Kitobni o'qish: «Невообразимое осознание»

Размывая прежде пыльные и сухие тропы, являющиеся торговыми путями, создавая на их лице липкую и холодную жидкую смесь самого наинеприятнейшего цвета, в которой уж точно ни при каких обстоятельствах не прельщалось бы испачкаться, иль даже о которой тошно было бы подумать, успокаивая неугомонное существо внутри меня самого, препятствуя каким-либо сенсорным раздражителям, создавая определённый шум, будь то что-то зрительное своим туманом, ограничивающим кругозор в одну улицу, будь то что-то слуховое своими нежными и грубыми постукиваниями по всевозможным поверхностям, в шуме чьём можно распознать и чувствовать любой другой знакомый шум, или будь то что-то тактильное своим прекрасно глубоким и охлаждающим массажем, который не сравнить ни с каким другим ощущением, шёл плотный и рваный дождь. Наш старый промышленный городок из горной породы вновь погрузился в тоску.

Вопреки ужаснейшей непогоде, нашему каравану всё же пришлось собраться. На это повлияло множество факторов, к примеру такие, как потребность в поддержке экономики города, переизбыток самого продукта, а также личные убеждения купцов в том, чтобы поток торговли не застаивался.

Все сумки с товаром были уже совсем давно мокрыми насквозь, скот, к слову, тоже, однако их судьба нас особо не волновала, хоть они и имеют значительную роль во всей экономике города, ведь не на спине же всё носить. Да прочь эту скотину, почему же мы не беспокоимся о своём здоровье? Точнее сказать, почему же я не беспокоюсь о своём здоровье? Молвлю так, словно хоть раз в жизни спрашивал мнение окружающих. Да в самом деле! Неужели ли я по истине чистый купец по своей натуре, есть ли это моя сущность? В действительности ли эта профессия неотделимая часть моего сознания, моей личности, что её ценности заведомо превышают иные? Всю жизнь я трясся в мандраже за товар, а обо всём другом позабыл. Видимо, так оно и должно быть. Видимо, так оно и будет всегда.

Когда последний странник собрал своих животинок, я стоял на верандочке харчевни, облокотившись на стену, и попивал свой напиток, заказанный недавно в этом же трактире. Из-за самой хлипкой структуры веранды и характера погоды я вовсе не был защищен под крыльцом, вода свободно поступала сюда, отчего я хлебал разбавленный водой напиток. Загадочное название «Плуг», однако, никак не отсылало к ингредиентам жидкости в бокале, взаправду, к чему же именно плуг? Может быть, ингредиенты данного напитка растут на вспаханной земле? Или напиток удивительным образом заставляет думать о плуге? А ведь в действительности так! Глотнул, и думаешь, почему же плугом прозвали, ведь в наших краях издревле не занимались земледелием. Несомненно, что если спросить бармена, который придумал этот коктейль, то он наверняка расскажет о том, как долго наблюдал на чужбине за работой какого-нибудь крестьянина и ему внезапно пришла идея создать этот невероятный напиток, который, как нельзя кстати скажу, что на вкус совсем не имеет подобия! Или вот что насчёт других авторских напитков, в особенности то же "Ритуальное убийство". Каким же образом вообще может взбрести мысль назвать напиток в эдаком роде? Поистине, автор хотел изначально придумать что-то экстравагантное. И как же можно в этом случае позабыть о «Тринадцати атэ»? Что же такое это «атэ»? И почему этого «атэ» тринадцать? Разумеется, все мои значимые вопросы можно излить тому самому бармену, но буду ли я искренне рад раскрытию тайн? Есть что-то в этом, в незнании. Стоило мне постоять здесь, на крыльце, как мне удалось придумать целую историю создания названия для напитка. Но истина определённо проста до жути, ибо главная цель продавца – заинтересовать покупателя товаром, а как это сделать – каждый выбирает сам.

Допив «Плуг», я зашёл в корчму, чтобы вернуть бокал бармену. Он вовсе не беспокоился за них, несмотря на то, что их очень легко украсть. А всё просто – бокалы были сами по себе ужасными на вид, хоть и были, быть может, из самого крепкого материала в нашем городе вообще, но в наших реалиях, когда жить стало проще, когда можно в целом и позабыть про заботы о будущем, ценится отныне эстетичность, а не практичность.

В корчме был довольно тусклый свет, видимо обычно это заведение надеялось на яркий дневной свет, судя по широким окнам по всей площади стен, однако сегодня был совершенно не этот день. Пахло сыростью, и было здесь, как бы странно это ни звучало, по-уютному дискомфортно. Потолок был низок и давил на душу, а столики с посетителями стояли напрочь плотно. Протискиваясь чрез толпы посетителей, я приближался к бармену. Выглядел он очень интересно: почти лысая голова, на которой были очень роскошные усики и сросшиеся брови. Сам же он был в цветастой зелёной вязаной широкой кофте, покрывающей шею, и был этот бармен слегка манерным.

Отдав стакан и повернувшись, я лицезрел то, что весь взор посетителей харчевни был на мне. Мне изначально показалось, что причиной сему был мой промокший внешний вид – это было отчасти правда, однако ко мне подошёл направляющий и проинформировал, что все только меня и ждали. Сперва мне даже не удалось распознать его, он вышел откуда-то сбоку и подкрался совсем беззвучно, как всегда в очередном новом наряде. На этот раз у него была светло-серая шинель, зашитая различными кармашками, которые уж точно не были чем-либо заполнены, под шинелью у него была в некоторых заплатках рубаха цвета марун и изумрудный платок в полосочку, а на ногах были строго прямые брюки, совсем серые. Как-никак, мне было в удивление узнать, что весь караван сидит здесь и ждёт меня, хотя я стоял непосредственно у двери, однако, признаться честно, я и сам особо не замечал, что кто-то проходит мимо меня, уж тем более и не запоминал по лицу, кто же такой проходит. Очевидно, что я их может быть задержал, но мне было ни капли вовсе не стыдно, поэтому я промолчал в мокрую ладонь и направился со всеми в старый, но такой родной хлев.

Мы шли кучкой по земляной пасте как стая, так как от обильности дождя наш обзор был значимо ограничен, отчего мы запросто могли потерять друг друга, и находясь в такой толпе открытая для дождя площадь тела уменьшалась, что позволяло меньше намокнуть, а хотя быть может, каждому просто хотелось вести разговор, поэтому мы сомкнулись и шли как единое целое. Когда мы приблизились к хлеву, направляющий ускорил свой шаг и раскрыл для нас врата, демонстрируя своё господство и напоминая, что он направляет весь караван. Взойдя в хлев, наша толпа рассеялась, словно взорвалась.

Пред глазами раскрылась живописная картина, написанная серыми красками: намоченные доски казались ещё более тёмными, покрытие из сухой травы промокло и было сравнимо с кашей, а сегодняшняя пасмурность погрузила здесь всё во мрак. Я прошёлся по хлеву вдоль и завернул направо, где встретил свою грубую и гордую скотинку и две свои смешные ласковые животинки: на троих было нагромождено в общей сумме примерно пара десятков товара. По гаму и шуму шагов я распознал, что все уже начинают выходить и собираться. Я бегло проверил связку товаров на животинках, а самих животинок привязал к скотине, затем протёр обувь травой от грязи, запрыгнул на скотинку и приказал ступать. Направляющий гордо стоял у самых ворот на своей повозке, рассматривая нашу толпу и считая количество готовых. Ближе к нему караван смыкался в большей степени.

Наконец, все собрались и направляющий вывел нас из хлева, закрыв его за нами. Наш караван достойно продекларировал, что отправляется в город под склонами, у побережья. По размытой тропе было трудно ступать, но неоспоримо возможно. Удивительно, но в этом момент умиротворения, когда все заботы позади, а впереди лишь долгий счастливый путь туда и обратно, я наконец смог почувствовать обворожительный запах свежести и спокойствия, словно я потерял тягу к жизни, не зная что такое восторг, ужас, гнев и горе. Может, мне стоит стать монахом? Чтобы заработать вечный покой и познать, что кроется после моей смерти. Вряд ли в своём нынешнем образе, при жизни, я смогу прозреть в этом, но вдруг случится какое-нибудь перерождение, и в своём новом образе я смогу принять свой новый быт. Что же будет? А что, если это перерождение уже произошло, а я даже не догадываюсь? Может, в прошлой жизни я был чем-то невообразимым, трансцендентным, и свой нынешний быт я поистине могу назвать уникальным? Быть может. Значит, я должен максимально наслаждаться своей участью самого незначительного купца, живущим непонятно ради чего? Значит так. Получается, нужно этому научиться. Получается, нужно полюбить весь этот мир, всю его сущность, всё житьё-бытьё.

Наша вереница приступила продвигаться по тротуару: мы в центре города. Построения сгущались, и несмотря на пелену, создаваемую дождём, строения всё же можно было разглядеть. Тротуар из квадратных плиток, чередующихся чёрным, зелёным и коричневым цветами был изуродован слякотью. Пейзаж из неуклюжих хлипких домов цвета махагон сменился на крепкие сложные построения из камня, на стенах которых были сотворены различные узоры, изображающие дожди, ветра, звёзды и всевозможные идеи. На всех зданиях были неаккуратно разбросаны окна, которые, очевидно, были закрыты в связи с непогодой. Дождь неуклюже стучал по брусчатке и домам.

Когда вереница стала заворачивать за угол, в шум врезалось резкое и решительное, – Стоять! – направляющего. Я запоздало отреагировал, остановив скотину, и попытался разузнать по какой причине направляющий решил здесь остановиться. Караван волной начал издавать гомон, – Ах! Что это? Не верю своим глазам! – издавались фразы из толпы. Я резво спрыгнул со скотинки и неуверенно пошагал вперёд с целью увидеть, чему все испугались. Все разом замолкли. Дождь никак не давал лицезреть то, что он прячет в себе, всё что я видел, так это площадь со скамьями, на которой плиткой был уложен уникальный узор. Сделав чуть меньше десятка маленьких шагов, почти что на месте, мне наконец удалось увидеть то, что стало причиной остановки нашего передвижения.

