, среди охраны и перед объективами телекамер. Прогрессивного и умного молодого американца власти осмотрительно убрали.

У официальной Америки были развязаны руки. Назначенная новым президентом Линдоном Джонсоном так называемая комиссия Уорена¹ предвзято провела расследование убийства президента Джона Кеннеди с заведомой целью обвинить Освальда. Выводы комиссии сводились к тому, что Ли Харви Освальд действовал в одиночку, был замкнутой личностью с нарушениями психики и гиперманиакальными расстройствами. Он застрелил Джона Кеннеди, чтобы оставить свой след в истории.

Расследования, проведенные целым рядом независимых исследователей, показали несостоятельность официальных обвинений, выдвинутых в адрес Освальда, его полную непричастность к убийству Джона Кеннеди – этому вопиющему еще не раскрытому преступлению минувшего столетия. Было также показано, что нити убийства вели в самые верхние эшелоны предержащей власти. Освальда сделали козлом отпущения и использовали для того, чтобы скрыть истинных организаторов и исполнителей убийства Джона Ф. Кеннеди. Официальная Америка по-прежнему не желает признать невиновность Ли Харви Освальда.

Ли Харви Освальд был моим другом и человеком высоких устремлений. Он искал ненасильственные способы осуществления социально-политических преобразований у себя в стране на основе демократии, которые позволили бы справиться с бедностью и социальным неравенством. Он стал непонятым американским антигероем и разменной пешкой в большом политическом заговоре с целью устранить Кеннеди.

* * *

До распада СССР в 1991 году все, что касалось Освальда, было под запретом, и компетентные органы следили за тем, чтобы этот запрет не нарушался.

Уже будучи профессором, я счел своим долгом поделиться с общественностью тем, что мне было известно о моем друге Ли Харви Освальде. Мне претило нагромождение в его адрес несостоятельных обвинений американских официальных кругов, контролируемой центральной прессы и не очень разборчивых исследователей и писателей. Было также важно, чтобы моя информация стала доступной в США.

В этой книге Эрнст Титовец выступает в качестве автора и одновременно одного из главных героев повествования – друга Ли Харви Освальда. Вынужденный тридцатилетний разрыв во времени между описываемыми событиями и началом работы над этой книгой предоставил уникальную возможность двойственного взгляда на те времена. С одной стороны, события воспринимаются молодым студентом-медиком, ровесником Освальда. С другой стороны, появляется возможность отстраненного зрелого видения прошлого профессором Эрнстом Титовцом, исследователем его прежнего «я» и всего происходящего вокруг него.

Понадобилось несколько лет работы, встреч и бесед с теми, кто знал Освальда, изучения американских источников, прежде чем появилась книга «Oswald: Russian Episode» (англоязычный оригинал книги «Освальд: русский эпизод»). К настоящему времени уже опубликовано четыре издания книги, три из которых увидели свет в США.

Появление этой книги не осталось незамеченным. Отзывы стали поступать из разных стран мира. Вот некоторые из них.

«Ваша книга очень хорошо написана – на голову выше большей части бестолковой литературы о Кеннеди. У вас талант рассказчика. Вы очень умело оживляете прошедшие времена» (Питер Вронский, доктор философии, писатель, режиссер, преподаватель, Канада).

«Поздравляю, вы представили нам настоящего Освальда. Читается как хороший роман» (Дэвид Лифтон, автор книги «Лучшие доказательства», США).

«Замечательная книга. Она хорошо читается… Мне особенно импонирует английский язык. Невозможно представить, что эта книга написана автором, для которого английский – второй язык. Блестяще!» (Барри Пенроуз, журналист и писатель, Великобритания).

«Браво! По-настоящему красочный, объемный портрет Ли Харви Освальда. Поразительно! Читается как другая сторона истории, как представленное в цвете черно-белое кино. Очень глубоко. Вы показали человеческий образ этого опороченного человека [Освальда]» (Марк Гроубер, журналист-исследователь, США).

«Это прекрасный, трогательный и глубоко личный рассказ о дружбе Эрнста с этим загадочным человеком [Освальдом]. Автор предлагает свой уникальный взгляд на Освальда, которым обладают немногие» (Стив Даффи, рецензент книг, Брисбен, Австралия).

«Меня поражает, что так называемые ученые и историки, многие из которых продвигают раскритикованный доклад Уоррена, не читают эту книгу и не используют ее в изложении истории» (Роберт Морроу, США).

«Только что закончил читать „Освальд: русский эпизод“… Я едва смог оторваться от этой книги… Это огромный вклад в литературу о Кеннеди, а Титовец – неординарная личность» (Чад Нэйгл, адвокат и независимый журналист, США).

Известный американский кинорежиссер, продюсер и сценарист Оливер Стоун² в 2013 году адресовал свое видеообращение участникам конференции в Далласе, штат Техас, посвященной пятидесятилетней годовщине убийства Джона Кеннеди. Он отметил, что среди многих сотен книг, посвященных этому нераскрытому преступлению ХХ века, заслуживают внимания лишь немногие. По его мнению, книга Эрнста Титовца «Oswald: Russian Episode» принадлежит к этим немногим.

После выхода книги последовали многочисленные интервью, выступления с лекциями в США, в Интернете, на белорусском телевидении.

При встрече с русскоязычной аудиторией мне неизменно задавали вопрос: почему эта книга издана только на английском языке и появится ли издание на русском?

Изначально передо мною не стоял вопрос выбора языка – это однозначно был английский. Мы общались с Освальдом на этом языке. У меня сохранились магнитофонные записи наших разговоров. Я цитирую его высказывания, выдержки из его работ, его радиовыступления… По ходу написания книги мне необходимо было ознакомиться с англоязычной литературой не только посвященной Освальду, но и по современной истории США и другим вопросам. Решающим было также и то, что моя книга в первую очередь предназначалась для американского читателя.

Только в 2022 году у меня появилась возможность заняться переводом. В результате появился авторизованный перевод на русский язык моей книги под названием «Освальд. Американский антигерой».

Эрнст Титовец

Минск, август 2023 г.

Предисловие под тенью холодной войны

Что касается капиталистических государств, то от вас не зависит, существуем мы или нет…
Нравится вам это или нет, но история на нашей стороне. Мы вас похороним!
Никита Сергеевич Хрущев, 1956 год

Вы должны рисковать ради мира, точно так же как вы должны рисковать на войне… умение дойти до грани, не ввязываясь в войну, – необходимое искусство.
Если вы попытаетесь убежать от этого, если вы боитесь подойти к этой грани, вы проиграли.
Джон Фостер Даллес, 1956 год

В ноябре 1963 года во время своего предвыборного турне снайперскими выстрелами в Далласе был убит 35-й президент США Джон Фицджеральд Кеннеди. Это убийство, в котором главным подозреваемым был официально объявлен американец Ли Харви Освальд, остается величайшим нераскрытым преступлением ХХ столетия.

Спустя два дня в полицейском участке Далласа во время перевода в федеральную тюрьму сам Освальд был застрелен неким Джеком Руби – темной личностью, связанной с американской мафией. В ходе официального расследования вскоре было установлено, что Ли Харви Освальд разделял марксистские идеи и более двух лет прожил в Советском Союзе. Он вернулся в США с русской женой и ребенком.

Убийство американского президента Д. Ф. Кеннеди произошло в период холодной войны между СССР и США и весьма напряженной политической атмосферы того времени. Возникла реальная угроза перерастания холодной войны в войну термоядерную. Мир замер в ожидании дальнейшего развития событий.

Наши мотивации и национальные страхи изменяются как с течением времени, так и в связи с конкретной политической ситуацией в мире. Последующим поколениям зачастую трудно понять мотивацию своих отцов, и это одна из причин разрыва между поколениями. Назовем некоторые исторические события и попытаемся восстановить политическую атмосферу того времени.

После окончания Второй мировой войны в 1945 году Соединенные Штаты и Советский Союз, союзники и победители в борьбе с фашистской Германией, стали доминирующими державами на мировой арене и вместе с тем из союзников вскоре превратились в соперников. С точки зрения американцев, Советы с их коммунистической идеологией и возросшим военным потенциалом являли угрозу свободному миру. Вторжение СССР в Восточную Европу было воспринято на Западе как прямое доказательство экспансии коммунизма.

Доктрина Трумэна ответила на эту угрозу политикой холодной войны. Она проводилась на фоне распространенной информации о стратегических возможностях термоядерного оружия и ужасных последствиях термоядерной войны – неизбежности миллионных человеческих жертв и последующих генетических заболеваний. Все это прекрасно служило цели запугивания¹.

В Америке прокатилась волна сооружения подземных противоядерных убежищ. В советских городах во дворах появились скромные кирпичные будочки, от которых вел подземный ход в подвал ближайшей многоэтажки – убежище в случае ядерного нападения. В атмосфере атомной истерии многие склонялись к мысли, что мгновенная смерть была бы предпочтительнее продолжительной агонии выживших после ядерной атаки.

В конце 50-х и начале 60-х годов ХХ века разработка межконтинентальных баллистических ракет в качестве средства доставки атомных боеголовок означала усиление напряженности в холодной войне с СССР, который к тому времени одерживал верх в этой области.

Так, в 1957 году Советский Союз ошеломил мир, запустив первый в мире космический аппарат – искусственный спутник Земли. Вскоре после этого последовал первый пилотируемый полет советского космонавта Юрия Гагарина. Советские средства массовой информации отмечали, что он был членом Коммунистической партии, и использовали космические достижения СССР как доказательство превосходства социализма над капитализмом².

В Соединенных Штатах возникли новые опасения по поводу очевидного технологического превосходства Советов в космических исследованиях. СССР явно преуспевал в космической гонке, что имело важные политические и военные последствия. Советская ракетная технология, способная выводить тяжелые грузы в космос, вполне могла с помощью межконтинентальных баллистических ракет обеспечить доставку атомных боеголовок в любую точку Земли. Защиты от такого нападения еще не существовало. В связи с этим широко «разрекламированные» ужасы атомной войны стали весьма реальными для американцев.

В 1959 году Первый секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза (ЦК КПСС) и Председатель Совета министров СССР Н. С. Хрущев посетил Соединенные Штаты, что было первой подобной поездкой советского лидера. В выходные дни в Кэмп-Дэвиде³ он провел весьма обнадеживающую беседу с президентом США Дуайтом Дэвидом Эйзенхауэром. К сожалению, конструктивный дух этой встречи сильно пострадал из-за инцидента с американским самолетом-шпионом U‑2, сбитым над территорией Советского Союза⁴.

Во время своего визита Никита Хрущев на одном из приемов встретился с Джоном Фицджеральдом Кеннеди и вынес самое благоприятное впечатление об этом молодом энергичном сенаторе.

Избрание Кеннеди на пост президента в 1960 году было воспринято в Советском Союзе с надеждой на улучшение отношений между двумя сверхдержавами. Д. Ф. Кеннеди выступил 20 января 1961 года с эмоциональной инаугурационной речью, которая прозвучала в какой-то мере обнадеживающе для Кремля. В своем выступлении только что избранный американский президент призвал Америку никогда не вести переговоры из страха, но никогда не бояться вести переговоры. В этой же речи Кеннеди поставил в известность весь мир, что Соединенные Штаты готовы заплатить любую цену, нести любое бремя, преодолевать любые трудности, поддерживать любого друга, противостоять любому врагу, чтобы обеспечить выживание и успех свободы⁵. Эта часть его обращения содержала прямой вызов коммунизму, который, по мнению американского президента, будет побежден в 1960-е годы.

В качестве жеста доброй воли советская правительственная газета «Известия» опубликовала обращение Д. Ф. Кеннеди полностью. Образ молодого американского лидера импонировал простым гражданам Советского Союза. Он особенно выигрывал в сравнении с отечественными дряхлыми партийными лидерами.

Собственно, и сам Н. С. Хрущев, который лелеял идею улучшения политических отношений с Соединенными Штатами, культивировал положительный образ нового американского президента. Дело в том, что ведение холодной войны оказалось во всех отношениях очень дорогостоящим даже для такой сверхдержавы, как СССР. Кроме того, возможность напрямую вести переговоры по различным вопросам с американским президентом, по мысли советского лидера, придавала ему больший политический вес у себя дома.

Однако Д. Ф. Кеннеди не удалось изменить статус холодной войны. Его внешняя политика представляла лишь его собственный вариант сдерживания. Более того, упрощенный подход американского президента к вопросу противостояния Советам и коммунистам с помощью военной силы почти привел мир на грань термоядерной войны во время Карибского кризиса в 1962 году. «Кеннеди рискнул ядерной войной, чтобы продемонстрировать свою твердость по отношению к Хрущеву и Кастро. Ракеты на Кубе никоим образом не угрожали безопасности Соединенных Штатов в том смысле, в котором президент преподносил это в то время»⁶.

Карибский кризис был разрешен на дипломатическом уровне. Он послужил серьезным предупреждением для мировых лидеров и заставил людей осознать, насколько тонка грань между мирным сосуществованием и ядерным апокалипсисом.

Воспитание страхов в сочетании с идеологическими мифами оставалось основным пропагандистским средством воздействия на общественное сознание народов обеих стран. Агитация была направлена на создание в головах людей мысли о постоянной готовности к войне. Эта пропаганда рисовала коллективный образ врага соответственно для каждой страны. Угроза ядерного уничтожения еще больше нагнетала истерию холодной войны. В этих условиях абсурдная и постоянно нарастающая гонка вооружений обретала извращенный смысл вынужденной необходимости.

Как в СССР, так и в США людей снабжали идеологическими формулировками для обоснования абсолютной необходимости сражаться и умирать за дело свободы, когда дело дойдет до военного противостояния. В СССР свобода означала следование по пути, указанному великим В. И. Лениным, к неизбежному триумфу коммунизма. В Соединенных Штатах это означало сохранение возможности наслаждаться свободами капиталистического мира.

Международная общественность была потенциально подготовлена для восприятия идеи ядерного военного столкновения. При этом в тени оставался тот факт, что в этой войне не будет победителей. Такая война, помимо невероятных человеческих жертв и страданий, приведет к глобальной экологической катастрофе, растянутой на последующие столетия. По сравнению с этой войной все другие военные конфликты, когда-либо происходившие на земном шаре, покажутся просто пустячными.

Напряженная международная ситуация рождала тревожную мысль том, с какой легкостью может быть развязана ядерная война. В сознании простых людей это могло быть всего лишь делом случайного нажатия какой-то кнопки или сбоя в работе какого-нибудь управляющего устройства. Простая человеческая ошибка могла привести к тяжелым непоправимым последствиям. В условиях всеобщего страха и взаимных подозрений даже малый инцидент мог быть неверно истолкован и привести к военной конфронтации, завершившейся термоядерной войной.

Как следствие постоянной целенаправленной работы пропагандистской машины порождалось искаженное восприятие событий и недоверие к любому гражданину, прибывшему из вражеского лагеря. Каждый американец в Советском Союзе был подозрительной личностью, не говоря уже о том, что он становился объектом профессионального внимания специальных секретных служб. Без особого преувеличения турне американца в Советский Союз во времена холодной войны можно было приравнять к посещению вражеской территории в период нестабильного перемирия.

Именно в такой атмосфере девятнадцатилетний американец и бывший морской пехотинец США Ли Харви Освальд появился в октябре 1959 года в Советском Союзе.

Часть I
Освальд в Москве

Глава 1 Американский перебежчик

Американский перебежчик Ли Харви Освальд, бывший морской пехотинец, сдал свой паспорт в американское посольство в Москве… в тот же день… он подал заявление на получение советского гражданства.
Washington Evening Star, 31 октября 1959 года

Когда он [Освальд] появился здесь с просьбой о предоставлении убежища в Советском Союзе, мы были против… Он не представлял для нас никакого интереса… Сама его просьба о предоставлении убежища вызвала у нас большие сомнения.
Из интервью бывшего председателя КГБ Владимира Семичастного, ноябрь 2000 года

Четверг, 15 октября 1959 года

По дороге в медицинский институт я раздумывал над докладом, который должен был сделать на предстоящей студенческой научной конференции в Тартуском университете в Эстонии. С моим скромным опытом публичных выступлений я опасался, как бы не стушеваться перед незнакомой аудиторией…

В этот же день американский турист Ли Харви Освальд прибыл в Советский Союз через таможню в Выборге на границе с Финляндией. Освальд был необычным туристом. Он испытывал особое влечение к Стране Советов, и его мысли были заняты тем, как остаться здесь навсегда.

Я давно самостоятельно изучал английский язык. Мне недоставало разговорной практики, но я бы скорее недоверчиво улыбнулся предсказанию, что в силу странностей судьбы в недалеком будущем Освальд станет моим другом. Если бы далее было предсказано, что этот мой будущий друг будет замешан в убийстве президента Соединенных Штатов Америки и сам вскоре погибнет, я бы отверг все это как глупую фантазию. Обычный день и какой-то мрачный бред!

В Освальде не было ничего, что выделяло бы его из толпы. Несколько выше среднего роста, среднего телосложения. Обычные черты лица. Наблюдательный глаз мог бы отметить его выправку, которая присуща военным, а при ближайшем рассмотрении – умный, хотя и несколько настороженный, взгляд его серо-голубых глаз и едва заметную тень полуулыбки на его плотно сжатых губах.

В своих визовых документах он представил о себе следующую информацию:

род занятий – студент;

дата и место рождения – 18 октября 1939 года, Новый Орлеан, штат Луизиана, США;

родственники в США – мать, Маргарита Освальд.

Это был его первый визит в СССР. Для любознательного молодого американца эта страна, скрытая за «железным занавесом», должно быть, таила много открытий и сюрпризов. Срок действия его визы истекал 21 октября, и у него было меньше недели для осуществления своих планов. Не теряя времени, Освальд сразу же отправился в Москву – столицу СССР и средоточие туристических достопримечательностей.

В Москве в гостинице «Берлин» его встретила Римма Ширакова, девушка лет двадцати пяти, сотрудница советского государственного туристического агентства «Интурист». Американец не говорил по-русски, и Римма стала его переводчицей и сопровождала его в экскурсионных турах.

В первой половине дня они совершили автомобильную экскурсию по Москве, во время которой Освальд, не перебивая, вежливо выслушивал ее комментарии о достопримечательностях древней русской столицы. После обеда, когда Римма предложила продолжить обзорное турне, американец сказал, что хочет поговорить с ней наедине. Это нарушало установленный распорядок, но она не видела ничего страшного в небольшом отклонении от протокола.

То, что Освальд сказал, застало сопровождающую врасплох: он хотел бы подать заявление на получение советского гражданства. Освальд объяснил, что разочарован своей жизнью в США как по личным, так и по политическим соображениям. Он попросил Римму помочь связаться с соответствующими советскими органами и дать совет по поводу его первых шагов.

Хорошие коммуникативные навыки были обязательными в профессии Риммы Шираковой. Ей приходилось иметь дело с разными туристами. Некоторые выдавали совершенно безумные вещи в надежде произвести впечатление на привлекательную русскую переводчицу. Римма воспринимала их эскапады как комплимент и не относилась к ним серьезно.

Но как поступить с этим американцем? Ей еще не приходилось иметь дело с потенциальными перебежчиками. Возможно ли, что Освальд был одним из тех искателей романтических приключений со своим пусть странным, но невинным способом привлечь ее внимание и развлечься? Ему определенно удалось произвести на нее впечатление. Но действительно ли этот молодой американец имел в виду то, о чем говорил, – желание получить советское гражданство?

Римма Ширакова решила, что ей следует позвонить начальству, сообщить о просьбе Освальда и получить инструкции относительно своих дальнейших действий. Пусть это будет их головная боль, решила она.

Как и ожидалось, возникло много вопросов. Конечно, это был достаточно редкий случай. Наверху было принято решение позволить американцу пройти все формальности, связанные с подачей заявления. Тем временем Римме было велено оставаться рядом с ним и смотреть в оба.

Получив инструкции, она помогла Ли Харви Освальду составить письмо в Верховный Совет СССР с просьбой о предоставлении ему советского гражданства. Письмо американца гласило:

«Окт. 16, 1959. В Верховный Совет СССР. Я, Ли Харви Освальд, прошу предоставить мне гражданство в Советском Союзе. Моя виза действительна с 15 октября и истекает 21 октября… В настоящее время я являюсь гражданином Соединенных Штатов Америки. Я хочу получить гражданство, потому что я коммунист и рабочий. Я жил в загнивающем капиталистическом обществе, где рабочие являются рабами. Мне двадцать лет, я отслужил три года в корпусе морской пехоты США, служил в оккупационных войсках в Японии. Я видел американский империализм во всех его проявлениях. Я не хочу возвращаться ни в какую другую страну за пределами Советского Союза. Я готов отказаться от своего американского гражданства и взять на себя обязанности советского гражданина. Я откладывал деньги, которые заработал, будучи рядовым в американской армии, в течение двух лет, чтобы приехать в Россию с целью получить здесь гражданство… Я прошу, чтобы моя просьба была рассмотрена по возможности быстрее.

Искренне,

Ли Х. Освальд»¹

Римма заверила Освальда, что ее руководство свяжется с паспортно-визовым отделом и сообщит о судьбе его заявления.

Подав заявление на получение вида на жительство, американец вошел в сферу внимания Второго главного управления Комитета государственной безопасности (КГБ). Там должны были установить, представляет ли Освальд потенциальную угрозу стране.

Мировая политическая ситуация и состояние холодной войны требовали очень деликатного подхода к любому вопросу, связанному с американскими гражданами, которые находились на советской земле. Н. С. Хрущев стремился улучшить международный климат как предварительное условие сокращения огромных расходов СССР на вооружение. Это позволило бы направить больше ресурсов в экономику страны. В этой обстановке важно было не спровоцировать ухудшения международной обстановки и не сорвать его инициативы. Следовало убедиться, что этот американец не является участником какой-то схемы, целью которой является бросить тень на советско-американские отношения в преддверии предстоящего Парижского саммита².

Даже если Освальд был просто еще одним романтическим молодым американцем или искренне верил во благо социалистической системы, он все равно представлял проблему. Идеалист может полностью изменить свое мнение после того, как его представления столкнутся с суровой реальностью. Более того, те, кто его послал, могут им манипулировать именно из-за его идеализма.

Американское правительство рассматривает несправедливое отношение к своим гражданам за границей как вызов собственно США и действует соответствующим образом. Когда дело касается политики, трудно заранее предсказать, какой, казалось бы, незначительный инцидент может в одночасье приобрести международное значение.

Освальд не терял времени, чтобы сделать свой первый шаг, – он попросил советское гражданство почти сразу же по прибытии в Москву. Разумно предположить, что его следующий шаг будет зависеть от официального ответа на его письмо. Однако предварительно в КГБ должны были собрать информацию об Освальде.

