Kitobni o'qish: «Барсетширские хроники: Фрамлейский приход»

Anthony Trollope

FRAMLEY PARSONAGE

Иллюстрации Джона Эверетта Милле

© Е. М. Доброхотова-Майкова, перевод, примечания, 2020, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука^®

Глава I. «Omnes Omnia Bona Dicere»¹

Когда Марк Робартс завершал учебу в университете, его отец и впрямь мог, не хвалясь, сказать, что слышит ото всех поздравления с таким замечательным сыном.

Упомянутый отец был врачом в Эксетере; выгодная практика позволила ему содержать семью и обучать детей со всеми преимуществами, какие дают в этой стране деньги. Марк был второй ребенок и старший сын; первые страницы нашего рассказа займет перечень благ, какие доставили ему случай и собственное поведение.

Еще в отрочестве Марка устроили на домашнее обучение к священнику, старинному товарищу его отца. У священника был и второй ученик – юный лорд Лофтон. Мальчики подружились, и леди Лофтон, навещавшая сына в доме священника, пригласила Робартса провести следующие каникулы во Фрамли-Корте. Приглашение было принято; после каникул Марк вернулся в Эксетер с письмом, в котором почтенная вдова отзывалась о нем как нельзя лестно. Она, говорилось в письме, счастлива, что ее сын приобрел такого друга, и надеется, что мальчики и дальше будут учиться вместе. Доктор Робартс дорожил вниманием знати и не думал отказываться от выгод, которые сулило его отпрыску такое знакомство. Итак, когда юного лорда определили в Хэрроу, Марк Робартс отправился вместе с ним.

Хотя лорд и его товарищ частенько ссорились, порой дрались, а как-то даже три месяца друг с другом не разговаривали, доктора это ничуть не смущало. Марк вновь и вновь гостил на каникулах во Фрамли-Корте, и леди Лофтон в каждом письме расхваливала его до небес. Затем молодые люди вместе поступили в Оксфорд. Удача и здесь сопутствовала Марку; выражалась она более в его достойном образе жизни, нежели в выдающихся научных успехах. Семья им гордилась, и доктор охотно говорил о сыне со своими больными; не потому, что тот получал медали и стипендии, а потому, что его поведение всегда было безупречным. Марк вращался в лучшем кругу, не делал долгов, общество любил, но умел избегать дурного общества, мог с удовольствием пропустить стакан вина, однако никогда не напивался пьяным, а главное, был всеобщим любимцем.

Когда же сему юному Гипериону пришло время избрать род занятий, доктора Робартса пригласили во Фрамли-Корт побеседовать с леди Лофтон. Из поездки доктор вернулся с глубоким убеждением, что его сыну более всего пристала священническая стезя.

Леди Лофтон не просто так вызвала доктора Робартса из самого Эксетера. Право назначать священника во Фрамлейский приход было у семьи Лофтонов, то есть у леди Лофтон, если место освободится до двадцатипятилетия ее сына, и у него самого, если это произойдет позже. Однако мать и наследник сговорились дать доктору Робартсу совместное обещание. Поскольку нынешнему викарию было за семьдесят, а приход приносил девятьсот фунтов годовых, сомнений в преимуществах духовной карьеры не оставалось. Здесь я должен сказать, что жизнь и убеждения молодого человека вполне оправдывали выбор, сделанный вдовствующей леди и его отцом – насколько вообще может быть оправдан отец, выбирающий для сына такое служение, и светский помещик, дающий подобные обещания. Будь у леди Лофтон второй сын, приход, вероятно, достался бы ему, и никто не счел бы это предосудительным, особенно если бы этот сын обладал достоинствами Марка Робартса.

Сама леди Лофтон к религии относилась серьезно и не отдала бы приход абы кому потому лишь, что он друг ее сына. Она тяготела к Высокой церкви и различила в молодом Марке Робартсе сходные устремления. Ей очень хотелось, чтобы ее сын был в добрых отношениях с местным викарием, и своим выбором она обеспечивала хотя бы это условие. Еще она желала иметь приходским священником человека, который будет с ней заодно, и, возможно не отдавая себе отчета, стремилась в какой-то мере иметь на него влияние. Назначь леди Лофтон человека немолодого, влияние это оказалось бы куда меньше, и кто знает, было бы оно вообще, если бы священника выбрал ее сын. И посему решили, что приход достанется молодому Робартсу.

Марк защитил степень бакалавра – без блеска, но именно так, как желал его отец, затем месяцев девять путешествовал вместе с лордом Лофтоном и университетским доном, а почти сразу по возвращении в Англию принял духовный сан.

Фрамлейский приход относится к Барчестерской епархии, и Марк, учитывая его блестящие перспективы, легко получил здесь место младшего священника, которое, впрочем, занимал совсем недолго. Меньше чем через год отошел ко Господу старый доктор Стопфорд, тогдашний викарий Фрамли, и Марк обрел исполнение всех своих надежд.

Однако, прежде чем перейти к нашей истории, надо еще немного рассказать о благах, коими одарила его судьба. Леди Лофтон, как я уже упомянул, принадлежала к Высокой церкви, но не заходила в своих взглядах так далеко, чтобы ратовать за безбрачие духовенства. Напротив, она считала, что холостяк не может быть хорошим приходским священником. Итак, обеспечив своему любимцу положение и приличествующий джентльмену доход, леди Лофтон задалась целью его женить. И здесь, как и во всем прочем, он поступил по желанию своей покровительницы, которое, впрочем, не было высказано ему прямо, как в случае с приходом. Леди Лофтон, сполна наделенная женским умом, не сообщила молодому викарию, что ее замужняя дочь привезла с собой мисс Морселл нарочно, чтобы он, Марк, в нее влюбился; однако именно так оно и было.

У леди Лофтон было всего двое детей. Старшая дочь лет пять назад вышла замуж за сэра Джорджа Мередита, и упомянутая мисс Морселл была ее подругой. И здесь меня подстерегает великая трудность романиста – необходимость описать мисс Морселл, или, вернее, миссис Робартс. Она недолго будет присутствовать на этих страницах как мисс Морселл, тем не менее мы будем называть ее Фанни Морселл, рассказывая, что она по всем свойствам характера обещала стать прекрасной спутницей жизни тому, кто отдаст ей свое сердце и введет ее в свой дом. Высокие принципы без холодной строгости, женская мягкость без слабости, веселость без злобы и способность к самоотверженной любви – все те качества, что украшают жену священника, сошлись в Фанни Морселл. Ростом она была выше среднего и могла бы считаться красавицей, если бы не чересчур большой рот. Густые каштановые волосы приятно сочетались со светло-карими глазами, составлявшими отличительную черту ее лица, ибо такой цвет глаз встречается довольно редко. Они были влажные, большие, полные то нежности, то веселья. Марку Робартсу вновь повезло, что такую девушку привезли во Фрамли, дабы между ними возникло чувство.

И чувство это возникло. Ухаживания Марка Робартса были приняты благосклонно, что немудрено, поскольку он и сам отличался приятной наружностью. В ту пору викарию было лет двадцать пять, будущей миссис Робартс – года на два-три меньше. В дом викария она вошла не с пустыми руками. Фанни Морселл нельзя было назвать богатой наследницей, но все же она принесла мужу несколько тысяч фунтов. Проценты от этого капитала перечислялись в страховое общество, в котором молодой Робартс застраховал свою жизнь на крупную сумму, и еще осталось довольно, чтобы обставить дом в лучшем клерикальном вкусе и начать семейную жизнь в радости и довольстве.

Все это сделала леди Лофтон для своего протеже, и девонширский врач, сидя у камина и созерцая итог своей жизни, как многие созерцают его на склоне лет, был весьма доволен этим итогом в отношении старшего сына, преподобного Марка Робартса, викария Фрамли.

Однако мы еще почти ничего не сообщили о самом нашем герое; впрочем, возможно, о нем и не стоит говорить много. Будем надеяться, что мало-помалу на полотне проступят его черты, как внутренние, так и наружные. Сейчас довольно сказать, что он не был ни прирожденным ангелом, ни прирожденным исчадьем ада. Каким его сделало воспитание, таким он и стал. У него были большие задатки к добру и немалые – ко злу; такие, что ему нередко приходилось одолевать искушения. Близкие приложили много стараний, чтобы его испортить, однако он не был испорченным в житейском понимании слова. Ему хватало здравого смысла не мнить себя таким совершенством, каким воображала его мать. Зазнайство, пожалуй, угрожало ему меньше других пороков. Избыток самомнения сделал бы Марка менее приятным человеком, но облегчил бы ему жизненный путь. Внешне он был высокий, статный, белокурый, с высоким лбом, говорившим скорее о живости ума, чем о глубокомыслии, гладкими белыми руками и красивыми ногтями, а одеваться умел так, что никто никогда не замечал, дорогое на нем платье или дешевое, новое или старое.

Таким был Марк Робартс, когда лет в двадцать пять с небольшим женился на Фанни Морселл. Бракосочетание прошло в его собственной церкви, поскольку у мисс Морселл своего дома не было и последние три месяца она жила во Фрамли-Корте. Посаженным отцом был сэр Джордж Мередит, и леди Лофтон позаботилась, чтобы все было как положено, почти как когда выдавала замуж собственную дочь. Венчал молодых многоуважаемый друг леди Лофтон, настоятель Барчестерского собора. Приехала на свадьбу и жена настоятеля, миссис Эйрбин, хотя дорога от Барчестера до Фрамли долгая и трудная, а поезда туда не ходят. Присутствовал, разумеется, и лорд Лофтон. Многие шутили, что он непременно влюбится в какую-нибудь из четырех прелестных подружек невесты, из которых, по общему мнению, всех затмевала Бланш Робартс, вторая сестра викария.

У Марка была и еще одна сестра, самая младшая, которая в церемонии не участвовала и насчет которой никаких предсказаний не делали, поскольку ей было всего шестнадцать. Однако я ее упомяну, ибо читателю предстоит в дальнейшем с ней познакомиться. Звали ее Люси Робартс.

Затем викарий с женой отправились в свадебное путешествие, оставив души фрамлейских прихожан на попечение старого младшего священника.

В должный срок они вернулись, и по прошествии времени в должный срок родился ребенок, а затем и второй; тут-то и начинается наша история. Но прежде чем к ней приступить, разве я не могу сказать, что люди вполне справедливо поздравляли девонширского врача с таким сыном?

– Ты ведь была сегодня в усадьбе? – спросил Марк жену, усаживаясь в кресло у камина, перед тем как пойти переодеваться к обеду.

Был ноябрьский вечер, викарий только что вернулся домой, а в таких случаях соблазн промедлить очень велик. Человек волевой сразу поднимается к себе, не поддаваясь искушению согреться у камина в гостиной.

– Нет, но леди Лофтон сама сюда заглянула.

– И расхваливала Сару Томпсон?

– Да, Марк.

– И что ты сказала про Сару Томпсон?

– Почти ничего, поскольку это не мое дело, но намекнула, что ты думаешь, или, по крайней мере, я предполагаю, что ты думаешь, нам лучше взять настоящую учительницу, с образованием.

– А ее милость не согласилась?

– Не скажу, что прямо уж совсем так… хотя, наверное, скорее да.

– Я уверен, что не согласилась. Когда она что-нибудь решила, то всегда стоит на своем.

– Но, Марк, она ведь обычно предлагает только хорошее.

– Да, но, видишь ли, в этом деле она больше радеет о своей протеже, чем о школьниках.

– Скажи ей это, и, я уверена, она уступит.

Оба замолчали. Викарий, согревши лицо и руки, повернулся, чтобы повторить ту же процедуру a tergo².

– Марк, уже двадцать минут седьмого. Ты пойдешь переодеваться?

– Вот что я тебе скажу, Фанни. Пусть с Сарой Томпсон будет, как она хочет. Сходи к ней завтра и скажи.

– Я бы не стала уступать, Марк, если бы считала это неправильным. И она сама не стала бы такого требовать.

– Если я настою в этот раз, придется уступить в следующий, а то дело может оказаться важнее.

– Но если это неправильно, Марк?

– Я не говорил, что это неправильно. А если и неправильно, то в такой ничтожной мере, что можно и уступить. Сара Томпсон – очень достойная особа. Вопрос лишь в том, может ли она преподавать.

Молодая жена, хоть не сказала этого вслух, про себя подумала, что муж не прав. Верно, что человек иной раз вынужден мириться с несправедливостью, порой даже с очень сильной несправедливостью. Но зачем мириться с тем, что можно исправить? Зачем викарию брать для приходских детей необразованную учительницу, если можно найти образованную? В таком случае (думала про себя Фанни Робартс) она бы дала отпор леди Лофтон.

Тем не менее на следующий день Фанни поступила, как просил Марк, и сообщила помещице, что тот больше не возражает против Сары Томпсон.

– Ах, я была уверена, что он со мной согласится, как только узнает, какая она замечательная. Я знала, что нужно только объяснить, – проговорила ее милость очень довольным голосом и сразу сделалась особенно любезна; сказать по правде, леди Лофтон не любила противодействия в делах, касающихся прихода. – И, Фанни, – продолжала она ласково, – вы же никуда в субботу не собираетесь?

– Вроде бы нет.

– Тогда приходите к нам. Как вы знаете, будет Юстина, – (Юстиной звалась ее дочь, леди Мередит), – и вам с мистером Робартсом лучше будет остаться у нас до понедельника. На воскресенье мы можем предоставить ему маленькую библиотеку. Мередиты уезжают в понедельник, и Юстина огорчится, если вы не будете с нею.

Не то чтобы леди Лофтон положила себе не звать в гости Робартсов, если ей не уступят в деле Сары Томпсон, однако результат был бы именно таким. Но поскольку все устроилось по ее желанию, она была сама доброта, и, когда миссис Робартс попыталась возразить, что должна будет вечером вернуться к детям, леди Лофтон объявила, что во Фрамли-Корте хватит места для малюток и нянюшки. Таким образом, она и здесь все устроила по своему желанию, дважды кивнув и трижды стукнув по полу зонтиком.

Произошло это утром вторника, а вечером перед обедом викарий, как только его лошадь увели в стойло, вновь уселся в то же кресло перед камином.