Это было нечто невообразимое: некое необычное явление почти в самом центре этой площади, само оно выглядело что-то между высоким всплеском воды, в которую упало что-то очень тяжёлое, и широким деревом, очень текстурным и детальным деревом с которого опала вся листва, и которое уж точно не было похоже ни на одно известное нам дерево. Будто бы паутиной оно соприкасалось с каждой поверхностью поблизости. Помимо этого, оно состояло из нескольких сфер, которые переливались друг в друга. В этих сферах будто бы виднелся весь наш город, и не только нынешний, но и словно прошлый, и даже будущий, что я явно выдумал. Это явление также издавало некоторый звук и некоторый запах. Стоял очень низкий гул, едва уловимый ушами, в высоких тонах игралось что-то наподобие мелодии, сыгранной на чём-то уж точно не музыкальном. Слышались даже просто ритмичные колебания, были и неожиданные, случайные неритмичные звуки, чьё происхождение невозможно было угадать. Среди них было что-то похожее на грозу, крики животных, падение чего-то тяжёлого, лопанье чего-то натянутого и скрежет металла. Был также и просто шум, походящий на шёпот на иностранном языке. Запах же был очень резким, словно металлический, болотный, смесь всех ароматных цветов и экскрементов, в общем, каждый аромат перебивал другой. Каждая капля дождя, попадающая на эту аномалию, как будто бы испарялась и рождала свет, отчего аномалия сверкалась. Весь караван был насквозь ошеломлён, что он лицезрел пред собой, но направляющий решил сделать самое непредсказуемое, что могло когда-либо взбрести ему в голову, и он направился в сторону этого явления. Некоторые из толпы попытались остановить его словом, но побежать за ним никто не решился. Он уверенно шагал, твёрдо переставляя ноги, и крепко держа напряжённые кулаки, словно он собирался сразиться с этим нечто. Вся вереница замерла в ожидании какого-либо события. Когда направляющий подошёл к аномалии, он глубоко всмотрелся в её просторы. Внезапно ему пришла идея ещё более сумасшедшая, и он нелепо направил свою правую руку в сторону явления. Оно будто поглотило руку, однако по виду направляющего не сказать, что он был этим напуган. Вдруг он весь напрягся, чуть ли не отпрыгнул от аномалии, попятившись, он оступился и упал на локоть. Толпа издала вопль испуга. Опрометью поднявшись, он схватился за голову левой рукой и смешно пошагал в нашу сторону, оглядываясь на это ужасное явление. На полпути он и вовсе рывком полетел, словно вот-вот оно взорвётся. На его лице был нарисован грандиозный ужас, гримаса искривилась в боли и страхе пред неизвестным. Подбегая к нам, в самом конце пути он чуть было вновь не упал на предплечья. В кратчайший срок все подлетели к нему, чтобы выслушать и узнать, что же такого с ним там произошло. Он, сев на тротуар, учащённо и глубоко вздыхал, не отпуская руку со лба, находился в мандраже, отчего не мог вымолвить ни одного словечка. Самые умелые спохватились о том, что требуется как-либо помочь ему. Некоторые пытались скормить направляющему снадобья, однако тот стремительным взмахом руки отказывался от употребления препаратов. Он даже, как свойственно ему, издал громкий рёв, что вокруг него образовалась небольшая полость, будто все думали, словно он начнёт пинаться и драться. Направляющий в конечном итоге начал подниматься. Кто-то из толпы подорвался помогать ему, но всё же вовремя опомнился и вернулся в кучу. Направляющий попытался сымитировать свой невозмутимый вид, однако получилось это не особо совершенно.

Из толпы нетерпеливо вырывался интерес к его опыту, и в конце концов, немного постояв и собираясь с силами, думая что изложить, направляющий приступил, как думали большинство, к разъяснению того, что же с ним там произошло, – Для начала имею желанье тишины, так что будьте добры заткнуться и выслушать меня! Наша поездка в Думат в обязательном порядке завершается и отменяется на неопределенное время в связи с необъяснимыми явлениями, протекающими в нашем городе, которые потенциально могут принести вред нашему народу, и о которых мне срочно нужно всех оповестить! Прошу всех вас загнать свой скот обратно в хлев и заняться складированием товара. В случае, если склад будет переполнен, то непременно храните товар у себя дома. И ни в коем случае не приближаться к протекающим на наших улицах природным аномалиям! Искадр! – прокричал направляющий, смотря куда-то в край толпы, – Ты будешь ответственным за мою повозку! Вы все меня услышали, так что исполните приказ! – вернувшись ко всей толпе, продекларировал направляющий, и в спешке направился куда-то в неизвестном направлении. Но не успел он сделать и пары шагов, как его поймали и начали расспрашивать о произошедшем рядом с аномалией. Видимо он понял, что вся эта толпа не отстанет, пока не получит того, что она желает, поэтому он всё таки решил рассказать о своём инциденте, – Ладно, хорошо! Так уж и быть, но извольте уняться. – орава незамедлительно приумолкла, – Когда я приближался к этому… неопознанному объекту, то довелось мне увидеть, как изображение… или, может, отражение в самом этом явлении бесконечно уменьшалось, что когда я приблизился на расстояние вытянутой руки, то удавалось мне рассмотреть подобия улиц, плит и крупинок всякой всячины. И в тот самый момент захотелось мне потрогать эти улицы, плиты и крупинки. Я тогда не думал вообще. Я тогда вообще не задумывался, что это что-то потенциально опасное. К слову сказать, что ближе к нему сталось мне тепло и даже жарко. Отправившись на явление рукой, меня обескуражил тот факт, что мою руку приступило медленно поглощать. Со стороны аномалия выглядела абсолютно гладкой, однако на ощупь она была грубо шероховатой, а её оболочка шла резкой волной. В один миг мне даже показалось, что кто-то иной дотронулся до меня в ответ. Тогда мне стало совсем жарко, словно обожгло лицо и руку. После этого я решился убежать, ибо становилось мне слишком тошно, и… в целом, довольно! Дайте же пройти! – не дожидаясь разрешения уйти, направляющий растолкал всех тех, кто столпился напротив него, и быстрым шагом направился в городской туман. Кто-то крикнул ему вдогонку, – Но куда вы спешите? – В зал городского совета управления и безопасности. – ровно, чётко и в меру громко изрёк направляющий, и испарился.

Исчез наш путеводитель, пропал пастух, осталось лишь стадо, лишь отныне вольное стадо, которое вопреки своей свободе послушалось указанию былому тузу. Ещё некоторое время мы стояли и оглядывались на нечто в центре площади, его природа была удивительна, она заставляла искренне наслаждаться им. Спустя неопределённый промежуток времени, мы отправились загонять скот, снимая различные сумки с изделиями, так и не ставшими продуктами торговли, и оглядывались на то самое немыслимое порождение неопознанной природы. На обратном пути купеческая масса шла очень неуверенно, вглядываясь, казалось, в нескончаемую дождевую мглу, ожидая, что оттуда явится определённое нечто, то ли направляющий, то ли очередная аномалия, то ли ещё что-то. Уже будучи в хлеву мы совсем осели, лишь меньшинство из нас выходило наружу, остальные же оставались здесь и совместно переваривали полученную информацию. Я же был совсем отстранён от этого скопища, меня больше волновал вопрос складирования товара. Хотелось просто запрятать его в скошенной траве и вернуться за ним, когда придёт время, но в таких сырых условиях он быстро подпортится, поэтому требовалось отправиться на склад. Я понимал, что уж точно на складе не найдётся больше места, отчего я принял для себя лёгкое решение унести всё в свой кров. Что-то пошло в руки, что-то в кармашки, что-то за пазуху, что-то на плечи и спину. Планировал сбросить всё это в самое очевидное место – рядом с кроватью. Удивительно, что почти каждый поступил бы в точности так же, объясняя это тем, что если вдруг некто пожелает украсть их так дорогие для них вещички, то они безотлагательно проснутся и помешают этому некто, хотя в конкретный момент такой персонаж особенно уязвим. Однако мне больше не хотелось думать, куда же мне нагромоздить этот хлам, поэтому я смирился и превратился в такую персону, какую я высмеиваю и принижаю. Выйдя наружу, я вновь ощутил агрессивные прикосновения дождя на себе, в хлеву я успел слегка отдохнуть от этого ощущения и совсем отвык. Перед собой я увидел некоторого патрульного, он стоял очень грозно, раздвинув ноги и опустив голову. Весь он был каким-то напряжённым, видимо, из-за дождя. В ответ, увидев меня, он проинформировал меня о том, что я должен срочно направиться домой. В целом, никуда мне сегодня больше и не хотелось, разве что в санаторий другого края, за блаженным чувством беззаботности. Я сказал тому, что и так спешу домой, и сразу завернул за какое-то здание. По моим ощущениям, ливень словно усилился. По-видимому, я в действительности совсем отвык от дождя, проведя такой маленький срок в хлеву, однако всё равно казалось, что поле зрения моё уменьшилось. Добро, что это не преграда, дорогу домой я знаю наизусть.

Узкий просвет ступал далеко вдаль, дома по бокам давили на меня и с каждым шагом словно становились ближе друг к другу, сжимая пролёт вдаль. Благо мне это померещилось, и чрез миг я оказался на однокровной улице, на которой должно быть мне суждено прожить всю свою оставшуюся жизнь. Она отличалась от других улиц тем, что она больше всех нагромождена всякими колесницами, бочками и лестницами, и во всём городе она была ярче всех освещена фонарями, стоящими на каждом шагу, стёкла которых, в силу своего времени, были уже слегка помутневшими. Я завернул направо и направился по диагонали к своему дому.

Из-за обильного дождя слякоть поступала на плитку, перевоплощая её в плохое покрытие для чистой обуви, по которой мне суждено было пройтись, так ещё и сколько пришлось по мягкой земле прогуляться. Проще говоря, сапоги мои были не в самом лучшем облике. Я топнул пару раз подошвой, немного побил ступнёй об ступеньку, и в целом, вся застрявшая грязь высвободилась, однако сапожки всё так же оставались измазаны печалью. Я спустился вниз по ступенькам в подъезд, чей вход был на цокольном этаже, и достал из своего карманчика на груди заплатанный платочек: это было единственное, что осталось у меня с детства; сколько же всего он в себя впитал, и сколько его новых предназначений я открыл для себя с течением времени. Я протёр лицевую часть обуви и мыски. Теперь мои ноги выглядели более-менее прилично, жаль, что эта приличность на них не долго продержится, лишь до первого повторного выхода на улицу. Ну что же, пока что она чистая, а значит беспокоиться нечего.

Приоткрыв дверь и войдя в образовавшуюся небольшую щель, я слегка прошелся по коридорчику и подошёл к кабинету помещицы. Подъезд изнутри был очень грозным и выглядел как старый монах, будто он существовал задолго до появления всего этого здания и его жителей. Я заглянул из-за угла и спросил в пустоту, – Рьяра, вы здесь-м? – изречённая мною фраза прошлась по всей обширной комнатушке с бумажками. Внезапно где-то за столом зашумело. Из-за высокой стопки бумаг вышла, поднимаясь с колен, слегка тощая бабка с шумными браслетами на тонких руках, словно погремушки, и, несмотря на свой несвежий и уставший вид, на ней было совершенно свежая и новая сорочка без рукавов, идущая ниже колен. У неё были седые волосы в косыне, дабы не мешали работе, и маленькие очки, выглядящие так, будто вот-вот упадут, и которые, скорее всего, уж совсем не подходят для её зрения. А по её оскорбительному маленькому росту можно пронаблюдать влияние времени на тело.

– Чего тебе надобно? Ключ? – медленно и резко ответила Рьяра, слегка шагая ко мне. Меня возмутило состояние, в которой мне пришлось её застал, поэтому я бросил встречный вопрос, – Э-а, прошу извинения за любопытство своё, но что вы там на полу-то делали? Вам может помощь ну… – Да у меня бумажка об этом, как его… о продовольствии из рук выскочила и под столик залетела, представь! – отрезала Рьяра мою речь, проигнорировав второй вопрос. – Прям под ящики, в щельку-то эту маленькую, я её вот пальцами едва как достала, теперь вся в пыли, повидавшая просторы подстольные – с улыбкой продолжила Рьяра, наделяя эту незначительную бумагу эмоциями, подобным людским.

Для приличия я вставил в диалог, – А-а! ну хорошо тогда.

– Так зачем подошёл ко мне? – снова ударила бабка своей фразой.

– Квартира открыта? – наконец ответил я ей. Обычно я говорил ей что-то вроде «Зорка сейчас дома?», но на сегодняшнее исключение есть особые причины.