На этом этапе изобретательные оперативники КГБ дали американцу прозвище Налим, намек на рыбу, которая прячется глубоко в темных норах и которую нелегко оттуда вытащить. А пока за Освальдом велось скрытое наблюдение. Ожидалось, что, возможно, сам американец сделает неверный шаг, который позволит раскрыть его истинные намерения.

Отправив свое заявление, Освальд неожиданно обнаружил, что у него появилось много свободного времени. Он сделал первый важный шаг на пути к тому, во что он верил, – к новой жизни в СССР. Его дело находилось в руках советских властей.

Освальд решил стать на некоторое время обычным туристом, и пусть все идет своим чередом. Его гид Римма также полагала, что нет смысла все время сидеть в гостиничном номере, а потому предложила программу развлечений.

На третий день пребывания в Москве Ли Харви в сопровождении Риммы совершил прогулку и осмотрел множество достопримечательностей столицы. Должность Шираковой позволяла ей находиться рядом с Освальдом большую часть рабочего времени. Она пользовалась определенным доверием со стороны американца, и вскоре у них наладились вполне дружеские отношения. Действительно, Римма была первой, с кем Освальд поделился своим желанием получить советское гражданство, и она охотно помогала ему в этом. Ведь она временно была его единственным связующим звеном с властями.

Римма была очень внимательна к нему. Она расспрашивала Освальда о нем самом и причинах желания жить в СССР. Молодой американец сказал ей в общих чертах, что разделяет идеалы советского народа. Возможно, чтобы произвести впечатление на советские власти и повысить свои шансы быть принятым в Советском Союзе, Освальд также сказал ей, что владеет секретной информацией о военных самолетах США³.

На третий день пребывания в Москве и вдали от дома, 18 октября, Освальд отпраздновал свой двадцатый день рождения. Римма поздравила его и подарила книгу – роман Федора Достоевского «Идиот». Она подписала книгу следующим образом: «Дорогой Ли, прими мои искренние поздравления. Пусть сбудутся все твои мечты! 18.10.1959. Москва. Твоя Римма»⁴.

Возможно, Ширакова выбрала и подарила книгу «Идиот» с самыми лучшими намерениями и без какого-либо намека. Хотя от этих непредсказуемых русских женщин можно ожидать чего угодно. Но выбрать из множества других книг именно роман «Идиот» в качестве подарка американцу, который только что подал заявление на получение советского гражданства! Главный герой книги – граф Мышкин – идеалистически верил в добро мира и был трагически не понят окружающими.

Освальд все эти дни находился в состоянии напряжения, ожидая решения властей. В своем дневнике он так рассказал о своем душевном состоянии: «[Я] встревожен, поскольку моя виза действительна только в течение пяти дней, а от властей все еще нет никаких известий по поводу моей просьбы»⁵.

Римма Ширакова постоянно подбадривала его, и Освальд написал: «…хотя я слишком нервничаю, она [Римма] „уверена“, что я скоро получу ответ»⁶. Он, должно быть, полагал, что его сопровождающая имеет доступ к информации о продвижении его письма. И когда Римма говорила, что ему не следует волноваться, Ли Харви думал, что она располагает какой-то положительной информацией о ходе рассмотрения его заявления.

На пятый день, когда Освальд подумал, что уже не может больше терпеть, Ширакова сказала, что на следующее утро его вызывают на собеседование в паспортно-регистрационное управление. Это была хорошая новость, так как срок действия визы Освальда истекал на следующий день. Учитывая все обстоятельства, американец склонялся к мысли, что окончательное решение будет принято в его пользу, а собеседование – простая формальность. Иначе зачем им было откладывать все это до самого последнего дня его пребывания в стране? А Римма, которая, должно быть, была на связи с руководством, всегда оставалась такой оптимистичной и обнадеживала его.

Беседа с чиновником на следующее утро обернулась горьким разочарованием. Освальд столкнулся с абсолютно непробиваемым бюрократизмом. Вместо того чтобы похлопать Освальда по плечу и сказать, что его будут счастливы принять в СССР, чиновник предложил Освальду забыть все свои глупости и вернуться домой.

Вот как Освальд описал эту беседу: «21 октября… Встреча с одним чиновником. Лысеющий крепыш, в черном костюме, довольно хороший английский¹, спрашивает меня, чего я хочу. Я говорю, что хочу получить советское гражданство, он спрашивает, почему я даю расплывчатые ответы о „Великом Советском Союзе“. Он говорит мне: „СССР великий только в литературе“, хочет, чтобы я вернулся домой. Я ошеломлен…»^8.

Между прочим, этот чиновник, который был представителем КГБ, вряд ли стал бы ставить под сомнение величие СССР перед советским гражданином. По всей вероятности, его пренебрежительные замечания о Советском Союзе были брошены с целью вызвать Освальда на спор. Задача сотрудника КГБ заключалась в том, чтобы получить как можно больше информации о молодом человеке, сидевшем перед ним, и посмотреть, как американец будет отстаивать свои взгляды на СССР.

И все же хмурый чиновник оставил Освальду проблеск надежды, сказав, что уточнит в компетентном ведомстве насчет возможности продлить визу, срок действия которой истекал в восемь часов вечера того же дня. Освальду позвонят и сообщат результат.

Звонок раздался во второй половине дня, буквально за два часа до истечения срока действия визы Освальда. Ему сообщили, что виза не будет продлена и он должен покинуть страну немедленно.

Возможно, в силу юношеской иррациональной веры в то, что все в итоге обернется в его пользу, Ли Харви надеялся, что решение будет положительным. Советские компетентные органы были прекрасно осведомлены о ситуации с его визой. У них было целых пять дней на рассмотрение его письма-заявления, однако они оттянули собеседование с ним до последнего дня. Молодой американец ясно показал, что был тверд в своем намерении относительно СССР и в своем желании остаться здесь; ему нравится эта страна. Он не поддался на уговоры скептически настроенного и обескураживающего своими заявлениями чиновника.

Освальд испытал острое чувство унижения, разочарования и ярости, смешанной с жалостью к себе из-за несправедливого обращения с ним. Он был раздавлен и унижен. Все его мечты и стремления были разбиты и уничтожены.

В знак протеста Ли Харви решил покончить с собой. Вот как он описал это в своем дневнике: «Я потрясен! Мои мечты! Я ждал два года, чтобы быть принятым. Мои самые смелые мечты разбиты из-за мелкого чиновника. В 19:00 я решаю покончить с этим. Замочить запястье в холодной воде, чтобы заглушить боль. Затем порезать мое левое запястье. Затем погрузить запястье в ванну с горячей водой. Я думаю: „Когда Римма придет в восемь и найдет меня мертвым, это будет большой шок“. Где-то играет скрипка, а я смотрю, как уносится моя жизнь, я думаю про себя, как легко умереть и „сладкая смерть“ (под скрипку). Около 08:00 Римма находит меня без сознания (вода в ванне насыщенного красного цвета), она кричит (я помню это) и бежит за помощью»⁹.

Приведенная версия событий вокруг попытки самоубийства Освальда основана на том, что он сообщает в своем дневнике¹⁰. Следует иметь в виду, что информация в дневнике – это его ретроспектива событий, изложенная позднее более зрелым человеком о том, что произошло с ним в Москве почти за два с половиной года до этого. В своем дневнике он вспоминал мотивы и поведение своего прежнего наивного «я».

Более поздний Освальд вряд ли стал бы рассматривать свою попытку самоубийства как повод для самолюбования. Хотя он не мог не упомянуть об этом как о свершившемся событии, он сделал попытку снабдить это «событие» романтической аурой, которая избавила бы его уязвленное самолюбие от воспоминаний о таком поспешном и незрелом поступке.

До тех пор, пока Освальд несильно отклонялся от реальных фактов, он мог чувствовать себя свободно и редактировать свой рассказ по своему вкусу. В то время он не мог и представить себе, что спустя годы армия исследователей будет шаг за шагом и минута за минутой отслеживать все его поступки в Москве и других местах. Что они обнаружат все несоответствия в том, что он говорил о себе и своей жизни.

По свидетельствам Риммы Шираковой, Розы Агафоновой¹¹ и Юрия Носенко¹², вырисовывается несколько иная картина случившегося¹³. Основные расхождения в рассказе Освальда касаются времени и некоторых косвенных деталей, но не самого факта попытки самоубийства.

Согласно их рассказам, Освальду в полдень сообщили, что его ждут в паспортно-регистрационном бюро отдела виз и регистрации (ОВИР) в 15:00. Билет для Освальда на поезд до Хельсинки уже был заказан. Персонал отеля «Берлин» был проинформирован об этом. Освальду также сообщили, что в 14:40 его будет ждать машина, чтобы отвезти в ОВИР, и что Римма встретит его внизу в вестибюле отеля для сопровождения во время последнего официального визита. Для молодого американца единственным разумным объяснением всему этому было то, что его заявление на получение вида на жительство было отклонено и что ему придется покинуть Советский Союз в тот же день. Освальд был поставлен перед необходимостью предпринять какие-то действия, чтобы отсрочить свой отъезд.

По словам Риммы, когда Освальд не появился в вестибюле, была поднята тревога. Сотрудники гостиницы обнаружили, что дверь его номера заперта, и никто не отвечал на стук. Ситуация требовала решительных действий. Двое сопровождавших ее охранников открыли дверь запасным ключом. Они обнаружили американца у ванны, наполненной водой с кровью. Его запястье было перерезано. Римма видела все это из-за спин двух мужчин.

Была вызвана «Скорая помощь», и Освальда срочно доставили в Боткинскую больницу. В его номере была найдена предсмертная записка, в которой он написал: «Я проделал такой долгий путь, чтобы найти смерть, но я люблю жизнь»¹⁴.

Своим поступком Освальд подтвердил серьезность своих намерений относительно СССР, но пропустил заключительный акт в ОВИРе. Американцу еще не было официально отказано в советском гражданстве. Окончательное решение должны были ему сообщить в визовом отделе. Но еще оставался шанс, что в последнюю минуту все может измениться. Настоящие намерения человека раскрываются, когда он оказывается в экстремальной ситуации.

Возможно, это была очередная уловка КГБ, чтобы узнать истинные намерения Освальда, заставив его сначала поверить, что его заявление было отклонено, а затем удовлетворить его просьбу в последний момент, когда он уже потерял всякую надежду?

Своей попыткой самоубийства Освальд преследовал определенную цель. Советские власти не могли рисковать своей международной репутацией, торопя отъезд раненого американца. Из чисто гуманных соображений ему следовало прежде всего оказать медицинскую помощь. Так и случилось. Возможно, Освальд и вел себя нерационально, но его расчеты полностью оправдались.

В истории болезни Освальда говорилось, что он нанес себе лишь поверхностное ранение кожи на левом запястье. Крупные кровеносные сосуды не были затронуты, что могло бы существенно повлиять на конечный исход. Анализ крови не выявил признаков массивной кровопотери. Освальд никогда не терял сознание¹⁵. В его истории болезни не было упоминания о переливании крови, так как к этому не было показаний. Пациент был иностранцем, и даже если сама травма рассматривалась как легкая, формальный медицинский протокол должен быть тщательно соблюден.

Есть один важный медицинский аспект, который необходимо учитывать в связи с любой попыткой самоубийства. Во всех подобных случаях требуется проведение психиатрической экспертизы с целью выяснения состояния психического здоровья пациента. Игнорирование этого может быть чревато серьезными медицинскими и юридическими последствиями. Психически больной может повторить суицидальный акт или перенаправить свою агрессию на окружающих. В последнем случае он будет представлять опасность для других.

Действительно, после того как Освальду была оказана первая помощь, его поместили в психиатрическое отделение для наблюдения. Им занималась психиатр Лидия Михайлина. Она общалась со своим американским пациентом через переводчика. В истории болезни Освальда представлены результаты этой психиатрической экспертизы.

В истории болезни мы находим рассказ Освальда о том, как и почему он приехал в СССР. Он откладывал деньги в течение трех лет, чтобы иметь возможность приехать в эту страну и остаться здесь навсегда. Американец обратился в Президиум Верховного Совета с просьбой предоставить ему советское гражданство, но не получил никакого ответа. Срок его визы вышел, и ему надо было покинуть страну. Чтобы отсрочить свой отъезд, он нанес себе травму. Освальд сожалел о своем поступке. Запись заканчивается замечанием психиатра, что пациент больше ничего не сообщил¹⁶.

Возникают сомнения по поводу полноценности психиатрической экспертизы, проведенной врачом, который не говорит на языке пациента. Из приведенного выше медицинского заключения совершенно очевидно, что психиатру не удалось установить атмосферу доверия со своим американским пациентом. Освальд ничего не сообщил, кроме простого изложения голых фактов о том, что произошло, и выразил свое сожаление. Строго говоря, эту психиатрическую экспертизу следует считать неубедительной¹⁷.

Освальда перевели в общую палату. Советские власти не были заинтересованы в решении главного вопроса о том, была ли попытка самоубийства Освальда просто единичным иррациональным актом отчаяния или симптомом серьезного психического заболевания. Они предпочли проигнорировать тот факт, что юридически психически больной человек не несет ответственности за свои поступки, а неустановленное психическое заболевание может привести к весьма трагическим последствиям.

Вспоминается, как во время прохождения курса психиатрии в мединституте обсуждалась поучительная история болезни одного психически больного. Пациент, который находился в стабильной ремиссии и которого собирались выписывать, внезапно напал на своего палатного врача и острым гвоздем тяжело ранил в шею. Позже выяснилось, что психиатр, опытный врач, около года назад обронил неудачное замечание в присутствии этого пациента, которое тот принял на свой счет. Пациент все последующее время искусно скрывал свои намерения и ждал шанса отомстить.

В пользу Освальда говорит то, что если у него были бы психические отклонения, то это, несомненно, было бы обнаружено во время его службы в корпусе морской пехоты США. Ли Харви был оператором радарной установки, контролировавшей воздушное движение¹⁸. Американские психиатры, несомненно, хорошо знали свое дело и не допустили бы служащего с психическими отклонениями к управлению воздушным движением на военной авиабазе!

Попытка самоубийства американского гражданина, произошедшая в центре Москвы, была чревата возможностью возникновения международного скандала. Она могла быть истолкована недоброжелателями как пример того, как советские власти своими действиями довели до самоубийства молодого американца. Данная щекотливая ситуация требовала срочного разрешения.

Чтобы избежать международного скандала, разумным решением со стороны советских властей было бы немедленно проинформировать американское посольство о случившемся и предложить им самим заняться своим гражданином. Но такой разумный шаг так и не был сделан. Власти взяли на себя единоличную ответственность и хотели быстрее замять этот инцидент.

По словам Лидии Михайлиной, в день выписки Освальда в больнице появились два сотрудника КГБ и изъяли его историю болезни¹⁹. Это как бы обозначило общую тенденцию в отношении него: где бы события ни происходили, неизменно появлялись сотрудники КГБ и изымали все материальные свидетельства, касавшиеся Освальда.

Но действительно ли американец был так близок к самоубийству? У меня есть все сомнения на этот счет. Отказ властей удовлетворить его просьбу, несомненно, потряс его. Но Освальд умел собраться и принять разумное решение.

Он был также склонен к театральным эффектам. Не умаляя серьезности поступка, я не могу не увидеть трагикомический мотив в его попытке «суицида». Освальд выбрал ванную комнату в качестве места своего «последнего акта». Он не хотел испытывать боль и решил охладить запястье водой из-под крана. Идея была разумной, но американцу понадобилось бы более глубокое охлаждение, чтобы снять ощущение боли. Его самоубийство под звуки скрипки придавало сцене в ванной мелодраматическую окраску. Самоубийство было приурочено к приходу Риммы Шираковой. Освальд был уверен в ее пунктуальности. Она была нужна ему как свидетель и человек, который поднимет тревогу. Опустив свое слегка порезанное запястье в ванну, где немного крови, подвергшейся гемолизу, окрасило воду в кроваво-красный цвет, он мог быть уверен, что напугает кого угодно. Поэтому, когда его увидели у ванны, очевидно, полной крови, шок и паника окружающих были вполне искренними.

Если Освальд попыткой самоубийства стремился привлечь к себе внимание, то он определенно преуспел, но только в известной степени. Будучи молодым и неопытным, он, возможно, полагал, что сможет заставить бюрократов, которые отклонили его заявление, изменить свое мнение. Однако молодой человек определенно переоценил то влияние, которое его поступок мог произвести на власти.

При других обстоятельствах советские чиновники, возможно, вообще не обратили бы на него внимания. Но Освальд, очевидно, представлял определенный интерес для советской разведки. И этот интерес перевесил все другие соображения, включая нерешенную проблему с психическим здоровьем и связанные с этим риски.

Всего неделю спустя Освальд занял номер в отеле «Метрополь». Порезы на его левом запястье полностью зажили. В тот же день его вызвали на собеседование в ОВИР. В своем дневнике он запишет, что там были «четыре чиновника… неизвестные мне. Я сказал, что хочу стать советским гражданином. Я говорю, что хочу проживать в Советском Союзе… дал им свои документы об увольнении из морской пехоты. Они сказали, что посмотрят… ждите нашего ответа»²⁰.

Итак, ему было разрешено остаться в стране в ожидании дальнейшего решения, и это давало некоторую надежду. Между тем впереди опять были разочаровывающая задержка и неопределенность.

Глава 2. Освальд торопит события

Если одна мечта рухнет и разобьется на тысячу осколков, никогда не бойтесь поднять один из этих осколков и начать все сначала.
Флавия Уидн

Со времени последнего визита Освальда в ОВИР прошло несколько недель. Однако советская сторона не спешила прийти к окончательному решению относительно его просьбы. Американец по-прежнему пребывал в подвешенном состоянии по поводу своего будущего.

Чтобы ускорить решение своего вопроса, Освальд решил подойти к проблеме с другой стороны и 31 октября нанес визит в американское посольство, где он сообщил консулу Ричарду Снайдеру о своем решении отказаться от американского гражданства и стать гражданином Советского Союза. Полный решимости, он театральным жестом бросил свой американский паспорт на стол. Освальд отказался слушать благонамеренные уговоры сотрудников посольства, которые пытались удержать его от этого, как они считали, поспешного и глупого поступка.

Последовала эмоциональная словесная перепалка, в ходе которой Освальд, разгорячившись, заявил, что он был готов поделиться с Советами теми знаниями, которые он приобрел во время службы в морской пехоте по своей специальности¹. Если Освальд собирался действительно так поступить, то к его заявлению следовало отнестись серьезно, поскольку дело касалось военной секретной информации и государственной безопасности.

Снайдер не был убежден в том, что Освальд основательно обдумал свой поступок. Он положил его паспорт в сейф и не собирался немедленно начать формальную процедуру расторжения гражданства. Опыт ведения дел с американскими перебежчиками научил его ценить бюрократические проволочки. Эти несчастные, если не канули в небытие, зачастую вскоре раскаивались и умоляли посла помочь им вернуться на родину, но пути назад были отрезаны.

Освальд вышел из посольства, лишь на словах отказавшись от своего американского гражданства. Юридически он по-прежнему был гражданином Соединенных Штатов. Чтобы еще раз подчеркнуть серьезность своих намерений, он направил в американское посольство письмо с просьбой лишить его американского гражданства. «Я уверен, что русские примут меня после этого знака моей веры в них»,– написал Ли Харви в своем дневнике².

Если угрозы, высказанные им в посольстве, не были блефом, Освальд ступал по очень тонкому льду. Американцу, собирающемуся передать Советам секретную информацию, в том числе о полетах американского самолета-шпиона U‑2, было очень неразумно раскрывать свои намерения перед сотрудниками американского посольства.

Разведывательные полеты сверхсовременных самолетов U‑2 над секретными военными и промышленными районами Советского Союза совершались с 1956 года. В результате этих полетов был получен огромный объем разведывательных данных о советской военной активности и потенциале.

Парадоксально, но при всем том, что СССР демонстрировал свое технологическое превосходство в исследованиях космического пространства, а его межконтинентальные баллистические ракеты были способны достичь любой точки Земли, советская противовоздушная оборона (ПВО) еще не располагала средствами поражения такой высотной цели, как самолет U‑2. Советские войска ПВО могли лишь беспомощно отслеживать эти полеты на экранах своих радаров. Открыто выразить официальный протест правительству США по поводу этих полетов было бы равносильно публичному признанию технического отставания противовоздушной обороны Страны Советов. Это поставило бы Советский Союз в очень невыгодное положение как внутри страны, так и за рубежом.

Прекратить вторжение этих самолетов на территорию СССР было чрезвычайно важно как с военной, так и политической точки зрения. Н. С. Хрущев оказывал сильное давление на советскую разведку, военных и разработчиков оружия, требуя положить конец полетам U‑2. Это указание стало одним из приоритетных направлений деятельности советской разведки и других вовлеченных структур.

Как стало известно после бегства Юрия Носенко на Запад, американское посольство было нашпиговано «жучками» и круглосуточно прослушивалось сотрудниками КГБ³. То, что говорилось в посольстве, незамедлительно становилось достоянием советских секретных служб. Им было бы очень интересно узнать больше об Освальде и его службе в морской пехоте. А Освальд, похоже, знал немало.

Освальд, по словам его командира лейтенанта Джона Донована, имел доступ к местоположению всех баз в районах Западного побережья, мог знать радиочастоты всех эскадрилий, их позывные и численность, количество и типы самолетов в эскадрильях, имена командиров, идентификационные коды входа и выхода. Бывший морской пехотинец знал радиус действия радиостанций и радаров соседских подразделений⁴.

То, что Освальд мог знать о самолетах U‑2, могло вполне пригодиться советским спецслужбам, но говорить в посольстве о своем намерении сотрудничать с ними в этом плане было весьма рискованно. Однако угрозы Освальда, по-видимому, никто в посольстве не принял всерьез. В противном случае он был бы арестован на месте как лицо, представляющее угрозу национальной безопасности США.

Советская разведка имела достаточно времени, чтобы собрать предварительную информацию об Освальде. Этот американец ее заинтересовал. В своем заявлении бывший морской пехотинец сообщил, что его военная служба проходила в Японии. Он также говорил Римме (что было равносильно КГБ), что располагает секретной информацией о самолетах. Маловероятно, что советские спецслужбы проигнорировали эту информацию ввиду ее потенциальной военной важности.

В документах Освальда об увольнении из корпуса морской пехоты США была указана его военная специальность «оператор авиационной электроники», что вызвало очевидный интерес советской разведки. Освальд служил в первой эскадрилье Управления воздушным движением морской пехоты на авиабазе Ацуги в Японии и имел доступ к информации о самолетах-разведчиках U‑2. Советская военная разведка располагала полученной по своим каналам информацией об этой секретной авиабазе в Японии, на которой укрывались самолеты-шпионы U‑2.

Освальд являлся оператором радара, и одной из его служебных обязанностей было направлять самолеты на их цели с помощью радара, связываясь с пилотами по радио. Освальд действительно наблюдал, как самолеты U‑2 взлетали с аэродрома и садились на него после выполнения своих секретных заданий. Он дежурил с группой наблюдения морской пехоты в диспетчерском пункте и мог отслеживать перемещение самолетов U‑2 на экране радара.