– Марк, – сказала его жена, – Мередиты приедут во Фрамли на субботу и воскресенье; я обещала, что мы погостим там до понедельника.

– О нет! Боже милостивый, как неудачно!

– Почему? Я думала, ты не будешь возражать. А Юстина обидится, если я не проведу это время с нею.

– Конечно, ты можешь там погостить, дорогая, и, конечно, тебе надо это сделать. Но я не смогу.

– Но почему, милый?

– Почему? Только что, в школе, я ответил на письмо из Чолдикотса. Соуэрби настойчиво приглашает меня на недельку, и я обещался приехать.

– Ты едешь на неделю в Чолдикотс, Марк?

– Я написал, что пробуду там десять дней.

– И пропустишь два воскресенья?

– Нет, Фанни, только одно. Не придирайся.

– Я не придираюсь, Марк, ты знаешь, что за мной этого не водится. Но я очень огорчена. И леди Лофтон будет крайне недовольна. К тому же ты в прошлом месяце провел два воскресенья в Шотландии.

– Это было в сентябре, Фанни. И сейчас ты уж точно придираешься.

– О нет, Марк, дорогой Марк, не говори так. Ты знаешь, я не хотела тебя обидеть. Но леди Лофтон не любит чолдикотскую публику. Вспомни, прошлый раз лорд Лофтон был там с тобой, и как же она сердилась!

– Сейчас лорда Лофтона со мной не будет, он все еще в Шотландии. А еду я вот почему: там будет Гарольд Смит с женой, а я очень хочу свести с ними более близкое знакомство. Не сомневаюсь, что Гарольд Смит когда-нибудь войдет в правительство, и я не могу пренебречь знакомством с таким человеком.

– Но, Марк, что тебе до правительства?

– Конечно, Фанни, я должен ответить, что мне нет до него никакого дела, и в каком-то смысле так и есть, но все равно мне надо повидаться с Гарольдом Смитом.

– А ты не можешь вернуться к воскресенью?

– Я обещал говорить проповедь в Чолдикотсе. Гарольд Смит прочтет в Барчестере лекцию об Австралийском архипелаге, а я должен прочесть на ту же тему благотворительную проповедь. Туда хотят отправить больше миссионеров.

– Благотворительную проповедь в Чолдикотсе!

– А почему нет? Гостей будет много; думаю, приедут и Эйрбины.

– Думаю, нет. Миссис Эйрбин, возможно, и в хороших отношениях с миссис Гарольд Смит, хотя я в этом сомневаюсь, но уж точно не одобряет ее брата. Вряд ли она приедет в Чолдикотс.

– И вероятно, епископ приедет на день-другой.

– Вот это куда больше похоже на правду, Марк. И если тебя влечет в Чолдикотс удовольствие повидаться с миссис Прауди, то я умолкаю.

– Я люблю миссис Прауди ничуть не больше твоего, Фанни, – произнес викарий с некоторой досадой, ибо считал, что жена к нему несправедлива. – Однако приходскому священнику полезно время от времени видеться со своим епископом. И поскольку меня пригласили туда прочесть проповедь в то время, когда все эти люди там будут, я никак не мог отказаться.

И он, взяв подсвечник, ретировался к себе в комнату.

– Но что я скажу леди Лофтон? – спросила его жена тем же вечером.

– Просто напиши ей записку, сообщи, что я еще раньше обещался в следующее воскресенье читать проповедь в Чолдикотсе. А ты ведь, конечно, погостишь у нее?

– Да, но она рассердится. Ты отсутствовал и прошлый раз, когда приезжали ее дочь и зять.

– Ничего не попишешь. Я уступил, когда она просила за Сару Томпсон; нельзя же уступать ей во всем.

– Я бы не огорчилась, если бы ты не уступил в деле Сары Томпсон. Это вопрос, в котором ты был вправе настоять на своем.

– А я намерен стоять на своем в другом деле. Очень жаль, что ты со мной не согласна.

Тут жена поняла, что, несмотря на всю ее досаду, разговор этот лучше не продолжать, и до отхода ко сну написала леди Лофтон записку, о которой просил муж.

Глава II. Фрамлейский круг и Чолдикотский круг

Необходимо будет сказать несколько слов о людях, упомянутых на последних страницах, а также о местах, где они жили. О самой леди Лофтон написано, пожалуй, довольно, чтобы представить ее читателям. Фрамли принадлежал ее сыну, но, поскольку вотчиной Лофтонов был Лофтон-парк, ветхая старинная усадьба в другом графстве, Фрамли-Корт был отведен ей пожизненно. Лорд Лофтон еще не женился и не осел в Лофтон-парке, который, надо сказать, пустовал со смерти его деда; когда молодому человеку приходило настроение пожить в здешних краях, он жил с матерью. Вдова предпочла бы чаще видеть сына, но он не особо баловал ее визитами. У него был охотничий домик в Шотландии, квартира в Лондоне и лошади в Лестершире – к большому неудовольствию соседских помещиков, считавших, что охота в Барсетшире не хуже, чем где бы то ни было в Англии. Его милость, впрочем, платил свой взнос на содержание восточнобарсетширской своры и считал, что после этого волен охотиться где душа пожелает.

Фрамли было очаровательное поместье, безо всякого аристократического величия, но со всем необходимым для удобства сельской жизни. Усадьбу, низкое двухэтажное здание, выстроили в одну эпоху и надстроили в другую без каких-либо претензий на архитектурный стиль, однако комнаты, хоть и невысокие, были теплы и уютны, а сад – ухожен, как ни один в округе. Собственно, только своими садами Фрамли-Корт и славился.

Деревни тут почитай что и не было. Большая дорога мили полторы вилась между фрамлейскими пастбищами, рощами и приусадебными полями, обрамленными лесом, и не было двухсот ярдов, где бы она шла прямо. Дальше ее пересекала другая дорога. На перекрестке, носившем название Фрамли-Кросс, стоял трактир «Герб Лофтонов», и здесь же иногда назначали сбор охотники с собаками, ибо, несмотря на прискорбное нерадение молодого лорда, фрамлейские леса исправно прочесывались в поисках лис. На том же перекрестке жил сапожник, державший почтовую контору.

Фрамлейская церковь отстояла от Фрамли-Кросса всего на четверть мили и располагалась прямо напротив главных ворот поместья. Она была убога и безобразна, ибо ее воздвигли сто лет назад, когда все церкви строили убогими и безобразными. К тому же она не вмещала всю паству, из-за чего часть местных жителей ходила в сектантские молельные дома, «Сионы» и «Авен-Езеры», которые обосновались по обе стороны прихода и с которыми, по мнению леди Лофтон, ее викарий боролся недостаточно рьяно. Посему леди Лофтон мечтала построить новую церковь, о чем многократно и красноречиво говорила и своему сыну, и викарию, убеждая их поскорее приступить к благому делу.

За церковью, довольно близко к ней, стояли два здания – школа для мальчиков и школа для девочек, возведенные рачением леди Лофтон, затем – аккуратная бакалейная лавочка; аккуратный бакалейщик был пономарем, а его аккуратная жена помогала в церкви. Фамилия их была Подженс, и они были в большом фаворе у ее милости, так как прежде служили в усадьбе. За лавочкой дорога круто поворачивала влево, прочь от Фрамли-Корта, а сразу за поворотом стоял дом викария, так что садовая дорожка, идущая от задворок викариата к церкви, отсекала землю Подженсов, превращая ее в отдельный клин, откуда, сказать по правде, викарий охотно бы выселил обоих вместе с их капустой, будь это в его власти. Ибо разве виноградник Навуфея не был всегда бельмом в глазу владетельных соседей?

В данном случае владетельного соседа извинить так же трудно, как и Ахава, ибо более чудесный дом священника невозможно даже вообразить. Там было все, потребное жилищу скромного джентльмена со скромным достатком, и не было ничего из тех дорогих излишеств, которых требуют для себя неумеренные джентльмены или которые сами по себе требуют неумеренных средств. И сад был ему под стать, и все внутри было в отменном состоянии – не совсем новое, голое и несущее следы недавних работ, а на той стадии своего существования, когда новизна уступает уютной обжитости.

Этим деревушка Фрамли и ограничивалась. Дальше за усадьбой, на другом перекрестке, стояли еще лавчонка или две и премиленький домик, где жила вдова прежнего младшего священника, которую леди Лофтон тоже опекала. Был еще большой кирпичный дом (там жил нынешний младший священник), но стоял он в целой миле от церкви и дальше от усадьбы. Этот джентльмен, преподобный Эван Джонс, по возрасту годился нынешнему викарию в отцы, но был младшим священником во Фрамли давным-давно. Хотя леди Лофтон не любила мистера Джонса за принадлежность к Низкой церкви и отталкивающую наружность, она его не выгоняла. В большом кирпичном доме у него жили несколько учеников; лишившись этого дома и места младшего священника, он остался бы без пропитания, поскольку его вряд ли взяли бы куда-нибудь еще. Посему преподобного Э. Джонса жалели и даже, несмотря на красное лицо и большие уродливые ноги, раз в три месяца приглашали вместе с некрасивой дочерью отобедать во Фрамли-Корте.

Кроме перечисленных домов, во Фрамлейском приходе были только фермерские усадьбы да домишки работников, и тем не менее сам приход был весьма обширен.

Фрамли расположен в восточном округе графства Барсетшир, который, как все знают, неизменно голосует за тори. Да, верно, и здесь случается ренегатство, но в каком графстве его не случается? Где в наш мишурный век сыщешь древнюю сельскую добродетель во всей ее чистоте? Должен с прискорбием сообщить, что среди ренегатов числят ныне и лорда Лофтона. Не то чтобы он был рьяным вигом; может быть, он вовсе и не виг. Однако он глумится над старинными порядками, а когда спрашивают его мнения, говорит, что графство может выбрать в парламент кого угодно, хоть мистера Брайта, и добавляет, что, будучи, к несчастью, пэром, не имеет права даже интересоваться этим вопросом. Все это весьма огорчительно, поскольку в старые времена Фрамли был самым надежным оплотом консерватизма, и до сего дня вдовствующая леди Лофтон еще оказывает тори всю посильную помощь.

Чолдикотс – имение Натаниэля Соуэрби, эсквайра, который в то время, которое мы принимаем за настоящее, представляет в парламенте Западный Барсетшир. Округ этот не может похвалиться политическими добродетелями, украшающими его восточного близнеца. Здесь голосуют за вигов, а почти все решения принимаются одним или двумя влиятельными вигскими семействами.

Я уже сказал, что Марк Робартс намеревался посетить Чолдикотс, и намекнул, что его жена была бы рада, если бы визит отменился. Так оно и было, ибо любящая и осмотрительная супруга знала, что мистер Соуэрби не самый желательный друг для молодого священника и что во всем графстве нет для леди Лофтон имени более ненавистного. Причин для того было много. Во-первых, мистер Соуэрби был виг и место в нижней палате получил главным образом по протекции великого вигского автократа герцога Омниума, чей дом был еще опаснее дома мистера Соуэрби, а самого герцога леди Лофтон считала земным воплощением Люцифера. Во-вторых, мистер Соуэрби был холостяком, как и лорд Лофтон, к величайшему огорчению его матушки. Да, мистер Соуэрби уже перевалил на шестой десяток, а молодому лорду лишь недавно исполнилось двадцать шесть, однако его матушка уже тревожилась на сей счет. Она держалась того взгляда, что всякий мужчина должен жениться, как только будет в состоянии содержать жену, и подозревала (скорее безотчетно), что мужчины в целом склонны пренебрегать этим долгом ради собственных эгоистичных удовольствий, что порочные мужчины поощряют более невинных в таковом пренебрежении и что многие вообще бы не женились, если бы не тайное понуждение со стороны противоположного пола. Герцог Омниум был вождем всех подобных нечестивцев, и леди Лофтон очень боялась, как бы через посредство мистера Соуэрби и Чолдикотского круга ее сын не подвергся пагубному влиянию герцога.

И наконец, мистер Соуэрби был очень бедным владельцем обширного поместья. Говорили, что он много тратит на избирательную кампанию, а еще больше проигрывает в карты. Значительная часть его поместья уже перешла к герцогу, который имел обыкновение скупать все окрестные земли, выставленные на продажу. Враги говорили даже, что в своей жадности до барсетширских земель герцог способен довести молодого соседа до разорения, дабы присоединить его поместье к своему. О страшная мысль! Что, если он таким образом заполучит прекрасные акры Фрамли-Корта? Что, если он заполучит их все? Мало удивительного, что леди Лофтон ненавидела Чолдикотс.

«Чолдикотское общество», как называла его леди Лофтон, было во всем противоположно хорошему обществу в ее понимании. Она ценила людей веселых, скромных, благополучных, любящих церковь, отечество и королеву и не стремящихся блистать в свете. Ей хотелось, чтобы окрестные фермеры могли вносить арендную плату без чрезмерных усилий, чтобы у старух были теплые фланелевые юбки, а работников защищали от ревматизма сухие дома и здоровая пища и чтобы все повиновались властям – как мирским, так и духовным. Хотелось ей также, чтобы в рощах было вдоволь фазанов, в полях – куропаток, а в лесах – лисиц; в этом смысле она тоже любила свою страну. Во время Крымской войны она страстно желала, чтобы русских побили, но не французы без англичан, как, по ее мнению, в основном и происходило, и лучше бы не англичане под диктаторским правлением лорда Пальмерстона. Собственно, она почти что утратила веру в эту войну после падения кабинета лорда Абердина. Вот если бы премьер-министром стал лорд Дерби!