– Если бы Зора уже взяла у меня ключ, то я бы сразу рассказала тебе об этом. Нет, закрыта, – выразительно произнесла Рьяра, и направилась к ящичку с ключами, для которого по иронии тоже нужен ключик, висящий у бабушки на шее, который был привязан к ленте, а не как обычно, к верёвке, чтоб точно не натирало.

Значит, сестра сейчас не дома, а где же она тогда? Когда в нашем городе происходят странные явления, она не собирается думать о собственной безопасности? Вот я и поймал себя на этих мыслях: меня волнует сестра, меня волнуют аномалии. Стоит мне лишь на секунду побыть в состоянии покоя, и вновь нахлынут ненужные мысли, как вода горного ручья, как кровь из глубокой раны.

Рьяра неожиданно отвлекла меня от размышлений, протянув ключ, – Вот, Мрека, держи свой ключ, к слову, вчера такой казус случился! Приезжал же этот, заведующий хозяйством и населением,

– Еркимула? – уточнил я, взяв ключ от своего дома.

– Да! Так вот, приехал он, я ему все подсчёты дохода и расхода выдала, там пояснила за все недочёты в… ну… скажем, в нашей не самой идеальной системе, а он мне и говорит, дескать, «ага-с, хорошо, спасибо-с, а вы знаете, я быть может вас с должности скоро сниму, ибо уже возраст не тот, могут быть прорехи в работе». Вот как он может так говорить?! Я уже столько здесь работаю, я свой навык нарастила до пределов! Смогу и повнимательнее некоторых молодых побыть! – продолжила болтать Рьяра. В этот момент я осознал, что этот монолог будет продолжаться целую вечность, поэтому я принял решение резко поменять тему, – А вы, кстати, знали что у нас в городе проявились какие-то аномалии?

– Разумеется знаю, тут же эти… ой… стражи ходили! Всем оповестили. Честно, из-за этого всё из рук выпадает, внутри меня страх какой-то, тревога, вот предчувствую, что не к добру это, закончится всё это плохо, я это тебе говорю! Кто знает, может это древние боги проснулись из-за того, что мы слишком жадно вгрызлись в породу. – попыталась объяснить происходящее помещица.

Осознав, что я никак не поменял ситуацию, я попытался скромно поставить точку в нашем диалоге, – Быть может, Рьяра, всё может быть. Ну что ж, удачи вам, я наверное домой уже пойду.

– Ну давай, тебе тоже удачи, а то совсем тебя заговорила, уставший небось! – понимающе и радостно ответила она мне.

Меня очень удивило предположение ключницы насчёт явлений. Забавная, конечно, гипотеза насчёт древних богов, но в неё я никогда не уверую.

Я направился к лестнице, чтобы подняться на предпоследний, третий этаж, и наконец осесть в своём доме. Покинув эти крупные деревянные и шумные ступени, я оказался у родной двери, которая уже есть часть меня. Вклинив ключ в замочную скважину, я с усилием попытался повернуть его. Дверь не поддалась. Я схватился за ключ двумя руками и со всей силой упал на него. Брусок, препятствующий открытию двери, тут же ушёл, и мне удалось зайти в квартиру. Вдруг запахло уютом. Захлопнув за собой дверь, я опёрся на дверной проём, чтобы снять сапоги на своих ногах. Ступни почувствовали нежную и свежую свободу, с них сползли мокрые портянки, которые в обуви совсем развязались. Бросив ключ на тумбочку рядом с входной дверью, я сразу же направился в свою спальню.

Комнатка была довольно широкой, в которой была такая же широкая кровать, на которую красиво падал тусклый свет из окна, прикрытый прибитой тканью. Справа был мой письменный стол, а рядом с ним верстак.

Я пригляделся, и понял, что весь уложенный у кровати товар будет очень сильно мешать, поэтому я решил всё сбросить в левый от кровати угол. Отправив всё хозяйство на своё новое место хранения, я посмотрел на него со стороны и осознал, что чего-то не хватает. Я направился под верстак, и нашёл там большой плед, которым я решил спрятать весь товар от своего взора. Набросив плед на груду хлама, я молча пронаблюдал за тем, как кусок ткани принимал формы товара. После тяжёлого дня, я исполнил свою мечту и плашмя грохнулся на мягкую и приятную, словно плодоносная полянка после тёплого дождя, кровать.

Нежные просторы окутали моё ослабленное тело, изнурённое природными явлениями и непрерывной ходьбой. Из-за того, что в помещение не проступало тепло, так как окна были закрыты, здесь сохранилась вожделенная прохлада, совсем идеальная для отдыха, действительно прекрасная для сна.

Нежданно, где-то внутри себя я почувствовал резвый толчок направиться в столовую. Мне не было дано понять зачем, однако я всё равно неохотно слез с кровати и пошагал, на удивление, в очень бодром состоянии.

Покинув стены коридора, я сделал широкий шаг, словно рывок, в пространство столовой и увидел то, чего увидеть не ожидал. На стуле сидела сестра, сидела напротив угла длинного стола, и свой взгляд она направила прямо на меня. В этом взгляде кричало множество голосов. Я видел в её глазах усталость, даже изнеможение, которое она пытается утаить, видел живую обиду и искреннее презрение. Этот взгляд заставил меня остолбенеть. Её насквозь промокшие длинные, тёмные волосы шли по щекам и спускались к плечам, оставляя характерные следы на грязной, белой накидке.

Сама столовая выглядела как помещение парадной, так же ужасно и неуклюже. За спиной Зорки было распахнуто маленькое окно. Дождь и ветер жестоко издевались над тонкой занавесью. На полу у окна начала скапливаться лужа. Чрез это окно в помещение залетело подобие той аномалии, что я видел на площади. В этот раз у неё были особенные черты: она переливалась различными цветами и формой напоминала кляксу, однако было в ней что-то животное, и что-то сферическое, и что-то хаотическое. Эта сущность бесконечно уменьшалась в себя и бесконечно увеличивалась из себя, и словно скакала внутри своего беспорядочного тела. Образовавшаяся картина ужасала меня вдвойне.

Вечный шёпот сущности решила прервать Зорка, – Что выше твоей головы? – загадочно и насмешливо спросила она. Ответа она совсем не ожидала, а будто знала. Но его я вовсе и не знал.

– Не знаю, – честно ответил ей я.

Я раскрыл глаза и увидел свет фонарей чрез занавеску окна своей спальни. Это был сон. Я облегчённо вздохнул и, протерев лицо, начать проматывать сон в голове, пытаясь ухватиться за крошечные детали. Тело из напряжённого состояния преобразилось в сладкую расслабленность. Сновидение словно спрятало в себе что-то, однако я отвлёкся на окружающую меня среду, из-за чего концентрация на фантазиях уменьшилась, и я позабыл все подробности сна. Что ж, значит в этот момент это не так уж и важно.

Я поднялся с кровати и направился в столовую, чтобы достать пару свечей из шифоньера. Взойдя в просторную комнату, я был рад лицезреть царящее здесь спокойствие: стулья были идеально симметрично расставлены и придвинуты к столу, окна были закрыты и зашторены, а на полу не было никаких луж, и самое главное, здесь не летали всякие сущности. Я выдвинул нижний ящик и успешно нашёл три тонкие свечи из жира. Я поштучно вытащил их и, задвинув ящик, направился в свою спальню.

Проходя мимо, я решил заглянуть к Зорке. Слегка приоткрыв дверь, чтобы можно было просунуть голову, я заглянул и оглянулся: во тьме я совсем не заметил её, спящую в кресле, с выпавшей из рук книгой у бёдер. У неё была самая уютная комната в квартире, и может быть, во всём доме. Я раскрыл дверь, чтобы мне удалось пройти боком, и зашёл к Зорке в спальню. Медленно подойдя к ней, я аккуратно вытащил книгу за корень, и положил на столик неподалёку. Автором книги был Арзувам зе Сюлит Янард, а книга называлась «Безмятежная смертная жизнь». Кажется, что это был роман со сборником различных стихотворений с ямбическим метром, опираясь на факт того, что подобное сейчас популярно. Я пошагал к своему письменному столу. В голове начал крутиться автор книги, Янард, Янард… да, вспомнил: из его семейства, тоже Янард. Мы с ним подписывали договор о поставке товара в его магазинчик «Солнцеворот», но, скорее всего, из-за недавних событий он решит расторгнуть этот договор и найти другого поставщика. Кто знает, уникален ли наш продукт или нет. И когда Зорка успела взять эту книгу, и откуда? Денег-то у неё точно нет. В целом, не важно, важно лишь то, какой Зорка индивидуум, и какую идею она олицетворяет.

Вечером, за день до отбытия нашей вереницы, я ужинал вместе с Зоркой, и у нас завязался разговор насчёт необходимости социума для счастья, на почве которого мы поспорили и поругались. Она стояла на том, что счастье неразрывно связано с обществом, однако я был против этого, ведь есть множество других источников счастья, где не требуется люд, то же созерцание природного искусства, или же внутренняя радость от вкусной пищи, или эйфорическое наслаждение от успешного приготовления этой пищи: и нигде нет следов общества извне, лишь я и моё «Я». Истинное эгоистичное отшельничество. Без понятия, бытие ли определило меня таким, или я сам, но истина остаётся истиной; одной на всех – эгоизм есть добродетель.

Образ письменного стола предо мной отвлёк меня от внутреннего монолога. Я пододвинул подсвечник ближе к центру стола и вставил одну из свечек. Взяв огниво со стопки книжек, я начал высекать огонь над канделябром. Из кресала звездой выскочила искра и заставила пропитанный жиром фитиль воспламениться. Отложив огниво на угол стола, я присел на табурет и, взяв перьевую ручку в левую руку, начал всматриваться в пустой лист дневника перед собой. На нём игриво прыгал свет свечи. Я положил ручку рядом с чернильницей, чтобы она не укатилась, и лёг на стол, пытаясь сконцентрироваться на своих мыслях.

Мне хочется объяснить то, что произошло тогда на той площади, однако ничего разумного в голову не приходит. Почему это происходит? Зачем это происходит? Что это есть в своей сущности? Я не хочу привязывать сюда никаких богов, никаких высших существ, потому что я представитель новой, безбожной культуры, нам больше не нужны великие кумиры-наставники, нам нужна истина, и я намереваюсь постичь эту истину, истину невообразимых аномалий!

Эти мысли привлекли меня к идеи, что это лишь неведанное нам ранее природное явление. Как раньше всякие племена наблюдали разразившиеся молнии, которые никогда не видели и верили, что это были проявления небесных богов, так и сейчас мы наблюдаем нечто новое, и пытаемся приписать к этому сакральное начало.

Этот поток мыслей и сознания вёл меня по моим познаниям, но внезапно для себя я приплыл к устью, и раскрыв глаза, я оказался в новом дне. Проспав утро и день, я бодро проснулся ранним вечером, в абсолютно одинокой тиши. Стремительно выйдя в коридор, мне удалось понять, что дома я был действительно один: Зорки не было в спальне. Для проверки крикнув, – Зорка?! – и не получив ответа, я удостоверился в своей теории. На самом деле я не знаю, что бы я сказал, если бы получил ответ на это восклицание.