Ряд полетных характеристик U‑2, оцененные по данным мониторинга, не были секретом ни для Освальда, ни для тех, кто работал рядом. Они знали о большом угле набора высоты самолета, его крейсерской и максимальной скорости, полетном времени, а также что он мог летать на высоте 30 километров. Освальд располагал также и другими сведениями о совершенно секретном самолете U‑2.

Советская разведка имела в Японии свои источники получения информации об U‑2, и многое, что Освальд знал об этом самолете, было уже хорошо известно спецслужбам. Вместе с тем в этом деле всегда возникают вопросы, и Освальд мог бы помочь внести ясность и разрешить сомнения. Советской разведке было важно получить данные о потолке полета самолетов и другую информацию⁵.

Визит Освальда в американское посольство был лишь одной из его первых попыток убедить советские власти в своей лояльности и искренности. После неудачного посещения посольства Освальд пишет два письма своему брату Роберту. В этих посланиях он назвал причины, по которым решил остаться в СССР. В первом коротком письме, датированном 2 ноября, он подтверждал свое решение остаться в СССР. Это было в ответ на телеграмму Роберта, где тот предостерегал брата от совершения ошибки.

Освальд писал: «Мне сказали, что мне не придется покидать Советский Союз, если я этого не захочу. Тогда это мое решение: я не покину эту страну, Советский Союз, ни при каких условиях. Я никогда не вернусь в Соединенные Штаты, страну, которую я ненавижу»⁶.

Мать Освальда – Маргарет – и Роберт позвонили из Штатов. Они взывали к Освальду, чтобы тот пришел в себя и вернулся домой.

В своем втором письме своим родным, датированном 26 ноября, длинном и эмоциональном, Освальд писал: «Я борюсь за коммунизм. Это слово напоминает вам о рабах или несправедливости. Это из-за американской пропаганды. Поищите это слово в словаре или, что еще лучше, прочтите книгу, которую я впервые прочитал, когда мне было 15 лет, „Капитал“, в которой содержатся экономические теории и, самое главное, „Коммунистический манифест“. В случае войны я убью любого американца, который наденет форму в защиту американского правительства,– любого американца… У меня нет никаких привязанностей в США… Я хочу и буду жить нормальной счастливой и мирной жизнью здесь, в Советском Союзе, до конца своей жизни»¹.

Датировка писем Освальда позволяет предположить, что он, возможно, написал их, полагая, что советские власти узнают об их содержании. В письмах содержится информация о нем самом и его настроении, которую он, возможно, предоставил с целью повлиять на решение властей в его пользу. Письма Освальда перлюстрировались, содержание их было известно КГБ. Таким образом в Комитете госбезопасности имели полное представление об эмоциональном состоянии американского перебежчика и его намерении остаться в СССР.

После своего визита в посольство США Освальд на некоторое время привлек внимание западных средств массовой информации. «Я удивлен таким интересом. Ночью мне звонят из „Тайм“, звонят из Штатов. Я отказываюсь от всех звонков, не выяснив, от кого это»,– пишет он в своем дневнике⁸.

Ли Харви мог бы воспользоваться вниманием прессы, чтобы объяснить, почему он стремится остаться в СССР. Это должно было благосклонно быть оценено советскими властями и поспособствовало бы положительному решению его вопроса. Вместе с тем он опасался, что, сотрудничая с западными журналистами, он может попасть в ситуацию, которая поставит под угрозу его шансы быть принятым в СССР. Освальд постоянно был настороже, отказываясь давать интервью без разбора и даже разговаривать с представителями СМИ по телефону. Он сделал исключение для Льва Сетяева, репортера радиостанции «Радио Москва»⁹.

Прошли две недели ожидания, а ответа от советских властей все не было. В своем дневнике Освальд отметил, что это были «дни полного одиночества. Я отказываюсь от всех общений, телефонных звонков. Я остаюсь в своей комнате, я страдаю дизентерией…»¹⁰ Возможно, у Освальда, скорее всего, был случай острой диареи, вызванной психологическим стрессом, а не дизентерия.

Первоначальный интерес средств массовой информации к его судьбе прошел. Освальд познал, насколько мимолетным может быть внимание прессы. Он решил снова напомнить о себе, дав пару интервью с той целью, чтобы просто нарушить тоскливую монотонность своего существования.

Его выбор пал на Алину Мосби¹¹ – репортера американского информационного агентства Юнайтед Пресс (United Press), с которой познакомился еще 13 ноября и которая обращалась к нему по поводу интервью. Освальд тщательно обдумал, что он ей скажет, и решил, что ему следует быть предельно сдержанным.

Но он так долго пробыл в уединении своего гостиничного номера, забытый и одинокий, что во время интервью не мог удержаться и излил ей свои обиды. Освальд упустил из виду, что она прежде всего репортер и что он может позже пожалеть о своем откровении.

Молодой человек направил острие своей критики на американский империализм, на расовые и классовые проблемы в США. Он распространялся об учении К. Маркса как способе выхода из этой ситуации. Освальд подчеркнул, что его решение остаться в СССР не было сиюминутным. Теория коммунизма привлекала его с 15 лет, и он тайком и давно вынашивал свое решение. Даже его мать и брат Роберт ничего не знали о его замысле. Освальд сказал, что намерен продолжить свое образование в Советском Союзе, – благо в этой стране оно бесплатное. Он обязательно овладеет русским языком, он не коммунист…

Мисс Мосби отметила, что во время их разговора на лице Освальда часто возникала полуулыбка, больше похожая на ухмылку. Она истолковала ее как отражение скрытого высокомерия и цинизма интервьюируемого.

Следует заметить, что недоброжелатели зачастую придают «ухмылке» Освальда отрицательный смысл, давая понять, что она отражает суть его натуры. Дешевый литературный прием, когда у предвзятого репортера нет желания или умения потрудиться узнать истинный характер человека! Некоторые врожденные анатомические особенности лица могут прочитываться как отражающие эмоции и суть человека. Несколько асимметричная «ухмылка» Освальда как раз и представляла этот случай и никак не передавала мимическое отражение его реального отношения к тому, что он слышал или говорил. Она усиливалась, когда он испытывал внутреннее напряжение.

Когда мисс Мосби останавливается на «ухмылке» Освальда, она подсказывает, в каком контексте следует прочитывать ее интервью. В сочетании с его непопулярными марксистскими пристрастиями и критическим отношением к американским ценностям и политике Освальд в глазах американского читателя предстал весьма сомнительной личностью. Ничего личного: мисс Мосби просто делала свою работу.

Журналист нашла Освальда вежливым, но несколько чопорным. Внешне она выказывала ему сочувствие, но основной ее целью было извлечь из Освальда как можно больше информации для своей статьи. Если Освальд полагал, что привлечет ее на свою сторону своей откровенностью, то он глубоко заблуждался. Позже Освальд испытал глубокое разочарование, когда статья Мосби вышла из печати.

На следующий день после интервью пришла хорошая новость. Документ, доставленный курьером, информировал Освальда о том, что ему разрешено пребывать в СССР до тех пор, пока не будет принято окончательное решение по его делу. Американец истолковал это как признак того, что его инициативы начинают приносить плоды.

Второе интервью Освальд дал 16 ноября Присцилле Джонсон МакМиллан¹² из Североамериканского газетного альянса (North American Newspaper Alliance). Она навестила Освальда непосредственно в его гостиничном номере. МакМиллан нашла Освальда сдержанным, тихим, скорее мягким по своей натуре мальчиком. Как и в интервью с Мосби, он подчеркивал серьезность своих намерений остаться в Советском Союзе. Молодой американец два года ждал этой возможности. Освальд изложил причины своего решения связать свою жизнь со Страной Советов. Он подчеркнул, что никогда не был членом коммунистической партии, хотя и считал себя марксистом. О своей попытке самоубийства Освальд умолчал.

Его пространная речь об экономической теории Маркса не убедила П. Д. МакМиллан. Она нашла его знания в этом вопросе весьма поверхностными. У журналистки также создалось впечатление, что, несмотря на все его увлечение Советским Союзом, Освальд все же оставил себе некоторую свободу действий для возможного возвращения в Штаты¹³.

До конца ноября и весь декабрь американец терпеливо ждал решения своего вопроса. Время медленно тянулось. Проходили дни и ничего не происходило. На какое-то время Римма Ширакова стала его единственной связью с внешним миром. По многу часов Освальд был занят изучением русского языка по русско-английскому самоучителю. Он редко покидал свой гостиничный номер. Его финансы были на исходе. Но администрация отеля, похоже, была удовлетворена обещанием американца оплатить счет, как только он получит денежный перевод из США. Монотонность существования Освальда была нарушена лишь дважды, когда его вызывали в ОВИР для собеседования с тремя чиновниками, которые, как написал он в своем дневнике, «похоже, совсем меня не знают»¹⁴.

Наконец в начале января 1960 года, после почти трехмесячного ожидания с момента его прибытия в Москву, Освальду сообщили, что ему выдан вид на проживание в СССР. За этот период он прошел через попытку суицида, побывал в больнице, общался с разными чиновниками, как американскими, так и советскими, которые проверяли серьезность его намерения остаться в СССР, занимался перепиской, общался с журналистами… Все это время он пребывал в состоянии тоскливого ожидания, неопределенности, страха за свою дальнейшую судьбу… Но он выдержал эти испытания и добился своей цели.

Это было началом счастливого периода. Освальду была оказана значительная финансовая поддержка со стороны Красного Креста. Все его финансовые проблемы, включая счета за гостиницу, были урегулированы благодаря этому щедрому пожертвованию. После у него все еще оставалась приличная сумма, чтобы начать новую жизнь.

На вопрос Риммы, счастлив ли он, Освальд ответил утвердительно. Американец записал в своем дневнике, что ему предложили город Минск в качестве места жительства.

Бывший председатель КГБ Владимир Семичастный¹⁵ отметил, что кроме столицы Белорусской ССР Минска Освальду была предоставлена свобода выбора между довольно большим количеством разных мест, включая любую из прибалтийских республик (Эстонию, Латвию и Литву). Как отметил Семичастный, собственный выбор Освальда пал на Минск¹⁶.

Именно в это время Освальд получил в оперативных разработках КГБ еще одно прозвище – Лихой¹⁷. Оно возникло путем сочетания начальных букв его имени – Ли Харви Освальд. Очень изобретательный подход сотрудников КГБ, свидетельствующий об их богатом воображении. Возможно, данное прозвище было навеяно изобретательностью и активностью Освальда в его стремлении остаться в СССР.

Как сказал Владимир Семичастный в телевизионном интервью, вышедшем в эфир в ноябре 1993 года¹⁸, в КГБ впервые заинтересовались Освальдом, когда тот обратился к властям с прошением о получении советского гражданства. Сотрудники КГБ изучали Освальда под прикрытием паспортно-визового отдела и пришли к выводу, что нет каких-либо оснований позволить американцу оставаться в СССР. Он не обладал какой-либо полезной информацией и был признан весьма посредственным субъектом. Семичастный сказал, что они также не видели перспектив использования Освальда в каких-либо возможных специальных операциях.

Характеристика бывшего сотрудника советских спецслужб противоречит другой информации об этом американце. Так, Освальд продемонстрировал интеллект выше среднего при прохождении курсов радиолокации и управления воздушным движением во время службы в морской пехоте США¹⁹. Лейтенант Джон Донован, командир Освальда на авиабазе Ацуги, считал последнего хорошим руководителем вверенной ему группы, очень компетентным, умнее большинства окружающих его служащих²⁰.

В КГБ были убеждены, что Освальд не был агентом Соединенных Штатов: американские секретные службы вряд ли выбрали бы такую посредственность в качестве своего секретного сотрудника. Утверждение Владимира Семичастного о том, что Освальд не знал никаких секретов, не соответствовало действительности. Позже экс-председатель КГБ признал, что Освальд располагал секретной информацией, но на тот момент она устарела и не представляла интереса для советской разведки. По его выражению, о ней «щебетали все птицы»²². Однако это может быть истолковано и как то, что Освальд был осторожен, чтобы не выдать советским спецслужбам ничего действительно важного. Психолог, наблюдая за телевизионным выступлением В. Семичастного, обратил бы внимание на то, что местами тот демонстрировал классический набор жестов, характерных для тех, кто говорит неправду.

После трехмесячных мытарств Освальда КГБ совместно с Министерством иностранных дел СССР приняли решение отказать Освальду в его прошении остаться в стране. Но, несмотря на возражение спецслужб, Освальду удалось обойти эту всемогущую организацию. Интересно узнать, каким образом мнение КГБ в отношении Освальда было не принято во внимание.

Помощник Никиты Хрущева Леонид Замятин, хорошо осведомленный о том, что происходило в высших эшелонах власти, сообщил следующее. После того как слухи о попытке самоубийства американца достигли ЦК КПСС, оттуда поступил телефонный звонок с требованием представить объяснение. КГБ и МИД представили совместный документ, информирующий Центральный Комитет о ситуации с Освальдом. В отчете высказывалось опасение, что события вокруг американца могут негативно отразиться на отношениях между США и СССР. Также сообщалось мнение сотрудников контрразведки, которые не исключали возможности того, что Освальд был послан в СССР с какой-то секретной миссией.

Этот отчет привлек внимание Екатерины Фурцевой²³, влиятельного члена Президиума ЦК КПСС. Она была известна своей импульсивностью и эмоциональностью. Изучив отчет, высокопоставленная чиновница отругала бюрократов из КГБ и МИДа, которые не смогли понять молодого американца, приехавшего в СССР, чтобы внести свой вклад в построение социализма.

По словам Леонида Замятина, критика Екатерины Фурцевой повлияла на решение в пользу Освальда, и ему наконец был предоставлен вид на жительство. Таким образом, согласно этой версии, Освальду выдали вид на жительство в Советском Союзе лишь потому, что за него заступилась высокопоставленная партийная особа²⁴.

По другой версии, это был член Президиума Анастас Микоян²⁵, который посчитал возможным позволить Освальду остаться в Советском Союзе и похлопотал за предоставление тому вида на жительство²⁶.

Перебежчик Юрий Носенко, бывший сотрудник КГБ, представил свою версию, почему Освальду разрешили остаться в Советском Союзе. Он сказал, что это произошло по причине драматической попытки самоубийства, которую тот совершил²⁷. Опасаясь, что при очередном отказе американец может повторить попытку, было решено предоставить ему вид на жительство. Таким образом, Освальд просто вынудил власти принять решение в его пользу.

Любопытно, что рассказ Носенко во многом перекликается с версией бывшего председателя КГБ Семичастного, который сказал, что, опасаясь, как бы Освальд не повторил попытку суицида, власти решили выслать его из Москвы в Минск²⁸.

Сложность выяснения, кто конкретно стоял за решением выдать Освальду вид на жительство, частично связана с установившейся системой функционирования советской бюрократии. Мнение сверху, высказанное в форме устного указания по телефону, воспринималось как приказ. Это «телефонное право» зачастую было способом управления высшими партийными кругами. Следуя такой практике, не сохранялось каких-либо документальных свидетельств, связывавших конкретное указание с его высоким источником. Похоже, так было и с участием Екатерины Фурцевой и Анастаса Микояна в принятии решения об Освальде.

В то время как Владимир Семичастный преуменьшал интерес руководимой им службы к Освальду, Леонид Замятин утверждал, что молодой американец вызывал определенный интерес у КГБ. В Советском Союзе были обеспокоены также тем, что Освальд мог мог стать потенциальной проблемой в отношениях между США и СССР²⁹.

Трудно представить, что советские спецслужбы не смогли бы выдворить Освальда из страны, если бы они действительно этого хотели. Скорее всего, КГБ имел какие-то виды на Освальда, но пожелал при всем этом остаться в тени и предоставить другим поспособствовать получению американцем вида на жительство.

В сложившихся обстоятельствах вмешательство Екатерины Фурцевой разрешило проблему. Она, опытный член Президиума ЦК КПСС, поднаторевшая в кабинетных играх, проигнорировав возможные международные осложнения, мнение специалистов по контрразведке и неопределенность в отношении состояния психического здоровья Освальда, взвалила бремя ответственности принятия решения на свои плечи, приказав предоставить американцу вид на жительство. Все с облегчением вздохнули и приступили к исполнению указания сверху.

Скептикам пришлось бы довольствоваться расплывчатыми объяснениями об эмоциональной женщине, которая своими решениями бросила вызов всякой логике. Можно было бы возразить, что Екатерина Фурцева была не единственным членом Президиума, которого проинформировали о деле Освальда. Эта информация могла лечь на стол члена Президиума, придерживающегося противоположных взглядов на Освальда. Но, согласно версии КГБ, это была именно Екатерина Фурцева, и все на этом.

Собственный взгляд Освальда на события проливает свет на наивность американца и его незнание приемов работы КГБ. Освальд упоминает в своем дневнике о своих встречах по крайней мере с восемью официальными лицами (то есть сотрудниками КГБ). После каждого интервью Освальд выносил впечатление, что эти люди понятия не имели о его предшествующих интервью. Вот его рассказ об очередной встрече с четырьмя официальными лицами: «Они расспрашивают меня о чиновнике, с которым я встречался ранее (очевидно, тот вообще не передал мое прошение и хотел просто избавиться от меня). Я описываю его, они делают пометки»³⁰.

Освальд был введен в заблуждение, полагая, что тот чиновник плохо отнесся к нему из-за своей нерадивости. На самом деле этот чиновник, сотрудник КГБ, получил инструкции оказать американцу холодный прием. Теперь Освальд встретился с четырьмя внимательными и располагавшими к себе сотрудниками. Американец не разобрался в том, что перед ним разыгрывался спектакль «хороший полицейский против плохого». В этом спектакле первый чиновник играл роль плохого полицейского, в то время как располагающая к себе четверка изображала коллективного хорошего полицейского. Они попросили Освальда рассказать о его предыдущей встрече, внимательно выслушивали обиды американца и выражали ему свое полное сочувствие.

Если бы Освальд прошел специальную подготовку, он не преминул бы раскусить эту бесхитростную игру. Он не удивился бы тому, что ему снова и снова предлагали повторить свою историю, выискивая противоречия в его рассказе. Это была просто их работа – решить, кто перед ними: либо секретный агент, либо просто молодой американец, искренне верящий в благо социалистической системы. Секретный агент терпеливо отнесся бы к этим допросам как к неизбежной рутине. Владимир Семичастный признал, что, изучив Освальда, в КГБ в конце концов не посчитали его секретным агентом США³¹.

В структурах советских секретных служб, вероятно, обсуждалась перспектива возможной вербовки и использования Освальда. Одинокий молодой американец, не обремененный родственниками и с явными прокоммунистическими симпатиями, мог бы представлять интерес в этом плане. Освальд обладал многими полезными качествами: он был предприимчив и изобретателен, амбициозен и настойчив в достижении своих целей. Эти черты характера в полной мере он продемонстрировал, борясь с советской бюрократией и пытаясь получить вид на жительство в Советском Союзе. Его опыт службы в морской пехоте США также был важным преимуществом. В случае вербовки и после прохождения специальной подготовки Освальд мог быть отправлен под другим именем в качестве советского агента за границу.

В КГБ, возможно, рассматривали вероятность использования Освальда в пропагандистских целях – как пример молодого прогрессивного американца, сбежавшего из загнивающего капиталистического мира в передовую страну социализма. Он мог бы выступить по телевидению в этом качестве с разоблачением пороков капитализма. Однако это мероприятие могло легко обернуться политическим конфузом. Во-первых, Освальд был никем и не имел никакого общественного веса. Во-вторых, с самых первых своих шагов в Москве американец продемонстрировал романтический взгляд на Советский Союз, граничивший с полным незнанием страны и системы.

Сотрудники КГБ, возможно, сочли целесообразным продолжить изучение Освальда в течение разумного периода времени, прежде чем принять решение обратиться или не обращаться к нему с предложением о сотрудничестве. Так что американец-перебежчик был нужен им, по крайней мере, на период, пока не будет решен вопрос о возможности его вербовки.

Разумеется, Освальд не имел ни малейшего представления о закулисных играх, проходивших вокруг него, и, должно быть, искренне полагал, что добился получения вида на жительство в СССР благодаря своей предприимчивости и настойчивости.

Часть II
Вкус новой жизни

Глава 3. Знакомство с местным колоритом

Марксистский социализм должен постоянно быть предостережением для историков… как могла доктрина, столь нелогичная и скучная, оказывать столь мощное и длительное влияние на умы людей, а через них и на события истории.
Джон Мейнард Кейнс

6 января 1960 года

Ночной поезд отправился с Белорусского вокзала Москвы в юго-западном направлении в Минск – конечный пункт назначения Освальда.

Мне не раз доводилось ездить на этом поезде. Москва провожает вас архитектурной какофонией современных высотных жилых и офисных зданий вперемешку со «старожилами». Одиноко торчащие фабричные трубы и гротескные промышленные сооружения вносят свой своеобразный вклад в хаотичный облик городских окраин и бесконечных пригородов российской столицы. Постепенно все это остается позади, и виднеются лишь разрозненные постройки и отдельно стоящие домики. Наконец пригородный ландшафт уступает место открытой сельской местности.

Вагон ритмично раскачивается под стук колес. В сгустившихся сумерках внешний мир сужается до ограниченного пространства, выхваченного светом, падающим из окон вагона. Видны лишь убегающая стена из заснеженных елей, выстроившихся вдоль дороги, да прыгающие по сугробам тени. Иногда вдали появляются затерянные огоньки какой-то деревушки… Вы засыпаете в своем теплом купе под ритмичный стук колес, а ваше воображение продолжает рисовать бескрайние замерзшие пространства снаружи.

С наступлением утра и задолго до прибытия в Минск раздается стук в дверь купе и доносится громкий голос проводницы, предупреждающей, чтобы все вставали и готовились к прибытию. Вскоре после этого еще один стук извещает, что готов чай.

Поезд проходит по возвышенности, откуда открывается беспрепятственный вид на город. Видение Москвы, все еще свежее в вашем сознании, затмевает эту другую столицу. Здания низкие и невпечатляющие. Узкая замерзшая речка робко прячется под мостом. Кирпичные постройки какой-то фабрики выглядят как реликвия прошлого столетия¹.

Состав замедляет ход и вскоре останавливается. Из громкоговорителей звучит приветственный марш, предназначенный только для немногих важных маршрутов.

Среди общей суеты Освальд сидел в своем купе, терпеливо ожидая прибытия представителей Красного Креста. Таковы были инструкции, полученные в Москве. Поток высаживающихся пассажиров наконец иссяк, и появились две сотрудницы Красного Креста.

На плохом английском одна из них сообщила, что для него забронирован номер в гостинице «Минск», куда они сейчас и отправятся.