Но вернемся к Чолдикотскому кругу. По правде сказать, ничего особо опасного в этих людях не было, поскольку мистер Соуэрби если и предавался холостяцким беспутствам, то не здесь, а в Лондоне. Если говорить о них как о круге, то главные нарекания вызывал мистер Гарольд Смит, а вернее, его жена. Он тоже был членом парламента, и многие прочили ему большое будущее. Отец его был известным оратором в палате общин и занимал министерские посты. Гарольд с молодости готовил себя для кабинета, и если упорный труд непременно ведет к успеху, он рано или поздно должен был своего добиться. Он уже побывал на некоторых низших постах, служил в казначействе и месяц-два в адмиралтействе, изумляя чиновный люд своим прилежанием. Было это в последние месяцы правления лорда Абердина; когда тот подал в отставку, пришлось уйти и мистеру Гарольду Смиту. Он был младший сын и небогат, так что политика как род занятий была для него необходима. Он в молодом возрасте женился на сестре мистера Соуэрби, а поскольку она была лет на шесть-семь его старше и почти что бесприданница, считалось, что в данном случае мистер Гарольд Смит поступил недальновидно. Его не любили, но находили чрезвычайно полезным. Он был старателен, хорошо осведомлен и в целом честен, но при этом самоуверен, многоречив и напыщен.

Миссис Гарольд Смит являла собой полную противоположность мужу. Женщина умная и для своих лет (ей сейчас было чуть за сорок) привлекательная, она чрезвычайно ценила земные блага и чрезвычайно увлекалась земными удовольствиями. Она не была ни старательной, ни хорошо осведомленной, ни, возможно, вполне честной – кто из женщин когда-либо понимал необходимость и значимость политической честности? – зато не была скучной и напыщенной, а самомнением если и страдала, то никак его не выказывала. В муже своем она разочаровалась, ибо вышла за него как за будущего видного политика, а мистер Гарольд Смит так и не сделал карьеры, которую предрекали ему в молодости.

Говоря о Чолдикотском круге, леди Лофтон мысленно включала в него епископа Барчестерского, его жену и дочь. Учитывая, что епископ Прауди был, разумеется, глубоко привержен религии и религиозному образу мыслей, а мистер Соуэрби не имел никаких особых религиозных чувств, у них, на первый взгляд, не было почвы для близкого общения, а может, и для общения вовсе, однако миссис Прауди и миссис Гарольд Смит тесно дружили уже лет пять – с тех самых пор, как Прауди приехали в епархию; посему епископ имел обыкновение заглядывать в Чолдикотс всякий раз, как миссис Гарольд Смит гостила у брата. Епископ Прауди никоим образом не принадлежал к Высокой церкви, и леди Лофтон так и не простила ему назначения на здешнюю кафедру. Она, безусловно, уважала епископский сан, но самого епископа Прауди ставила едва ли выше мистера Соуэрби или даже злокозненного герцога Омниума. Всякий раз, как мистер Робартс оправдывал свой очередной отъезд случаем увидеться с епископом, леди Лофтон еле заметно оттопыривала губу. Она не могла сказать вслух, что этот епископ Прауди – ибо он епископ, этого не отнимешь, – оставляет желать лучшего, но все, знавшие леди Лофтон, по оттопыренной губе угадывали ее истинные чувства.

К тому же сделалось известно – по крайней мере, Марк Робартс это слышал, а вскоре узнали во Фрамли-Корте, – что в Чолдикотсе ждут мистера Сапплхауса. Мистер Сапплхаус был даже худшей компанией для молодого высокоцерковного священника, чем Гарольд Смит. Он тоже был членом парламента, и в начале Русской войны часть столичных газет превозносила его как человека, который единственный может спасти отечество. Стань он министром, утверждал «Юпитер», возникла бы хоть какая-то надежда на спасение, некий шанс, что древняя слава Англии не рухнет окончательно в эти трудные времена. И кабинет, не ожидая от мистера Сапплхауса особого спасения, но, как всегда желая умаслить «Юпитер», действительно пригласил упомянутого джентльмена на некую должность. Но как человеку, рожденному спасать отечество и вести народ, удовольствоваться креслом заместителя? Сапплхаус не удовольствовался и довольно скоро дал понять, что его законное место куда выше теперешнего. Министерский пост или война не на жизнь, а на смерть – такой выбор предложил он многострадальному главе кабинета, ожидая, что тот оценит достоинства претендента и поостережется навлекать на себя праведный гнев «Юпитера». Однако многострадальный глава кабинета рассудил, что плата за расположение «Юпитера» будет слишком велика. Спасителю отечества сказали, что тот может брать томагавк и выходить на тропу войны. С тех самых пор он и потрясал томагавком, но без ожидаемого успеха. Мистер Сапплхаус был очень близок с мистером Соуэрби и, безусловно, входил в Чолдикотский круг.

И еще многие носили клеймо принадлежности к этому кругу – люди, повинные в грехах скорее политических и религиозных, нежели нравственных. Однако все они были ненавистны леди Лофтон, считавшей их детьми лукавого. Она горевала как мать, когда знала, что ее сын среди них, и гневалась как патронесса, когда слышала, что ее клерикальный протеже стремится к такому обществу. Миссис Робартс совершенно справедливо предполагала, что леди Лофтон рассердится.

– Ты же заглянешь в усадьбу до отъезда? – спросила она мужа на следующее утро.

Он должен был тронуться после ланча, в собственной двуколке, чтобы к обеду преодолеть двадцать четыре мили, отделяющие Фрамли от Чолдикотса.

– Нет, зачем бы?

– Не могу объяснить, просто я бы на твоем месте зашла. Показать, что твердо решила ехать и не боюсь в этом сознаться.

– Боюсь! Какой вздор, Фанни. Я ее не боюсь, просто не вижу причин выслушивать все то неприятное, что она мне скажет. Да я и не успел бы к ней зайти. Мне надо поговорить о делах с Джонсом, да еще нужно время на сборы.

Он зашел к мистеру Джонсу, младшему священнику. Здесь угрызения совести нисколько его не мучили, и он с некоторым даже хвастовством упомянул о членах парламента, с которыми увидится, и о том, что в Чолдикотсе будет епископ. Мистер Эван Джонс был всего лишь младший священник, и с ним мистер Робартс мог говорить так, будто викарию очень даже прилично встречаться с епископом в доме сельского депутата. И впрямь, что в этом дурного? Вот только почему он не мог говорить в том же тоне с леди Лофтон? Затем, поцеловав жену и детей, он выехал в предвкушении приятных десяти дней, которое, впрочем, несколько омрачалось мыслями о неприятностях по возвращении.

В следующие три дня миссис Робартс не виделась с леди Лофтон. Не то чтобы она нарочно избегала встречи, просто не заходила в усадьбу. Она, как обычно, бывала в школе и заглянула к одной или двум фермерским женам, но обходила Фрамли-Корт стороной. Миссис Робартс была храбрее мужа, однако и ей не хотелось приближать день гнева.

В субботу, перед наступлением сумерек, когда она уже собиралась с духом для рокового шага, к ней зашла ее приятельница, леди Мередит.

– Итак, Фанни, мы в этот раз вновь неудачно разминулись с мистером Робартсом, – сказала ее милость.

– Да. Вот ведь досада, правда? Но он пообещал быть у мистера Соуэрби еще до того, как узнал о вашем приезде. Пожалуйста, не думай, что он бы уехал, если бы знал заранее.

– Мы бы огорчились, если бы лишили его более интересного общества.

– Ты несправедлива, Юстина. Ты намекаешь, что он уехал в Чолдикотс, потому что ему нравится там больше, чем во Фрамли. Но это не так. Надеюсь, леди Лофтон так не думает.

Леди Мередит со смехом обняла подругу за талию.

– Не трать свое красноречие, защищая его от меня, оно тебе все понадобится в разговоре с моей матушкой.

– Она сердится? – спросила миссис Робартс с жаром, ясно показывающим, как сильно ей хочется узнать истинное положение дел.

– Фанни, ты знаешь ее милость не хуже моего. Она так ценит фрамлейского викария, что не хочет уступать его чолдикотским политикам.

– Но, Юстина, ты же знаешь, там будет епископ.

– Вряд ли это соображение хоть сколько-нибудь примирит матушку с отсутствием твоего мужа. Право, он мог бы возгордиться, если бы знал, сколько о нем думают. А вообще я за тобой зашла, чтобы вместе идти в усадьбу. Там и переоденешься. Но прежде пойдем глянем на детей.

Позже, по пути к Фрамли-Корту, миссис Робартс вытянула у подруги обещание, что та встанет на ее сторону, если на отсутствующего священника начнут нападать всерьез.

– Ты сразу поднимешься к себе? – спросила жена викария, как только они вошли в дом.

Леди Мередит тотчас поняла, о чем думает подруга, и решила, что день гнева лучше не оттягивать.

– Нам стоит сразу пойти в гостиную и все обсудить, чтобы не портить себе вечер, – сказала она.

Так что они прошли в гостиную, где застали леди Лофтон в одиночестве на диване.

– Мама, – сказала дочь, – не очень кори Фанни за мистера Робартса. Он уехал читать благотворительную проповедь перед епископом и в таких обстоятельствах едва ли мог отказаться.

Леди Мередит чуточку преувеличивала – по доброте, конечно, но все же преувеличивала, ибо никто не говорил, что епископ останется в Чолдикотсе на воскресенье.

– Здравствуйте, Фанни, – проговорила леди Лофтон, вставая. – Я не собираюсь ее корить и не понимаю, зачем ты, Юстина, говоришь такой вздор. Конечно, очень жаль, что мистера Робартса не будет с нами, тем более что его не было и в прошлое воскресенье, когда приезжал сэр Джордж. Конечно, я люблю видеть мистера Робартса в его собственной церкви больше, чем любого другого священника. Если Фанни считает это укором…

– Что вы, леди Лофтон, вы очень добры. Но мистер Робартс так жалел, что принял приглашение в Чолдикотс до того, как узнал о приезде сэра Джорджа…

– О, я знаю, у Чолдикотса есть много привлекательных сторон, которых нет у нас, – сказала леди Лофтон.

– Вовсе нет. Но его позвали прочесть проповедь, а Гарольд Смит…

Бедняжка Фанни только портила дело. Будь у нее побольше светского опыта, она бы приняла маленький комплимент, заключенный в первом упреке леди Лофтон, и не стала бы продолжать разговор.

– Ах да, Гарольд Смиты! Знаю, они неотразимы. Кто сможет отказаться от приглашения в общество, которое украсят своим присутствием разом миссис Гарольд Смит и миссис Прауди, даже если долг требует воздержаться?

– Маменька… – начала Юстина.

– А что я должна сказать, дорогая? Ты же не хочешь, чтобы я кривила душой. Я не люблю миссис Гарольд Смит – по крайней мере, то, что о ней слышала, поскольку мне не довелось видеться с ней после ее замужества. Может быть, это мое самомнение, но я считаю, мистеру Робартсу лучше бы проводить время с нами во Фрамли, чем с Гарольд Смитами в Чолдикотсе, даже если в придачу к ним там будет сама миссис Прауди.

Почти стемнело, и никто не видел, что кровь бросилась в лицо миссис Робартс. Однако та была хорошей женой и не могла без гнева слушать подобные слова. Пусть она мысленно осуждала мужа, однако слушать, как другие обвиняют его в ее присутствии, было невыносимо.

– Конечно, было бы лучше, – сказала она, – но нельзя же всегда быть там, где лучше. Джентльмены должны иногда…

– Ладно, ладно, милая, довольно об этом. Мы все ему простим за то, что вас он не увез. – И леди Лофтон поцеловала Фанни. Затем она понизила голос до шепота: – Теперь нам придется довольствоваться бедным Эваном Джонсом. Он приглашен на сегодняшний вечер, и нам надо переодеться к его приходу.

Так что они все разошлись по комнатам. Леди Лофтон была, в сущности, довольно добра, и то, что миссис Робартс вступилась за отсутствующего супруга, только подняло молодую женщину в ее глазах.

Глава III. Чолдикотс

Чолдикотс – дом куда более внушительный, чем Фрамли-Корт. И впрямь, если смотреть на следы древности, а не сегодняшних дней, то он предстанет очень внушительным. Здесь есть старый лес, не относящийся к имению, но примыкающий к нему. Он зовется Чолдикотские охотничьи угодья. Лес подходит близко к усадьбе, что само уже придает ей своеобразие и величие. Чолдикотские угодья, по крайней мере значительная их доля, как всем известно, принадлежат короне, и сейчас, в наше прагматичное время, их намерены вырубить. Некогда они составляли часть огромного леса, тянувшегося через полграфства почти до самого Сильвербриджа; кусочки его можно видеть и сейчас на всем бывшем протяжении, однако больше всего вековых дуплистых дубов и раскидистых старых буков сохранилось в Чолдикотском и Уффлейском приходах. Люди по-прежнему едут издалека взглянуть на чолдикотские дубы и пройтись по толстому слою шуршащих осенних листьев. Но скоро этому придет конец. Исполины прошлого уступят место пшенице и репе; безжалостный канцлер казначейства требует дохода с земель, невзирая на память былого и сельскую красоту, так что Чолдикотские угодья исчезнут навсегда.

Часть их, впрочем, находится в собственности мистера Соуэрби, который, несмотря на все денежные затруднения, до сих пор уберегал эту долю отцовского наследия от аукциона и топора. Сама Чолдикотская усадьба – большое каменное здание времен, наверное, Карла Второго. С обеих сторон к нему ведут двойные каменные лестницы. Длинная и прямая липовая аллея тянется от фасада к въездным воротам, стоящим посредине деревушки Чолдикотс, задние же окна смотрят на четыре зеленые просеки, которые идут через лес и сходятся у больших железных ворот. Ворота эти отделяют частные владения от собственно Угодий. Соуэрби много поколений были смотрителями Чолдикотских угодий и распоряжались в королевском лесу почти как в собственном. Но теперь лес сведут, и все это останется в прошлом.

Уже почти стемнело, когда Марк Робартс ехал липовой аллеей к парадному крыльцу, однако легко было видеть, что дом, мертвый и безмолвный как могила девять месяцев в году, сейчас кипит жизнью. Окна по большей части светились, из конюшен доносился шум голосов, слуги бегали по двору, собаки лаяли, а на темном гравии перед входной лестницей виднелись следы множества экипажей.

– Ба, никак мистер Робартс? – спросил конюх, беря лошадь викария под уздцы и прикладывая руку к своей шляпе. – Надеюсь, ваше преподобие здоровы?

– Да, Боб, спасибо. А как дела в Чолдикотсе?