Я вновь вернулся в свою спальню и посмотрел на стол с открытой и пустой записной книжкой: я не дотронулся до неё с прошлой ночи; жир свечи растёкся кляксой по столу и давно засох. Затем я выглянул в окно и лицезрел густой туман после плотного дождя, который шёл вчера целый день. Моя голова ощущалась пустой, и мне вдруг захотелось выйти на природу, пройтись по улицам, посетить штаб-квартиру городского консорциума и поговорить о Шалиповской гильдии, и о самом нашем направляющем, Шалипе, всё таки в тот день он показался совсем не своим, и я должен показаться обеспокоенным его состоянием. Та аномалия вовсе не кажется мне опасной, она может быть опасной только лишь в том случае, если приблизиться к ней слишком близко, а я такого совершать точно не собираюсь.

Выйдя в переднюю, я снял с крючка и накинул на себя лёгкую шинельку, а ногами я зашёл в сапоги из плотной шерсти, так как мне не хотелось подвязывать обувь. На голую стопу шерстяная обувь изнутри ощущалась неприятной, однако со временем я должен перестать отвлекаться на это ощущение. Ключ решил оставить в квартире, не закрываться. Я вышел в парадную и аккуратно пошагал по ступенькам вниз. На полпути я потерял смысл своей цели, однако продолжил переставлять ноги по инерции.

– Добрый вечер, Рьяра! Как проходят ваши помещинские дела? – звонко произнёс я в сторону кабинета старушки.

– А?! Мрека, ты? Тоже на выход идёшь что ль? – выкинула она свой вопрос на мой. – Да вас потом не соберёшь! – продолжила она.

– Да, это я, и я собираюсь выйти, а что случилось? – попытался разузнать я. В ответ я ожидал услышать сопереживания, мол на улице происходит не пойми что, однако я услышал кое-что другое, – Мрека, нам всем сегодня с утра выписали указ о том, что из домов мы никого выпускать не должны. Ну как я могу так поступить: пойти против чужой воли? Я так не могу! Я не могу отказать! И что теперь: все шляются где-то! А вдруг с ними что-то случится? Это же всё бремя вины упадёт на мою спину!

– Я чувствовал в её голосе, что она вот-вот сорвётся, её голос слегка дрожал, был тихим и высоким, её речь стала ещё более отрывистой. Я попытался её утешить, так как требовалось разрядить напряжённую ситуацию, – Рьяра, ну что вы! С ними всё будет в порядке! По улицам ходят патрули, они и присмотрят, и если вдруг, то обратно по домам загонят, это же ведь их работа! Да и вряд ли найдутся дураки, которые сами в когти аномалий залезут, да и если залезут, то… всех кривых исправит могила… – последние изречённые мною фразы были тихими и вовсе не подходили к разговору. Всё что мне хотелось сейчас, так это точно не утешать старуху, благо она, как мне показалось, была сильна духом, отчего она не впадала в глубокое уныние.

Рьяра решила мне напомнить, – Но ведь если они умрут, то вина будет на мне.

– Нет, всем будет всё равно, и вам и подавно должно быть, они сами выбрали такой путь, это и есть их путь, по которым им неизбежно придётся пойти. Вы же работаете со всеми этими бездарями, вы же должны знать какие они на самом деле. Они делают это для галочки, в них нет искренности! – я попытался переубедить её. На самом деле, я не был уверен в своих изречениях, всё это было сладким безумием и ложью, которой я пытался утешить Рьяру. Я без понятия для чего я так старался, ведь я мог просто пойти в двери и не разговаривать с ней, может, я боялся после этого вернуться и посмотреть в её глаза? Я не знаю. Я не боюсь смотреть в глаза неизвестности, когда обрекаю себя скитаться с пеленой перед глазами, в которой может таиться всё что угодно, даже подобие аномалии, даже что-то новое и ни на что не похожее, но я побоюсь посмотреть в глаза старушки? Походу, что так. Видимо так устроены мои ценности, что мне важны другие люди, а не я. Кажется, я понял что я есть: я – альтруист.

На мою радость Рьяра действительно успокоилась, и я решил выложить то, ради чего я действительно спустился к ней. Чтобы не раскалять напряжённую ситуацию, я решил вновь наврать ей обо всём, – Рьяра, сейчас мне нужно будет уйти, к Шалипу, я должен проверить его. Я обеспокоен им, я видел его в последний раз, когда мы расходились по домам после отмены отбытия каравана. Я хочу его проверить, потому что тогда, в тот день я видел его напуганным, совсем не своим…

– Рьяра подловила меня на паузе, – Да, Мрека, тебе стоит посетить его, он смертельно болен и чувствует себя ужасно.

– Её слова повергли меня в ужасный шок, в тот же момент из меня вырвалось, – Что?! Что случилось с ним?! – мой голос затрясся. Я бы никогда не подумал, что может произойти что-то такое с ним, ведь ещё вчера я видел его совершенно обычным и нормальным. Ну… тогда он был в небольшом состоянии смятения, но он был, как мне казалось, здоровым и живым.

– Я без понятия что это за болезнь: по всему его телу сильные ожоги. Жаловался на головную боль и головокружения, был слабым и сонливым. Я не знаю где сейчас находится Шалип. Такого мы ещё не видели. – ответила мне Рьяра.

Её дополнение усилило моё потрясённое состояние. Действительно, за историю такого никогда не было. Я решил поинтересоваться, – Откуда ты об этом знаешь?

– Из уст в уста. Наше общество это как ткань на ветру, где нити это мы. Вот заставит ветер качаться одну нить, и все соседние с ней покачнутся, потому что они близки друг к другу и крепко соединены. Мне Урсак рассказал, он прям вот здесь живёт, перед лестницей. – пояснила бабушка.

В тот момент я почувствовал непреодолимое желание действовать и направиться туда, куда я собирался как можно скорее.

Я проинформировал помещицу, – Хорошо, Рьяра, тогда я срочно побегу в дом консорциума и узнаю там про Шалипа, прошу, не беспокойтесь, не стоит обличать саму себя, я туда и обратно! Я обязательно вернусь, я постараюсь прийти как можно быстрее, чтобы вас не огорчать!

– Ну всё, хватит болтать, я поняла! Ступай шибче! – уставши слушать мои бредни, грозно вынудила Рьяра. Её ответ подбодрил меня. Действительно, слишком много мыслей вслух, и почему я перед ней оправдываюсь?

Я торопливо пошагал на улицу, пытаясь вспомнить дорогу к дому городского консорциума, и выйдя из подъезда, я уже имел чёткий маршрут в своей голове. Окружающий меня туман давал расслабиться глазам, пряча все детали в себе, благодаря чему я снова начал размышлять. Я подметил свои кардинальные изменения в последнее время. Я стал другим, я стал сопереживать другим. Только что я успокаивал Рьяру, а теперь иду навещать Шалипа. Я разделяю с этими ребятами одни и те же чувства, а ведь раньше я был закрытым. Я был спрятан в созданной мною оболочке, и тогда мне было счастливо, но теперь… я чувствую себя счастливым сопереживая близким, знакомым, да вообще… всем. Меня трогает каждая их история жизни, их личные сопереживания, я чувствую внутри себя торжество когда думаю об их интересах и предпочтениях во всех сферах жизни. Я рад созидать их образы в своей голове, словно я высекаю скульптуры из глыбы, вырезаю их истории гравюрой и разукрашиваю маслами.

И в этот момент я осознал что подразумевала Зорка. Мне удалось это понять, эту связь общества со счастьем, и его основу – сострадание. Ощущение чужого счастья, которое контрастирует с ощущением чужого горя, горит таким же огнём, как и ощущение собственного счастья. Вот почему эмпаты более счастливые, и более горестные, но оттого и более счастливые. Бесчувственным не понять, что на самом деле бесчувственные самые горестные, и всё потому что они без души. Вот что есть людское начало, вот что отличает людей от любых других существ – понимание чувств других. Я осознал то, чего не мог понять, и теперь я должен извиниться Зорке за свои прошлые высказывания, точнее, за высказывания прошлого меня. Как вернусь, обязательно попрошу прощения, а сейчас мне нужно позаботиться о направляющем.

Предо мной встало величественное здание: оно было в четыре этажа и было довольно широким. В городе оно являлось самым ярким: состояло из красного кирпича и крыша была в грязно-зелёный цвет. Окна широкие, не как в жилых домах, маленькие и кривые, в этих окна можно было встать в полный рост даже тем, кто был значительней выше меня. Я взошёл внутрь и насладился прекрасным древесным интерьером, здесь всё было аккуратно и ухоженно, однако всё казалось довольно давящим. Я поднялся на второй этаж и завернул налево, здесь всё казалось более тёмным. Из-за дверного проёма слева вышло большое широкое тело в деловом и дорогом тёмно-зелёном костюме, у которого была светлая ухоженная борода без усов и кудри, а так же знакомое лицо: это оказался наш министр торговли.

– Мрека, ты чего сюда пришёл? Или тебя ситуация с Шалипом ничему не научила? – внезапно выбросил вопрос своим басистым голосом он в мою сторону. Министр сильно меня озадачил. Находясь в ступоре, я резко встал перед ним.

– Здравствуйте, Орек! Не пойму, вы о чём? – попросил пояснения и подробностей я.

Но следующее его изречение было самым ужаснейшим, самым страшным высказыванием, которое я когда-либо слышал и когда-либо услышу, – А ты не знаешь что ли? Вчера, когда вашему пути преградило некое явление иной природы, Шалип полез в неё, и спустя время на его теле проявились ожоги…

– Да, я знаю про это. – перебил его я.

– Знаешь? А ты знаешь что сегодняшним утром Шалип скончался? – ответил министр. В этот момент я ослеп, и чувствовать звуки я перестал. Орек продолжал что-то бубнить, – Его состояние постоянно ухудшалось, ребята думали, что это всё лишь симптомы какой-то болезни, однако они не догадывались, что в тот момент он медленно помирал. Спустя некоторое время наконец собрался какой-то отряд, у которого была благородная цель найти какого-нибудь престижного лекаря из прекрасного города Микивад в степи, однако когда они уже отошли, Шалип испустил дух и крик. Тот отряд уже вернулся, и труп Шалипа собираются вскрывать ради всемирной науки и медицины. Думаю, как вся эта квинтэссенция абсурда закончится на улицах нашего города, так и расскажут нам, всему люду, что же они там внутри Шалипа нашли. Ладно, всё, идём по домам! Я бы вообще сюда не приходил, но была назначена встреча с Акром, председателем комитета безопасности, чтобы поболтать о планах межгородской торговли и о безопасности наших граждан в нынешнее время. И почему мы не могли обговорить всё это у меня дома? Хорошо, что дом мой недалеко находится. Ну всё, давай, я сейчас от голода умру, удачи мне и тебе на улице. – Орек наконец прекратил это словесное течение и грозно пошагал за мою спину, чтобы спуститься и потопать домой.

Я стоял, облокотившись об стену, и проматывал в голове этот проклятый вчерашний день снова и снова. Сколько в нём тайн, зла, обиды, тогда мне всё это казалось несерьёзным, но сейчас я был бы готов отдать всё, чтобы пережить этот день снова и всё поменять – да толку-то, всё равно всё выйдет так же, как и сейчас, и я на капельку не уменьшу свои страдания.

Делать здесь мне больше нечего, я повернулся и медленно пошагал наружу, почти не сдвигаясь с места. С лестницы я заметил, что на улице уже слегка потемнело, что было прекрасно для моих, привыкших к темноте помещения, глаз.