Американец с сопровождающими прошли через зал ожидания вокзала и вышли на Привокзальную площадь. Освальд впервые увидел вблизи город, который на некоторое время станет местом его проживания.

По сравнению с бурлящей Москвой Минск производил впечатление тихого провинциального городка. Никаких толп. На улицах немногие автомобили советского производства². Две многоэтажные башни-близнецы, возвышающиеся на противоположных сторонах улицы Кирова, создавали впечатление символических ворот в город. Освальд мог различить статуи рабочих, установленные высоко по углам башен. Вокруг преобладали в основном четырехэтажные здания. Приезжий поймал себя на мысли, что он ожидал увидеть что-то более впечатляющее и подходящее для города – столицы БССР.

Освальд отметил, что женщин было больше, чем мужчин. Он подумал, что, возможно, мужчины были на работе. Многие мужчины носили шапки-ушанки. Длинные уши этих шапок хорошо защищали от холодного ветра. Освальд решил приобрести такой головной убор местного производства при первой же возможности.

Было много хорошеньких девушек. Американец поймал несколько брошенных в его сторону любопытных взглядов и почувствовал себя несколько особенным.

В сопровождении сотрудниц Красного Креста Освальд сел в ожидавшую их машину. Поездка до гостиницы «Минск» на проспекте Сталина³ заняла всего несколько минут. Она запомнилась огромным лозунгом со словами «Коммунизм… Партия… Победа» на крыше одного из зданий. Проспект Сталина выходил на обширную площадь, окруженную административными зданиями. Вдоль одной ее стороны возвышались корпуса медицинского института, а на противоположной – располагалось здание Дома правительства, перед которым стоял бронзовый монумент В. И. Ленина. Рядом находилось строение, которое походило на церковь, только без крестов⁴. С возвышения в начале проспекта открывался свободный вид на центральную часть города. Освальду еще предстояло познакомиться с его достопримечательностями⁵.

В гостинице «Минск» американца проводили в его одноместный номер с ванной комнатой. Как и в Москве, его опекали сотрудницы «Интуриста». Их было двое: Роза Кузнецова и Стелина. Обе говорили по-английски, и он мог обращаться к ним в любое время по всем своим вопросам.

Энергичная и словоохотливая Стелина, женщина в возрасте около сорока лет, иногда манерничала, словно молоденькая девушка. Освальда ее кокетство не по возрасту скорее забавляло. Роза Кузнецова была хорошенькой девушкой с большими голубыми глазами, полными розовыми губами и пышными светлыми волосами, которые она иногда заплетала в косу. Она, казалось, подсознательно источала женственность. При разговоре с ней возникало чувство одновременного участия в другом общении, передаваемом через интонации ее голоса. Оно наводило на мысль о каком-то смутном обещании, которое выходило за рамки невинных слов, которые произносила девушка.

При всей своей привлекательности и кажущейся доступности Роза был далеко не глупой женщиной. Она была на два года старше Освальда, и эта разница в возрасте означала большую внутреннюю зрелость и жизненный опыт молодой женщины по сравнению с романтичным молодым американцем.

Позже Освальд писал о ней в своем дневнике: «Роза… привлекательная блондинка, незамужняя. Превосходный английский, мы сразу понравились друг другу»⁶.

Что касается Розы, если она и произвела впечатление на Освальда, то прежде всего она выполняла свои профессиональные обязанности сотрудницы «Интуриста». В связи с этим девушка уделяла довольно много времени Освальду. Ему предстояло адаптироваться к новой обстановке, местным обычаям, культуре. Рядом с Розой молодой человек был прилежным учеником.

Они начали со знакомства с городом. На своем отрепетированном английском языке туристического гида Роза сообщила Освальду, что население Минска приближалось к полумиллиону человек. Минск представлял собой крупный промышленный, образовательный и культурный центр. В городе был большой автомобильный завод, производивший большегрузные самосвалы, тракторный завод, радиозавод и др. В Минске находилось несколько высших учебных заведений: педагогический институт иностранных языков (который окончила сама Роза), медицинский институт, политехнический институт и др. Минск был городом высокой культуры. Здесь действовали Оперный театр, несколько драматических театров, кинотеатров, несколько музеев. В городе были красивые парки и другие места отдыха.

Освальд спросил своего гида, где здесь можно заняться боулингом. Роза сказала, что, к сожалению, этот американский вид развлечения в Минске не культивируется. Освальд заметил, что иногда, когда он к ней обращался, Роза краснела без видимой причины. Он приписал это обстоятельство своему мужскому обаянию.

Роза оказалась очень милой девушкой, с ней было легко ладить. Она всегда была готова прийти на помощь. Вместе они ходили на экскурсии по городу, в кино, в оперный театр. Позже Роза будет навещать Освальда на его новой квартире.

Получение Освальдом квартиры в условиях острой нехватки жилья стало событием, достойным особого упоминания. На следующий день после прибытия в Минск Освальд был приглашен к председателю Минского городского исполнительного комитета Василию Шарапову. Американцу дали торжественное обещание, что в ближайшее время ему предоставят квартиру. Однако некоторое время ему все же придется довольствоваться своим нынешним номером в лучшей гостинице Минска.

Проблема с трудоустройством американца также была решена. Учитывая его квалификацию в области радиоэлектроники, Освальду предложили работу на местном радиозаводе. Его это полностью устраивало.

Полоса везения Освальда продолжалась. Решив свои самые насущные проблемы, молодой человек сосредоточился на том, чтобы узнать больше о людях и стране, в которой он теперь пребывал. Он продолжал много работать над своим русским языком. Недостаточное знание языка могло стать серьезным препятствием для общения с окружающими и в его социально-экономических исследованиях в стране. Сейчас, в русскоязычной среде, Освальд определенно прогрессировал.

На первом этапе газеты стали для американца легкодоступным источником информации и материалом для знакомства со страной. Советский еженедельник на английском языке «Московские новости» («The Moscow News») можно было приобрести в газетном киоске в вестибюле гостиницы и в киосках города. Роза и Стелина следили за тем, чтобы у него всегда был свежий номер этого еженедельника.

Газета «Рабочий» («The Worker»), выходившая в США, и «Дейли Уоркер» («The Daily Worker»), издававшаяся в Великобритании⁷, были единственными доступными западными англоязычными периодическими изданиями. Освальду нравился «Крокодил» – советский сатирический журнал со множеством карикатур. Американские милитаристы изображались там в очень неприглядном виде, но при этом смешно. Ему также понравился популярный иллюстрированный, ориентированный на массового читателя журнал «Огонек», в котором публиковались статьи, освещающие различные сферы жизни.

Еще из своего московского опыта Освальд усвоил одну особенность советских средств массовой информации – новости на первых полосах были одинаковыми во всех газетах страны. Итак, пробравшись через передовицу газеты «Правда», органа Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, он уже знал, что сообщат все остальные газеты.

В одном из номеров «Московских новостей» Освальд наткнулся на объемную статью, в которой излагалась общая направленность и назначение советских средств массовой информации. В этой статье, озаглавленной «Пресса принадлежит народу», говорилось, что советская пресса пропагандирует идеи и политику Коммунистической партии; она принимает активное участие в организации народной борьбы за мир, в осуществлении решений XXI партийного съезда⁸. И действительно, он заметил, что Коммунистическая партия Советского Союза получает много внимания и похвал со стороны средств массовой информации.

Коммунистическая партия, казалось, руководила всем. Она определяла внутреннюю и внешнюю политику государства, устанавливала ориентиры в промышленности, уделяла много внимания образованию, повседневной жизни граждан.

В декабре 1959 года, когда Освальд еще был в Москве, газеты освещали решения Пленума КПСС. На этом пленуме обсуждались вопросы производства продовольствия, меры по всестороннему развитию сельского хозяйства и определению перспектив дальнейшего, еще более быстрого прогресса.

«Семилетний план в действии» был еще одной статьей в последующей разъяснительной кампании. В газетах сообщалось, что декабрьский Пленум ЦК КПСС призвал всех, кто занимается сельским хозяйством, досрочно достичь поставленных в семилетнем плане целей и обеспечить изобилие сельскохозяйственной продукции. Далее в газетных сообщениях добавлялось, что колхозники, работники совхозов и специалисты по сельскому хозяйству обязались достичь целевых показателей 1965 года в области животноводства за три года⁹.

Это звучало очень оптимистично. Возможно, даже слишком. В конце концов, если тщательно разработанному плану явно не суждено было сбыться и целевые показатели могли быть достигнуты досрочно и с таким большим отрывом, то что это было за планирование и что хорошее из этого могло получиться? Никто, по-видимому, не рассматривал возможные негативные последствия перепроизводства для национальной экономики.

Первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев был на первых полосах газет. Его выступления, встречи с рабочими, работниками сельского хозяйства и интеллигенцией получали широкое освещение в средствах массовой информации. Пресса создавала образ Хрущева как компетентного и энергичного руководителя партии и государства несмотря на его преклонный возраст.

В рецензии на книгу «Лицом к лицу с Америкой», составленную группой писателей и журналистов, сопровождавших Первого секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущева во время его предыдущего визита в США¹⁰, отмечалось, что «ему удалось наглядно продемонстрировать миллионам американцев, что социалистическая система была чрезвычайно успешной… Хрущев олицетворял весь социалистический мир в переговорах с капиталистическим Западом»¹¹.

Средства массовой информации вещали о том, что Советский Союз добился превосходства в своей космической программе. В начале января статья в «Московских новостях» под названием «К новым достижениям в космосе» была посвящена первой годовщине запуска первой советской космической ракеты. В статье говорилось, что «космическая ракета положила начало эре межпланетных путешествий, совершив первый полет с Земли на Луну. Она доставила эмблему с гербом Советского Союза в район лунного кратера… увековечив дату: 12–14 сентября, 1959»¹².

Но средства массовой информации освещали не только прогресс советской космической программы. Статья в «Московских новостях», озаглавленная «Испытания более мощной космической ракеты», содержала просьбу к правительствам стран, чьи корабли и самолеты могут оказаться вблизи района цели, не входить в район Тихого океана, определяемый указанными координатами¹³. Помимо чисто информационной цели, это предупреждение носило и политический подтекст.

В том же номере Освальд ознакомился с обнадеживающей информацией о том, что СССР становится более открытым и доступным для приезжающих с Запада. Статья «Учителя из Великобритании повышают уровень знания русского языка» рассказывала о группе британских учителей русского языка, которые провели месяц в Советском Союзе, совершенствуя свои языковые навыки. Другая статья, озаглавленная «Обмен студентами», информировала читателей о том, что более 10 тысяч студентов из 52 стран побывали в советских высших учебных заведениях: «Вместе с советскими студентами они посещают лекции, пользуются лабораториями, имеют свободный доступ к научной литературе и учебникам, посещают библиотеки»¹⁴.

Борьба за мир и разоружение была постоянной темой в средствах массовой информации. «Московские новости» сообщили своим читателям об очередном существенном сокращении советских Вооруженных сил, приписываемом, по крайней мере, частично, успешному развитию СССР и стран коммунистического блока. В статье говорилось, что «великие победы, одержанные советским народом в коммунистическом строительстве, обеспечили небывалый подъем могущества нашей Родины и привели к коренным изменениям в международной обстановке. На эту ситуацию также все больше и больше влияет рост мощного социалистического лагеря в целом»¹⁵.

В появившейся под заголовком «Разоружение – путь к укреплению мира и обеспечению дружбы между народами» речи Первого секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущева от 14 января был затронут острый вопрос о Вьетнаме. «Вьетнамо-советская дружба непоколебима»,– читалась главная мысль. Н. С. Хрущев выразил свою поддержку вьетнамцам в противостоянии западным колонизаторам. Он высказал убеждение, что «народ Вьетнама твердо уверен в том, что настойчивые усилия СССР и других социалистических стран поддержаны всем мирным народом, сорвут грязные маневры империалистических и милитаристских сил и принесут прочный мир всему человечеству»¹⁶.

В «Московских новостях» также подчеркивался оборонительный характер советских Вооруженных сил и стремление советского народа к миру. В День Советской армии Маршал Советского Союза Константин Рокоссовский¹⁷ утверждал, что «советские Вооруженные силы никогда ни на кого не нападали. Акты агрессии, завоевание территорий других государств и порабощение народов им чужды. История служит ярким доказательством этого»¹⁸.

Однако в США не было никаких сомнений в том, что настоящим агрессором и угрозой свободному миру был именно Советский Союз.

Освальд заметил, что В. И. Ленин стал своего рода национальной навязчивой идеей для советских граждан. В апреле 1960 года в самом разгаре была кампания, посвященная 90-летию со дня рождения вождя мирового пролетариата.

Много говорилось о новом издании биографии В. И. Ленина, которое увидело свет буквально накануне. Статья в «Московских новостях» отдавала дань уважения его жизни как вечному, ежедневному подвигу, подчиненному одной великой цели: борьбе за счастье трудящихся. В заметке говорилось о самоотверженном служении В. И. Ленина интересам народа и делался вывод, что «великая ленинская идея прошла испытание временем… и стала великой и реальной силой»¹⁹. Газета также информировала читателей о выставке проектов памятника Ленину, представленных советскими скульпторами и архитекторами. Памятник победителей конкурса предстояло установить во Дворце Советов в Москве.

Освальд мог лицезреть изображения Ленина по всему городу – у председателя исполкома, на работе и во многих других местах. Во время одной из своих прогулок с Розой Освальд имел возможность подробно рассмотреть бронзовую статую Ленина перед Домом правительства, которую он заметил еще в день приезда по дороге в гостиницу «Минск». Этот памятник изображал лысого политического деятеля с зажатой в руке кепкой, увековеченного в момент произнесения энергичной речи перед невидимой аудиторией.

Еще в Москве Римма Ширакова организовала Освальду экскурсию в Мавзолей Ленина – Сталина²⁰ на Красной площади, чтобы посмотреть на забальзамированные тела советских руководителей. Граждане Страны Советов сотнями выстраивались в очередь у мавзолея, чтобы отдать дань уважения своим усопшим коммунистическим вождям В. И. Ленину и И. В. Сталину. Мавзолей, казалось, был не иначе как своего рода их идеологической Меккой.

Сталин, по-видимому, занимал в глазах советских людей второе место после Ленина. Освальд видел только один памятник Сталину на Центральной площади в Минске²¹.

В «Московских новостях» Ли Харви наткнулся на статью о грандиозном проекте по обращению вспять течения сибирских рек, который вдохнул бы жизнь в казахскую степь. В заметке описывались планы строительства канала протяженностью 500 километров – настоящей искусственной реки, которая обеспечивала бы водой доменные и мартеновские печи и прокатные станы. Планировалось, что канал также наполнит водохранилища для орошения потенциально плодородных земель²². СССР, безусловно, обладал огромными ресурсами для осуществления таких грандиозных проектов по преобразованию природы, но, несмотря на эти амбициозные начинания, очевидное богатство страны, казалось, не проявлялось в жизни населения.

Освальд также обратил внимание на полное отсутствие коммерческой рекламы как в газетах, так и в телевизионных передачах.

Спортивные рубрики были посвящены в основном хоккею с шайбой, футболу, гимнастике и шахматам. Советский Союз всегда славился своими чемпионами мира по шахматам. Советских граждан, похоже, не интересовали ни регби, ни бейсбол.

Между тем бытовые преступления, дорожно-транспортные происшествия и тому подобное никогда не фигурировали в сообщениях местных средств массовой информации, что вызывало подозрения. Несчастные случаи происходят всегда и представляют определенный общественный интерес. Маловероятно, что уровень преступности в СССР был настолько ничтожно низок, что не было смысла сообщать о нем. Освальд был склонен думать, что такого рода информация просто скрывалась от народа. Если верить советским средствам массовой информации, все эти несчастные случаи, преступления и различные социальные эксцессы происходили только в капиталистических странах. Такая политизированная предвзятость, похоже, не вызывала вопросов у местной публики. Все вокруг Освальда уверяли его, что он может ходить по улицам в любое время дня и ночи, не рискуя стать жертвой преступления.

Американец вскоре обнаружил, что ему придется мириться с отсутствием многих продуктов, к которым он привык дома, и это его раздражало. С наступлением зимы в магазинах невозможно было приобрести свежие фрукты. Когда он спросил Розу, где он может их купить, она ответила, что ему придется подождать, пока не придет время сбора урожая.

Рестораны закрывались в 11 вечера, в городе не было ночной жизни, как в Штатах или странах, в которых Освальд побывал до приезда в СССР.

В его нынешней жизни было и то, что ему нравилось, наряду с тем, что казалось ему абсурдным. Но Освальд был настроен философски воспринимать реальность. Предстояло еще многое узнать, прежде чем он сможет сформировать свое окончательное мнение. Тем не менее молодой человек чувствовал, что изначальный розовый туман восхищения советской системой начинает постепенно рассеиваться, уступая место более трезвому видению реальности. Поразмыслив, Освальд решил, что лучшей политикой будет держать глаза открытыми и свое мнение при себе.

Впереди у него была зима, которую нужно было пережить. Для него, южанина, холод был постоянной помехой. Сидя в своем теплом гостиничном номере, Освальд воздал должное окнам с двойным остеклением, повсеместно здесь распространенным.

Глава 4. Освальд поступает на работу

О, пошлите нам человека,
который поет на своей работе.
Томас Карлайл

13 января 1960 года

В этот день рабочие цеха новых разработок Минского радиозавода видели, как секретарь цеховой партийной организации товарищ Лебизен привел новичка – молодого человека с военной выправкой. Скорее всего, это был его очередной подмастерье. Лебизен, грузный мужчина лет сорока, весельчак, мастер с большим опытом работы, посвятил многих молодых рабочих в свою профессию.

Лебизен направился к верстаку у окна, которое выходило на приземистое фабричное здание и узкий переулок. Открывавшийся из окна вид был хорошо знаком многим, кто начинал здесь свою трудовую биографию. В течение всего срока обучения у нового ученика будет достаточно времени, чтобы досконально изучить вид на задний двор фабрики.

Мастер тщательно закрепил в тисках отливку и начал методично обрабатывать ее. Он, казалось, не спешил, но работа спорилась, и конечный результат был идеальным. Молодой человек стоял рядом и наблюдал. Время от времени Лебизен что-то говорил и указывал на инструмент, чтобы молодой человек передал его. В своем общении с новичком мастер, казалось, больше полагался на жесты, чем на слова.

Прозвучал сигнал к обеденному перерыву. Перед тем как покинуть цех, Лебизен коротко переговорил с парой рабочих, членами партии, кивая в сторону новенького. По цеху пронесся слух, что новый рабочий – американец по имени Алик Освальд. На самом деле в документах в отделе кадров его имя было дано как Ли. Оно казалось странным, похожим на китайское. Кто-то предложил имя Алик. Американец не возражал. Оно давало ему новую идентичность в этом незнакомом мире.

На заводе еще никогда не было американцев, и Освальд привлекал всеобщее внимание. Изначально возникли языковые проблемы: никто не говорил по-английски, а Освальд еще недостаточно хорошо изъяснялся по-русски. Но улыбки и дружеские похлопывания по спине говорили о том, что ему здесь рады. Оказанный Освальду прием даже показался ему несколько подозрительным. Не был ли он чересчур восторженным? Но пока все шло хорошо.

Похоже, никто не знал, чего ожидать от американца и каков был его статус. В случае с Освальдом товарищ Лебизен оказался в затруднительном положении, не имея возможности в полной мере использовать свою власть над Освальдом. Благодаря многолетнему опыту партийной работы он прекрасно понимал, что в случае каких-либо неприятностей полетят головы. Оставалось только надеяться, что все обойдется.

На Минском радиозаводе разрабатывались и производились радиоприемники и телевизоры в масштабах, достаточных для удовлетворения большей части потребностей национального рынка. Огромный завод функционировал в рамках системы социалистической интеграции. Это означало, что многочисленные другие производители, разбросанные по всему Советскому Союзу, поставляли электронные детали, необходимые для изготовления конечного продукта.

В качестве разработчика и производителя радиолокационного оборудования завод также выполнял военные заказы. Военные от начала до конца контролировали производство своей продукции, и их присутствие в цехах никого не удивляло. Персонал, работавший над подобными заказами, имел различные уровни допуска к секретной информации. Поскольку цех занимался также и другой, несекретной, производственной деятельностью, для непосвященных было бы невыполнимой задачей определить, где есть что.

То, что американец – бывший морской пехотинец и оператор радиоэлектроники – получил работу в этом конкретном цехе на всем огромном радиозаводе, выглядело как более чем любопытное совпадение. Возможно, что, поместив такую соблазнительную приманку перед носом Освальда, КГБ планировал проверить, заинтересует ли она его.

В графике работы цеха были предусмотрены пятнадцатиминутные перерывы для короткого отдыха. Рабочие называли их «перекуром», потому что большинство использовали его именно для того, чтобы выкурить сигарету. Все собирались в конце коридора, в специально оборудованной зоне, за пределами которой курение было строго запрещено. Там были две скамейки, стояли пустая консервная банка как импровизированная пепельница и ведро, наполненное песком, в качестве меры противопожарной безопасности. Это было место встречи «зеленой молодежи» – так рабочие со стажем, «старики», называли молодых, намекая на отсутствие у них житейской мудрости.

Молодые рабочие собирались вместе в своем уголке, и начиналось веселье. Освальд не курил, но предпочитал быть поближе к бесшабашной молодежи, поддавшись инстинкту братания и любопытству. Появление американца среди «зеленой молодежи» было встречено одобрительными улыбками. Рабочие нисколько не возражали против его присутствия. Напротив, он стал новым развлечением. Общий интерес к США был высоким. Теперь они обрели возможность, пусть и в малой мере, получить из первых рук информацию о том, другом мире, лежавшем за «железным занавесом». Более того, состояние идеологической конфронтации между Советским Союзом и капиталистическим миром придало общению с Освальдом характер запретного плода.

Сначала американцу было трудно изъясняться по-русски. Он учил этот язык, однако его знаний еще было недостаточно для какого-либо значимого обмена мнениями. Никто из молодых людей не говорил по-английски. Освальд обычно стоял, прислонившись спиной к стене, просто слушал и смотрел на курильщиков.

Некоторые пытались заговорить с ним, используя те обрывки английского, которые они вынесли из школьного курса. Рабочие также пытались разговаривать, используя язык жестов и пантомиму, но это, скорее, вносило веселую путаницу в их общение. Потребуется еще несколько месяцев, прежде чем Освальд сможет понимать русский язык.

Лебизен позаботился о том, чтобы новый рабочий быстрее осваивал язык. С этой целью он представил Освальда Станиславу Шушкевичу, старшему инженеру, который должен был давать американцу уроки русского языка¹. Шушкевич нашел Освальда замкнутым человеком.