– Жизнь бьет ключом, мистер Робартс. Сегодня приехали епископ с супругой.

– О! Я слышал, что они должны приехать. И с дочерями?

– С одной дочерью. Мисс Оливия, кажется, так ее зовут, ваше преподобие.

– А как мистер Соуэрби?

– Хорошо, ваше преподобие. Они с мистером Гарольдом Смитом и мистером Фодергиллом – он, как вы знаете, управляет делами герцога – как раз слезают с лошадей в конюшенном дворе.

– Вернулись с охоты, а, Боб?

– Да, сэр, только сию минуту.

И мистер Робартс вошел в дом; следом лакей нес на плече его саквояж.

Как мы видим, молодой викарий был в Чолдикотсе своим человеком, так что конюх его знал и рассказывал ему о приехавших гостях. Да, он был накоротке со здешним хозяином в куда большей мере, чем давал понять обитателям Фрамли. Не то чтобы он сознательно и явно кого-то обманывал или говорил про Чолдикотс хоть слово неправды. Однако викарий никогда не хвалился дома близкой дружбой с мистером Соуэрби. Не рассказывал он и том, как часто мистер Соуэрби и лорд Лофтон видятся в Лондоне. Зачем беспокоить женщин такими пустяками? Зачем раздражать милейшую леди Лофтон?

Дружбой с мистером Соуэрби мало кто из молодых людей согласился бы пренебречь. Ему было пятьдесят, и он вел, возможно, не самую праведную жизнь, но одевался как молодые и в целом выглядел хорошо. Он был лыс, с красивым лбом и влажными блестящими глазами, умен, приятен в общении и весел всегда, когда его это устраивало. К тому же он был джентльмен из хорошего рода и хорошей семьи; окрестные фермеры бахвалились, что его предков знают в графстве дольше, чем кого-либо из помещиков, за исключением разве что Торнов из Уллаторна и Грешемов из Грешемсбери, – много дольше, чем Де Курси из замка Курси. Что до герцога Омниума, тот был в сравнении с ними почти что парвеню.

Вдобавок мистер Соуэрби был членом парламента, дружил с влиятельными людьми и с теми, кто мог вскорости стать влиятельным, а о свете говорил с большим знанием дела. И более того, каковы бы ни были его жизненные правила, в присутствии священника он редко позволял себе высказывания, способные оскорбить слух духовного лица. Он не бранился грязными словами, не выставлял напоказ свои пороки, не насмехался над верой и церковью. Пусть он сам был далек от церкви, но умел вести себя с ее служителями.

Мог ли такой человек, как наш викарий, не дорожить дружбой мистера Соуэрби? Хорошо леди Лофтон воротить от того нос, говорил он себе. Леди Лофтон, которая десять месяцев проводит во Фрамли-Корте и во все эти месяцы – да, кстати, и в оставшиеся два месяца лондонского сезона – не видит никого, кроме ближайшего круга. Женщинам такого не понять, говорил себе викарий. Даже его жена – добрая, милая, умная и чуткая – не понимает, что светскому человеку необходимо иметь обширные знакомства и что в наши дни священнику не пристало быть анахоретом.

Так Марк Робартс защищался перед судом совести, упрекавшей его за поездки в Чолдикотс и растущую близость с мистером Соуэрби. Он знал, что мистер Соуэрби человек опасный, что тот в долгах как в шелках и уже втянул лорда Лофтона в какие-то денежные затруднения; совесть говорила, что лучше бы ему как Христову воину искать себе товарищей иного склада. И все равно он отправился в Чолдикотс, недовольный собой, но всячески убеждая себя, что должен быть доволен.

Его сразу провели в гостиную, где уже была миссис Гарольд Смит с миссис и мисс Прауди и незнакомой дамой, которую при нем поначалу ни разу не назвали по имени.

– Это мистер Робартс? – спросила миссис Гарольд Смит, притворяясь, будто не узнала его в полумраке, и встала навстречу гостю. – Неужели вы и впрямь проехали двадцать четыре мили по барсетширским дорогам в такую погоду, чтобы избавить нас от нашего маленького затруднения? Что ж, обещаем вам по крайней мере нашу благодарность.

Затем викарий пожал руку миссис Прауди со всем почтением, какое викарий должен оказывать супруге епископа, а миссис Прауди ответила снисходительной улыбкой, как и пристало епископской супруге в отношении викария. Мисс Прауди была менее любезна. Будь мистер Робартс не женат, она, быть может, улыбнулась бы ему, но мисс Прауди так долго улыбалась холостым священникам, что не могла теперь тратить улыбки на семейных.

– А в чем состоит ваше затруднение, миссис Смит, в котором я вам должен помочь?

– У нас здесь шесть или семь джентльменов, мистер Робартс, все они постоянно уезжают на охоту до завтрака и не возвращаются, я хотела сказать, возвращаются только после обеденного времени. Лучше бы они вовсе не возвращались, потому что тогда нам не приходилось бы их ждать.

– За исключением мистера Сапплхауса, – громко заметила незнакомая дама.

– А он все время просиживает в библиотеке, пишет статьи.

– Лучше бы он вместе с остальными норовил сломать себе шею, – сказала незнакомка.

– Только ему бы это не удалось, – возразила миссис Гарольд Смит. – Но возможно, мистер Робартс, вы не лучше остальных и завтра тоже отправитесь на охоту.

– Моя дорогая миссис Смит! – с легкой укоризной и деланым ужасом воскликнула миссис Прауди.

– Ах, я забыла. Конечно, вы не будете охотиться, мистер Робартс, только завидовать тем, кто охотится.

– А почему ему нельзя? – спросила громогласная дама.

– Моя дорогая мисс Данстейбл! Священнику охотиться, когда он остановился в одном доме с епископом? Вспомните о приличиях.

– О! Епископу не понравится, да? А теперь скажите мне, сэр, что бы сделал епископ, отправься вы на охоту?

– Это зависело бы от расположения его духа, мэм, – ответил мистер Робартс. – Будь он настроен очень сурово, то, вероятно, обезглавил бы меня у дворцовых ворот.

Миссис Прауди подобралась, давая понять, что тон беседы ей неприятен, а мисс Прауди уткнулась в книгу, показывая, что мисс Данстейбл со своими разговорами недостойна ее внимания.

– Если эти джентльмены не намерены сломать себе шею сегодня вечером, то могли бы заранее нас известить, – сказала миссис Гарольд Смит. – Уже половина седьмого.

Тут мистер Робартс уведомил ее, что подобной катастрофы сегодня не ожидается, поскольку, когда он входил, мистер Соуэрби и другие охотники были уже в конюшенном дворе.

– В таком случае, дамы, мы можем идти переодеваться, – сказала миссис Гарольд Смит.

Однако, когда она шагнула к двери, та отворилась, и в комнату медленным тихим шагом вошел невысокий джентльмен, которого мистер Робартс в полумраке сперва не признал.

– А, епископ, это вы? – спросила миссис Смит. – Вот один из светочей вашей епархии.

Епископ в полутьме ощупью добрался до мистера Робартса и сердечно пожал ему руку:

– Чрезвычайно рад вас видеть в Чолдикотсе, мистер Робартс, чрезвычайно рад. Вы же будете в воскресенье читать проповедь в пользу Папуасской миссии? Благое дело, очень благое дело.

Затем доктор Прауди выразил глубочайшее сожаление, что не может остаться в Чолдикотсе и услышать проповедь. Очевидно, епископ не находил ничего дурного в его дружбе с мистером Соуэрби. Однако мистер Робартс чувствовал в душе, что не особо уважает мнение своего епископа.

– А, Робартс, рад вас видеть, – сказал мистер Соуэрби, когда они перед обедом встретились у камина в гостиной. – Вы знакомы с Гарольдом Смитом? Ах да, конечно знакомы. Ну-тка, кто у нас тут еще? О! Сапплхаус. Мистер Сапплхаус, позвольте представить вам моего друга, мистера Робартса. Это он в ближайшее воскресенье вытащит у вас из кармана пятифунтовую купюру в пользу бедных папуасов, которых мы собираемся обратить в христианство. И, Робартс, вы уже, конечно, виделись с епископом. – Следующие слова были сказаны шепотом: – Приятно быть епископом, не так ли? Хотел бы я иметь половину ваших шансов. Но, мой друг, я оплошал: не пригласил холостого священника для мисс Прауди. Вам придется мне помочь и повести ее к обеду.

Тут прозвенел гонг, и все парами двинулись в столовую.

За столом Марк оказался между мисс Прауди и дамой, которую при нем назвали мисс Данстейбл. К первой он большой приязни не испытывал и, вопреки просьбе хозяина, не намеревался разыгрывать для нее холостого священника. С другой дамой он охотно бы поболтал за обедом, да только все остальные за столом добивались того же самого. Она не была ни молода, ни красива, ни особо женственна, однако пользовалась популярностью, которая вызывала зависть мистера Сапплхауса и недовольство миссис Прауди, что, впрочем, не мешало той обхаживать даму наравне с прочими. Так что соседка почти не удостаивала нашего священника вниманием.

– Епископ, – сказала она через весь стол, – вы бросили нас на целый день! Нам не с кем было словом перемолвиться.

– Моя дорогая мисс Данстейбл, понимаю… но я и впрямь был занят важными делами.

– Я не верю в важные дела. А вы, миссис Смит?

– Я? – отозвалась миссис Смит. – Пробудь вы хоть неделю замужем за мистером Гарольдом Смитом, вы бы в них поверили.

– Правда? Какая жалость, что у меня не будет такого случая укрепиться в вере! А вы, мистер Сапплхаус, как я слышала, тоже человек деловой. – И она повернулась к соседу справа.

– Я не смею равняться с мистером Гарольдом Смитом, – ответил тот. – Однако, возможно, я могу поставить себя на одну ступень с епископом.

– И как же люди занимаются делами? Как к ним приступают? Каковы ваши орудия? Десть промокательной бумаги для начала, полагаю?

– Я бы сказал, это зависит от рода занятий. Сапожник начинает с того, что вощит дратву.

– А мистер Гарольд Смит?

– Пересчитывает вчерашние цифры, как правило, или разматывает моток красной тесьмы для документов. Тщательно подшитые бумаги и статистические факты – его сильная сторона.

– А что делает епископ? Можете мне рассказать?

– Рассылает священнослужителям благословения или нагоняи, смотря по состоянию своего пищеварения. Однако это миссис Прауди сможет расписать вам куда точнее.

– Вы так думаете? Я понимаю, о чем вы, но не верю ни единому слову. Епископ сам управляет своими делами, в точности как вы и мистер Гарольд Смит.

– Я, мисс Данстейбл?

– Да, вы.

– Но у меня нет жены, чтобы управлять моими делами.

– Вот и не смейтесь над теми, у кого она есть, поскольку не знаете, что будет с вами, когда вы женитесь.

Мистер Сапплхаус начал изящно излагать, как счастлив был бы подвергнуться такого рода опасностям в обществе мисс Данстейбл, но та, недослушав, повернулась к Марку Робартсу.

– У вас много дел в вашем приходе, мистер Робартс? – спросила она.

Для Марка было неожиданностью, что мисс Данстейбл знает его фамилию и род занятий, поэтому вопрос застал его врасплох. Ему не понравился тон, которым она говорила о епископских трудах, так что желание свести с ней более близкое знакомство заметно поумерилось, и он не готов был отвечать чистосердечно.

– У приходского священника всегда много дел, если он намерен трудиться.

– Ах, мистер Робартс, в том-то и дело, разве неправда? Если намерен трудиться? Многие намерены – я много таких знаю, – и можно видеть плоды их трудов. Но многие не намерены, и плоды этого тоже видны. Мне кажется, нет жизни счастливее, чем у сельского священника с женой, детьми и достаточным доходом.

– Думаю, вы правы, – ответил Марк Робартс, думая про себя, вполне ли он доволен такой жизнью. У него было все перечисленное, однако он только вчера вечером сказал жене, что не может пренебречь дружбой Гарольда Смита.

– Что я нахожу несправедливым, – продолжала мисс Данстейбл, – так это что мы ждем от священника исполнения обязанностей, но не даем ему достаточного дохода – вообще почти не даем ему дохода. Разве не возмутительно, что образованный семейный джентльмен должен половину жизни, а то и всю жизнь трудиться за семьдесят фунтов в год!

Марк согласился, что это возмутительно, и подумал про мистера Эвана Джонса и его дочь, а также про свою собственную полезность, свой дом и свои девятьсот фунтов годовых.

– И все же вы, священнослужители, такие гордецы – знаю, вежливее было бы сказать «такие аристократы», – что не согласны брать деньги простых бедняков. Вы должны получать доходы от земли, от церковных десятин и церковной собственности. Вы не готовы получать плату за свой труд, как врачи и юристы. Лучше пусть младшие священники голодают, чем опустятся до такого унижения.

– Это долгий разговор, мисс Данстейбл.

– Очень долгий. И это означает, что я должна умолкнуть.

– Я не хотел такого сказать.

– И все-таки хотели, мистер Робартс, а я умею понимать намеки. Вы, священники, предпочитаете оставлять долгие разговоры для проповедей, когда никто не сможет вам возразить. Больше всего на свете мне хочется подняться на кафедру и прочесть проповедь.

– Вы даже вообразить не можете, как быстро бы вам приелось после первого же раза.

– Зависит от того, стали бы меня слушать. Мистеру Сперджену не приедается.

Тут мистер Соуэрби задал ей какой-то вопрос, и она отвлеклась, так что Марку Робартсу пришлось заговорить с мисс Прауди. Та, впрочем, ничуть не была ему за это благодарна и отвечала односложно.

– Вы, конечно, знаете, что мистер Гарольд Смит прочтет нам лекцию про островитян, – сказал ему мистер Соуэрби, когда они после обеда потягивали вино у камина.

Марк подтвердил, что знает про лекцию, и добавил, что рад будет оказаться в числе слушателей.

– Вам придется там быть, потому что он будет слушать вас на следующий день, или, по крайней мере, притворяться, будто слушает, как и вы его. Это будет скука смертная – я о лекции, разумеется, не о проповеди. – Мистер Соуэрби понизил голос и заговорил приятелю в самое ухо: – Вообразите, ехать десять миль в потемках и десять миль обратно, чтобы выслушать, как Гарольд Смит два часа вещает о Борнео! И ведь никуда не деться.