На улице было довольно свежо, туман рассеялся, показав красивое сумеречное небо. Я взвёл взор ввысь и лицезрел то, что взбодрило меня и вернуло понимание того, что происходит вокруг меня. Это была очередная аномалия, которая планировала в воздухе: она была похожа на крупную пыль и будто ссыпалась, а будто и плавала в небе. Она сверкала и жужжала, издавая яркий запах сгоревшей ткани. Перед глазами промелькнул вчерашний день, спина Шалипа, его хладнокровные действия, его рука, поглощённая аномалией. Всё это произошло с тем, кто ныне мёртв, ныне его больше не существует, его больше не будет. На меня нахлынул величайший страх.

Я мгновенно рванул с места и побежал в случайном направлении, спотыкаясь об собственные ноги и моментально поднимаясь. Казалось, словно я бежал на четвереньках. Вырывался крик, выступали слёзы на глазах, выступал пот на ладонях, в голове пролетала вся жизнь, все образы знакомых людей, и самое главное – в моей голове сияло необъятное желание жить и смерти не ведать.

Я не заметил пропасть перед собой и упал в катакомбы городской канализации. Закашляв от поднявшейся пыли, я медленно поднялся и похромал в направлении канализации. Должно быть, это куда-то меня выведет. Я абсолютно не понимаю совершённый мною поступок, я иду потому что мне больше нечего делать в данной ситуации.

В один момент на меня упала страшная усталость, и за пролётом стен я увидел ступеньки. Добравшись до них и поднявшись по ним, я увидел тоскливую живописную картину вдалеке. Огромное поле с мёртвой почвой, перемешанной с горной породой и всяким мусором, простирается под противоположным ему ярким и пёстрым небом, и катящимся вдаль солнцем. Эта картина заворожила меня. Она олицетворяла весь образ моего родного города в сущности, в самом чистом виде. Стоило мне лишь всмотреться в этот пейзаж, как вдруг просыпались нотки меланхолии внутри меня. В голове проявилась мысль, безнадёжная мысль о том, что ждёт мой родной город, а точнее безнадёжная мысль о том, что мой город ничего не ждёт – у него попросту нет будущего, никакого светлого будущего. В настоящих условиях нашему народу не выжить, ибо у него нет источника собственной провизии. Все продукты питания мы получаем путём торговли, путём обмена всяких безделушек-побрякушек на пищу. И что теперь, наше правительство введёт «голодный» закон? Или оно готово жертвовать?

От тоски я отвернулся, пытаясь спрятать источник своих неутешительных мыслей за спиной. Я направился ходить по знакомым улицам, по которым я чаще всего ходил за всю свою жизнь. Когда я проходил по улице Гастрава, главному центру торговли и экономических предприятий в нашем городе, то мне захотелось пойти на площадь, в то самое место, где проявилась самая первая аномалия. Шагая мимо здания клуба молодых предпринимателей, я завернул в переулок, однако сделав едва десяток шагов, я услышал возглашения сзади в свою сторону.

– Мужчина, пройдите сюда! Вы не должны находиться на улице! – грозный патрульный указал мне о моём нарушении. Он стоял посредине улицы, не шевелясь. – вы должны находиться в своём доме. Мы решили вопрос о продуктах питания, наши сотрудники уже ходят по домам и продают пищу, так что вам нечего здесь шляться! Я проведу вас до вашего дома! – этот парень решил сделать мне милость. Я всмотрелся в его силуэт: он был довольно низким и очень молодым, даже моложе меня. Форма на нём была не по размеру и выглядела как нагромождённые мешки, фуражка постоянно спадала. Сам же он выглядел очень миловидно, черты лица были очень резкими и острыми, как свежее лезвие. Лицо было трупного цвета, и глаза были слегка побледневшими, сам он весь выглядел будто мёртвый.

Я направился в его сторону, параллельно думая о том, что мне ему сказать в своё оправдание. Я подумал и осознал, что не хочу оправдываться, – Я просто гуляю по городу, мне нечем заниматься дома, а в этих аномалиях я не вижу никакой опасности.

– Но ты ведь понимаешь, что когда ты нарушаешь закон, люди наблюдают это и перестают верить в его действительность, повторяя твои поступки? – сказал очевидное патрульный.

Я попытался отделаться, – Не я являюсь корнем проблемы.

– Но ты являешься её частицей. – настаивал на моей неправоте парень.

Высказав следующую фразу, я закончил эту тему, – Но винить всегда нужно корень, первичную причину проблемы. – Патрульный молча посмотрел на меня.

– Меня Ушдвим зовут, а тебя как? – обронил Ушдвим, протянув руку для рукопожатия.

– Мрека. – коротко сказал я и завершил акт знакомства. Нами был произведён очередной ритуал «приятно познакомиться – взаимно» и Ушдвим предложил мне направиться в харчевню, раз уж мне дома не сиделось.

Мы направились в ту самую корчму, откуда я когда-то взял напиток «Плуг». По улице редко ходили одинокие силуэты, которые чем-то были похожи на меня. Я оглядывался в поисках ранее встречной аномалии. Ушдвим грустно смотрел на ходячие образы.

Мы зашли в трактир и лицезрели то, что здесь было довольно много людей, но свободные столики оставались. В помещении был гул энергичных дискуссий. Тот самый бармен всё это время работал здесь. Вроде как, тут он и живёт, прямо в каморке за своей барной стойкой. Я подошёл к нему и заказал обычный густой суп из овощей. Он одобрительно кивнул, и я направился к свободному столику у входа. Всё это время патрульный ждал меня у дверей.

В ожидании своего супа, я решил прислушаться к здешним разговорам. Мне удалось распознать, что они обсуждают аномалию, – …Нам, обычным людям, не получится разобрать то, что пытается сказать нам бог с помощью таких явлений, или это есть само божественное проявление, кто его знает? Понять это могут лишь священные и избранные жизнью жители нашего города, и то не факт!

– Добро, правду молвите!

– А может, это не бог, а что-то противостоящее ему? И единственный путь спасения в таком случае это искренняя вера в божество.

– Да уж, лучше перестраховаться и каждый вечер перед сном просить милости у бога! – они сделали паузу, чтобы набить рты яством.

Один из них внезапно возразил, – Был бы это какой-то бог, он бы делал указания внятней детям и рабам своим, а было бы это зло в чистом виде, то негативное влияние было бы неизмеримо огромным как мир. Знаете, друзья мои, я делюсь этим только здесь и сейчас, и только вы об этом узнаете. Я считаю, что это всё магия в чистом виде. Она всегда будет непонятной для тех, кто сверхъестественными силами не обладает. И отсюда можно строить множество гипотез: что это какой-то ритуал; что это какой-то оберег нашего города; или что это настоящее проклятие! – На последнем слове для драматичности он ударил кружкой об стол. За столом все ахнули.

Из-за другого стола кто-то осмелился втиснуться в их дискуссию, – А что если это не что иное как самая настоящая болезнь? Она настолько опасна, что поразила одного торговца, Шалипа, всего лишь за одни сутки!

– Его упоминание Шалипа вывело меня из себя. Я вскочил и нервно выпалил, – Да вы все с ума посходили! Здесь нет ничего сакрального, магического, оккультного! Это всё обычное природное явление! Как гроза, буря, просто мы этого раньше ещё не наблюдали! А ты! – я указал пальцем на своего обидчика. – За слова про Шалипа я тебе лично морду набью! Медики… узнают причину его смерти… и вся правда вскроется нам! Но его смерть с природными явлениями не имеют никаких связей! Я уверен, у него была хроническая болезнь, которая обострилась только сейчас!

– Все посетители в помещении смотрели прямо на меня. В зале воцарилась тишина. Ушдвим подбежал ко мне и встал у спины.

Тот парень осмелился кинуть в меня, – Да ладно тебе! Чего же ты так загорелся? – но я молча сел обратно на стул.

Мужчина, говорящий про магию, решил завершить дискурс объективной мыслью, – Но всё же мы имеем слишком мало информации, чтобы делать выводы о случившимся, поэтому можем строить только гипотезы, и каждый в праве иметь свои предположения.

– Ситуация разрешилась и всё утихомирилось. Мою похлёбку принесли, и я потихоньку уплетал её очень маленькими порциями. Ушдвим всё мое обеденное время ходил по столикам и разговаривал на разные темы.

И тут он подсел ко мне. – Знаешь, мне нравится изучать людей в целом, всё таки это самый высший организм в иерархии живой природы, способный на многое. Вот я изучаю каждого, и начинаю понемногу понимать свою природу. Это полезно, но держать всё это в голове сложно, обычно в таком случае становятся философами, но я ненавижу писать и вечно сидеть перед пустой книгой, думая о том, какую же запись внести. – Ушдвим поделился своим увлечением со мной. Чем-то это развлечение запало мне в душу. Я завершил поедать свой суп, и Ушдвим милостиво унёс мою тарелку к барному столу. Я протёр рот выданной салфеткой и встал из-за стола.

– Ну что, собираешься домой? – подошёл ко мне Ушдвим и спросил о моих намерениях.

– Да, пожалуй. – на радость ему, я положительно ответил на вопрос. Ушдвим поблагодарил бармена, и мы вышли из харчевни. Патрульный молча направился шагать по моим стопам. Я шёл, пытаясь игнорировать его присутствие.

На улице совсем стемнело, было довольно холодно и сыро. Ушдвим ускорил свой шаг, чтобы приблизиться ко мне, и сравнился со мной, идя плечом к плечу.

Он решил продолжить тему, которая была закончена в корчме, – Я тоже не верю в божественную природу этих аномалий, и в магическую природу, я вообще в их природу не верю. Я заметил, что каждый наблюдает свои аномалии, и у каждого строятся гипотезы на основе этих аномалий. В общем… мне кажется это всё галлюцинации, вызванные каким-нибудь галлюциногеном в воздухе. Я не знаю, вышел ли этот газ из почвы случайно в связи с каким-нибудь подземным смещением… или… может кто-то специально отравил наш город, чтобы, к примеру, уничтожить конкуренцию? Или это сделали на почве чистой ненависти. Не знаю, но для меня это самая очевидная и реалистичная гипотеза!

– Я промолчал некоторое время, делая вид будто ожидаю, что он продолжит свой монолог, однако я почувствовал его напряжённый боковой взгляд в мою сторону, поэтому я одобрительно выбросил, – Угу, может быть. – На самом деле, мне вовсе не хотелось с ним разговаривать, всё, о чём я думал, так это о том, дома ли сейчас Зорка.

К моему великому счастью, мы наконец дошли до парадной, и Ушдвим любезно попрощался со мной. Я искренне поблагодарил его за сегодняшний день, мне действительно понравилось проводить с ним время, хоть мы и не разговаривали, но он был интересной личностью и чем-то большим, чем обычный жилец нашего города. Я взошёл в подъезд.

– Добрый вечер, Рьяра, – проголосил я на весь цокольный этаж.

– А, Мрека, ты? Неужели наведался? – удивительно спросила Рьяра, словно она не ожидала моего возвращения.

– Извини меня, что пришлось явиться так поздно, но как видишь, я абсолютно невредим! – напомнил я ей, что я сдержал своё обещание.

– Ну, я рада что ты вернулся! Прогулялся хоть, надышался? Больше ни шагу из дома? – обеспокоенно вопросила она.

– Да, теперь никаких гулянок, только безопасность! – продекларировал я, будто выступаю на сцене. Рьяра облегчённо улыбнулась. – Зорка дома? – поинтересовался я.

– Да, Зорка дома. – обрадовала меня Рьяра. – Небось заждалась тебя, купца, чьё сердце просит приключений. – поэтично промолвила старушка.