Александр Зигер, опытный инженер, руководивший разработкой транзисторных радиоприемников, был одним из первых, с кем Освальда познакомили на радиозаводе. Англоговорящий аргентинский эмигрант Зигер уже довольно давно жил со своей семьей в Минске. Невысокий лысеющий мужчина лет сорока с добродушными манерами, Александр Зигер по-отечески воспринимал молодого американца. Он настоял на том, чтобы Освальд пришел к нему домой для знакомства с семьей Зигер. У него были две незамужние дочери, которые тоже были бы очень рады познакомиться с молодым человеком из Штатов. Освальду Александр Зигер понравился, и он выразил надежду, что они будут видеться почаще.

Павел Головачев, работавший на сборочном конвейере, был одним из первых, кто завязал дружбу с американцем. По словам Головачева, их познакомил товарищ Лебизен². По задумке мастера, Павел, который совсем недавно окончил школу, где преподавали английский язык, мог бы переводить для него. Павел признался, что полностью провалился как переводчик, но это знакомство стало началом его дружбы с Освальдом.

Новая запись в дневнике Освальда гласила: «Я встречаюсь с Павлом Головача [Головачевым], парнем моего возраста, дружелюбным, очень умным, отличным радиотехником, его отца зовут генерал Головача [Головачев], командующий Северо-Западной Сибирью. Дважды герой СССР в мировой войне»³.

Павел, юноша невысокого роста с приятными чертами лица, был на два года моложе Освальда, но выглядел старше. Он держался рядом с американцем с самых первых дней появления того на заводе. Создавалось впечатление, что Павел изо всех сил старался быть полезным своему новому другу. Он вызвался выполнить мелкий ремонт транзисторного радиоприемника Освальда, проигрывателя грампластинок и др.

Головачев увлекался фотографией и постоянно фотографировал Освальда и его друзей. Он жил в нескольких минутах ходьбы от дома американца. Отец Павла часто уезжал по делам, и тот фактически предоставил Освальду свободу в своих просторных апартаментах.

Я впервые встретил Павла Головачева на квартире Освальда осенью 1960 года. Он произвел на меня хорошее впечатление. Возможно, он был чересчур болтливым, но никто не идеален. Павел не проявлял никакой инициативы в изучении английского языка.

Бывшие рабочие радиозавода довольно неохотно говорили о Головачеве. Создавалось впечатление, что он не пользовался особой популярностью среди своих коллег. Сначала я подумал, что эта отстраненность относилась к сыну известного советского генерала и дважды Героя Советского Союза. Он занимал более высокую социальную ступеньку.

Однако, как оказалось, для антипатии была и вполне реальная причина. Павла поймали на мошенничестве. На сборочной линии его работа заключалась в предварительной настройке параметров электронных модулей, прежде чем передать их для дальнейшей сборки. Это была несложная монотонная операция, и все шло без сучка и задоринки, пока не попадался неисправный модуль. Его ремонт мог занять довольно много времени, что негативно отражалось на заработке.

Павел придумал очень простой выход из этого положения. Он просто заимствовал исправный модуль у работниц рядом, оставляя им дефектный. Головачев полностью осознавал всю деликатность ситуации и производил замену, когда рядом никого не было. Вернувшись на свое рабочее место после перерыва, работницы с удивлением обнаруживали неисправный модуль, который совсем недавно был в идеальном рабочем состоянии. По мере накопления таких таинственных случаев подозрения крепли. Поразмыслив, работницы пришли к более вероятному объяснению этой загадки, и в один прекрасный день Павел был пойман с поличным.

Поначалу он решил посмеяться, представив все как безобидный розыгрыш. Но разъяренные девушки настояли на публичном разбирательстве его проступка на цеховом комсомольском собрании.

Это был неприятный поворот событий. Павла могли исключить из комсомола. Вся его карьера висела на волоске. Отец Павла, генерал П. Я. Головачев, лично появился на комсомольском собрании при всех регалиях, чтобы просить за своего сына. Униженный, Павел глубоко раскаялся и обещал вести себя хорошо. Его условно простили.

Павел Головачев ввел американца Освальда в свою семью. Принимая во внимание высокое военное положение генерала Головачева, маловероятно, чтобы все это произошло без одобрения КГБ. Как бы то ни было, Освальду была предоставлена возможность общаться с действующим генералом Советской армии. Осталось проследить, проявит ли американец какое-либо повышенное любопытство к генералу и его службе.

Рабочее место Владимира Жидовича находилось рядом с местом Освальда, поэтому Владимир имел прекрасную возможность понаблюдать за работой американца. Я знал Владимира много лет как интеллигентного инженера, не склонного рассказывать небылицы. В начале 1960-х годов он работал на радиозаводе, позже стал научным сотрудником Белорусского государственного университета, где мы с ним и повстречались.

Владимир не мог не заметить, что у Освальда, похоже, возникало больше технических проблем по работе, чем у других. Сначала Жидович думал, что со временем американец приобретет больше навыков и будет работать успешнее. Но проходило время, а проблемы у Освальда оставались. Владимир решил, что это не его дело, – ожидаемая линия поведения по отношению к американцу.

Однажды он увидел, как Освальд бился над простым заданием – сделать небольшую коробку из тонкого листа металла. У рабочих был перекур, а американец все еще работал. Освальд делал какие-то измерения с помощью штангенциркуля и чертил линии, которые имели мало смысла. В его поведении была какая-то удрученность. Владимир предложил свою помощь. Американец с сомнением смотрел на него, а Владимир уже заканчивал обозначать линии, по которым следовало резать и сгибать стальную заготовку. Остальное было легко. Освальд благодарно улыбнулся, видя, что его проблема была так просто решена. Этот эпизод установил своего рода невидимую связь между ними. Алик перестал сторониться Владимира, никогда не упуская случая кивнуть ему в знак признания.

Как заметили рабочие, за американцем водились некоторые забавные странности. В основном это касалось его попыток самоутверждения. Освальд никогда не становился в очередь в заводской столовой, а шел прямо в ее начало. Если кто-то возражал против этого и снова становился перед американцем, тот ничего больше не предпринимал и терпеливо ждал своей очереди. Заказав еду, Алик бросал достаточную, по его мнению, сумму на прилавок. Затем он поворачивался и уходил, не дожидаясь сдачи и игнорируя протесты кассира, если сумма оказывалась недостаточной. Обычно он был довольно близок к тому, что был должен. В итоге кассир ничего не терял и перестал обращать внимание на эксцентричность американца.

Со своей чашкой кофе и швейцарской булочкой Освальд направлялся к столику, расположенному у двери. Другие обычно обходили это место: мимо постоянно проходили посетители. Там он и сидел в полном одиночестве, потягивая свой кофе.

Если Алик хотел съесть что-нибудь более существенное, он выбирал овощи и фрукты. Заводская столовая не располагала большим разнообразием блюд, но и вкусы Освальда были скромными. Он, похоже, вполне мог бы обойтись блюдом из протертой моркови с вареным черносливом.

Время от времени Алик делал очередную попытку заявить о своей важности. Так, он взял за правило никому не уступать дорогу у дверей: другие подождут, пока он войдет первым. Местный шутник, заметив эти нелепые манеры американца, однажды намеренно задержался у дверей, ожидая Освальда. В последовавшей потасовке каждый претендент на право пройти первым активно пытался протиснуться мимо своего оппонента. Рабочие с любопытством ожидали завершения этой возни. Победитель, тяжело дышавший и улыбавшийся Освальд, получил свою долю одобрительных возгласов от зрителей.

На радиозаводе для рабочих организовывались различные спортивные мероприятия. Освальд несколько раз отваживался на пешие туристические походы по выходным в сельской местности. Турпоходы были очень популярным способом времяпрепровождения молодежи. В походах туристы сидели у открытого огня, готовили на костре еду, пели песни под аккомпанемент гитары и спали в палатках.

Среди рабочих был очень популярен волейбол. Играли в обеденный перерыв на специально оборудованных заводских волейбольных площадках. Принять участие мог любой желающий, и такие матчи собирали много как участников, так и зрителей. Команды возникали спонтанно и тут же вступали в эмоциональную бескомпромиссную борьбу. Зрители приветствовали особенно удачный прием мяча и яростно освистывали ошибки. Проигравшая команда выбывала, а ее место мгновенно занимала уже сформированная новая, и борьба продолжалась.

Освальд был в основном зрителем, но иногда присоединялся к игре. Играл он посредственно, поэтому его приглашали в тех случаях, когда не представлялось лучшей кандидатуры, чтобы добрать команду до пяти человек. Алик небрежно отбивал мячи и демонстрировал отсутствие командного духа. Даже в самые решающие моменты игры, когда страсти накалялись, ему удавалось сохранять поразительное хладнокровие.

Тренировочная стрельба из огнестрельного оружия была еще одним официально одобренным спортивным занятием. Это рассматривалось как популярный вид спорта и как важная часть общей военной программы, предназначенной для подготовки каждого трудоспособного мужчины. Нестабильная международная обстановка требовала готовности защищать Родину. Стрельбы проходили в заводском тире. Однажды Освальд добровольно появился на стрельбище как раз в тот момент, когда там проходила тренировка. Ему была предоставлена возможность продемонстрировать свою меткость в стрельбе из малокалиберного спортивного пистолета. Алик принял позу, широко расставив полусогнутые ноги и держа оружие обеими руками. Это было необычно. Здесь так не стреляли. Обычно пистолет держали в одной руке и тело – несколько повернутым к плоскости цели.

Американец сделал пять прицельных выстрелов. Все пули прошли мимо цели. Освальд обвинил в своей неудаче смещенный прицел и ретировался. Скептически настроенный спортсмен взял пистолет, который Освальд только что забраковал, и попал в яблочко четыре раза из пяти. С оружием было все в порядке. Просто Алик был никудышным стрелком. Он больше никогда не появлялся на стрельбище.

В середине июня Освальд вступил во Всесоюзное добровольное общество охотников и рыболовов, чтобы иметь законную возможность вооружиться. Он купил дробовик и отправился на охоту с группой других охотников с завода. Американец снова показал себя плохим стрелком и бросил охоту.

Если Освальд и принимал участие в одних мероприятиях, то он полностью игнорировал другие, предпочитая социальные и культурные политизированным. Таким образом, после первоначального непродолжительного интереса он перестал ходить на собрания по политическому просвещению, которые проводились на регулярной основе с обязательным посещением всеми работниками. Позже он перестал ходить на демонстрации, посвященные праздникам 1 Мая и Октябрьской революции⁴. Вместо этого американец предпочитал хорошо выспаться. Алик зачастил на танцы в заводской клуб и концерты для рабочих, которые проходили в здании Оперного театра, расположенном недалеко от радиозавода. При всем этом Освальд оставался сдержанным и не распространялся о себе даже после того, как его русский улучшился и перестал быть препятствием в общении.

Молодой человек мало рассказывал о себе, но было известно, что он не женат, служил в морской пехоте США и по службе побывал на Филиппинах, в Тайване и Японии. Освальд показал свое армейское удостоверение личности – ламинированный листок бумаги, который стал настоящей диковинкой. Он подчеркнул долговечность пластика, который не поддавался даже огню. Карточка содержала много информации о ее владельце, включая все, что нужно было знать о его одежде, вплоть до размера обуви. Значение этого не ускользнуло от его коллег, многие из которых только недавно вернулись с военной службы. Именно рациональная простота карточки в сочетании с содержащейся в ней исчерпывающей информацией производила впечатление на бывших советских военнослужащих. Сам Освальд воздерживался от проявления открытого интереса к документам военнослужащих Советской армии и взял за правило никогда никого не просить их показать.

Освальд не любил, когда его коллеги начинали выпытывать у него, как и почему он оказался в Советском Союзе. Когда на него наседали, требуя ответа, он просто вставал и уходил. Так что вскоре все поняли, что этот вопрос был своего рода табу, которое нельзя было затрагивать.

Ходили слухи, что американец прибыл в СССР из Западного Берлина через Финляндию. Но можно было только догадываться, что стояло за его приездом в Советский Союз. Эта часть из прошлого Освальда была окутана тайной. Его нежелание распространяться о своей частной жизни рассматривалось как вызов обществу. Оно вступало в конфликт с советским менталитетом. От коллектива нечего скрывать. Индивидуализм здесь не приветствовался, и Алик постепенно стал белой вороной.

Освальд был слегка встревожен, когда рабочие его цеха, похоже, хотели втянуть его в политическую активность. Они предложили ему выступить на общем собрании, очевидно, ожидая услышать от него какие-то разоблачения капитализма. Алик решил, что лучше всего не ввязываться во что-либо подобное, и вежливо отклонил предложение. Здесь он пошел вразрез с желаниями коллектива, что несколько охладило первоначальный энтузиазм окружающих.

Итак, учитывая все обстоятельства, Освальд был для начала доволен. Его работа была несложной, хотя и не такой, которая приносила удовлетворение. Алик следующим образом описывал в своем дневнике начальный период работы на радиозаводе: «Я работаю слесарем, зарплата 700 рублей в месяц, работа очень легкая. Все очень дружелюбны и добры. Я встречаюсь со многими молодыми русскими рабочими моего возраста; у них разные личности, все они хотят узнать обо мне, даже предлагают провести общее собрание, чтобы я мог поговорить. Я вежливо отказываюсь… Я получаю чек от Красного Креста каждое 5-е число текущего месяца „в помощь“. Чек на 700 рублей. …каждый месяц я зарабатываю 1400 р. [рублей], примерно столько же, сколько директор фабрики!»⁵

Приведенная цитата пронизана оптимизмом. Освальд, должно быть, полагал, что все, что он перенес как физически, так и морально на пути к своему нынешнему положению, не было напрасным. Он зарабатывал хорошие деньги на легкой работе и находился в центре внимания.

Судьба продолжала улыбаться Освальду. К откровенной зависти его коллег по работе ему вскоре была выделена квартира. Получение квартиры никогда не было тривиальным событием и заслуживает особого внимания. И это было особенно важно, потому что в случае Освальда за этим стояло нечто большее, чем казалось на первый взгляд.

Глава 5. Жилищная проблема Освальда решена

Мечта реальна, друзья мои. Неспособность осознать это – единственная нереальность.
Тони Кейд Бамбара

Всего через два месяца после того, как Освальд осел в Минске, он получил квартиру. По местным меркам его проблема с жильем была решена за невероятно короткий промежуток времени. На радиозаводе такое чудо не случалось ни с одним другим молодым неквалифицированным новичком. При благоприятном стечении обстоятельств такой рабочий в лучшем случае был бы счастлив заполучить койку в общежитии в комнате с другими жильцами.

В Советском Союзе имела место хроническая нехватка жилья, что представляло острую социальную проблему. Для рядового гражданина это означало ожидание, растянутое на неопределенный период времени, возможно, что на всю жизнь. Гражданин изначально подавал документы с просьбой о выделении ему жилплощади или улучшении жилищных условий. Даже внесение имени в официальный список очередников на получение квартиры и получение номера очереди считалось показателем успеха. Это было связано с тем, что включение в список было сопряжено с рядом оговорок. Центральным среди них было условие, что жилая площадь гражданина не должна была превышать шести квадратных метров на душу населения. Люди пошли бы на все, чтобы избежать бюрократической волокиты.

Если требование в шесть квадратных метров было даже незначительно превышено, то граждане шли на всевозможные уловки для исправления ситуации. Заключались браки по расчету, прописывались дальние родственники и тому подобное. Таким образом, все формально оставалось в пределах установленных законом нормативов проживания. Но даже и это было непростым делом, поскольку адрес гражданина был указан в его паспорте, и для его изменения требовалось официальное разрешение.

Предстояли годы ожидания, на протяжении которых надо было периодически осведомляться о ходе очереди, предоставлять по требованию дополнительные документы и надеяться на то, что не произойдет ничего такого, что предоставило бы властям повод вычеркнуть ваше имя из списка. В результате очередники пускались во все тяжкие, чтобы не потерять очередь и сохранить размер жилплощади. Они могли как можно дольше скрывать смерть члена семьи, если под угрозой оказывались волшебные шесть квадратных метров на душу населения, и т.д.¹

Весьма распространенной формой решения жилищной проблемы были так называемые коммунальные квартиры. В них комнаты занимали разные семьи и посторонние люди. Кухня, туалет и ванная комната были общими. Можно представить себе условия жизни в таких коммуналках с неизбежными конфликтами, возникающими, когда слишком много людей вынуждены жить бок о бок на ограниченном пространстве.

Кстати, наша семья более 10 лет жила в трехкомнатной квартире, превращенной в коммуналку. Через третью комнату прошла череда соседей, прежде чем мы наконец получили всю квартиру в свое полное распоряжение².

Новая квартира Освальда с паркетным полом, располагавшаяся на четвертом этаже многоквартирного дома, имела рациональную планировку, включающую прихожую, жилую комнату, кухню, ванную комнату, отдельный туалет и балкон. Она была вполне просторна и комфортабельна для проживания одного. Сам дом находился на границе парковой зоны. Место было привлекательно уже само по себе. Из выходящих на юго-запад окон открывался прекрасный вид на зеленый парковый массив и разлив реки. В погожий день в квартире было солнечно и особенно уютно.

Рядом находились большой продуктовый магазин, где он мог пополнить свои запасы, и уютное кафе, если Освальду захочется перекусить вне дома. Поблизости располагались и другие заведения бытового обслуживания – парикмахерская, прачечная и т. д. Все – в пределах досягаемости.

Новое место жительства американца было недалеко от радиозавода, как и от дома Зигеров и Павла Головачева.

Освальд увлекался классической музыкой, и, какое везение, Оперный театр, видимый из окон его квартиры, находился всего в нескольких минутах ходьбы. Это был не только храм оперы и балета, но и место проведения различных специальных мероприятий. В праздничные дни здесь устраивались концертные представления с посещением представителей партии и правительства. В Оперном театре проводились также вечера для рабочих и руководящего персонала близлежащего радиозавода.

Неподалеку, в парке Горького, находился кинотеатр «Летний», который Освальд часто посещал в одиночку или с подругами.

В жизни молодого американца в Минске имело место много счастливых случайностей, которые при ближайшем рассмотрении складывались в какой-то закономерный ряд. Освальд был приятно удивлен, обнаружив в непосредственной близости от своего дома общежитие педагогического института иностранных языков (коротко иняза). Похоже, что при выборе места жительства Освальда кто-то позаботился о том, чтобы у него была постоянная возможность общаться на своем родном языке. В этом общежитии проживали преимущественно девушки – студентки факультета английского языка. Для молодого одинокого американца это было вдвойне привлекательно. Между тем и молодой человек с квартирой был мечтой многих девушек. Следует заметить, что иняз также являлся местом сосредоточения большого количества информаторов КГБ.

Очевидный интерес Освальда к теоретическому коммунизму был также принят во внимание. Он буквально проживал в историческом месте: рядом находился одноэтажный деревянный домик, превращенный в исторический музей. Здесь в 1878 году состоялось первое тайное собрание Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП). Дом считался местом рождения Коммунистической партии Советского Союза. Его постоянно посещали организованные группы и иностранные делегации. Таким образом, коммунистическая идеологическая Мекка марксиста Освальда располагалась у самого порога его жилища.

Посмотрев с балкона квартиры Алика направо и вверх по улице, можно было увидеть здание Генерального штаба Белорусского военного округа со специальными антеннами на крыше. Освальд проходил мимо этого строения по крайней мере дважды каждый будний день, направляясь на работу и возвращаясь домой. Если бы он решил последить за военными, то мог бы это сделать, даже не выходя из своей квартиры. С выгодной позиции балкона Освальд мог легко наблюдать за развертыванием событий вокруг штаба: активность транспорта, номера машин, отмечать звания военных и т. д. Но если бы он попытался это сделать, то был бы немедленно замечен наблюдателем с биноклем из разных точек в парковой зоне, здания штаба или Оперного театра.

Надо отдать должное Освальду, который, несмотря на непродолжительное время проживания в Минске, уже проникся реалиями местной жизни и осознал свое привилегированное положение. В своем дневнике он так описывает свое жилище: «…небольшая квартира с однокомнатной кухней-ванной рядом с фабрикой (8мин. прогулка) с великолепным видом с двух балконов на реку, почти бесплатно… это русская мечта»³.

Без непосредственного одобрения, исходящего от высших руководящих кругов, было немыслимо, чтобы вопрос с квартирой для американца был решен с такой молниеносной скоростью. Освальд, должно быть, был на особом счету у властей.

Казалось бы, установить телефон в его квартире также не составило бы проблемы. Почему бы не позволить Освальду еще одну привилегию, менее весомую по сравнению с получением квартиры? Но, похоже, привилегии американца носили сугубо избирательный характер. Причем их отбор тщательно взвешивался и одобрялся или не одобрялся КГБ. Спецслужбы выступали против установки телефона. Это изолировало Освальда от непосредственного и быстрого общения с внешним миром. В то же время его квартира была оборудована аппаратурой для видеонаблюдения и прослушки (как это выяснилось позже, после распада Советского Союза). Установка всего этого была гораздо более сложной технической задачей, чем проведение телефонной линии.

Детали повседневной жизни Освальда были тщательно продуманы и организованы заранее. Собственно, выбор места его проживания являлся частью общего плана, направленного на то, чтобы он преимущественно вращался в заранее выбранных пределах. Таким образом, американец мог удовлетворить все свои житейские потребности в условиях скрытого ненавязчивого наблюдения КГБ за каждым его шагом.

Глава 6. Первая любовь

Любовь – это то, что возникает между мужчиной и женщиной, которые не знают друг друга.
Уильям Сомерсет Моэм

Апрель 1960 года

На радиозаводе работало предостаточно хорошеньких девушек. Освальд ловил на себе их любопытные оценивающие взгляды, и это внимание настраивало его на лирический лад.

Тема женщин была неизменно популярной среди озабоченных «юнцов» (так «старики», рабочие со стажем, называли молодых рабочих без особого стажа). Чего только можно было не наслушаться среди «юнцов» в курилке во время перерыва. В своих повествованиях, где переплетались реалии и фантазии, рассказчики неизменно намекали на неотразимость своего мужского обаяния для противоположного пола. Под взрывы смеха проходили анекдоты. Освальд только улыбался, давая понять, что их грубый юмор не ускользнул от него. На самом деле он пропускал многие ключевые моменты. Американец еще осваивал вульгаризмы и бранную лексику богатого русского языка.

Время от времени атмосфера становилась очень оживленной, и всех просто тянуло высказаться. В какой-то момент и сам Освальд поддался настроению поделиться воспоминаниями о своих амурных похождениях. Он дал понять, что у него был впечатляющий опыт общения с женщинами из тех экзотических стран, в которых он побывал во время службы в морской пехоте США. Правда, там все это требовало приличных денег, в то время как здесь, в Минске, это было совсем не дорого. Молодой человек попутно давал понять, что у него было достаточно средств, чтобы позволить себе общение с самыми экзотическими женщинами.