– Я думаю, это будет очень интересно.

– Мой дорогой, послушали бы вы этих лекций с мое. Но он прав, разумеется, это его стезя, и он должен ей следовать. Где сейчас Лофтон?

– Был в Шотландии, когда я последний раз о нем слышал, но, может быть, уже в Мелтоне.

– Очень некрасиво с его стороны не охотиться в родном графстве. Так он избавляет себя от утомительной обязанности слушать лекции и угощать соседей. Потому-то он так с нами и поступает. Никаких понятий о долге, верно?

– Все это делает за него леди Лофтон.

– Хотел бы я, чтобы была миссис Соуэрби-mère³, исполняющая все это за меня. Однако у Лофтона нет избирателей, о которых следует печься, – счастливец! Кстати, он говорил вам о продаже той земли в Оксфордшире? Она принадлежит Лофтонскому поместью, но расположена на отшибе, так что, по сути, и не принадлежит. Мне кажется, хлопот с ней больше, чем она того стоит.

Лорд Лофтон и впрямь говорил с Марком об этой продаже, объясняя необходимость жертвы некими денежными делами между ним, лордом Лофтоном, и мистером Соуэрби. Однако выяснилось, что землю нельзя продать без ведома леди Лофтон, и ее сын поручил мистеру Робартсу не только уведомить матушку, но и склонить к продаже, умирив ее гнев. Марк еще даже не пытался выполнить поручение и понимал, что его нынешняя поездка в Чолдикотс едва ли облегчит задачу.

– Это великолепнейшие острова под солнцем, – сказал Гарольд Смит епископу.

– О да! – проговорил епископ, широко открывая глаза и придавая лицу выражение глубочайшего интереса.

– И там живут умнейшие люди.

– Надо же!

– Им недостает лишь руководства, поощрения, наставления и…

– И христианства, – подсказал епископ.

– И христианства, конечно, – согласился мистер Смит, вспомнив, что говорит с прелатом. Таким людям следует угождать, подумал мистер Смит про себя. Однако христианство было темой воскресной проповеди и к его работе не относилось.

– И с чего вы намерены начать? – спросил мистер Сапплхаус, чьим призванием было пророчить неприятности.

– Начать… о… начать как раз очень легко. Трудно продолжать, когда деньги кончились. Для начала мы объясним туземцам блага цивилизации.

– Превосходный план! – воскликнул мистер Сапплхаус. – Но как вы за это приметесь?

– Как мы за это примемся? Как мы брались за это в Австралии и Америке? Критиковать легко, но в таких делах главное – упорный труд.

– Мы отправили в Австралию преступников, – сказал Сапплхаус, – и они начали работу за нас. А в Америке мы истребили туземцев, вместо того чтобы их цивилизовать.

– Мы не истребили жителей Индии, – сердито возразил мистер Гарольд Смит.

– Но мы и не пытались обратить их в христианство, как епископ желает поступить с вашими островитянами.

– Сапплхаус, помилосердствуйте! – вмешался мистер Соуэрби. – Вы заставляете мистера Гарольда Смита рассказывать вперед свою лекцию, что ему вредно, а нас – слушать, что вредно нам.

– Сапплхаус входит в клику, которая присвоила себе монополию на английскую мудрость, – сказал Гарольд Смит, – или считает, будто присвоила. Но хуже всего, что они пишут передовые статьи.

– Это лучше, чем писать отсталые статьи, – парировал мистер Сапплхаус. – Многие видные государственные мужи это делают.

– Я увижу вас на следующей неделе у герцога, мистер Робартс? – спросил епископ вскоре после того, как они перешли в гостиную.

У герцога! У признанного врага барсетширского человеческого рода, по мнению леди Лофтон! Нашему герою никогда не приходила мысль о визите к герцогу, и он знать не знал, что у того ожидается прием.

– Нет, милорд, вряд ли. Я даже и не знаком с его светлостью.

– А! Я не знал. Потому что мистер Соуэрби едет, и Гарольд Смиты, и, думаю, мистер Сапплхаус. Герцог – замечательный человек. Я хочу сказать, в том, что касается интересов графства, – спохватился епископ, вспомнив, что в смысле нравственном его холостяцкая светлость оставляет желать лучшего. Затем он начал задавать вопросы о церковных делах во Фрамли, к которым примешивалось и некоторое любопытство касательно Фрамли-Корта, но тут его перебил довольно резкий голос, которому епископ мгновенно повиновался.

– Епископ, – произнес довольно резкий голос, и тот засеменил через всю комнату к спинке дивана, на котором сидела его жена. – Мисс Данстейбл считает, что сможет приехать к нам дня на два после нашего возвращения от герцога.

– Почту за счастье, – ответил епископ, низко кланяясь царице общества. Ибо да будет всем известно, что мисс Данстейбл унаследовала огромное состояние.

– Миссис Прауди очень любезно обещала принять меня, моего пуделя, попугая и мою ручную старушку.

– Я заверила мисс Данстейбл, что у нас поместится вся ее свита и не доставит нам никаких хлопот, – сказала миссис Прауди.

– «Приятный труд – целитель утомленья», – произнес галантный епископ и, приложив руку к сердцу, вновь отвесил низкий поклон.

Тем временем Марком Робартсом завладел мистер Фодергилл. Мистер Фодергилл был джентльмен и магистрат графства, однако занимал также должность управляющего делами при герцоге Омниуме. Он не был собственно управляющим, то есть не взимал арендную плату, но разъезжал по графству, встречался с нужными людьми, писал письма, занимался выборами, поддерживал популярность герцога, когда самому герцогу недосуг было этим заниматься, и вообще был человек бесценный. В Западном Барсетшире частенько говорили, что без мистера Фодергилла герцог был бы как без рук. И впрямь, мистер Фодергилл был чрезвычайно полезен герцогу.

– Мистер Робартс, – начал он, – я очень рад с вами познакомиться. Очень, очень рад. Я много слышал о вас от нашего друга мистера Соуэрби.

Марк поклонился и ответил, что счастлив свести знакомство с мистером Фодергиллом.

– Герцог Омниум просил вам передать, – продолжал мистер Фодергилл, – что был бы рад видеть вас на приеме в замке Гатерум на следующей неделе. Будет епископ и вообще почти все здешнее общество. Герцог написал бы вам, когда узнал, что вы будете в Чолдикотсе, но тогда еще не все было решено, поэтому его светлость поручил мне сказать, что будет счастлив свести с вами знакомство в собственном доме. Я поговорил с мистером Соуэрби, и он очень надеется, что вы сможете к нам присоединиться.

Марк почувствовал, что краснеет. Партия в графстве, к которой он принадлежал – он сам, его жена и все, кому он обязан был своим благополучием, – взирала на герцога Омниума с ужасом и удивлением. А теперь его приглашают посетить герцога! Войти в число герцогских друзей!

И хотя Марк отчасти сожалел, что получил такое приглашение, он в то же время испытывал гордость. Редкому молодому человеку, каким бы ни был род его занятий, не польстило бы предложение дружбы со стороны герцога. Своим нынешним высоким положением Марк был обязан дружбе со знатью и, безусловно, стремился подняться еще выше. Было бы жестоко назвать его лизоблюдом, но он определенно чувствовал, что стопам священника приятнее всего путь, проложенный сильными мира сего.

И тем не менее он отклонил приглашение, сказав, что чрезвычайно польщен, однако дела прихода требуют вернуться из Чолдикотса прямиком во Фрамли.

– Можете не давать мне окончательный ответ сегодня же, – сказал мистер Фодергилл. – До конца недели мы обсудим это с епископом и Соуэрби. С вашего позволения, мистер Робартс, будет безмерно жаль, если вы пренебрежете таким случаем познакомиться с его светлостью.

Ложась спать, Марк все еще думал, что не поедет к герцогу, однако и впрямь жалел, что упускает такой случай. В конце концов, должен ли он во всем подчиняться леди Лофтон?

Глава IV. Вопрос долга

Безусловно, очень дурно желать недолжного, и тем не менее все мы этому подвержены. Можно сказать, что желание недолжного – самая суть зла, в которое ввергло нас падение Адама. Признавая себя грешниками, мы признаем, что стремимся к недолжному.

Честолюбие – большой порок, как сказал нам Марк Антоний давным-давно, – большой порок, если человек ищет собственного возвышения, а не возвышения других. Однако многие ли из нас от него свободны?

Нет большей низости, чем желание знаться с великими людьми – людьми, достигшими земного величия, следовало бы мне сказать; нет ничего хуже погони за титулами и преклонения перед богатством. Все мы это знаем и повторяем каждый день. Но допустим, для нас открыт путь в общество Парк-лейн и в общество Бедфорд-роу; многие ли изберут Бедфорд-роу, потому что низко преклоняться перед богатством и титулами?

Все эти трюизмы я привел, чтобы хоть как-то оправдать настроение ума, в коем преподобный Марк Робартс проснулся на следующее утро. И я надеюсь, что его принадлежность к духовенству не станет причиной несправедливых упреков. Священники подвержены тем же страстям, что и все прочие, и, насколько я могу видеть, оступаются почти так же часто. По каноническому правилу всякий священник должен питать нерасположение к епископскому сану, однако едва ли у многих это нерасположение и впрямь сильно.

Едва Марк проснулся, его мысли вернулись к приглашению мистера Фодергилла. Герцог особо просил передать, как счастлив будет он, герцог, познакомиться с ним, приходским священником. Что из этого присочинил мистер Фодергилл, Марк Робартс не задумывался.

Он получил приход в том возрасте, в котором другие только помышляют о месте младшего священника, и такой приход, о каком немолодые церковнослужители мечтают как о рае на склоне лет. Конечно, он считал, что заслужил это все собственными достоинствами. Конечно, он считал, что отличается от прочих сельских пасторов – по самому своему складу, образованию и светскому лоску более вхож в высшие круги, богаче наделен качествами, необходимыми в наше время для духовной карьеры. Он был благодарен леди Лофтон за покровительство, но, быть может, недостаточно благодарен.

В любом случае он не был ни слугой леди Лофтон, ни ее приживальщиком. Это Марк повторял про себя не раз и даже косвенно намекал на это жене. Как приходский священник он должен сам оценивать свои поступки, а порой и поступки своей покровительницы. То, что леди Лофтон дала ему приход, не позволяет ей судить его действия. Так он частенько говорил про себя, добавляя, что леди Лофтон, безусловно, стремится присвоить себе судейское место.

Кого премьер-министры и сановники назначают епископами и настоятелями? Как правило, тех, кто достойно выполняет церковные обязанности и притом легко вращается в светском обществе. Конечно, ему прекрасно жилось во Фрамли, но он не может рассчитывать на что-то больше Фрамли, если будет страшиться леди Лофтон. А если оставить в стороне леди Лофтон с ее предубеждениями, что мешает ему принять приглашение герцога? Если кто и вправе судить об этом лучше него, то, безусловно, епископ. А епископ сам выразил надежду увидеть его в Гатерумском замке.

Вопрос по-прежнему оставался открытым; мистер Фодергилл особо на это нажимал, так что во власти Марка еще было сказать «да». Он знал, что визит сопряжен с тратами, поскольку гостить в богатом доме довольно накладно. Несмотря на высокий доход, Марк вовсе не купался в деньгах. Он уже был в этом году в Шотландии с лордом Лофтоном. Возможно, разумнее все-таки вернуться во Фрамли.

Однако следом пришла мысль, что пора ему, как мужчине и священнику, освободиться от фрамлейского рабства, в котором он до определенной степени себя ощущал. Разве не из страха перед леди Лофтон он готовится отклонить приглашение? А если так, стоит ли руководствоваться подобным мотивом, или надо поскорей от него избавиться? С такими мыслями Марк встал и начал одеваться.

На сегодня опять намечалась охота. Встречались у Чолдикотса, чтобы прочесать несколько лисьих урочищ по краю Чолдикотских угодий. Дамы должны были ехать в экипажах по просекам, а мистер Робартс – сопровождать их верхом. Да, собственно, и сегодняшний выезд устроили больше для дам, нежели для охоты как таковой. Серьезные охотники ненавидят подобные забавы, но те, кто помоложе, любят их за возможность блеснуть охотничьим снаряжением и полюбезничать, сидя на лошади. Епископ накануне вечером тоже высказал намерение ехать, так что ему оставили место в экипаже, но затем они с миссис Прауди обсудили вопрос наедине, и во время завтрака епископ объявил, что передумал.

Мистер Соуэрби был из тех, кто известен своей бедностью и долгами, но тем не менее пользуется всей роскошью, какую дают деньги. Поговаривали, что лишь место в парламенте спасает его от тюрьмы, однако его лошадям, экипажам, слугам и прихлебателям не было числа. Он жил в долг уже много лет, а упражнение, говорят, ведет к совершенству. Такие знакомцы очень опасны. Холера, желтая лихорадка и оспа не так заразны, как долги: если постоянно быть рядом с вечными должниками, обязательно подхватишь болезнь. Никто не причинил обществу больше вреда в этом смысле, чем мистер Соуэрби. Однако он держался своих привычек, и в то утро экипажи и лошади теснились у ворот, как будто он такой же богач, как его друг герцог Омниум.

– Робартс, – сказал мистер Соуэрби, когда они довольно много проехали по просеке (выжлятники со сворой дожидались милях в четырех-пяти от усадьбы), – сделайте милость, составьте мне ненадолго компанию. Я хочу с вами поговорить, а если плестись в хвосте, потом ни за что не догоню собак.

И Марк, отправившийся на охоту единственно ради дам, поехал рядом с мистером Соуэрби в его красной куртке.

– Друг мой, мистер Фодергилл сказал мне, вы немного сомневаетесь, ехать ли в Гатерумский замок.

– Да, я, разумеется, отказался. Вы же знаете, я, в отличие от вас, не могу предаваться светским забавам. У меня есть свои обязанности.

– Вздор! – с насмешливой улыбкой проговорил мистер Соуэрби.