Я шустро пошагал на свой родимый третий этаж. Я вожделел извиниться перед Зоркой. Это всё, что мне хотелось.

Взойдя на третий этаж, я резко дёрнул дверную ручку и заскочил в квартиру. Везде горели свечи, дома было уютно и ласково. Я захлопнул входную дверь, быстро сбросил влажные сапоги и скинул ледяную шинельку рядом с ними. Я побежал в комнату Зорки, надеясь найти её там. Почти приблизившись к комнате, из неё выглянула Зорка. Как же я был рад её видеть, она выглядела уставшей, но глаза были очень живыми, волосы красиво ложились на одной лишь пижаме.

– Мрека? – лишь успела вымолвить Зорка, когда я схватил её в объятия.

Я уткнулся в её плечо и промычал, – Мне очень стыдно за то, что я был нарциссом, но я изменился, я стал другим! Я прошу, прости меня за то, что я разжёг ссору между нами. Знаешь, за всё это время с того момента, проведённое в одиночестве, я понял, что ты права, ты оказалась верной. Теперь всё будет хорошо.

– Зорка начала меня утешать, гладя по голове.

– Всё нормально, Мрека, я не держу на тебя обиды. – успокоила меня Зорка. На глазах просочились слёзы.

Я побеспокоился, – Куда же ты всё время уходила, ты не боялась опасности на улице?

– Я как и ты, сбегала от мыслей, пытаясь отвлечься на что-то иное, ища это иное на наших улицах. Я не боялась, потому что я не знала чего мне бояться, мне ни разу не повстречалась никакая аномалия, о которой меня предупреждали. – откровенно сказала Зорка. Наконец, я выпустил её из своих рук.

– За этот промежуток времени произошло многое, я держу в своей голове огромное бремя переживаний. Я повстречал эти аномалии, и не раз, но мне не даёт покоя их природа, я старался как-то объяснить их происхождение, но каждый день, слыша новые гипотезы из уст других людей, я начинаю всё больше и больше сомневаться в достоверности своей идеи. Я очень устал от этого, я не могу выбросить это из головы. – излил свою душу ей я.

– Пожалуйста, сядь на кровать, тебе стоит отдохнуть, – заботливо выразила Зорка. Я послушно присел. – Послушай меня. Я уверена, все эти мыслители ни разу в своей жизни не видели того, что видел ты. Никого не слушай, будь верен только себе. Мне вот кажется, что всё это результат всего зла, что сделал наш город. Что это образ самого чистого зла, которое наконец всплыло на поверхность, но ты мне тоже не верь. Если ты будешь работать со своей гипотезой, то сможешь вывести её до идеала, и тогда ты придёшь к истине. – посоветовала мне сестра. Наверное она была права. Я молча сидел на её кровати, копаясь в своей голове. Я решил больше Зорку не беспокоить.

– Хорошо, Зорка, я пойду к себе, уже пора спать. Спокойной ночи. – сказал я и направился к себе. Зорка ответила взаимным высказыванием, и, взяв ту самую книгу, легла на кровать.

В своей комнате я оглянулся на нагромождённый хлам в углу: теперь он не имел никакой ценности, ни материальной, ни идеальной. На столе всё осталось лежать так же, как и лежало прежде, бельё на постели было никем не тронутым. И я не смею потревожить его и в этот момент. Меня всё ещё беспокоила природа явлений. Мне захотелось забиться в какое-нибудь маленькое пространство, благо между рабочим столом и кроватью такое имелось. Я уткнулся туда и свернулся калачиком, пытаясь отдохнуть. На миг в голове стала тишина.

Мой голос стал очень звонким, я мог шептать, но я невольно кричал. Всё таки, с этими аномалиями не всё так просто, это не обычные природные явления, но что же? Чем вызвано их появление? Может, изменения в климате? Или баланс всего мира нарушился, из-за чего в наш мир просочилось что-то из другого мира. Значит, это может быть портал? Не уверен. Имеет место быть гипотеза, что это живые существа, такие же, как и мы, но другой природы, и у них могут абсолютны любые цели. Сотрудничество, коммуникация, война, что угодно! И как много вопросов, и как мало ответов.

Я провёл мучительно длинное количество времени в полусонном состоянии. Я не давал себе заснуть, иначе новый день начнётся и обрушит на меня новые хлопоты. Я проматывал прожитый день, я проматывал промежуток времени с того момента, как я отходил с торговцами, я проматывал всю свою жизнь, я вспоминал все лица знакомых мне людей: Зорка, Орек, Рьяра, моё собственное лицо, мои родители, Ушдвим, Шалип. Что всех нас ждёт? Каков будет конец? Весь страх состоит в незнании, в тумане неведения кроется главный враг, громадный монстр, и всю нашу историю мы стараемся уничтожить его, и кажется, словно все тщетно, однако с каждым шагом мы всё ближе – созерцать мир весь свыше.

Если быть честным, то Ушдвим прав по своей природе, он отрекается от всяких предрассудков и исследует самостоятельно, наблюдает, высматривает закономерности. Его наблюдение и есть путь к истине, вот что я понял! Зорка подсказала мне, что не стоит говорить о том, что очень плохо знаешь, и что даже не знаешь вовсе. Теперь я знаю как мне двигаться, мне нужно каким-то образом постоянно наблюдать за аномалиями. Выходить на улицу каждый день не получится, Рьяра и Зорка будут беспокоиться и таким образом мешать мне. Мне нужен вечный покой. Из окон дома я точно ничего не увижу, так что мне точно нужно как-то постоянно находиться на улице, и, что немаловажно, я должен находиться на безопасном расстоянии, иначе, скорее всего, повторю судьбу Шалипа. В уме промелькнул образ башни храма, самого высокого сооружения в нашем городе. Люди строили её, надеясь приблизиться к небесам и к своему богу. Да, это идеальное место для моих нужд, но как мне оказаться, и уж тем более находиться там на постоянной основе?

Я стал обдумывать, как вообще люди посвящаются и начинают работать в храмах. Для принятия они должны как-то доказать свою святость? Не имею понятия. Несомненно должен произойти особенный ритуал, после которого я стану участником религиозной организации, но каковы будут мои обязанности? Думаю, я буду заниматься какими-то хозяйственными делами: убираться в храме и вокруг храма, а затем молиться в одиночестве, точнее не в одиночестве, а в присутствии бога. Достойный ли это обмен: променять всю свою жизнь на истину? Да, определенно, это достойный обмен: такую жертву требует истина.

Я выглянул в своё окно: на улице светало; первые лучики солнца пробивались через крыши домов, из-за ночной прохлады по улицам скитался низенький туман. Думаю, по своим религиозным традициям все священнослужители уже не спят и встречают молодой свет, наверное, так они общаются с богом. Значит, самая пора действовать.

Первым делом, я подошёл к своему письменному столу и вырвал никчёмный листочек. В нём я хотел бы исписать свои намерения, которые позже прочтёт Зорка, и в котором я хотел бы сделать завещание на имя Зорки, а так же небольшой план её дальнейших действий. Взяв и заправив чернилами перо, я начал писать: «Дорогая сестра, если ты читаешь эту записку, то я уже являюсь монахом, который служит местному храму. Прошу, не влезай во всё это, я жертвую собой ради истины. Рано или поздно нашу квартиру посетят мои коллеги, ты впустишь их и проведёшь в мою комнату, рядом с кроватью, под пледом, валяется весь мой товар, который я должен был отвезти: они его заберут. Если спросят про меня, то скажи, что я умер. Обязательно скажи, чтобы процент отдали тебе – это будет за все те беспокойства, что я тебе доставлял. Все мои вещи теперь твои. Не скучай. Заботься о близких.»

Завершив писать последнее слово, я бросил перо на стол, из-за чего оно оставило очередную кляксу на столе, и аккуратно понёс письмо в столовую, чтобы оставить его там. Будучи на кухне, я разглядывал то, как лежит письмо на столе. Думаю, сестра его точно заметит.

Я вышел из столовой и медленно приблизился к входной двери. Надев на себя рубаху и туфли, я тихо приоткрыл дверь и вылез наружу, так же тихо закрыв дверь в переднюю. В парадной было довольно холодно. Я начал осторожно спускаться вниз по лестнице. Я выглянул и попытался увидеть Рьяру: никаких знакомых образов я не повстречал, а в помещении царила тишина. Я медленно пошагал к выходу и заметил, что Рьяра спит на маленькой кроватке в своём кабинете, спит совсем как маленький ребёнок.

Выйдя на улицу, в ноздри сильно ударил ледяной воздух: на улице было ещё холоднее. На самом деле я не знал точного местоположения храма и того, как он выглядит, моим главным ориентиром являлась его высокая башня. В небе я увидел её – она одиноко смотрела на меня в ответ. Я направился к ней, идя через всякие переулки и закоулки. На этот раз город выглядел пустым, совсем пустым, и возможно он и был пустым, может все успели сбежать отсюда за эту ночь?

Наконец я приблизился к храму. Он выглядел очень величественно, не то что все наши жилые и промышленные здания. Храм был сделан с душой: чтобы бог довольствовался. Формы были у него очень кубические, весь он разливался в белых и золотых оттенках, грани у храма были очень яркие, почти как зубья пилы. На крыльце и вокруг храма убирались монахи. И всё это разливалось в первых эссенциях света.

Я поднялся на крыльцо и зашёл в здание. Изнутри храм выглядел ещё более удивительно: все поверхности были плотно украшены различного рода творениями из всевозможного материала. Здесь также убирались монахи. Видимо, сейчас у них проходит утренняя уборка храма, после которой следует утреннее богослужение, или что-то в этом роде. Глазами я стал искать того, к кому я мог бы обратиться со своей просьбой. Я прошёлся слегка вглубь храма и повстречал священнослужителя, который читал писание для монахов. Он взглянул на меня, закрыл книгу и молча встал.

– С какой просьбой пожаловал сюда, брат мой? – любезно сказал он.

– Я хочу служить богу, быть священнослужителем или монахом, кем угодно. – излил я ему свою просьбу. Он молча кивнул.

– Ты уверен в своём решении? Служить Богу в общем довольно сложно, но так оно и должно быть. Иначе веру не докажешь. Священнослужителей у нас и так достаточно, а монахов много никогда не бывает. Ты примешь множество обетов, которые во многом тебя ограничат. – священнослужитель объяснил мне тонкости монашества.

– Да, я уверен, я готов стать монахом и служить Богу.

– Я буду твоим духовником, и ты будешь мне исповедоваться, но ты не можешь принять все обеты сразу. Ты должен пройти путь послушничества, с прохождением которого ты станешь монахом.

– Нет, я приму всё сразу. Я не могу ждать. Я настроен радикально.

– Хорошо, твоя воля, тогда пройдём со мной в святилище. – указал мне священнослужитель. Я пошёл по его стопам.

Мы зашли в какое-то очень низкое помещение, которое было наполовину закопано в грунте. Здесь был какой-то алтарь. Священнослужитель достал из шкафчика робу и выложил её на этот самый алтарь.

– Сейчас мы проведём ритуал посвящения. Ты наденешь эту робу, затем ты потрогаешь священные реликвии и прочитаешь священное писание, а после помолишься; так ты примешь все обеты нашего храма: послушание Богу через меня, служение бедным и больным, отказ от гордыни и семейной жизни, обет молчания. Всё, что ты имеешь – имения храма, и ты будешь отныне жить здесь до конца своей жизни. Ты покаешься, и поклянёшься своей жизнью Богу в том, что ты будешь служить ему. Опосля ты будешь вечно служить во имя Божье. Ну что, не передумал? – пояснил священнослужитель.