Впрочем, Освальд был сам где-то с кем-то замечен, и цеховой шутник, такой всегда везде найдется, сказал, что ему не понравилась женщина американца. Алик только улыбался, когда шутник под взрывы смеха стал изображать его спутницу и предложил вообще ее бросить. Взамен он пообещал познакомить Освальда с настоящими местными красавицами. Американец не обижался на такого рода подшучивания. Он давал понять, что может ценить юмор в любой форме, даже если он сам стал его мишенью.

Влюбиться для молодого человека со свободным сердцем было самым естественным событием. И оно состоялось. Объектом его страсти стала Элла Герман, работница радиозавода.

Была его первая весна в Минске. Она объявила о своем приходе теплыми солнечными днями, журчащими ручьями, прокладывающими свои извилистые дорожки среди еще сохранившихся массивов побуревшего снега. На прогретых солнцем склонах показались зеленые стебли ранней травы. Грачи, верные вестники того, что весна прочно вошла в свои права, шумно устраивались на парковых деревьях. Ветер перестал быть пронизывающе холодным. Его теплые порывы ласкали лицо. Казалось, все находилось в ожидании счастливых перемен.

Солнечным апрельским днем Элла Герман решила заскочить в свой выходной на работу, чтобы пообщаться с подругами. Она встретила двоих коллег. Завязался оживленный девичий разговор обо всем сразу. Откуда-то появился улыбающийся молодой человек. На первый взгляд он не произвел на Эллу особого впечатления. Девушка только обратила внимание на его прямую осанку, аккуратную одежду и на брюки военного образца цвета хаки, заправленные внизу на какой-то иностранный манер.

На радиозаводе было много демобилизованных молодых людей. Они продолжали носить армейскую форму. Этим молодым людям, в основном одиноким, еще предстояло заработать на подходящую гражданскую одежду наряду с другими предметами гражданского обихода. Элла решила, что незнакомец был одним из них. Он, наверное, просто хотел немного выделиться из толпы своей манерой заправлять брюки.

Подружки Эллы знали молодого человека и приветливо заулыбались в ответ. С игривым выражением лица одна из девушек предложила Элле познакомиться с парнем, сказав, что его зовут Алик и он американец. Улыбающийся молодой человек добавил, что он еще и очень скромный парень.

Элла мысленно отметила, что Алик реалистично изобразил какой-то иностранный акцент. Она сама занималась в местной любительской драматической студии и ценила элементы актерского мастерства у других. Девушка одобрительно улыбнулась, давая понять, что она заметила и приветствует его импровизацию. В этот момент кто-то из цеха настоятельно окликнул Алика, требуя, чтобы молодой человек вернулся к работе. Тот извинился и поспешил на голос.

Элла узнала от своих подруг, что Алик работает на радиозаводе с начала января и что он действительно американец. Он был дружелюбен, но держался несколько в стороне от местных парней. Теперь Элла вспомнила, что кто-то рассказывал ей раньше об американце (или, возможно, это был аргентинец, насколько она помнила), работающем на радиозаводе. По дороге домой она немного поразмышляла о встрече с настоящим американцем из плоти и крови, прежде чем окончательно выбросить его из головы. Однако на этом все не закончилось, и за их первой встречей, как оказалось, последовало много других.

Освальд не мог просто выбросить из головы спокойную девушку с большими карими глазами, которую он был вынужден так внезапно покинуть. Он активно искал встречи с ней, использовал любую возможность заговорить и привлечь ее внимание. Его настойчивость принесла свои плоды, и их отношения постепенно переросли в дружбу.

Молодой человек обычно ждал на проходной, когда Элла выйдет после окончания смены. В хорошую погоду они прогуливались по улицам города, сидели в парке, а дождливыми вечерами ходили в кино или театр. Однажды Освальд робко предложил показать Элле свою холостяцкую квартиру. Словно боясь, что она может отказаться, он поспешил добавить, что это совсем рядом, недалеко от работы. Они просто послушают его коллекцию грампластинок.

Элла приняла его приглашение. Дом американца действительно был недалеко от радиозавода, как и от того места, где проживала она сама. Девушка нашла небольшую квартиру Алика очень милой, хотя и скудно обставленной. Ему предстояло еще потрудиться, чтобы заработать на хорошую мебель и предметы домашнего обихода для комфорта и уюта. Ей понравился прекрасный вид с балкона на парк и разлив реки. Они сидели и слушали записи классической музыки. Интерес Освальда к классической музыке разительно отличал его от всех ее знакомых. Эллу слегка позабавило то, что Алик не осмеливался даже прикоснуться к ней. Другие парни не преминули бы воспользоваться уединением и начать обниматься.

Наступило лето. Теперь Элла с Аликом выбирались по выходным за город в туристические походы, столь популярные в то время среди молодежи. Расположившись на лесной поляне у костра под звездным небом, они слушали и пели песни под гитару.

Их излюбленным местом стал один уголок парка, который начинался перед величественным зданием Оперного театра и тянулся вдоль берега реки, предлагая зеленое убежище молодым парам, ищущим уединения. В нем царила особая романтическая атмосфера.

Элла очень хорошо знала эти места. На краю парка недалеко от реки стоял старый бревенчатый дом ее семьи. В центре города еще сохранился участок частной застройки. Через несколько лет этот дом с подворьем попадет под бульдозер, освобождающий место под городские застройки.

Элла и Алик могли часами сидеть рядом на деревянной скамейке в зеленой бухте, образованной нависающей кроной липы и живой изгородью из кустарника. Они пребывали в другом мире, где шум машин едва достигал их убежища, где не было городской суеты и спешащих пешеходов… Мирно текли воды речки. Ласкающий ветерок приносил запах свежескошенной травы и аромат цветов.

Вокруг них протекала своя жизнь. Друг за другом гонялись бабочки, порхая над головками цветов. Жужжащие пчелы совершали свои короткие броски от цветка к цветку. Стрекоза с прозрачными трепещущими крыльями зависала над травинкой, мягко садилась, чтобы затем мгновенно сорваться и исчезнуть. Вечно занятые суетливые муравьи занимались своими очень срочными делами. Какой-то муравей отделился от остальных и отправился исследовать трещину в асфальте вокруг зеленого ростка растения, которое бросило вызов асфальту и проложило себе путь к солнцу. Отважный городской воробей прыгал вокруг, разглядывая молодых людей глазами-бусинками, склонив голову набок. Его привлекло что-то у их ног, и он, наверное, решал, стоило ли рисковать, чтобы добраться до этого. Проникающие сквозь листву солнечные лучи рисовали на земле сказочные узоры. Только движение теней говорило о течении времени.

Слова были не нужны. Алик нежно целовал Эллу, что лучше, чем слова, передавало его чувства. Все, через что он прошел, чтобы попасть в Советский Союз, казалось оправданным хотя бы потому, что он встретил здесь эту девушку. Молодой человек чувствовал себя сильным, уверенным и способным встретить с нею все, что уготовила ему судьба. Именно эта женщина, положившая голову ему на плечо, сделала его таким.

Уже спустя много лет Элла Герман поведала автору о своих взаимоотношениях с Освальдом. Сам же он лишь кратко упомянет в своем дневнике о тех счастливых днях: «Элла, очень привлекательная русская еврейка, с которой я в последнее время гулял, тоже работает на радиозаводе»¹.

Однако их романтическим отношениям не суждено было счастливо завершиться.

Глава 7. Инцидент с американским самолетом-шпионом U‑2

Кризис с U‑2 служит историческим примером того, как исход одного крупного международного инцидента может нанести ущерб перспективам прогресса между сверхдержавами.
Брюс Джилхед

Май 1960 года

Первого мая, в День международной солидарности трудящихся, государственного праздника в СССР, над его территорией был сбит американский самолет-разведчик U‑2. Советские СМИ сообщили новость о сбитом самолете уже на следующий день. Информация об инциденте была очень краткой. Говорилось лишь, что накануне американский самолет нарушил воздушное пространство СССР и был сбит. В незамедлительном ответе властей США утверждалось, что советские войска ПВО сбили ни в чем не повинный самолет – метеорологический разведчик погоды, который потерял ориентацию в сложных погодных условиях недалеко от турецкой границы.

Неделю спустя последовал сокрушительный удар, нанесенный самим Первым секретарем ЦК КПСС и Председателем Совмина СССР Н. С. Хрущевым во время выступления перед делегатами 5-й сессии Верховного Совета в Москве.

Хрущев сказал, что ранее в своей речи перед делегатами 2 мая он намеренно не довел до их сведения, что пилот самолета-шпиона остался жив и находится в добром здравии, а фрагменты сбитого самолета собраны. Сделано это было намеренно, потому что если бы вся информация была выложена сразу, американцы придумали бы другую историю, а сейчас они наделали много глупостей¹.

Далее Хрущев сообщил своей аудитории, что нарушитель воздушного пространства СССР на самом деле был специальным высотным разведывательным самолетом-шпионом и был сбит в окрестностях Свердловска. Имя пилота, который выпрыгнул с парашютом до поражения самолета ракетой класса «земля-воздух», было Френсис Гэри Пауэрс. Он уже начал давать свои показания. Пауэрсу было приказано не сдаваться живым в руки советских властей, и в случае захвата он должен был уколоть себя специальной отравленной булавкой, что привело бы к мгновенной смерти. Однако летчик не пошел на это и решил рискнуть быть схваченным живым.

Советские средства массовой информации немедленно развернули широкую разоблачительную кампанию, направленную против американских агрессоров.

«The Moscow News», которые Освальд постоянно читал, поместили речь Первого секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущева под заголовком «Агрессивный акт, совершенный американскими военно-воздушными силами».

Иностранные представители западных СМИ в Москве были приглашены на выставку, где демонстрировались обломки уничтоженного самолета-разведчика U‑2. Были также выставлены фотокамеры и другие технические средства шпионажа, которыми был нашпигован этот самолет. На отснятом фотоматериале отчетливо виднелись российские военные объекты.

Будучи уличенными во лжи, власти Соединенных Штатов настаивали на том, что они вынуждены так поступить, потому что Кремлю нельзя доверять. Разведывательные полеты были оправданы и даже необходимы, чтобы разоблачить коварных врагов до того, как их агрессивные приготовления зайдут слишком далеко. Именно поэтому до последней неудачной миссии разведывательные полеты над советской территорией проводились на регулярной основе.

На Западе захваченный в плен пилот Френсис Гэри Пауэрс считался героем, выполнявшим важную и опасную миссию по защите демократии, которая сорвалась только по не зависящим от него обстоятельствам. В этом свете у президента Д. Эйзенхауэра не было никаких причин приносить какие-либо официальные извинения советскому руководителю Н. С. Хрущеву.

На радиозаводе сбитый американский самолет-шпион U‑2 стал горячей темой для разговоров. Подробно обсуждались детали события. Все гордились достижениями советского ракетного противовоздушного вооружения и мастерством солдат-ракетчиков. Средства массовой информации подчеркивали тот факт, что U‑2 был сбит самой первой ракетой. Мудрое решение Н. С. Хрущева о сокрытии полной информации о самолете-шпионе до тех пор, пока не наступит время разоблачить американских милитаристов, было оправдано. Разумеется, советские СМИ не сообщали о предыдущих безнаказанных полетах самолетов U‑2 над советской территорией.

Демобилизованные излагали свои соображения о воздушной разведке, самолетах-шпионах, ракетах класса «земля-воздух», радарах и т.д. Ограниченный объем информации они беззастенчиво дополняли работой фантазии в невинной попытке состряпать правдоподобную историю и произвести впечатление на слушателей. Что касается Пауэрса, то в глазах многих он был просто трусливым шпионом, пойманным с поличным².

Присутствие американца Освальда придавало особый оттенок этим разговорам. Все ожидали, что бывший морской пехотинец США выскажет свое мнение об инциденте. Освальд молчал. Действительно, он не смел и словом обмолвиться о своей службе на секретном аэродроме в Ацуги в Японии, где базировались U‑2, что он производил наблюдение за их полетами на экране радара во время своих дежурств и знал их летные характеристики.

Цеховой шут, хитро поглядывая на американца, пытался расшевелить его своими разглагольствованиями на тему, как были одурачены незадачливые американцы, которым преподали урок, и спровоцировать Алика на ответ. Но Освальд воздерживался принимать чью-либо сторону, предоставив советским коллегам возможность упиваться этой победой.

Алик еще долго находился в нервном напряжении из-за инцидента с U‑2. Он внимательно следил за дальнейшими событиями по сообщениям советских средств массовой информации и радиостанции «Голос Америки». Молодой человек беспокоился о том, как бы инцидент с U‑2 не отразился на его жизни и статусе в этой стране. Он не пытался скрыть от Эллы своего душевного состояния, хотя и не вдавался в подробности своих переживаний. Она считала, что Освальд опасался роста антиамериканских настроений и беспокоился о том, как бы окружающие не выместили на нем свою враждебность.

Алик сказал Элле, что он заметил за собой слежку. По его словам, за ним следовали какое-то время двое иностранцев, которые переговаривались между собой по-английски. Освальд действительно был сильно обеспокоен. Элла сделала все возможное, чтобы развеять опасения своего американского друга, и посоветовала ему не переживать из-за этого инцидента. Она заверила его, что рабочие могут отпускать шуточки о нем и самолете-шпионе, но за этим не стояла какая-либо угроза. Они ничего плохого не замышляют. К тому же самолет-шпион был сбит, Советы одержали победу, а потому не было никаких оснований вредить Освальду.

Однако международные осложнения, которые явились следствием инцидента с U‑2, были значительными. Последовали серия политических обострений и рост напряженности между двумя ядерными сверхдержавами. Кульминацией стал Карибский ракетный кризис спустя два года, поставивший мир на грань ядерной войны.

Инцидент с U‑2 был представлен как триумф советских Вооруженных сил и системы в целом. После скандального разоблачения американской агрессии перед мировым сообществом Хрущев ожидал извинений от правительства Соединенных Штатов. Таковых не последовало. Вместо этого инцидент привел к периоду напряженных отношений между Соединенными Штатами и Советским Союзом, или, более конкретно, между президентом Эйзенхауэром и Первым секретарем ЦК КПСС Хрущевым.

Инцидент с U‑2 произошел за две недели до запланированного саммита СССР – США в Париже, на котором Хрущев и Эйзенхауэр намеревались обсудить вопрос о Берлине и договор о запрещении ядерных испытаний. В ответ на нежелание американской стороны принести официальные извинения советская делегация покинула женевские переговоры по разоружению. Переговоры между двумя сверхдержавами были сорваны. Дело U‑2 также привело к отмене запланированной встречи в Москве между Эйзенхауэром и Хрущевым и увеличению расходов на вооружение в 1960-х годах.

К началу своего визита в Нью-Йорк в сентябре 1960 года для участия в XV сессии Генеральной Ассамблеи ООН Н. С. Хрущев был полон праведного гнева, настроен разоблачить перед всем миром двуличных американских поджигателей войны и таким образом внести свой вклад в дело защиты социализма и мира во всем мире. Его выступление оказалось весьма эмоциональным и сопровождалось стуком ботинка по трибуне.

В каждой стране, СССР и США, официальное изложение фактов, касающихся дела U‑2, было сделано в соответствии с требованиями текущей внутренней и международной политики. Советское руководство позаботилось о том, чтобы была доступна только та информация, которая свидетельствовала о славных достижениях советских Вооруженных сил. Инцидент с U‑2 был представлен как доказательство того, что щит ПВО над СССР непроницаем для любых иностранных попыток проникнуть в советское воздушное пространство.

Реальное развитие событий вокруг U‑2 стало известно гораздо позже, уже после распада Советского Союза, и носило далеко не триумфальный характер. У советских ПВО не было технических возможностей для поражения таких целей, как американские самолеты U‑2 на высоте их полета 21 000 метров. В силу этого разведывательные полеты беспрепятственно проходили с 1956 года.

По свидетельству военного эксперта полковника Виктора Бусько, служившего в советских войсках ПВО в 1960-е годы, к этому времени уже было оружие, способное сбивать самолеты U‑2. Это были зенитные комплексы «Двина», вооруженные управляемыми ракетами класса «земля-воздух». Однако их все еще было недостаточно, чтобы должным образом прикрыть все военные объекты страны.

К 1960 году пусковые площадки, на которых размещались ракеты класса «земля-воздух», способные сбить самолет U‑2, были установлены лишь в нескольких районах страны, имевших важное стратегическое значение. В частности, ракеты стояли на боевом дежурстве вокруг Москвы и в нескольких других ключевых точках, оставляя много пробелов в других местах над территорией Советского Союза. Все это позволяло американцам беспрепятственно продолжать шпионские миссии U‑2, используя безопасные воздушные коридоры. Военные могли только отслеживать эти полеты на своих радарах. Выразить открытый официальный протест правительству США в данной ситуации было бы равносильно публичному признанию отставания СССР в области ракетного вооружения со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Появление самолета U‑2 в день международного праздника трудящихся, когда по всей стране проходили демонстрации и грандиозные военные парады, особенно нервировало. В разгар холодной войны никто не мог быть уверен, был ли это очередной разведывательный полет США или военная провокация, приуроченная к этому дню. Что, если на борту самолета была ядерная бомба? Самолет уже был в центре страны и мог добраться до столицы всего за несколько часов.

Рассматривая ретроспективно события вокруг U‑2, военные аналитики склонны давать не слишком лестную оценку действиям советских военных, в то время как конечный результат – сбитый самолет U‑2 – во многом был обусловлен случайностью. Обратимся к отчету капитана Игоря Ментукова, пилота истребителя Су‑9М, который непосредственно занимался перехватом американского самолета в тот памятный майский день³.

Когда U‑2 приблизился к Свердловску⁴, капитан Ментуков получил строгий приказ немедленно перехватить вторгшийся самолет. До этого было несколько неудачных попыток сбить нарушителя, и верховное командование дало понять наземному центру управления, что больше попыток не будет, любой ценой сейчас или…

Истребитель Су‑9М представлял собой новейшую разработку знаменитой серии самолетов Сухого со значительно улучшенными летными и боевыми характеристиками. Он был способен достигать высот, на которых летал U‑2, и поддерживать там горизонтальный полет в течение примерно четырех-пяти минут. Это обеспечивало пилоту возможность захвата самолета нарушителя в цель и поражения его ракетой класса «воздух-воздух». Ни один другой советский истребитель не обладал такой способностью. Однако из-за спешки и общей истерии, царившей на земле, не было предоставлено возможности даже на то, чтобы вооружить истребитель для выполнения задания.

Самолет Ментукова приближался к U‑2 на высокой скорости сближения в 1200 километров в час, при которой пилот не смог увидеть самолет-нарушитель. Однако Пауэрс, как выяснилось в более поздней реконструкции событий, заметив приближающийся самолет-перехватчик на экране бортового радиолокатора, совершил маневр уклонения, который привел его в зону поражения ракет класса «земля-воздух». Одна из них и поразила его самолет. Данные бортового самописца, извлеченные из-под обломков американского самолета, подтвердили такой ход событий. Таким образом, Су‑9М отчасти сыграл важную роль в судьбе самолета-шпиона. Пауэрс оказался не в том месте и не в то время, залетев в район, где совсем недавно был установлен комплекс «Двина», о котором у американцев не было разведданных.

Полковник В. Бусько считал, что после того, как Ф. Г. Пауэрс совершил маневр уклонения, он катапультировался, не дожидаясь попадания приближающейся ракеты. Оставаться в самолете в этот момент было бы самоубийством.

Но это было еще не все. Истерическая неразбериха среди наземного диспетчерского персонала, который все еще не был уверен, был ли U‑2 уничтожен, привела к трагическому случаю. Пролетавший мимо истребитель МиГ‑19, который выполнял независимое задание, случайно попал в зону действия наземной радиолокационной станции и появился там на экранах радаров. Его приняли за самолет U‑2 и сбили другой ракетой. Пилот МиГ‑19 успел катапультироваться, но погиб при посадке.

Капитан И. Ментуков, не сумевший выполнить приказ и перехватить U‑2, провел немало неприятных часов в КГБ. Его обвинили в саботаже своего задания. Летчик избежал каких-либо серьезных неприятностей только потому, что самолет-шпион U‑2 был в итоге сбит.

Освальд, вероятно, опасался, что американцы могут его обвинить в предоставлении советским спецслужбам секретной технической информации о самолете U‑2, которая помогла им сбить его, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Летные характеристики самолета U‑2 (максимальная высота полета, крейсерская скорость и т. д.) не были секретом для советских специалистов, поскольку в их распоряжении были технические средства для наблюдения за этими полетами. Кроме того, советская разведка в Японии тоже не дремала. Таким образом, Освальд вряд ли имел в своем распоряжении какую-либо критически важную информацию, которая могла бы повлиять на исход инцидента с U‑2.

Возможно, это были совершенно не связанные события, однако после инцидента с самолетом-шпионом U‑2 Освальд решил стать членом заводского клуба охотников. Это был единственный законный способ приобрести огнестрельное оружие. Вскоре он уже был вооружен дробовиком.

Часть III
Белая ворона

Глава 8. Лингвистическое хобби автора

Каждый по-своему в чем-то более или менее безумен.
Редьярд Киплинг

Состояние холодной войны и угроза перерастания ее в глобальный ядерный конфликт, о чем постоянно напоминали средства массовой информации, казалось, мало отражались на повседневной жизни граждан Советского Союза. Ужасы ядерного апокалипсиса были абсолютно за пределами нормального человеческого понимания. В сознании обывателя это рождало самоуспокоение невежества. Только японцы с их трагическим опытом Хиросимы и Нагасаки¹ знали, что термоядерная война – это далеко не абстрактная угроза.

В 1960 году, во время первой встречи с Освальдом, я был студентом-медиком. Но это было еще не все. Освальд позже напишет обо мне как о «моем друге, который очень хорошо говорит по-английски»². Возникает вопрос: как так случилось, что студент-медик, который никогда не покидал страну, мог хорошо говорить на английском языке? Действительно, очень неординарный случай!

Этот вопрос часто задавали мне представители западных СМИ, которые брали у меня интервью об Освальде. В их вопросе был скрытый подтекст. Я легкомысленно отвечал, что, наверное, у меня были чуткий слух, склонность к иностранным языкам и хорошая память на иностранные слова.

В действительности для меня изучение английского языка было неразрывно связано с возможностью выхода за пределы «железного занавеса» – во внешний мир, полный неожиданностей и открытий. И Освальд был частью этого другого мира.

Английский язык был тем, что в первую очередь объединяло Освальда и меня. В его окружении в Минске я был для него «старейший существующий знакомый»³. Иметь на чужбине друга, говорящего на его родном языке, было важно для Освальда, как и для любого человека, оторванного от своей родины. Это также делало его более открытым со мной.

Мой самый ранний опыт общения с иностранцами относится к 1944 году, когда наша семья переехала из Красноярска в город Барановичи недавно освобожденной Беларуси. Прежде, в Сибири, мы жили в исключительно русскоязычной среде.