– Легко вам так говорить, Соуэрби. Наверное, я и не вправе ждать от вас понимания.

– Я вполне вас понимаю, и я говорю, что это вздор. Я последним в мире высмеял бы вашу приверженность долгу, будь дело в ней. Однако ответьте мне честно, разве вы не знаете сами, что дело в ином?

– Ничего такого я не знаю.

– Нет, знаете. Вы боитесь рассердить леди Лофтон, не так ли? Ума не приложу, почему и вы, и Лофтон позволяете ей водить себя на помочах.

Робартс, конечно, отверг обвинения и сказал, что не стал бы возвращаться в приход из страха перед леди Лофтон. Однако, несмотря на весь пыл своих возражений, он видел, что не убедил Соуэрби. Тот лишь усмехнулся и ответил, что слова проверяются делом.

– Что пользы держать младшего священника, если это не избавляет от кабалы?

– Кабалы! Будь я в кабале, был бы я сегодня здесь?

– Послушайте, Робартс. Я говорю, быть может, с бо́льшим дружеским жаром, чем допускают обстоятельства, но я старше, вы мне симпатичны, и я не хотел бы видеть, как бы отбрасываете такой удачный шанс.

– Соуэрби, я едва ли должен говорить, как ценю вашу доброту.

– Если вы готовы жить во Фрамли до скончания дней и греться в лучах расположения тамошней вдовой леди, – продолжал светский человек, – то вам, возможно, и незачем расширять круг друзей; но если вы метите выше, то большой ошибкой будет пренебречь герцогским приглашением. Я не помню, чтобы герцог проявлял столько любезности к священнику, как в вашем случае.

– Я чрезвычайно ему обязан.

– Дело в том, что вы можете, коли захотите, завоевать популярность в графстве, но только если не будете во всем слушаться леди Лофтон. Уверен, она добрейшая старушка.

– Она и впрямь очень добра, Соуэрби, вы бы сами так сказали, будь вы с нею знакомы.

– Нимало не сомневаюсь, однако нет нужды мне или вам жить в точности по ее уставу. В данном случае, насколько я знаю, среди гостей будет епископ вашей епархии, и он, насколько мне известно, уже выразил желание видеть вас в замке.

– Он спросил, поеду ли я.

– Вот именно. И архидьякон Грантли тоже там будет.

– Вот как? – спросил Марк. Это был бы существенный довод, поскольку архидьякона Грантли и леди Лофтон связывала близкая дружба.

– Я так понял со слов Фодергилла. И я скажу прямо – очень глупо вам будет не поехать, и более того, когда вы говорите про свои обязанности – притом что у вас есть младший священник, – это вздор.

Последние слова он произнес, привстав на стременах и оборотясь через плечо, поскольку заметил впереди выжлятника с собаками и устремился к нему.

До конца дня Марк держался рядом с миссис Прауди, которая благосклонно улыбалась ему из экипажа, хотя ее дочь не улыбалась. Миссис Прауди любила, когда за ней ухаживает священник, а поскольку мистер Робартс вращался в лучшем кругу – вдовствующие титулованные дамы, члены парламента и тому подобные люди, – она была вполне готова принять его на роль временного почетного капеллана.

– Мы все устроили, миссис Гарольд Смит и я, – сказала миссис Прауди. – Лекция в Барчестере в субботу так поздно вечером, что вам лучше будет отобедать у нас.

Марк поклонился, поблагодарил и сказал, что будет счастлив отобедать в таком обществе. Даже леди Лофтон, хоть и недолюбливала миссис Прауди, не упрекнула бы его, что он принял приглашение в епископский дворец.

– А затем все останутся ночевать в гостинице. Дамам будет слишком поздно возвращаться сюда в это время года. Я сказала миссис Гарольд Смит и мисс Данстейбл, что уж их-то мы разместим, но они не хотят расставаться с другими дамами, так что поедут в гостиницу. Однако вас, мистер Робартс, епископ в гостиницу не отпустит, и вы, конечно, останетесь на ночлег во дворце.

Марк сразу подумал, что лекция будет в субботу вечером, а значит, следующий день – воскресенье, а в воскресенье он должен читать проповедь в Чолдикотсе.

– Я думал, все вернутся в тот же вечер, – сказал он.

– Да, так сперва и намеревались, но, понимаете ли, миссис Гарольд Смит боится ехать в темноте.

– Мне придется уехать сюда в воскресенье утром, миссис Прауди.

– Ах да, это нехорошо, очень нехорошо. Никто больше меня не радеет о соблюдении дня субботнего. Это мое главное попечение. Но некоторые труды необходимы, верно, мистер Робартс? Вам непременно надо быть в Чолдикотсе воскресным утром!

Так дело и решилось. Миссис Прауди была, как правило, очень строга в вопросе дня субботнего, но ради таких особ, как миссис Гарольд Смит, могла немного смягчиться.

– Если захотите, сможете выехать с рассветом, мистер Робартс, – сказала она.

Охотники не могли похвастаться особыми трофеями, зато дамы чудесно провели день. Мужчины скакали через Угодья по дерновым дорогам, порою во весь опор, и тогда кучера тоже гнали очень быстро, сами не зная зачем, ибо быстрая езда – еще одна заразная болезнь. Порою же, когда лисица резко сворачивала вбок и собаки не знали, в какой стороне ее искать, охотники двигались со скоростью похоронной процессии, и тогда дамы вставали и разговаривали. Затем пришло время ланча, и в целом день прошел довольно приятно.

– Так это и есть охота? – спросила мисс Данстейбл.

– Да, это и есть охота, – ответил мистер Соуэрби.

– Я не вижу, чтобы джентльмены делали что-то, чего бы я не сумела. Только один молодой человек упал в грязь, а мне бы такого не хотелось.

– Но ведь никто не переломал костей, верно, моя дорогая? – вставила миссис Гарольд Смит.

– И ни одной лисы тоже не добыли, – ответила мисс Данстейбл. – Я не лучшего мнениях об их охоте, чем об их делах. Придется мне теперь самой отправляться на охоту с собаками.

– Непременно отправляйтесь, дорогая, а я буду вашим загонщиком. Хотела бы я знать, присоединится ли к нам миссис Прауди.

– Сегодня я буду писать его светлости, – сказал мистер Фодергилл Марку, когда они вместе въезжали на конюшенный двор. – Вы позволите мне сообщить герцогу, что приняли его приглашение, или нет?

– Право слово, герцог исключительно добр, – сказал Марк.

– Уверяю вас, он очень хочет с вами познакомиться, – настаивал мистер Фодергилл.

Мог ли глупый молодой священник не поддаться на лесть? Марк сказал, что поедет. В тот же вечер мистер Соуэрби поздравил его, а епископ шутливо заметил: он, мол, и не сомневался, что мистер Робартс не захочет так скоро покидать столь хорошее общество. Мисс Данстейбл сказала, что назначит его своим капелланом, как только парламент разрешит торговцам снадобьями такую роскошь. Марк не понял намека, пока не узнал, что мисс Данстейбл – владелица знаменитого «Ливанского масла», которое ее покойный батюшка изобрел и запатентовал так удачно, что оно принесло ему состояние. Миссис Прауди включила Марка в свой кружок и беседовала с ним о самых разных церковных вопросах, и даже мисс Прауди наконец ему улыбнулась, узнав, что он удостоился приглашения в замок. И казалось, перед ним открыт весь мир.

Однако он не радовался. На следующее утро надо было писать жене, и он уже видел печальное лицо Фанни при вести, что ее муж едет к герцогу Омниуму. И ведь придется просить у нее денег, а их в доме мало. А леди Лофтон? Писать ей или нет? В любом случае это будет объявлением войны. И разве он не всем обязан леди Лофтон? Так что, несмотря на свой триумф, Марк укладывался в постель в невеселом настроении.

На следующий день, в пятницу, он так и не взялся за неприятную обязанность, сочтя, что это можно сделать и в субботу утром, а в субботу утром, перед отъездом в Барчестер, все-таки написал. Вот его письмо:

Чолдикотс… ноября 185*

Душа моя!

Ты удивишься, когда я расскажу, как весело мы проводим время и какие еще развлечения для нас припасены. Эйрбины, как ты и предполагала, не приехали, но приехали Прауди – тоже как ты и предполагала. Ты всегда угадываешь правильно. А как тебе такая новость – в субботу я буду ночевать во дворце? Ты знаешь, в этот день в Барчестере будет лекция. Так вот, конечно, мы все должны туда поехать, потому что читает ее Гарольд Смит, один из здешних гостей. А теперь оказалось, что мы не можем вернуться в тот же день, поскольку не будет луны, а миссис Епископ не желает, чтобы я марал священническое платье о гостиницу, – очень любезно с ее стороны, не правда ли?

Однако у меня есть для тебя еще более поразительная новость. На следующей неделе в Гатерумском замке дают большой прием, и меня уговорили принять приглашение, которое герцог отправил мне персонально. Я сперва отказался, но все удивлялись моему отказу и выспрашивали мои резоны. Задумавшись, я понял, что не могу привести никаких резонов. Епископ едет и нашел очень странным, что не еду я, хотя меня пригласили. Я знаю, что подумает моя дорогая, как она будет недовольна, но должен отложить свою защиту до возвращения из замка людоеда – если, конечно, я вернусь оттуда живым. Но, кроме шуток, Фанни, я думаю, ошибкой было бы не поехать после того, как столько об этом говорилось. Все сочли бы, что я беру на себя право судить герцога. Вряд ли в епархии найдется хоть один священник моложе пятидесяти лет, который в подобных обстоятельствах отверг бы приглашение – если только это не Кроули, который в своем рвении считает почти греховным выйти за пределы собственного прихода. Я должен буду провести в Гатерумском замке воскресенье – мы приезжаем туда только в пятницу. Джонсу я написал. Я могу оставить ему свои обязанности, так как он хочет поехать на Рождество в Уэльс. Мои странствия к тому времени закончатся, и я смогу отпустить его хоть на два месяца. Надеюсь, ты в воскресенье, кроме своих, возьмешь и мои классы, только попроси, чтобы камин разожгли как следует. А если для тебя это слишком много, то пусть мальчиков возьмет миссис Подженс. Я даже думаю, так будет лучше.

Конечно, ты расскажешь ее милости, куда я еду. Скажи ей, что епископ, как и некое другое известное лицо, все же не так черен, как его малюют. Впрочем, леди Лофтон никогда его не полюбит. Объясни ей, что визит к герцогу стал для меня почти вопросом долга. Я не нашел способа отказаться, не обращая все в дело партийной розни. Сказали бы, что мне нельзя ехать к герцогу Омниуму, поскольку я из прихода леди Лофтон, а такого я допускать не хотел.

Я подсчитал, что до отъезда отсюда мне понадобится еще немного денег – фунтов пять-десять. Скажем, десять. Если у тебя нет столько свободных, возьми у Дэвиса. Он мне должен больше, куда больше.

Господь да благословит и да защитит тебя, мой ангел. Поцелуй от меня моих милых деток и передай им мои благословения.

Всегда твой,

М. Р.

И, закончив, приписал на отдельном листке, которым обернул плотно исписанную страничку: «Постарайся сообщить это во Фрамли-Корт как сможешь мягче». Каким бы смелым и убедительным ни было письмо Марка, все его сомнения, слабости и страхи выразились в этом постскриптуме.

Глава V. Amantium irae amoris integratio

А теперь, если читатель позволит, я вместе с почтальоном последую за письмом во Фрамли, хоть и не той же кружной дорогой, ибо оно отправилось в Барчестер ночной почтовой каретой из Курси, которая по пути заезжает в Уффлей и Чолдикотс и поспевает в Барчестер как раз к лондонскому почтовому поезду. Этим-то поездом оно и поехало в направлении столицы, но только до Барсетского узла, а здесь повернуло назад и по главной ветке добралось до Сильвербриджа, где часов в шесть-семь утра его забрал фрамлейский почтальон и доставил в дом викария как раз к тому времени, когда миссис Робартс заканчивала читать молитвы своим четырем слугам. Вернее, такой была бы его обычная судьба. Однако так вышло, что до Сильвербриджа оно добралось только в воскресенье и пролежало там до понедельника, поскольку по воскресеньям фрамлейскую почту не забирали. И опять-таки, когда дождливым утром понедельника его принесли в дом викария, миссис Робартс там не было. Как мы знаем, она гостила во Фрамли-Корте.

– Ух, ну и погодка! – заметил продрогший почтальон, вручая письмо и газету. (Викарий был человек светский и выписывал «Юпитер».)

– Садись, Робин, погрейся, – сказала кухарка Джемайма, придвигая табурет поближе к жаркому кухонному огню.

– Ох уж и не знаю. Даже у зеленых изгородей есть глаза, и, если я остановлюсь хоть ягодку сорвать, они донесут на меня в Сильвербридж.

– Здесь нету изгородей, и ягодам сейчас не время, так что садись и грейся. А уж это, поди, куда лучше ягод. – И она протянула ему чашку горячего чаю и намасленный кусок поджаренного хлеба.

Робин взял чай, положил вымокшую шляпу на пол и поблагодарил кухарку Джемайму.

– Ох уж и не знаю, стоит ли, – сказал он, – да только там льет ливмя.

Кто из нас, о читатель, устоял бы перед подобным искушением?

Такой кружной путь проделало письмо Марка, но, поскольку оно покинуло Чолдикотс вечером в субботу и добралось до миссис Робартс на следующее утро (или добралось бы, не будь следующий день воскресеньем), а все его путешествия пришлись на ночное время, маршрут нельзя назвать неудачным. Мы, впрочем, отправимся более короткой дорогой. В то дождливое утро Робин, как всегда, побывал сперва на почте во Фрамли, затем у черного входа господской усадьбы, так что кухарка Джемайма не могла вернуть ему письмо для передачи хозяйке: почтальона ждали в следующей деревушке.

– Чего ты не оставил его мистеру Эпплджону в усадьбе? – спросила кухарка. (Мистер Эпплджон был дворецкий, принимавший пакет с почтой.) – Знал ведь, что наша хозяйка там.