– Я согласен, – дал добро я.

– Добро, значит сейчас мне нужно осветить святилище огнём, – сказал священнослужитель, и, взяв огниво с алтаря, направился зажигать свечи в настенных канделябрах. Я молча наблюдал за его действиями. Сделав вокруг алтаря целый круг, он зажёг все свечи и встал предо мной.

– Я выйду, а ты переоденешься в робу. Всю свою одежду оставишь в углу, я её заберу и сложу в склад. – промолвил священнослужитель, и медленно вышел из помещения, после чего захлопнул дверь.

Я бегло сбросил всю ту одежду, что была на мне, и осознал, что она вовсе меня не согревала. Швырнув её на какой-то табурет в углу, я закинул робу на голову, просунул руки в рукава, и натянул робу на туловище, поправляя подол на ногах. Заметив на полу, рядом с алтарём, сандалии, я стремительно накинул их на стопы и закрепил ремешком. Сообразив что делать дальше, я подошёл к закрытой двери и легко постучал по ней суставом пальца. Дверь отворилась и священнослужитель вошёл. Осмотрев меня и тот табурет с тряпьём, он приказал мне отправиться вглубь святилища, за алтарь, и направился вместе со мной.

Перед алтарём была стена, которая была выбита различными гравюрами и украшена мозаикой, демонстрировавшей различных исторических личностей и религиозных деятелей. Под этой работой стояла очень старая стойка, в которую была заправлена раскрытая книга. Я сел на колени и священнослужитель вручил мне крупный минерал в форме идеального шара, я погладил его и крепко держал в ладонях. Без просьбы священнослужителя, я самостоятельно начал читать строки писания передо мной вслух. Поначалу смысл строк проходил мимо ушей, но уже на третьей я осознал их великую значимость и начал ощущать всю их тяжесть внутри своей головы, – «Идущий дойдёт. Путь ему великим покажется, и он таким окажется, но идущий дойдёт, и путь его непременно приведёт.» Последней строкой оказалось название писания, – «Кувостика от Црадла», – её я произнёс про себя.

Завершив чтение писания, мне удалось почувствовать тишину сего помещения, что получалось услышать лишь вьюгу монашеских мётел. Я закрыл глаза и почувствовал странное ощущение внутри себя, словно я каменею или леденею; или я достиг состояния глубокой медитации, или ледяной воздух действительно ступил меня замораживать: без понятия, но состояние было расслабляющим. Я почувствовал, что священнослужитель начал шептать какие-то молитвы, сквозь закрытые глаза виднелся огонь свечи, которой, кажется, он освящал меня. В глубине души я начал молиться какому-то расплывчатому понятию о Боге, ибо я ничего о нём и не знал. Я молился искренне, по-настоящему, надеясь что меня услышат и помогут.

Закончив свою первую в жизни молитву, я раскрыл глаза и насладился настоящим моментом. Взглянув на священнослужителя, я показал ему свою готовность к дальнейшим наставлением, тот стоял со свечой и довольно смотрел на меня. Он задул свечу, после чего сказал мне подняться и отправиться на выход из святилища. Я вышел вперёд.

Священнослужитель потушил свечи взмахами руки, и направился за мной на выход.

Он указал на лестницу в какой-то подвал, – Ты позже пройдешь туда, там тебе будет место и поспать, и поесть, и помолиться. Сейчас я направлюсь за метлой, и ты будешь подметать так же, как и все. – прочитал про мои обязанности священнослужитель и ушёл на улицу. Кажется, он хотел отобрать одну у монаха.

Оглядываясь на своё нынешнее состояние, я был не согласен со своими обязанностями, как минимум в ближайшие сутки: мне стоит отоспаться, поэтому, полностью игнорируя поручение священнослужителя, я двинулся в сторону того самого подвала.

Ступеньки у лестницы были очень широкие: по одной ступени можно было ступить дважды, а иногда трижды. Вход представлял из себя большое неуклюжее отверстие в стене, рядом была маленькая дверка, ведущая непонятно куда. Сам подвал казался тоже низким и походил на катакомбы. Здесь также было темно, и очень малолюдно, ибо все сейчас находились на медитации в виде уборки улиц. Я шёл вглубь, ища самое потаённое место, где мог бы отоспаться без каких-либо вмешательств извне. И такое место я нашёл.

Здесь было по-уникальному темно, стены выглядели грязными и пыльными. На полу валялись толстые ковры. Я упал на один из них и ужаснула их твёрдости: левое плечо начало ныть. Странно, что я не предугадал этого. Условия проживания здесь не самые лучшие, но, кажется, такова монашеская судьба. Я закрыл глаза и попытался заснуть, пытаясь игнорировать ноющую боль в левом плече. Благо, я был очень уставшим.

Сновидений не было, я моментально раскрыл глаза и лежал ещё где-то пару минут. Меня никто не навещал и не побеспокоил, а может и случалось такое, но спросонья всё позабыл. В помещении царила ещё большая тьма, но стало больше шума: вздыхали монахи. Пока все отлучились в сон, я единственный нахожусь в бдении, или не единственный; понять мне не дано.

Я поднялся, опираясь на стену рядом. Плечо всё ещё болело, но не так сильно. Я начал перешагивать спящих монахов, чтобы выбраться наружу и наконец заняться тем, ради чего я явился в это место.

Выйдя из этих подземелий, я оказался в главном холле храма. Оказаться здесь одному в тёмное время суток было очень отрадно. Здесь было слегка теплее, но всё так же холодно. Я начал плутать по помещению, ища путь в самую точку башни: и такое место я нашёл, прямо за комнатой святилища. На этот раз ступеньки здесь были очень низкие и высокие: из гладкого камня, было очень легко соскользнуть ступне и в итоге покатиться всем телом вниз. Лестница шла вокруг оси в виде шеста, который и служил предотвращением от падений. Всё здесь выглядело очень старым и пропитанным ароматами нескольких поколений. К концу башни я успел очень сильно устать, из-за чего приходилось почти что карабкаться по лестнице.

Первым делом, поднявшись на башню, я грохнулся на пол от изнеможения, насыщая грудь свежим воздухом. На высоте пахло по-особенному. Я аккуратно поднялся, держась за ограждение. Высота башни брала за душу, я молча глядел вдаль и созерцал весь город на собственной ладони. Я видел каждый знакомый домик, я видел ту самую площадь, хлев, я видел свой дом, дом консорциума, то самое мёртвое поле и харчевня, куда я ходил с Ушдвимом. На душе стало внезапно грустно, она изнывала от тоски. Я скучаю по старому миру; он ужасный, но родной, однако как прежде уже никогда не будет: точка невозврата была преодолена. И вот оно, настоящее счастье, которое нужно будет принять. Это вечная весна в одиночной камере, и думы о прошлом не позволяют мне думать о настоящем.

Теперь я понял, что иногда нам приходится совершать поступки, которыми не буду удовлетворены нас окружающие, но от которых нам будет легко и спокойно. И самое главное – это ничего не таить: быть честным и искренним, ведь хуже злых людей только люди не искренние, да и сами люди не искренние есть злые люди.

Я долго всматривался в улицы города и наслаждался умиротворённостью, груз прошлого медленно стекал с плеч моих долой. Проведя достаточное большое количество времени, мне наконец удалось найти аномалию:

Это была бесноватая аномалия, она кружилась и летала по улицам, словно бегала, резвясь. Она летела как жалкое облачко в ужасный ветер. Вся она дрожала и пыталась выскочить из себя, скиталась по всем уголкам города, будто желая что-то найти. Я почувствовал ноты скорби внутри себя, причиной которых была эта бесноватая аномалия. Она тоже сверкала и переливалась цветами, но уже не так ярко, видимо, из-за ночного времени суток.

Переведя свой взгляд на пару домов вперёд, я обнаружил вдалеке трёх солдатов средних лет, которые всем своим видом демонстрировали, что они знают о присутствии аномалии, и которые словно пытались спрятаться и выждать её. Один из них что-то держал в руках, но я не мог разобрать что именно.

Аномалия летела безумно, бешено, словно вот-вот она закончится, и она хочет найти то, что так давно искала всё своё существование, надеясь, что она успеет в последние минуты своей жизни выполнить самую главную миссию. Она приближалась к солдатам, они тоже заметили её приближение.

Внезапно, в руках того самого солдата что-то заискрилось и засверкало, он бросил это нечто на путь перед аномалией. Тогда я понял что это было: самодельная взрывчатка. Солдат идеально просчитал время, за которое аномалия приблизиться к активированной взрывчатке. Она была почти над бомбой. Я затаил дыхание.

Бомба произвела взрыв, который даже отсюда казался огромным. Поднялась пыль. Во все стороны полетели ошмётки брусчатки и земли, повреждая стены домов. На горизонте в небе что-то засверкало.

Спустя время пыль осела и аномалия проявилась: она преобразилась в вертикальную фигуру идеального прямоугольного параллелепипеда, изливалась золотым цветом и неподвижно стояла. Аномалия словно обиделась, однако вокруг неё валялось огромное количество… драгоценных кристаллов. Кристаллы сверкали и переливались цветами, выглядели они так, словно их можно будет продать за цену всего нашего государства.

Произошедшее ошеломило меня: солдаты попытались уничтожить аномалию, что обернулось неудачей, а она в ответ породила неисчислимое количество драгоценностей; ответила добром на зло. Вот она, истинная добродетель, всегда отвечать добром. Солдаты безрассудно побежали собирать эти камни. Безмерное богатство сверкало в их глазах и умах, эти грёзы сияли настолько ярко, что они ослепили страх стражей перед неизвестным.

Скоро стражи собрали свою добычу и срочно побежали в сторону зданий организаций, несомненно для того, чтобы договориться о экспорте этих кристаллов, и чтобы большая часть досталась им. Аномалия всё так же продолжала стоять, а я всё так же продолжал смотреть на неё. Видимо, больше она никогда не двинется и навечно останется на этой улице, рядом с вокзалом, на котором нет никакого транспорта; весь транспорт уже давно находится в пути, в других городах. Дрожа от холода, мне вновь стало грустно, поэтому я направился вниз.

Спускаться по лестнице было ещё опаснее, я пару раз соскальзывал, но благо, я приземлялся на ступени и моё падение заканчивалось. Выйдя в холл, мне захотелось убраться в храме, точнее мне хотелось показаться не бесполезным, и поэтому начать убираться в храме, но никаких наблюдателей вокруг не было, поэтому я отбросил эту затею и направился в катакомбы, надеясь что во тьме мне вновь захочется спать.

Взойдя в подземельные помещения, мне вновь пришлось шагать чрез монахов. На этот раз здесь было словно теплее. Вдалеке кто-то шагал, поэтому я ускорялся, чтобы мои ночные похождения не заметили. Наступив пару раз на спящих и не очень монахов, я добрался до того места, где я спал, и лёг калачиком, пытаясь уснуть.

В голову лезли мысли об аномалии: я сопереживал ей. Мне было ужасно грустно представлять этот образ в своей голове: аномалия, осквернённая моей агрессией, дарует мне добро, и тут я задумался; а есть ли это добро, к чему эти кристаллы? Они красивы, они дороги, но зачем мне всё это? Мне нужна истина… а что, если все ответы были в этих камешках?