В моих ранних воспоминаниях запечатлелась первая встреча меня, пятилетнего мальчугана, с немцем-военнопленным. Я с увлечением строил песочный замок, когда рядом возник пленный немецкий солдат в потертой военной форме. Военнопленные работали где-то поблизости. Он долго стоял и внимательно наблюдал за моим творчеством, потом по-доброму улыбнулся и сказал на ломаном русском, что я буду хорошим архитектором. Я нисколько не испугался, и мне даже понравилось его внимание.

Вторая встреча произошла при других обстоятельствах. Кто-то робко постучал к нам в дверь. Это был изголодавший пленный немец. Он попросил что-нибудь поесть. Моя мать поставила перед ним на стол тарелку с вареной картошкой и яйцом. Военнопленный проглотил все в мгновение ока. В знак благодарности он поцеловал руки моей матери.

У моих близких были все причины ненавидеть немецких солдат. Мой отец был тяжело ранен во время воздушного налета. Война унесла жизни многих наших родственников. Но в нашей семье видели разницу между вооруженным захватчиком и изголодавшим военнопленным.

В Барановичах русский язык был не единственным на слуху. Наши соседи по дому говорили по-польски. В доме напротив жила еврейская семья, каким-то образом пережившая нацистскую оккупацию, они говорили на идише. Что касается белорусского языка, то он был распространен повсеместно. Позже я изучал его в школе. Интересно, что наш детский сленг включал слова, заимствованные из всех окружающих нас языков, включая немецкий.

Мое знакомство с английским языком произошло в начальных классах школы. Меня привлекала таинственность и ожидание открытий, которые ассоциировались в моем сознании с овладением этим языком. Моим учителям не удалось погасить мой интерес, хотя я не могу не отметить, что они сделали все, что могли, чтобы добиться этого. Обучение включало много зубрежки на русском языке правил английской грамматики. Использовались и другие приемы, нацеленные на то, чтобы полностью исключить радость открытия из процесса познания языка. Можно было подумать, что преподавание было специально направлено на то, чтобы вызвать у детей отвращение к языку, а не на получение реальных знаний. В подавляющей массе такая тактика сработала, но не в моем случае.

Практически я впервые столкнулся с английским языком, когда по ленд-лизу из Америки стали поступать картонные коробки с продуктами. В народе их нарекли американскими подарками. Питание в нашей семье было по тем тяжелым временам, возможно, однообразным, но вполне сносным. Американские подарки внесли кулинарные новинки в нашу диету. Чего только не было в консервных банках и коробках различных форм и размеров с надписями на английском языке! Собиралась вся семья, пытаясь разгадать, что скрывалось за тем или иным названием. Банка вскрывалась, ее содержимое пробовалось, и головоломка весело разрешалась. Но так случалось не всегда. Например, однажды нам попалось абсолютно экзотическое лакомство, с которым ни я, ни члены нашей семьи никогда ранее не встречались. Это были консервированные ананасы, как мы потом узнали.

Приход нового преподавателя английского языка в нашу школу стал для меня, уже старшеклассника, очень значимым. Семен Семенович Бродит был евреем невысокого роста средних лет с маленькими проницательными, близко посаженными черными как смоль глазками. Его крючковатый нос нависал над щелью рта. Пальцы левой руки учителя оставались сведенными контрактурой и напоминали когти хищной птицы.

Семен Семенович оказался добрейшим человеком и талантливым педагогом. Ему не потребовалось много времени, чтобы заметить мой интерес к иностранному языку. Я уже давно самостоятельно изучал английский. Моя запутанная система самообучения основывалась прежде всего на практическом подходе. Я постоянно слушал передачи Всемирной службы Би-би-си⁴ на английском языке. В моем распоряжении были англоязычные художественные книги. В Минске можно было приобрести периодические издания на английском языке – газеты «The Daily Worker» и «The Moscow News».

К сожалению, моя разговорная практика была ограниченной. Я пытался частично компенсировать недостаток языкового общения, заучивая английскую поэзию. Уильям Шекспир был одним из моих любимых писателей, далее шли Джордж Гордон Байрон, Уильям Вордсворт и др. Время от времени у меня случались периоды депрессии, когда я думал, зачем мне все это и что никогда больше не открою ни одной английской книги. Мое непродолжительное пессимистическое настроение проходило, и меня опять тянуло к английскому языку.

Семен Семенович проявлял большой интерес к моим успехам. Я признался, что постоянно слушаю англоязычную службу Би-би-си. Он отметил, что эта радиостанция дает в целом достаточно объективную информацию о том, что происходит в мире. Мы оба знали, что западные СМИ сообщали сведения, идущие вразрез с советской официальной пропагандой. Например, о диссидентском движении в Советском Союзе, о заключении несогласных с партийной линией в психиатрические лечебницы и др. Семен Семенович дал мне понять, что следует сначала выслушать все стороны, прежде чем прийти к собственным выводам. Мне было очень важно получить одобрение моим действиям от человека, которого я глубоко уважал. Секрет моего нелегального прослушивания западной радиостанции оставался между нами и укрепил наше взаимное доверие.

Мне повезло в том, что англоязычные передачи Би-би-си, в отличие от русскоязычных, не блокировались. Я не могу удержаться от улыбки, вспоминая, как я слушал их. Остальные члены семьи были недовольны всей этой непонятной иностранной болтовней и требовали, чтобы я выключил свой радиоприемник. В основном я слушал радио по ночам. Чтобы приглушить звук, я накрывал радиоприемник одеялом и нырял под него. Освещенный неяркими огнями подсветки панели, это был мой загадочный мир, вмещающий всю Вселенную…

Позже, во время встреч бывших выпускников нашего класса, Семен Семенович отводил меня в сторону, чтобы поболтать по-английски, и был искренне рад признать, что я, по его мнению, говорю на этом языке намного лучше, чем он сам.

К концу моего первого года обучения в институте я решил, что сыт по горло примитивным английским языком, который нам преподавали. Продолжать посещать эти занятия казалось мне пустой тратой времени. Я пошел на кафедру иностранных языков и сказал, что хочу сдать экзамен по английскому языку за весь четырехлетний курс досрочно и сейчас. В своем решении я руководствовался лишь желанием сэкономить время. Мне никогда не приходило в голову, что я создаю беспрецедентный случай в истории медицинского института.

Кафедра быстро и утвердительно отреагировала на мой запрос, и вскоре я предстал перед экзаменационной комиссией, состоящей из трех самых опытных преподавателей. Глава комиссии вручила мне экземпляр «Холодного дома» Чарльза Диккенса, предложила прочитать и пересказать первую главу. Ожидались критический разбор прочитанного, вопросы по грамматике и др. Все это, безусловно, намного превышало квалификационные требования по курсу английского языка мединститута. На кафедре, по-видимому, посчитали, что беспрецедентный случай требовал беспрецедентных требований. К моему облегчению, в экзамен не входило представить письменную работу. Правописание было моим слабым местом.

Читать «Холодный дом» было скучновато. У меня был свой собственный экземпляр этой книги, но я так и не смог заставить себя дочитать ее до конца. Позже я узнал, почему именно этот роман Диккенса фигурировал на экзамене. Это была просто единственная книга, которую мои экзаменаторы изучали, будучи студентами института иностранных языков. К концу экзамена мы просто пообщались на английском. Я получил высшие оценки.

Моя лингвистическая «одержимость» не прошла незамеченной. Время от времени сокурсники или совершенно незнакомые студенты подходили ко мне с просьбой помочь им с английским. Для меня это не было проблемой, если время позволяло, и я считался хорошим парнем.

Некоторые из моих сокурсников просто не верили, что можно так хорошо знать иностранный язык. Чтобы вывести меня на чистую воду, один скептически настроенный студент устроил мне импровизированный экзамен перед небольшой любопытной аудиторией, собравшейся вокруг нас. Он называл слова из англо-русского словаря, которые я должен был тут же перевести. Это было несложно: в его словаре было всего около 3000 слов. В конце он поинтересовался, как мне удается проделать этот трюк.

Примерно в это же время я открыл для себя Бернарда Шоу и его пьесу «Пигмалион»⁵, где герои говорили на кокни – колоритном диалекте низов Лондона⁶. Моим героем стал профессор Генри Хиггинс, главный персонаж пьесы, специалист по фонетике английского языка. Профессор Хиггинс мог поведать о месте проживания незнакомца, лишь послушав его говор.

Получилось так, что я даже репетировал роль полковника Пиккеринга, одного из героев «Пигмалиона», в студенческом любительском театре института иностранных языков. Я получил эту роль благодаря тому, что заведующая отделом услышала, как я разговариваю по-английски, сказала, что чудеса еще случаются, и решила, что мое участие в этой пьесе просто необходимо. Я безмерно гордился этим. К сожалению, из-за болезни художественного руководителя и отсутствия дисциплины со стороны студентов-актеров постановке не суждено было появиться на сцене.

Чтобы перейти на новый уровень изучения языка, мне нужен был магнитофон. До сих пор я работал со стационарными магнитофонами либо в лингафонном кабинете кафедры иностранных языков мединститута, либо в институте иностранных языков. В то время не каждый мог позволить себе иметь такую роскошь, как магнитофон. Когда мне впервые пришла в голову идея приобрести это полезное техническое устройство, мои родители не проявили энтузиазма, заявив, что есть лучшие способы потратить семейные деньги.

Итак, я начал сам понемногу зарабатывать на магнитофон, занимаясь переводами в Торгово-промышленной палате. Великий момент в моей жизни наконец настал, когда я принес домой собственный недорогой магнитофон «Чайка» и сделал свою первую запись. Но каким горьким разочарованием было услышать со стороны собственный голос! Неужели это был я с этим раздражающим акцентом и манерностью?

Сначала я подумал, что машина почему-то избирательно искажала только мой голос, щадя при этом другие. Но все настаивали на том, что мой записанный голос звучал точно. Если раньше я внутренне высмеивал русский акцент моих учителей английского языка, то теперь пришел в расстройство от своего собственного. Я решил разобраться с самыми вопиющими проблемами моего произношения. В конце концов, именно для такой работы я и приобрел этот магнитофон!

Я начал записывать образцы разговорной английской речи из радиопередач. Эти записи можно было многократно прослушивать и детально изучать различные акценты.

Появились неожиданные открытия. Для меня, например, было удивительно уловить элементы кокни – этого диалекта простолюдья Лондона – в речи образованного члена австралийского правительства.

Между прочим, по поводу Австралии Би-би-си выдала шутку о том, что австралийцы представляли эксклюзивное общество, члены которого были отобраны лучшими британскими судьями. Это был исторический намек на начало Австралии как английской исправительной колонии и места, куда британские осужденные, в основном говорящие на кокни, были депортированы для отбывания наказания.

Американский английский имел свои разговорные нормы. Мне было нетрудно отличить говор южан от северян, но не более. Впрочем, американские диалекты, в отличие от британских, меня мало интересовали.

Однажды мой однокурсник Виктор, с которым я уже не первый год сидел на лекциях, сообщил неожиданную новость. Оказалось, что его мать была американкой, более того, я мог встретиться с ней. Таким образом состоялось мое знакомство с Мэри Соломоновной Минц.

До меня доходили слухи об американке по имени Мэри, живущей в Минске, но я никогда не связывал ее с Виктором и даже не подозревал, что она может быть так близка. Мэри Минц оказалась невысокой энергичной женщиной с копной седых мелко вьющихся волос. Ей было немного за пятьдесят. Она обладала хорошим чувством юмора, и казалось, что ничто не могло надолго ее обескуражить. У меня всегда складывалось впечатление, что она видела только светлую сторону жизни.

Хотя все считали ее американкой, она уже давно была советской гражданкой. Ее еврейская семья эмигрировала из Соединенных Штатов в Советский Союз в годы Великой депрессии⁷ и в конце концов обосновалась в Минске. Она вышла замуж за местного художника и стала матерью двух сыновей.

Мэри Минц преподавала английский язык в инязе. Она была единственным преподавателем, чей родной язык был английским. Студенты обожали ее. Мэри Соломоновна также давала частные уроки высокопоставленным лицам и их детям. Одно время она даже преподавала английский Петру Мироновичу Машерову, Первому секретарю Центрального Комитета Коммунистической партии Белоруссии (ЦК КПБ).

Несмотря на долгие годы, проведенные в Советском Союзе, Мэри Минц все еще говорила по-русски с акцентом. Негласное правило предписывало, что с ней предпочтительнее говорить по-английски. Где бы я ни встречал Мэри Минц, будь то в Оперном театре, филармонии, на художественных выставках или общественных мероприятиях, она неизбежно была в окружении своих бывших студентов или коллег, разговаривавших по-английски.

Миссис Минц спустила меня на землю из моих заоблачных литературных сфер английского языка. Во время наших неторопливых бесед за чаем у нее дома она много рассказывала мне о своей прежней жизни в Америке. Даже после стольких лет пребывания в Советском Союзе она, казалось, все еще сохраняла радужный взгляд на свою прошлую жизнь и говорила о ней с оттенком ностальгии. Ее регулярная односторонняя связь со своей бывшей родиной осуществлялась через программу Алистера Кука «Письмо из Америки» на Би-би-си. Мэри Соломоновна никогда не пропускала эту передачу, отложив в сторону все, чем была занята в тот момент, чтобы внимательно ее послушать. Глядя на нее, я также пристрастился к этой передаче.

Миссис Минц время от времени давала ненавязчивые советы, как улучшить мой английский. Это могло быть сделано в форме случайно оброненного замечания. Одно из них сводилось к тому, что я использовал в своей обыденной речи слишком много многосложных высокопарных слов, в силу чего моя речь была довольно вычурной. Я еще барахтался в стилистике английского языка, и ее ремарка была очень своевременной.

Ей понравилась моя идея устроить Шекспировские чтения у нее дома. Предполагалось, что в них примут участие учителя английского языка, ее бывшие ученицы. И действительно, у нас было несколько вечеров чтения пьес Шекспира, начиная с «Гамлета». Шекспировские вечера завершались чаепитием с домашним тортом, который кто-нибудь из ее учениц приносил с собой.

Мэри Соломоновна негласно возглавляла англоязычное сообщество в Минске, в которое входили в основном преподаватели из института иностранных языков и других высших учебных заведений. Она всегда охотно принимала тех редких зарубежных специалистов, которые приезжали в иняз по программам обмена. Минц была своего рода информационным центром, куда стекалась информация, казалось, обо всех англоговорящих в городе Минске. Мэри Соломоновна, должно быть, узнала об Освальде с его самого первого появления в Минске. У нее сложилось к американцу особое отношение, о чем читатель узнает далее в этой книге.

К тому времени, когда я встретил Освальда, мой словарный запас мог поставить в тупик любого специалиста, который попытался бы обнаружить какую-либо систему в моем выборе слов. Как таковой у меня ее не было. Был, скорее, любопытный набор английских слов из различных областей знания. Я сначала заучивал слова, которые захватывали мое воображение или просто застревали у меня в голове. Поиск в словаре значения каждого незнакомого слова, с которым я сталкивался во время чтения книг, я полагал излишним, если из контекста я догадывался об общем смысле прочитанного. Это окупилось с точки зрения экономии времени и поддержания моего интереса. Слова повторялись, и в итоге я догадывался о точном значении, не утруждая себя заглядыванием в словарь. Такой своеобразный подход к изучению английского языка мог привести к недоразумениям при общении с иностранцами, но поскольку таковые встречались в Минске исключительно редко, я был в безопасности.

Мое произношение основывалось на стандартном британском английском языке. Нас так изначально учили в школе. Позже Освальд в какой-то ситуации поспешил указать мне на это. Мой активный словарный запас включал в основном литературную и техническую лексику. Я постоянно работал над тем, чтобы говорить по-английски более идиоматично.

Я не знал всех тех простых вещей и условностей, которые англичане мимоходом познают в семье, на улице, в играх, во время школьных занятий. У меня никогда не было возможности наблюдать проявление англичанами в реальной жизни грубых эмоций. То, что мне было доступно, – это только отредактированные сценические версии героев кинофильмов и радиопередач. Я никогда не слышал разговор английских детей. Что касается моей осведомленности в вульгаризмах и бранной лексике английского языка, то самое сильное ругательство, которое я знал, было «чертов дурак».

Согласно моей доморощенной теории, сначала было абсолютно необходимо усвоить эмоциональную основу английского языка, выражаемую через модуляции голоса. Таким образом, первостепенное значение имела эмоциональная окраска речи говорящего. Смысл слов постигался уже в конкретном эмоциональном контексте.

Оглядываясь назад, я думаю, что мои сокурсники и знакомые полагали, что у меня не все дома, в частности из-за моего «ненормального» увлечения английским языком. Им было невдомек, что я пытался найти ответы на свои вопросы, заглянув за пределы официально дозволенного. Это была небольшая цена за то, чтобы иметь возможность сохранить свою индивидуальность и следовать своим путем в нашем конформистском советском обществе равных.

Глава 9. Знакомство с американцем Освальдом

Дружба начинается с симпатии или благодарности – корни, которые можно вырвать.
Джордж Элиот

Ничто не проходило незамеченным и необсужденным в нашей большой деревне под названием Минск, как некоторые называли столицу Белорусской ССР. Американец, какое-то время проживавший в Минске, был обречен стать предметом местных сплетен.

Время от времени до меня доходили слухи о тех немногих англоговорящих иностранцах, которые появлялись в городе. По рассказам моих друзей иногда было трудно понять, был ли это один иностранец или несколько, посетивших Минск в разное время. И необязательно это мог быть американец, поскольку мои приятели вряд ли могли различать варианты английского языка.

В конце января 1960 года слух о проживающем в городе американце определенно подтвердился. Это произошло на катке стадиона «Динамо».

Динамовский каток был гораздо больше, чем просто арена спортивных мероприятий. Он приобрел важный социальный статус – как место встречи со старыми друзьями, новых знакомств, место для флирта и романтики, где можно было хорошо и весело отдохнуть. Люди приходили сюда, чтобы скоротать время и расслабиться, наблюдая за разыгрывающимися на льду сценками.

Мощные динамики транслировали популярную музыку. В блеске огней осветительных мачт перед взором посетителя представала пестрая толпа. Здесь были группы вечно возбужденных шумных подростков; целеустремленные спортсмены, накатывавшие свои километры; разновозрастная неспешащая публика на коньках; парочки влюбленных, скользившие по льду, держась за руки. Бабушки с внучатами на саночках благоразумно держались обочин. Здесь встречались, веселились и обменивались слухами и новостями о разных событиях в городе.

У меня всегда наготове была пара спринтерских коньков, и я старался не упустить возможности размяться на катке после многочасовых занятий в медицинском институте. Именно на катке я узнал об американце, проживающем в городе. О нем мне сообщила словоохотливая Альбина Шалякина, моя бывшая одноклассница, высокая рыжеволосая девушка с розоватым лицом, усеянным веснушками. Она жила поблизости и приходила на «Динамо» покататься на коньках.

В тот вечер она подъехала ко мне и, уставившись на меня своими зелеными глазами-бусинками из-за толстых линз очков, сходу ошеломила меня вопросом, не хотел бы я познакомиться с американцем. В предвкушении моей реакции ее лицо выражало нескрываемое любопытство.

Я осторожно сказал, что я бы не возражал. Вроде она говорила правду, и это не было похоже на прелюдию к одному из ее розыгрышей, на которые Альбина была горазда.

Девушка сказала, что американца зовут Алик Освальд и он друг Зигеров. У них дома она его и встретила. Я знал, что Альбина увлекалась испанским языком и была в дружеских отношениях с испаноязычной семьей Зигер. Пока все звучало правдоподобно.

У Зигеров американца звали Алекс на испанский манер. Альбина пообещала спросить Зигеров, буду ли я у них желанным гостем, чтобы быть представленным американцу. Это звучало как реальное обещание.

Девушка продолжила свое бесконечное повествование о себе, своих кубинских друзьях¹ и снова о Зигерах. Она, несомненно, была в восторге от того, что принадлежит к этому избранному испаноязычному сообществу. Испанский язык был вне сферы моих интересов, и, боюсь, я пропустил ее восторги мимо ушей.

Я закончил третий курс медицинского института. Прошли очень напряженная весна, раннее лето с экзаменами в конце семестра. Затем последовала сестринская практика в больнице.

До меня дошли новые слухи об американце. На этот раз они исходили от моего однокурсника Александра Мастыкина. Еще один фанат испанского языка, он был вхож в семью Зигеров под именем Алехандро. Брюнет Александр носил очки в черной массивной оправе явно заграничного производства. Они сразу бросались в глаза на фоне однообразных невзрачных очков местного производства.

Очки, своеобразная раскачивающаяся походка, латиноамериканский темперамент и другие маленькие причуды придавали Александру-Алехандро несколько комичный вид иностранца. Мастыкин, должно быть, сознательно культивировал свой «испанский» образ. У Зигеров Алехандро, помимо интереса к испанскому языку, приударял за двумя незамужними дочерями Зигеров и был частым гостем у них дома². Там он нередко встречался с Освальдом.

Американец работал на местном радиозаводе. Освальд явно не нравился Александру, который считал, что приезжий постоянно демонстрирует свое сомнительное превосходство над ним.

Итак, этот Освальд все-таки был реальностью. Летом (июль – август) я уехал из города на каникулы. Вернувшись, с головой ушел в учебу. Я был уже на четвертом курсе, а это – многочасовые лекции, занятия в больнице, научная работа на кафедре химии. Я полностью выбросил Освальда из головы как человека, которого вряд ли увижу. С тех пор как я слышал о нем в последний раз, он вполне мог уехать из Минска. Поэтому, когда однажды в сентябре Альбина сообщила, что я приглашен на встречу с Освальдом у Зигеров дома, я был искренне удивлен и обрадован. Теперь, когда таинственный американец оказался живым и доступным, я не хотел бы упустить возможность встретиться с ним.

Зигеры жили в четырехэтажном доме на улице Красной, напротив общежития мединститута № 3. Мастыкин как-то упомянул мне об этом.

Я был полон предвкушения встречи с этим загадочным американцем, о котором практически ничего не знал. То, что Альбина поведала мне восхищенным тоном и с закатыванием глаз к небу, сводилось к образу одинокого симпатичного молодого человека, доступного, с манерами джентльмена и так непохожего на неотесанных местных парней. Практически никакой полезной информации. Ничего о том, откуда он конкретно, какое у него образование, чем увлекается…

При этом Мастыкин говорил, что Освальд был закрытым и высокомерным. Кто из двух моих друзей был прав и что американец мог иметь против Мастыкина? Александр хотя и не блистал интеллектом, но был вполне дружелюбным парнем. У меня вызывали симпатию увлеченные люди, и он, приверженец испанского языка, был одним из них. Правда, его темперамент мог сыграть против него. Местами Александру не хватало терпения подождать, пока его собеседник закончит фразу. Это могло обескуражить тех, кто не знал его хорошо.