Робин (не забывая отпивать чай и откусывать хлеб) объяснил, что по закону обязан принести письмо точно по указанному адресу, где бы ни находился адресат; он изложил закон очень доходчиво, с пространными цитатами. Впрочем, слушателей это не убедило, и горничная обозвала Робина болваном. Ему еще много попреков пришлось бы выслушать, не возьми садовник его сторону.

– Женщины ничего не смыслят, – объявил садовник. – Дай мне письмо, я снесу в усадьбу. Это почерк хозяина.

И почтальон Робин ушел в одну сторону, а садовник – в другую. Он никогда не упускал случая побывать в господском саду, даже и в такой дождливый день.

Письмо от мужа принесли миссис Робартс в гостиную, где та сидела у камина с леди Мередит. Почту, доставленную утром во Фрамли-Корт, обсудили за завтраком, но с тех пор прошел почти час, и сейчас леди Лофтон, по обыкновению, была у себя в комнате, отвечала на письма и занималась делами: она всегда сама вела счета и в делах разбиралась не хуже Гарольда Смита. В то утро она тоже получила письмо, сильно ее огорчившее. Что именно стало причиной огорчения, ни миссис Робартс, ни леди Мередит не знали, однако ее милость нахмурилась, молча бросила неприятное письмо в рабочую корзинку и вышла из комнаты сразу после завтрака.

– Что-то нехорошее случилось, – заметил сэр Джордж.

– Маменька очень изводится из-за денежных дел Людвига, – сказала леди Мередит.

Людвигом звали лорда Лофтона. Людвиг Лофтон, барон Лофтон из Лофтона в графстве Оксфордшир.

– И все же я не думаю, что Лофтон так уж запутался, – произнес сэр Джордж, выходя из комнаты. – Что ж, Юсти, отложим отъезд до завтра, но тогда уж, пожалуйста, поедем первым же поездом.

Леди Мередит согласилась ехать первым же поездом, и они перешли в гостиную; здесь миссис Робартс и получила свое письмо. Прочтя его, Фанни не сразу поверила, что ее муж, приходский священник Фрамли и друг семьи леди Лофтон, отправляется гостить к герцогу Омниуму. Во Фрамли-Корте царило убеждение, что все, связанное с герцогом Омниумом, тлетворно и пагубно. Он был виг, холостяк, картежник, человек безнравственный во всех отношениях, безбожник, совратитель юношества, заклятый враг молодых жен, пожиратель чужих имений, в чьем обществе матери страшились за сыновей, сестры – за братьев; хуже того, отцы дрожали за дочерей, а братья – за сестер. Дистанция между окружением герцога Омниума и окружением леди Лофтон была огромна и не должна была сокращаться.

Не следует забывать, что миссис Робартс свято верила во все эти ужасы. Неужто ее муж и впрямь вселится в чертоги Аполлиона, укроется под крылами Люцифера? Лицо ее опечалилось, и она еще раз очень медленно прочитала письмо, включая и красноречивый постскриптум.

– Ах, Юстина! – выговорила она наконец.

– Неужто и у тебя дурные вести?

– Даже не знаю, как рассказать. Вот, наверное, тебе лучше прочесть самой. – И она протянула леди Мередит мужнино письмо – впрочем, без листка с припиской.

– Что скажет ее милость? – воскликнула леди Мередит, складывая письмо и убирая обратно в конверт.

– Что мне делать, Юстина? Как ей сказать?

И две дамы принялись обдумывать, как смягчить гнев леди Лофтон. Миссис Робартс еще вчера сказала, что уйдет домой сразу после ланча, и не передумала, даже когда Мередиты собрались остаться еще на день. Теперь леди Мередит посоветовала подруге уйти, как решено, и ничего пока о преступлении мужа не говорить, а злополучное письмо переслать леди Лофтон из дома.

– Маменька не узнает, что ты получила его здесь, – сказала леди Мередит.

Однако миссис Робартс сочла такой образ действий трусостью. Она знала, что муж поступает дурно, чувствовала, что он и сам это понимает, и все равно почитала своим долгом его защищать. Как ни ужасна будет буря, пусть эта буря обрушится на ее, Фанни, голову, а не на голову Марка. Так что она сразу поднялась к леди Лофтон и постучала; леди Мередит пошла с ней.

– Войдите, – неласково отозвалась леди Лофтон.

Они застали ее милость за письменным столиком; она сидела, подперев голову рукой, перед ней лежало утреннее письмо. Вообще-то, писем было два: одно от лондонского адвоката леди Лофтон, другое от ее сына этому адвокату. Довольно будет сказать, что оба они касались немедленной продажи части оксфордширского имения, о которой упоминал мистер Соуэрби. Лорд Лофтон сообщил адвокату, что землю надо продать немедленно и его друг Робартс уже должен был разъяснить это все матушке. Затем адвокат написал леди Лофтон, чье согласие требовалось непременно, но та, увы, еще ничего об этом деле не слышала.

В ее глазах продажа семейной земли была ужасна; ужасно, что молодому человеку с доходом пятнадцать-двадцать тысяч не хватает денег, ужасно, что сын сам ей не написал, ужасно и то, что ее священник, которого она сама выбрала сыну в друзья, замешан в эту историю, знает то, чего не знает она, служит посредником в скверных делишках ее сына. Все было ужасно, и леди Лофтон сидела нахмурясь, с тяжелым сердцем. Что до нашего бедного священника, мы можем сказать, тут он если в чем и провинился, то лишь в недостатке храбрости, из-за которого так и не исполнил поручение друга.

– В чем дело, Фанни? – спросила леди Лофтон, едва дверь отворилась. – Юстина, если тебе что-нибудь от меня нужно, я через полчаса спущусь.

– Фанни получила письмо и хочет поговорить о нем тотчас же, – сказала леди Мередит.

– Что за письмо, Фанни?

У бедной Фанни душа ушла в пятки; письмо она держала в руке, но еще не решила, показывать ли его леди Лофтон.

– От мистера Робартса, – проговорила она.

– Что ж, думаю, он задержится в Чолдикотсе еще на неделю. Меня это нисколько не огорчит, – ответила леди Лофтон довольно резко, ибо по-прежнему думала о ферме в Оксфордшире. Неблагоразумие молодых – острый нож благоразумию старших. Не было женщины менее скупой, менее жадной, чем леди Лофтон, но продать семейную землю для нее было все равно что отрезать кусок от сердца.

– Вот письмо, леди Лофтон, быть может, вам лучше его прочесть.

И Фанни протянула ей письмо, вновь оставив приписку у себя. В гостиной она несколько раз перечитала каждое слово, но так и не поняла, хочет ли муж, чтобы письмо показали леди Лофтон. В любом случае он защищал себя лучше, чем сумела бы она, так что, наверное, пусть ее милость прочтет все сама.

Та заглянула в письмо и нахмурилась еще сильнее. Она и до того была настроена против его автора, и все прочитанное лишь усиливало ее предубеждение.

– О, так он едет в епископский дворец? Что ж, он вправе сам выбирать себе друзей. «Гарольд Смит, один из здешних гостей»! Какая жалость, голубушка, что он не познакомился с мисс Прауди до встречи с вами, а то ведь мог бы стать епископским капелланом! Гатерумский замок! Он что, и туда едет? Тогда я должна сказать честно, Фанни, я больше не желаю его знать.

– О, леди Лофтон, не говорите так, – со слезами на глазах проговорила миссис Робартс.

– Мама, мама, не надо так говорить, – взмолилась леди Мередит.

– Но, дорогая, что мне сказать? Я не могу говорить иначе. Вы же не хотите, чтобы я лгала? Человек вправе сам выбирать друзей, но нельзя водиться с двумя разными кругами, во всяком случае, если к одному принадлежу я, а к другому – герцог Омниум. Епископ едет! Больше всего на свете я ненавижу лицемерие.

– Но тут нет лицемерия, леди Лофтон.

– А я, Фанни, говорю, что есть. «Отложить свою защиту»! Скажите пожалуйста! Зачем человеку оправдываться перед женой, если он поступает благородно? Его собственные слова его обличают. «Ошибкой было бы не поехать»! Кто из вас станет меня убеждать, будто мистер Робартс и впрямь считал себя обязанным ехать? Это лицемерие, никак иначе не назовешь.

Но к этому времени бедная плачущая жена уже утерла слезы и приготовилась дать отпор. Чрезмерная суровость леди Лофтон придала ей храбрости. Она знала, что обязана защитить мужа от нападок. Будь леди Лофтон помягче, миссис Робартс не нашла бы, что возразить.

– Мой муж, возможно, неосмотрителен, – сказала она, – но он не лицемер.

– Очень хорошо, дорогая, тебе виднее, однако, на мой взгляд, это очень похоже на лицемерие. Не правда ли, Юстина?

– Мама, пожалуйста, умерь свои чувства!

– Умерить! Прекрасно! Как умерить свои чувства, когда тебя предали?

– Вы же не хотите сказать, что мистер Робартс вас предал? – спросила жена.

– О нет; конечно нет. – И она продолжила читать письмо. – «Все бы сочли, что я беру на себя право судить герцога». Разве он не мог бы теми же словами оправдать визит в любой дом королевства, сколько угодно непотребный? Мы все в каком-то смысле должны друг друга судить. «Кроули»! Походи он чуть больше на мистера Кроули, это было хорошо для меня, для прихода, да и для вас, голубушка. Да простит меня Бог, что я его сюда пригласила. Больше мне нечего сказать.

– Леди Лофтон, я должна сказать, что вы очень к нему несправедливы… очень несправедливы. Я не ждала такого от друга.

– Дорогая, вы должны бы знать, что я не стану кривить душой. «Написал Джонсу»… да, легко написать бедному Джонсу. Пусть бы лучше написал Джонсу и препоручил ему все свои обязанности. Тогда он мог бы стать домашним капелланом у герцога.

– Я уверена, мой муж исполняет свои обязанности не хуже любого другого священника в епархии, – ответила миссис Робартс, вновь заливаясь слезами.

– А вы должны учить за него в школе, вы и миссис Подженс. Что ж, раз здесь его младший священник, жена и миссис Подженс, я вообще не знаю, зачем ему возвращаться.

– Мама, – сказала Юстина, – пожалуйста, пожалуйста, не будь с ней так строга.

– Дай мне дочитать, дорогая. А, вот и про меня. «Конечно, ты расскажешь ее милости, куда я еду». Он не предполагал, что вы покажете мне это письмо.

– Вы так думаете? – Миссис Робартс протянула руку за письмом, которое леди Лофтон вовсе не собиралась возвращать. – Я сочла, так будет лучше, я правда так считала.

– Позвольте мне уж дочитать до конца. Что? Он смеет слать мне свои нахальные шутки? Да, я вряд ли когда-нибудь полюблю доктора Прауди. «Вопрос долга»! Ну, ну, ну. Не прочла бы своими глазами, не поверила бы. «Сказали бы, что мне нельзя ехать к герцогу Омниуму, поскольку я из прихода леди Лофтон»! И хорошо, если б так сказали. Людям, годным для этого прихода, не место в доме герцога Омниума. И я думала, он понимает это лучше кого бы то ни было. Я обманулась, вот и все.

– Он ничем вас не обманул, леди Лофтон.

– Надеюсь, он не обманет вас, голубушка. «Еще деньги»… да, ему наверняка понадобятся еще деньги. Вот ваше письмо, Фанни. Оно меня очень огорчило. Больше ничего сказать не могу.

И она, сложив письмо, вернула его миссис Робартс.

– Я думала, правильнее будет его вам показать, – проговорила та.

– Не важно, показали бы вы его или нет; конечно, меня надо было известить.

– Он особенно просил сообщить вам.

– Ничего удивительного; ему бы не удалось это от меня скрыть. Еще бы он бросил свои обязанности и уехал жить с игроками и развратниками у герцога Омниума, а я ничего не узнала!

Этого Фанни Робартс снести не могла. Она забыла про леди Лофтон, забыла про леди Мередит и помнила только о муже – что он ее муж, несмотря на свои ошибки, добрый и любящий, и что она – его жена.

– Леди Лофтон, – сказала она, – вы забываетесь, говоря так при мне о моем муже.

– Как? – воскликнула ее милость. – Вы показываете мне такое письмо, а я не должна говорить, что думаю?

– Не должны, если думаете так несправедливо. Даже вы не вправе говорить со мной таким образом, и я не стану вас слушать.

– Фу-ты ну-ты!

– Правильно ли ему или неправильно ехать к герцогу Омниуму, судить не возьмусь. Он сам себе судья, не вы и не я.

– А когда он вас бросит с неоплаченным счетом от мясника и без денег на обувь для детей, кто тогда будет его судить?

– Не вы, леди Лофтон. Если придет такая беда – а ни вы, ни я не вправе ее ждать, – я не приду к вам за помощью после того, что сейчас услышала.

– Прекрасно, голубушка. Можете пойти к герцогу Омниуму, если вам это больше по сердцу.

– Фанни, идем отсюда, – сказала леди Мередит, – зачем ты стараешься разозлить мою мать?

– Я не хочу ее злить, но я не могу слушать, как его оскорбляют, и не вступиться за него. Если я не стану его защищать, кто станет? Леди Лофтон наговорила о нем ужасных вещей, и это неправда.

– Ах, Фанни! – воскликнула леди Мередит.

– Прекрасно, прекрасно! – сказала леди Лофтон. – Вот ваша благодарность.

– Не знаю, что вы называете благодарностью, леди Лофтон, но не хотите же вы, чтобы я молча слушала, как чернят моего мужа? Он не живет с такими людьми, про которых вы сказали. Он не бросил свои обязанности. Если бы все священники столько времени проводили в своих приходах, иным из них это было бы на пользу. И когда он едет к герцогу Омниуму, есть разница, что он едет туда с епископом. Не могу объяснить почему, но знаю, что есть.

– Особенно когда епископа сравнивают с дьяволом, как сделал мистер Робартс, – сказала леди Лофтон. – Можно добавить к ним герцога Омниума, и они вместе изобразят трех граций, верно, Юстина? – И леди Лофтон горько рассмеялась собственному остроумию.

– Думаю, теперь я могу идти, леди Лофтон.

– О да, конечно, голубушка.