Я заплакал. Слёзы текли ручьём, который я пытался остановить. Сдерживая стоны, вздохи и всхлипывания в своей груди, я оглядывался вокруг, проверяя, не наблюдает ли кто моих мучений: все молчали и лежали. Я старался быть как они. Закрыв глаза, я наконец выкашлял ком из горла и успокоился. В последние минуты своего бдения я молился, чтобы меня услышали.

Меня разбудил тот самый священнослужитель, что посвящал меня в монахов.

– Брат мой, проснись! Один из наших братьев попробует сделать невозможное, он воссоединится с Богом! Срочно проснись! – ласково молвил он.

Слегка раскрыв глаза, я понял, что наступило утро. Я тихо бурчал в ответ: хотелось сильно спать. Он продолжал мне что-то мямлить, но я игнорировал его выбросы. Спустя время я всё таки поднялся с помощью священнослужителя, так как зрелище должно было быть действительно интересное.

Священнослужитель потихоньку передвигался небольшими рывками, каждый раз ожидая, когда я сделаю несколько шагов к выходу: таким образом он сопровождал меня. Мы подобрались к выходу и на улице, во-первых, было очень холодно, а во-вторых, здесь собралась огромная толпа монахов, священнослужителей, стражей и других служителей храма. Кажется, надвигается что-то действительно очень важное и интересное. Из храма вышло ещё несколько монахов и мы наконец отправились в путь.

Сказать честно, я не имел абсолютного понятия о том, куда мы направляемся, однако я догадывался, что мы собираемся лицезреть. Проходя между жилых домов, я встречал знакомые места и улицы, даже будто встречал знакомые образы. Я снова погрузился в сладкие воспоминания о прошлом, но к сожалению они не приблизят меня к истине, поэтому я отвлёкся на городские пейзажи и вновь шёл, ни о чём не думая.

Шагая рядом с маленькими тавернами, наша кучка наконец-то остановилась. Кто-то закричал из толпы, – славься же ты, настоящий наш герой! Мученик божий! Всё ради Бога!

– Я узнал место: это был городской вокзал; то самое место, где остановилась вчерашняя аномалия. Изречения неизвестного из толпы подвигли меня пробраться чрез скопище и посмотреть на этого самого мученика. Протиснувшись, я смог увидеть мученика: он стоял прямо перед аномалией. Мученик выглядел ни разу не испуганным, и он гордо стоял, будто всматриваясь в бездну этой аномалии. Кажется, все они считают аномалии Богом, или частью Бога, или проявлением Бога, и этот мученик собирается что-то сделать с эти. Внезапно, я осознал, что чувствую знакомые ощущения: толпа, аномалия, всё как в тот день…

– Боже! Прошу же тебя! Прими ты сына своего! Он достоин стать частью тебя! – продолжал возглашать речь всё тот же служитель из толпы.

Божий сын вступил в Бога своего. Он испарился в нём полностью, не испустил ни духа, ни крика. Он исчез в нём навсегда. Сборище молча смотрело на аномалию в ожидании чего-либо. И сборище дождалось.

Из аномалии выпрыгнуло какое-то домашнее животное без одной лапы, оно жалобно стонало, падая со своих оставшихся конечностей. Вся эта сущность была плотно покрыта толстой шерстью, из-за чего опознать её было крайне сложно. Толпа всё так и продолжала молча наблюдать за происходящим.

Один из стражников не выдержал лицезреть чужие страдания, поэтому, чтобы помочь животному освободиться от терзаний, он возвёл свою дубину в воздух и ударил по голове скотины. Издался характерный глухой звук лопнувшего черепа. Толпа ликовала, издавая аплодисменты.

– Боже, прости раба своего за самосуд, но он избавил твоё уродливое дитя от страданий… – служитель просил прощения у Бога за произвол стражника.

Видимо, аномалия превратило мученика в это существо, а за что, так это навсегда останется загадкой для меня, как и то, было ли это во благо ему, или во вред.

Пока все были отвлечены невероятным происшествием, я тихонько слинял из толпы и направился обратно в храм, попутно пытаясь вдолбить произошедшее в моё общее понимание иного мира.

Сброд ещё стоял некоторое время вокруг этой аномалии, но созерцая вселенское спокойствие в данный момент времени, они осознали, что больше здесь нечего лицезреть, и направились по тому же пути, что и я.

Я прибежал к храму и начал спешно искать склад. Забежав в первую попавшуюся дверь рядом с арочным проёмом в жилые катакомбы, я удачно попал на мётлы. Схватив одну, я сразу же выбежал на крыльцо и начал демонстративно подметать пол, показывая всей своей натурой, дескать, пока вы прохлаждаетесь, я работаю в поте лица. На самом же деле мне хотелось показать, что я не бесполезный, дабы меня не выбросили отсюда, отчего бы мой доступ к башне ограничился.

Ватага успела подойти, однако на мою работу им было всё равно: для них это было не то, что есть для меня. Проще говоря: к работе мы относились по-разному. Толпа прошла сквозь меня, чтобы начать повторять за мной, но меня на том месте уже не было; я испарился в их толпе и тоже шёл к складу. Незаметно вернув метлу на место, я таким же образом пропал из толпы, удрав в катакомбы; всем в толпе было всё равно на меня. Я отправился отсыпаться дальше.

Каждый раз я направлялся к одному и тому же ковру, ошибочно считая, что он является отныне моим, и что на нём могу спать только я, и если кто-нибудь предложит мне отоспаться на абсолютно идентичном ковре, то я мгновенно откажусь, предпочтя свой нынешний ковёр; но в этом был смысл, так как мне казалось, что этот ковёр дальше всех, и что найти его намного труднее.

Прибыв к своему месту отсыпания, я аккуратно лёг на спину, сложил руки на груди и закрыл глаза. Я лежал и думал обо всём, почти просматривая все свои сохранившиеся воспоминания с самого начала моей жизни. Затем, я старался игнорировать все летящие в меня думы, пытаясь ухватиться за полотно тьмы бездумья. Мысли сбивали меня, но я пытался держаться. Перед очами проявлялись различные образы, я их созерцал, а они меня пугали и развлекали. Эти образы были мне и родными, и чуждыми. Позже, они и вовсе явились наяву и начали расхаживаться по подземелью, глядя на меня. Испугавшись их посещения, я подскочил и, раскрыв глаза, осознал, что это была глубокая медитация, во время которой мои воспоминания ожили, смешавшись с реальностью.

В катакомбах было темно: на улице царило тёмное время суток, но при этом вокруг меня никто не спал. Я решительно встал, чтобы выйти на улицу и разузнать тайну пропажи всех монахов.

Уже будучи на лестнице, мне послышались завывания духовников: читали молитвы, дружно и звонко. Выйдя в холл храма, на меня никто не обратил внимания. Здесь всё было освещено факелами. Я заметил, что большинство монахов находятся на улице; они опрокинули свои головы и глядят ввысь, некоторые молились. Жители города прятались в своих домах, крича и плача.

Я выбежал на крыльцо, чтобы оглянуться на небо. Сначала я ничего не заметил, небо казалось очень пасмурным, и словно сейчас разразится ливень прямо на нас, однако я обострил зрение и увидал, что под шкурой туч прячется огромная аномалия, покрывшая всё небо над нашими головами. Шоковая боль ударила в меня, как молния. Чрез глаза она прошла по груди и ушла в пятки, разрядившись в землю. Упав на колени и разбив их, я продолжал смотреть на ужасающее меня небо, разинув рот.

Само это явление было абсолютно чёрным, оно прятало все созвездия за своим телом, а по самому этому телу ползли пульсирующие, мигающие, лопающиеся бордовые сосуды с вязкой жидкостью, словно змеи, словно корни, и из этих сосудов ветвились множество суков, которые тянулись прямо к нам. Казались они мне одновременно так далеко и так близко, и казалось мне, что они хотели мне что-то сказать.

Их цель я хотел исполнить. Поднявшись с колен и забыв про боль в них, я стремглав бросился бежать на башню. Бросившись в холл а затем и в помещение с лестницей, я запрыгнул на лестницу и начал по ней карабкаться, используя все свои конечности. В миг забравшись, я вознёсся под небом, раскинув руки пред ним, словно вожделел обняться. Я смотрел на небо и вглядывался в него. Внутри себя я ощущал, что эта сущность пришла за кем-то или чем-то. Возможно, растеряла частицы себя среди нас.

А что, если все эти аномалии действительно есть то, что наше новое небо случайно уронило на нас? Я задумался над этой гипотезой, и моим новым решением стало выявление какой-то одной черты среди всех встречных мною аномалий. Может быть, это и есть решение всего, что произошло с нашим городом. Что есть у них всех схожего? Чем похожа аномалия с площади на аномалию, что около вокзала?

Народ с улиц воспевал Бога, они молили его о пощаде и спасении, они ничего не знали и не понимали, они живут в неведении. По улицам бегут безумцы, на чьи умы обрушилось бремя материи и идеи мира, что прячется под кожей нашего, привычного. Обычный сброд плакал и гонял безумцев в канализации, закидывая их камнями. Солдаты, что поставили безопасность города выше своих голов, этих самых голов и лишились в пленительном танце мирового сумасшествия. Этот мир подходил к концу, и люди бежали за ускользающей простынёй бытия, пытаясь насладиться последним яством, что падало с простыни. Все они походили поведением на аномалию, что дарила солдатам никчёмные кристаллы познания.

А сама эта аномалия, что была у вокзала, была похожа на аномалию, что была в воздухе, и обе эти аномалии были подобными той, что была в самом начале моей истории, на площади, которая убила моего коллегу и друга. Она убила его за то, что тот позволил прикоснуться к ней. Эта аномалия боялась иных, и хотела она быть сама по себе. Все эти три аномалии хотели быть сами по себе, и в таком случае они никому не вредили и ничего деструктивного не делали.

Одно событие заставило аномалии летать, другое событие заставило аномалии бегать, а третье событие обрекло нас на самоуничтожение. Все они были одинокими по своей воле, но они перевоплотились во что-то большее, ищущее, созидающее и поглощающее. Все эти аномалии были… как я!

Внезапно, несмотря на обет, я неосознанно издал свой самый громкий в жизни крик, идущий не из груди, а из ног, головы и души моей. Я упал на пол от величайшего наслаждения и страдания. Меня ослепило, оглушило, я вовсе перестал ощущать этот мир. Я начал перевоплощаться. На меня обрушилось всё вселенское возможное и невозможное. Я начал расти из себя и в себя. Я ощутил себя в себе самом, нового себя и свой новый мир. В этом прекрасном мире мой внутренний голос стал единственным голосом, который издавался с невероятной громкостью и возвращался громадным эхом. Этот голос я мог обвести вокруг пальцев, пожевать и надуть как пузырь; но он никогда не лопнет. В новом мире я один: я и есть новый мир. Я сам себе божество, я и сам себе адепт. Я теперь всё, и всё теперь я. В новом мире я кто угодно. Я осознал, что все происходящие на улицах моего родного города аномалии оказались настоящим мной.

Я не мог и помыслить, что всё так обернётся, что, оказывается, мир на самом деле такой. К сожалению, человек в своём настоящем облике никогда не сможет достичь истины, потому что он закован в кандалы своей никчёмной плоти и ограниченного разума. Это есть единственная истина, которую он может достичь. И человек может преобразить себя, и стать не человеком вовсе, а совершенно новой ступенью эволюции. Это и есть моё невообразимое осознание.