Я не сомневался, что американец был важной персоной, и полагал, что он приехал в Советский Союз по официальному приглашению. Предположительно, приезжий был высококвалифицированным специалистом, участвующим в совместном советско-американском проекте на радиозаводе или что-то в этом роде. В средствах массовой информации периодически появлялась информация об обмене специалистами с другими странами, в том числе и капиталистическими. Само собой разумеется, что американец был культурным человеком, разбирающимся в музыке, литературе и искусстве, и обладал другими достоинствами.

Я все еще не избавился от своего рода лингвистического комплекса неполноценности при общении с иностранцами. Когда они отмечали, что я очень хорошо говорю по-английски, я относил это к проявлению вежливости.

Мне вовсе не хотелось опростоволоситься перед этим американцем, и я убеждал себя, что справлюсь. У меня была большая разговорная практика с преподавателями английского языка и студентами Минского института иностранных языков. Очень много мне дало знакомство с Мэри Соломоновной Минц, американкой из Нью-Йорка, уже много лет проживавшей в Минске. Я вел оживленную переписку со студентом-англичанином из Оксфорда, с которым познакомился, когда тот посетил Минск³. Я регулярно слушал передачи Всемирной службы Би-би-си, и у меня не было проблем с определением стандартных норм английского языка, на котором говорят в США, Австралии и Великобритании. Также я много читал, чтобы увеличить свой словарный запас.

Из моего скромного опыта я вынес, что общение с англоговорящими иностранцами происходит совершенно на другом уровне. Наряду с тем, что и как вы говорите, имели значение интонация, язык тела и др. Обычно педагоги не особенно обращали на это внимание и считали, что главное – грамматически правильно построить фразу, остальное было менее существенно. Они ориентировались на требования программ обучения и в этом были правы. Но у меня были свои амбициозные планы в отношении познания английского языка. Этот язык открывал двери в другой, незнакомый мир. Он давал возможность познакомиться с людьми по ту сторону языкового барьера, понять их менталитет, культуру и обычаи, получить информацию из первых рук и составить собственное суждение об их мире. Английский язык способствовал приобщению к мировой науке и культуре. Именно для этого я и изучал английский язык. При этом работать над повышением своего языкового уровня было занимательно и весело.

В таком настроении я подходил к дому Зигеров. На какое-то время я задержался перед дверью их квартиры и прислушался к доносившимся оттуда звукам пианино. Я позвонил. Музыка прекратилась. Дверь передо мной распахнула темпераментная темноволосая девушка с улыбающимися карими глазами. Это была Анита Зигер. Я видел ее раньше в компании Александра Мастыкина на танцевальной вечеринке в соседнем общежитии.

Она весело поздоровалась и отступила в сторону, пропуская меня. Я чуть не столкнулся с невысоким лысеющим полноватым мужчиной средних лет, который возился над чем-то в прихожей. Это был ее отец Александр Зигер. Он пожал мне руку и прокричал что-то на испанском. Появилась светловолосая женщина с девичьей фигурой, которая оказалась сеньорой Анной, женой Александра Зигера. Вместе с ней возникли запахи готовящейся пищи. Она приветливо улыбнулась мне и удалилась обратно на кухню.

В гостиной Анита представила меня своей старшей сестре Элеоноре, спокойной невысокой женщине с распущенными черными волосами, которая была полной противоположностью своей непоседливой младшей сестры. Было что-то кошачье в том, как Элеонора устроилась в кресле, изогнув свое сексуальное тело, и, не мигая, смотрела на меня своими большими карими глазами.

Альбина еще раньше поведала, что Элеонора является солисткой Белорусской государственной филармонии. По словам моей знакомой, у испанки было потрясающее меццо-сопрано, и она часто гастролировала с концертами. Я уставился на Элеонору с нескрываемым любопытством и, наверное, смотрел несколько дольше, чем позволяли правила приличия. Элеонора, должно быть, привыкла к вниманию поклонников и только улыбнулась мне в ответ.

Анита открыла дверь в другую комнату и пригласила меня войти. У пианино стоял молодой человек и спокойно смотрел на нас. Я предположил, что это и был американец по имени Алик Освальд. Действительно, это был он.

Освальд выглядел несколько старше меня. Он был примерно моего роста. Серо-голубые глаза внимательно смотрели на меня, плотно сжатые губы застыли в полуулыбке, каштановые волосы были пострижены под полубокс. Алик был одет в белую рубашку, расстегнутую вверху, коричневые брюки, из-под которых виднелись черные иностранные ботинки. На спинке стула висел его пиджак песочного цвета. Молодого человека отличала прямая осанка военного – пятки вместе, носки врозь.

Освальд протянул мне руку для рукопожатия. Его рука была сухой и теплой. Анита, выполнив свою миссию представления, вышла, оставив нас вдвоем.

В ответ на вопрос моего нового знакомого, чем я занимаюсь, я сказал, что учусь на четвертом курсе мединститута. Он спросил меня, как у нас там обстояли дела. Если сначала я был слишком поглощен тем, как я говорю, то теперь было облегчением перейти на тему со знакомой лексикой. Я поведал Освальду о лекциях и практических занятиях в больнице. Возник неизбежный вопрос о том, каково это – посещать анатомический театр и препарировать трупы. Не углубляясь в мрачные аспекты медицинской профессии, я рассказал о некоторых анекдотических ситуациях, случившихся во время наших занятий в анатомичке.

Освальд оказался хорошим слушателем. У него была манера иногда вскидывать брови, как будто у него возникали сомнения по поводу того, что ему говорят. Мне даже казалось, что он, возможно, подражает какому-то американскому киноактеру. В любом случае это выглядело очень по-американски.

Иногда Алик поворачивал голову и приближал ухо поближе к говорящему, как если бы боялся что-либо пропустить. Я относил это на счет манер, присущих американцам. В то время мне и в голову не приходило, что у него, возможно, были проблемы со слухом.

В процессе нашего общения я часто ловил себя на том, что смотрю на его губы, мысленно сопоставляя то, что я вижу, с иллюстрациями из учебника «Фонетика английского языка», демонстрирующими правильную артикуляцию английских фонем. К этому моменту я окончательно утвердился в том, что у Освальда был акцент, характерный для выходца из южных штатов Америки. Это было нетрудно установить по ряду характерных признаков.

Появилась Анита и пригласила нас присоединиться к остальным. Мне определенно нравилась беззаботная атмосфера, царившая в семье Зигер. Здесь никто не старался умерить свой тон. Разговаривали как придется: на русском, английском или испанском. То и дело раздавались взрывы смеха.

Зигерам нравилось, когда было много света, поэтому все лампы горели и все комнаты были ярко освещены. В этой среде мне начинало казаться, что темп моих собственных движений был заторможен, и мне требовались дополнительные усилия, чтобы ускориться и не отставать от остальных.

Голос сеньоры Анны, донесшийся из кухни, известил всех о том, чтобы мы готовились к обеду, который почти готов и скоро будет подан. Действительно, уже некоторое время из кухни к нам приплывали дразнящие запахи. Будучи занятой готовкой, сеньора Анна умудрялась принимать участие во всем, что происходило вокруг, в форме комментариев и советов, исходивших из глубины кухни на испанском и русском языках.

Освальд, похоже, был полноправным членом семьи, и ему это откровенно нравилось. Время от времени сеньора Анна просила его забежать на кухню, попробовать готовящиеся блюда и высказать свое мнение, и американец спешил к ней на помощь.

Александру Зигеру тоже периодически был нужен Освальд: он возился с каким-то электрическим устройством, а Освальд помогал ему. В какой-то момент призывы жены и мужа к Освальду совпали. Через всю квартиру между супругами последовал быстрый обмен на испанском, как будто они выясняли, кому Алик был нужнее. Победила сеньора Анна. Через некоторое время улыбающийся американец с лицом, раскрасневшимся от жара плиты, уже выходил из кухни, чтобы присоединиться к Александру Зигеру.

Глава семейства производил впечатление спокойного, повидавшего жизнь рассудительного человека. Его отличало хорошее чувство юмора. По возрасту он годился Освальду в отцы и проявлял своего рода отеческую заботу об американце.

Между делом Зигер и Освальд принялись обсуждать какую-то ситуацию на работе. Сеньор Зигер говорил по-английски с сильным испанским акцентом. В их разговоре фигурировал кто-то из начальства, к кому они, похоже, не испытывали особого почтения. Хозяин квартиры объяснил, как бы он поступил на месте Освальда, учитывая местные обычаи. Его совет вызвал у американца веселый смешок. Было очевидно, что они оба были связаны по работе, хотя я не имел ни малейшего представления, в чем она заключалась.

Вездесущая Анита, полная энергии, с ее неистощимым запасом идей, шуток и проказ, заставляла все и всех вращаться вокруг нее. Единственной, кому удавалось остаться в стороне от этой суеты, была Элеонора. Она удобно расположилась в своем кресле – островке спокойствия среди бурного моря веселья. Казалось, она жила в своем мире грез, из которого выходила лишь изредка, чтобы высказать какое-нибудь замечание своим контральто. Но когда она смеялась в ответ на особенно забавную выходку своей младшей сестры, на какое-то время вырывался ее латиноамериканский темперамент, скрывавшийся под оболочкой безмятежного спокойствия.

Я был рад тем коротким перерывам в беседе с Освальдом, когда его отзывали. Это давало мне передышку. Почему-то мне пришлось взять бремя ведения светской беседы на себя. Американца вполне устраивало быть на вторых ролях. Вежливый, никого не затрагивающий светский разговор о погоде, о городских достопримечательностях и тому подобном быстро истощился. Освальд не отреагировал на все мои попытки затронуть американское искусство, музыку и литературу, где я был бы в основном благодарным слушателем. Я терялся в догадках, что может его заинтересовать, и относил свои неудачи на счет собственной неумелости.

При всем этом я отметил, насколько мгновенной и порой неожиданной может быть его реакция на то, что я сказал. Несколько раз я ловил Освальда на том, что он поднимает брови в недоумении, как будто сопоставляя то, что я сказал, с тем, что я мог иметь в виду. Это заставляло меня постоянно быть начеку и выражаться по возможности предельно четко.

Но общаться с ним было очень занимательно. Именно эта спонтанность и его живая реакция на произнесенное слово делали общение интересным и познавательным во многих отношениях. С англоговорящими русскими все было по-другому. Я представлял, как при разговоре со мной они мысленно переводили то, что хотели сказать, с русского на английский и наоборот. Какая здесь могла быть спонтанность и непосредственность общения!

Мой так называемый стандартный британский английский язык и стремление к литературному стилю выражений, должно быть, в той домашней обстановке звучали чопорно и высокопарно для уха Освальда. Это могло изначально создавать дистанцию между нами. Но Алику не понадобилось много времени, чтобы в принципе понять, кто был перед ним, и он был не против продолжения знакомства со мной. Последующие события показали, что так оно и случилось.

Разговорный идиоматический английский язык – это было то, над чем я в тот момент работал и что мне еще предстояло освоить. Я должен признать, что эгоистично рассматривал американца как потенциального спарринг-партнера на пути к моей амбициозной цели. Освальд едва ли подозревал, какой ценный лингвистический объект он представлял для меня как натуральный носитель английского языка со своими американскими менталитетом и культурой. Уже во время первой встречи я сделал множество мысленных заметок о фонетических особенностях его южноамериканского акцента, использовании им идиом и некоторых слов, значение которых я собирался уточнить позже.

Что касается русского языка Освальда, он хорошо понимал все, что ему говорили. Сам изъяснялся в основном короткими фразами и говорил с сильным американским акцентом. У меня даже сложилось впечатление, что в его обучении явно не было уделено достаточного внимания фонетике русского языка.

Было забавно наблюдать за трансформацией, происходящей с американцем, говорящим на английском языке, с одной стороны, и на русском – с другой. Только что передо мною был раскованный Освальд, свободно выражавший свои мысли на своем родном языке жителя южноамериканских штатов. В следующий момент возникал косноязычный американец, говоривший на ломаном русском языке с сильным акцентом.

Был подан ужин, и мы все заняли свои места за столом. Я был новым лицом в этой многонациональной компании, и, вероятно, поэтому моя скромная персона на какое-то время стала центром всеобщего внимания.

Первой ко мне обратилась с вопросом непоседа Анита. Ее заинтересовало мое имя Эрик – редкое и явно иностранное. Я пояснил, что на самом деле меня зовут Эрнст. Соотечественники полагают, что имя Эрик является разговорным дружеским вариантом от Эрнста. Единственным человеком, который неизменно называл меня моим настоящим именем, Эрнст, был мой отец.

Объяснением того, откуда это нерусское имя, было то, что ко времени моего рождения был в моде космополитизм. Мои романтические родители были последовательны в этом, и моей старшей сестре дали имя Эмма – столь же редкое в русскоязычной среде, как и Эрнст.

В перерывах между предложениями попробовать то или иное блюдо сеньора Анна хотела знать, сколько мне лет, где я живу, не женат ли я, кто мои родители, есть ли в нашей семье еще дети, есть ли у нас машина, играю ли я на каких-нибудь музыкальных инструментах, каким доктором я хочу стать и многое другое. Ничего необычного в этом не было. По моему опыту, она задавала те же вопросы, что и любая другая мать с незамужними дочерьми.

В глазах Освальда, который сидел за столом прямо напротив меня, мелькали веселые огоньки. Он давно сообразил, к чему этот интерес, и, вероятно, сам побывал в аналогичной ситуации. Я испытал настоящее облегчение, когда сеньора Анна оставила меня в покое и заговорила по-испански со своим мужем.

Подали вино. Освальд и я были единственными, кто от него отказался. Никто не навязывался с настойчивым предложением выпить, демонстрируя свое гостеприимство, и я это оценил. После ужина Анна и Александр Зигер удалились в свою комнату отдохнуть, а мы были предоставлены самим себе.

Анита снова взяла на себя инициативу. Сначала она предложила сыграть в карты. Затем передумала и решила дать короткий фортепианный концерт из своего репертуара студентки музыкального училища.

Затем девушка предложила сыграть в «Угадай, какая нота». Не глядя на клавиатуру пианино, нужно было найти клавишу, которую она только что сыграла. Это было весело. У нас с Освальдом не возникло никаких проблем. Анита была просто великолепна, демонстрируя свой абсолютный слух, которым ее наделила природа. Я подозревал, что озорная девушка затеяла эту игру именно для того, чтобы продемонстрировать свои таланты. Элеонора осталась в стороне, посчитав эту игру слишком детской.

Затем Анита предложила игру на знание музыкальных произведений. Один из играющих предлагал музыкальный фрагмент, сыгранный на пианино или напетый. Остальные должны были озвучить его название и имя композитора. Побеждал тот, у кого оказалось больше всего правильных ответов.

На этот раз к игре присоединилась Элеонора, а Освальд предпочел остаться в стороне. Мне приходилось и раньше играть в эту игру со своими друзьями из консерватории. Очевидного победителя все не было, пока Анита не сыграла на пианино что-то совершенно мне незнакомое. Элеонора спокойно заметила, что Анита жульничает. Она выдала нам произведение какого-то малоизвестного композитора, которого они проходили в училище. По правилам игры это не разрешалось. Анита только хихикнула в ответ на это разоблачение.

Следующей в неисчерпаемом списке развлечений Аниты была совершенно не знакомая мне игра в «бутылочку». Правила были просты. На полу в центре круга, образованного участниками игры, вращали бутылку. При остановке бутылочное горлышко указывало на игрока, который должен был поцеловать другого игрока, на которого укажет горлышко бутылки при повторном вращении. Освальд с большим энтузиазмом включился в игру. Я держался в стороне: мое пуританское воспитание не позволяло мне так запросто целоваться с девушками.

Каждый раз, когда бутылка указывала на Освальда и Аниту, озорная девушка устраивала целое шоу, изображая либо крайнюю застенчивость, либо жгучую страсть. Молодой человек соответственно подыгрывал ей. У этого американца действительно было чувство юмора, и я хотел быть таким же раскованным и непринужденным, как и он. Время от времени девушки обменивались между собой репликами по-испански, бросая взгляды то на Освальда, то на меня.

Было похоже, что Освальд в какой-то степени понимал испанский язык⁴. При всем том, что сам он не говорил на этом языке, он вполне адекватно реагировал на то, что говорилось по-испански вокруг него. Иногда Освальд мог попросить перевести ему незнакомое слово, и Анита, всегда первая, объясняла, не упустив случая добавить свои забавные комментарии.

Пришло время покинуть гостеприимную семью Зигер. Американец предложил пойти вместе. Из ненавязчивого мягкого допроса, учиненного мне за ужином сеньорой Анной, мой новый знакомый многое узнал обо мне, включая мой домашний адрес. Он сказал, что остановка моего троллейбуса находится недалеко от его дома.

Освальд, не торопясь, старательно обмотал свой длинный шарф вокруг шеи, завязав его причудливым узлом со свисающими свободными концами. Я подумал, что это очень практичный способ защититься от холодного ветра. Когда у меня будет такой же шарф-кашне, я непременно попробую завязать его по-американски хотя бы для того, чтобы прочувствовать ощущение.

Освальд получил наигранно страстный прощальный поцелуй от Аниты, скромный светский поцелуй от Элеоноры и материнский поцелуй в щечку от сеньоры Анны. Александр Зигер на прощание похлопал Освальда по спине.

Во время церемонии прощания я ерзал за спиной Освальда, чувствуя себя очень глупо и готовым бежать в любой момент, если Анита попытается меня поцеловать. Сеньора Анна, очевидно, догадалась о моем состоянии и только по-матерински улыбнулась. Она пригласила меня заходить к ним, не стесняясь. Я пожал руку Александру Зигеру и попрощался со всеми.

Мы вышли на Красную улицу. Небо было затянуто низкими облаками. В любой момент мог начаться моросящий дождь, столь типичный для этой поры года. Освальд заметил, что осенью здесь очень мало солнечных дней. Я сказал, что примерно в это время можно ожидать прихода короткого бабьего лета с теплыми солнечными деньками.

Мы прошли мимо радиозавода. В конце улицы Освальд указал на возвышающееся здание Генерального штаба Белорусского военного округа. Он сделал это без особой причины, но мне показалось, что я увидел проблеск улыбки, на мгновение появившейся на его лице.

Мы повернули налево, на улицу Калинина. Освальд сказал, что отсюда всего лишь рукой подать до Калинина, 4, где он жил⁵. Линия многоэтажных зданий на левой стороне этой короткой улицы прерывалась зданием телевизионного вещательного центра с его высокой решетчатой трансляционной башней. Справа от нас простиралась парковая зона, которую пересекала река Свислочь. Она в этом месте расширялась, выглядела довольно мощной, но не была судоходной. Свинцовая поверхность Свислочи, испещренная мелкими волнами, вызывала ощущение холода лишь при одном взгляде на нее.

Американец, казалось, был равнодушен к светской беседе и, возможно, не возражал бы, если бы мы вообще помолчали. Мое гипертрофированное чувство приличия побуждало меня поддерживать разговор. Указав на липы и каштаны, растущие по обочинам улицы, я спросил Освальда, украшают ли улицы деревьями у него на родине, как у нас. Это можно было также истолковать как приглашение рассказать о себе и своем американском прошлом. Но Освальд только заметил, что все более или менее похоже. Я продолжал спрашивать Освальда о названиях некоторых предметов, которые попадались на нашем пути. Это могло показаться скучным, но новый знакомый терпеливо отвечал на все мои вопросы…

Прогуливаясь рядом с американцем, я размышлял о том, сколько еще предстоит труда, прежде чем я свободно буду владеть английским языком. Нужно выучить все эти тысячи английских слов!

Я проявлял своеобразную изобретательность с целью расширения моего словарного запаса без излишней затраты усилий. Читая английские книги, я не бросался сразу искать в словаре незнакомое слово, если мне казалось, что я уловил из контекста его значение. На работу со словарем уходило много времени. Я также не трудился уточнить значения слов греческого или латинского происхождения, которые должны были означать более или менее одно и то же как в русском, так и в английском языках. У меня были и другие уловки сэкономить время и одновременно увеличить свой словарный запас.

Я смутно понимал, что мой творческий подход может в одночасье привести к недоразумению при общении с иностранцами. Но пока в моем окружении таковых не было, так что и беспокоиться не следовало.

Американка Мэри Соломоновна Минц была не в счет. Она была преподавателем английского языка и чего только не повидала при общении с русскими студентами, которые изучали английский. Она только периодически поправляла меня и советовала быть осторожным при выборе слов. Глубоко внутри я был убежден, что нет ничего такого, чего нельзя было бы исправить с помощью объяснений и извинений. В конце концов, иностранцы понимали, кто был перед ними.

Мы подошли к пятиэтажному многоквартирному дому в начале улицы Калинина, где жил Освальд. От Зигеров это место проживания американца находилось примерно в двадцати минутах ходьбы. Проспект Сталина, главная улица Минска, пробегал от нас примерно в ста метрах. Совсем недалеко виднелась стела площади Победы.

Освальд показал рукой в сторону двух заглубленных балконов на четвертом этаже здания, над высоким арочным проходом, ведущим во внутренний двор. Он сказал, что это его квартира № 24. Алик использовал сленговое название своего жилища, и эта информация отложилась в моей памяти вместе со многими другими идиоматическими выражениями, которые я узнал за этот вечер.

Пришло время прощаться. Следовало поблагодарить моего нового американского знакомого за хороший вечер. Что англичане обычно говорят по такому случаю? Это должно быть какое-то расхожее выражение. Но в моем словаре его не оказалось.

Я подумал о вежливой улыбке и о фразе вроде: «Извини, я, должно быть, истощил твое терпение!» или «Извини, что я досаждал тебе весь вечер своими вопросами!»

Но моя вежливая прощальная фраза никак не складывалась. В моей голове роились разные словосочетания, а это лишь сбивало с толку. Я погряз в трясине лингвистических альтернатив, а время шло. С моим замешательством я, наверное, выглядел глуповато в глазах американца. Освальд, должно быть, понял, что я собираюсь что-то сказать, и терпеливо ждал, глядя на меня.

Все было в порядке с моей вежливой улыбкой, но затем я почему-то выпалил: «Я разоблачу тебя…»

Освальда буквально подбросило, как будто он получил мощный апперкот в челюсть. Он разразился потоком слов. Я не мог разобрать ни единого слова и только в изумлении смотрел на него.

Что такое я натворил?! Что я ляпнул?! Теперь прощайте мои розовые мечты о дружбе с американцем, о спарринг-партнере, обо всем, что я с ним связывал!

Мое отчаяние, должно быть, было написано на моем лице и убедило Освальда лучше, чем что-либо другое, в моей невиновности и что произошла какая-то ошибка.

Американец внезапно успокоился. После короткой паузы он сказал, что проводит меня до остановки. Я воспринял это как его извинение и способ сказать, что он сожалеет о случившемся. Без проблем! Я был бы только рад забыть об этом глупом инциденте как можно скорее.

На прощание Освальд пригласил меня к себе в гости. Мы решили, что следующая среда подходит нам обоим.

Bepul matn qismi tugad.