– Мне очень жаль, если я вас рассердила, но я никому не позволю ругать при мне мистера Робартса. Вы были к нему очень несправедливы, и я должна это сказать, даже если вас рассержу.

– Довольно, Фанни, это уже слишком, – сказала леди Лофтон. – Вы уже полчаса мне выговариваете, что я не поздравила вас с новым другом вашего мужа, а теперь начинаете по новой. Я не буду такого терпеть. Если вам нечего больше мне сказать, то лучше вам уйти.

Лицо леди Лофтон при этих словах было суровым и непреклонным. Миссис Робартс никогда не слышала от своей доброй приятельницы таких слов, да и вообще ни от кого не слышала, поэтому не знала, как себя вести.

– Очень хорошо, леди Лофтон, – сказала она, – тогда я пойду. До свидания.

– До свидания. – И леди Лофтон, повернувшись к столу, начала перекладывать бумаги.

Фанни еще никогда не уходила из Фрамли-Корта без ласкового объятия хозяйки. Теперь ей предстояло уйти даже без рукопожатия. Неужели до этого дошло, неужели они рассорились – рассорились навсегда?

– Маменька, Фанни уходит, – сказала леди Мередит. – Она будет дома до того, как ты снова спустишься.

– Ничего не могу поделать, душа моя. Фанни вольна поступать, как ей угодно. Я ей не судья. Она мне только что сама так сказала.

Ничего подобного миссис Робартс не говорила, но гордость не позволяла ей об этом напомнить, так что она тихонько вышла за дверь. Леди Мередит попыталась шепотом урезонить матушку, но ничего, увы, не добилась и вышла почти сразу за миссис Робартс.

На лестнице женщины не разговаривали, но в гостиной повернулись друг к другу с выражением полного ужаса. Что было делать? Такой трагической развязки они и в малой мере не ожидали. Неужели Фанни Робартс уйдет из дома леди Лофтон заклятым врагом – Фанни, с которой до замужества, да и после замужества обходились почти как с приемной дочерью?

– Фанни, ну зачем ты так отвечала матушке? – спросила леди Мередит. – Ты видела, что она раздражена. У нее много других огорчений помимо этой истории с мистером Робартсом.

– А ты бы не стала отвечать, если бы так нападали на сэра Джорджа?

– Нет, матушке бы не стала. Я дала бы ей выговориться, а сэру Джорджу предоставила защищаться самому.

– Но ты – другое дело. Ты ее дочь, а сэр Джордж… она не посмела бы так говорить о сэре Джордже.

– Еще как бы посмела, приди ей такая охота. Очень жаль, что я позволила тебе к ней подняться.

– Уж лучше, что все позади, Юстина. Если она так думает про мистера Робартса, хорошо, что мы это знаем. Как бы я ни любила ее и как бы ни любила тебя, я не переступлю порог дома, где оскорбляют моего мужа.

– Милая моя Фанни, мы все знаем, что случается, когда схлестнутся два рассерженных человека.

– Я не сердилась, когда шла к ней, нисколько не сердилась.

– Бесполезно оглядываться назад. Что нам делать теперь, Фанни?

– Наверное, мне лучше уйти домой, – сказала миссис Робартс. – Я сложу вещи, а потом пришлю за ними Джеймса.

– Дождись ланча, и тогда сможешь поцеловать матушку перед уходом.

– Нет, Юстина, я не могу ждать. Мне надо ответить мистеру Робартсу с сегодняшней почтой, и я должна подумать, что напишу. Здесь я это письмо писать не могу, а почту забирают в четыре.

И миссис Робартс встала, готовясь уйти окончательно.

– Я зайду к тебе перед обедом, – сказала леди Мередит, – и, если смогу принести добрые новости, ты пойдешь обратно со мной. Я не уеду из Фрамли, пока вы с матушкой в ссоре.

На это миссис Робартс ничего не ответила и очень скоро была уже в собственной детской, целовала малюток и учила старшего говорить ласковые слова о папеньке. Однако в глазах у нее стояли слезы, и мальчик понимал, что стряслась какая-то беда. Миссис Робартс занималась всякими мелкими делами в детской часов до двух и под их предлогом не садилась за письмо. Но вот осталось всего два часа, а она знала, что писать будет трудно: надо думать, подбирать слова, переписывать набело, может быть, не один раз. Что до денег, столько, сколько Марк просил, у нее дома было, хотя, отправив эту сумму, она оставалась почти без гроша. Впрочем, на домашние нужды она могла взять у Дэвиса, как сказал Марк.

Так что она выдвинула в гостиной свою конторку, села и написала письмо. Это было трудно, хотя не заняло столько времени, сколько она ожидала. Трудно, потому что она считала себя обязанной сказать правду, но не хотела отравлять мужу удовольствие от визита к друзьям. Впрочем, она написала, что леди Лофтон очень сердится – «чрезмерно и неоправданно сердится, должна сказать», – добавила она, показывая, что не разделяет этого осуждения. «Мы даже совсем рассорились, и меня это огорчает, как, знаю, огорчит и тебя, дорогой. Но мы оба знаем, какое у нее доброе сердце, и Юстина считает, причина в других ее неприятностях; надеюсь, все уладится до твоего возвращения, дорогой Марк, только заклинаю тебя, возвращайся не позднее, чем обещал в прошлом письме». Она добавила еще три или четыре абзаца про деток и два про школу, которые я могу не приводить, и уже убирала письмо в конверт вместе с неосмотрительно вложенными в него двумя купюрами по пять фунтов, когда услышала шаги на дорожке, ведущей к парадной двери. Дорожка проходила мимо окна гостиной, и миссис Робартс успела заметить лишь край промелькнувшей мантильи. «Это Юстина», – подумала она, и сердце у нее упало при мысли, что придется обсуждать утренние события. «Что мне делать, если она потребует просить прощения? – много раз спрашивала она себя раньше. – Я не готова сказать ей, что Марк поступил дурно».

Тут дверь отворилась – ибо гостья вошла, не дожидаясь кого-либо из слуг, – и появилась леди Лофтон собственной персоной.

– Фанни, – сказала она с порога, – я пришла просить у вас прощения.

– О, леди Лофтон!

– Когда вы ко мне пришли, я была в расстроенных чувствах сразу из-за нескольких причин, дорогая. И все равно мне не следовало так говорить о вашем муже, поэтому я пришла просить прощения.

Миссис Робартс была не в силах ответить, во всяком случае ответить словами, так что она вскочила и в слезах упала на грудь леди Лофтон.

– Вы ведь меня простите? – сказала ее милость, обнимая молодую приятельницу. – Вот и славно. Мне было очень грустно с тех пор, как вы от меня ушли, да и вам, думаю, тоже. Но, Фанни, милая, мы так друг друга любим и так долго знаем, что не можем ссориться надолго, правда?

– Да, леди Лофтон, да.

– Конечно. Друзей не находишь на дороге каждый день, и нельзя ими разбрасываться. А теперь, дорогая, давайте сядем и немножко поговорим. Подождите, я сниму шляпку. Вы так тянули за ленты, что чуть меня не задушили.

Леди Лофтон положила шляпку на стол и удобно уселась в уголку дивана.

– Дорогая моя, – сказала она, – первый долг женщины – перед ее мужем, и вы были правы, совершенно правы сегодня утром, когда вступились за мистера Робартса.

На это миссис Робартс ничего не ответила, только взяла руку ее милости и легонько пожала.

– И мне нравилось, что вы его защищаете во все время нашей ссоры. Да, голубушка, хоть вы и немного раскипятились. Даже Юстина это признает, а уж она на меня наседала все время, как вы ушли. Сказать по правде, я не думала, что ваши хорошенькие глазки могут смотреть так грозно.

– О, леди Лофтон!

– Но должна признать, я и сама изрядно раскипятилась, так что не будем больше об этом, хорошо? Давайте лучше поговорим о вашем муженьке.

– Милая леди Лофтон, вы должны его простить.

– Хорошо, прощу, коли вы просите. Мы не скажем больше ни слова о герцоге, ни сейчас, ни когда он вернется. Ни слова. Дайте-ка вспомнить, когда он вернется?

– В среду на той неделе, кажется.

– Значит, в среду. Так вот, скажите ему, пусть в среду приходит к нам обедать. Думаю, он поспеет вовремя, и мы ничего не скажем об этом ужасном герцоге.

– Я вам так признательна, леди Лофтон.

– Но поверьте мне, голубушка, лучше бы ему избегать подобных друзей.

– О, я знаю, что их лучше бы избегать, гораздо лучше.

– Я рада, что вы это признаете, а то мне казалось, вы расположены к герцогу.

– О нет, леди Лофтон!

– Вот и славно. А теперь, если вы послушаете моего совета, то как заботливая и ласковая жена употребите все свое влияние, чтобы он туда больше не ездил. Я старуха, а он – молодой человек и, естественно, считает, что я отстала от времени. Я за это не в обиде. Но он сам увидит, что ему лучше, во всех смыслах лучше держаться старых друзей. Лучше для его душевного спокойствия, для его репутации священнослужителя, для его кармана, для его детей и для вас – и для спасения его души. Герцог не тот человек, чьего знакомства ему следует искать, а если герцог сам ищет знакомства, не следует поддаваться.

Леди Лофтон умолкла. Фанни Робартс рыдала у ее ног, уткнувшись лицом ей в колени. У нее не осталось ни единого слова в защиту независимости мужа и его права на собственные суждения.

– А теперь мне пора идти, но Юстина взяла с меня клятву, что я верну вас к обеду – силой, если потребуется. Иначе она от меня не отстанет, так что вы уж не бросайте меня в беде.

Разумеется, Фанни пообещала, что пообедает во Фрамли-Корте.

– И ни в коем случае не отправляйте это письмо. – Леди Лофтон по пути к двери ткнула зонтиком в письмо на конторке. – Я очень хорошо представляю себе его содержание. Перепишите его совершенно, голубушка.

С этим словами леди Лофтон вышла.

Миссис Робартс сразу бросилась к конторке и порвала письмо. Потом взглянула на часики – было начало пятого. Она едва успела начать новое, как пришел почтальон.

– Мэри, задержи его! – воскликнула она. – Если он подождет пятнадцать минут, я дам ему шиллинг.

– Не стоит, мэм, хватит с него стакана пива.

– Хорошо, Мэри, только много не наливай, а то он растеряет письма. Я за десять минут управлюсь.

И за пять минут она намарала совершенно другое письмо. Отложить его на день она не могла, ведь деньги могли понадобиться Марку немедленно.

Глава VI. Лекция мистера Гарольда Смита

В целом общество в Чолдикотсе было самое приятное, и время летело незаметно. Главным другом мистера Робартса здесь, помимо мистера Соуэрби, была мисс Данстейбл, которая прониклась к нему особым расположением, хотя довольно холодно принимала льстивые речи мистера Сапплхауса, да и хозяину выказывала не больше любезности, чем требовал долг гостьи. Впрочем, мистер Сапплхаус и мистер Соуэрби оба были холостяки, а Марк Робартс – человек семейный.

С мистером Соуэрби Робартс имел еще один разговор о лорде Лофтоне и продаже земли – разговор, которого предпочел бы избежать. Мистер Соуэрби был из тех, кто всегда мешает развлечения с делами и постоянно хлопочет о каком-нибудь своем замысле. У людей его класса нет, как правило, каждодневной утомительной работы, но трудятся они едва ли не прилежнее тех, кто добывает хлеб в поте лица.

– Лофтон бесконечно тянет с продажей, – сказал мистер Соуэрби. – Почему он не устроил все тотчас, как обещал? Конечно, он боится ту старуху из Фрамли-Корта. Да, говорите что хотите, мой дорогой, но она старуха и уже не помолодеет. Но все-таки напишите Лофтону, скажите, что мне эта задержка некстати; знаю, для вас он что угодно сделает.

Марк сказал, что напишет, и действительно написал; но тон разговора сразу ему не понравился. Неприятно было, что леди Лофтон называют старухой, и так же неприятно было слушать, что лорд Лофтон должен продать часть своего имения. Однако мало-помалу раздражение притупилось, и Марк постепенно свыкся с манерой, в которой высказывался его приятель Соуэрби.

Субботним вечером, как и собирались, поехали в Барчестер. Гарольд Смит за последние двое суток до отказа загрузился Сараваком, Лабуаном, Новой Гвинеей и Соломоновыми островами. Как все, кому пришлось на короткий срок углубиться в некую узкую область, он временно горячо в нее уверовал и требовал того же от окружающих. Его называли виконтом Папуа и бароном Борнео, а его жена, зачинщица всех этих шуток, претендовала на титулы виконтессы и баронессы. Мисс Данстейбл объявила, что выйдет только за папуаса, а Марку предложила доход и кафедру епископа Пряностей. Семейство Прауди не остановило острословов суровой отповедью. Приятно в уместной обстановке дать себе роздых от всегдашней строгости, и для миссис Прауди здешняя обстановка была уместной. Никто из смертных не может оставаться серьезным круглые сутки; и в эти-то счастливые часы обычно глубокомысленный епископ на время отбрасывал глубокомыслие.

– Мы собираемся завтра обедать в пять, миледи Папуа, – заметил весельчак-епископ. – Удобно ли это его милости и не помешает ли государственным делам? Ха-ха-ха!

И добрый прелат рассмеялся своей шутке. Как мило юные дамы и господа лет пятидесяти умеют шутить, кокетничать, хохотать до упаду, отпускать двусмысленности и награждать друг друга забавными прозвищами, когда нет рядом менторов почтенных двадцати пяти – тридцати годов, чтобы призвать их к порядку! Фрамлейский викарий мог бы, наверное, считаться таким ментором, если бы не его счастливое умение мгновенно прилаживаться к любой обстановке. Он тоже обращался к миледи Папуа и острил по поводу барона – не сказать что к полному удовольствию самого мистера Гарольда Смита. Тот пылал искренним рвением и не одобрял зубоскальства. Мистер Гарольд Смит вообразил, будто в три месяца уговорит британцев цивилизовать Новую Гвинею, а барсетширцев надеялся склонить на свою сторону за один вечер. Он не понимал, отчего все так несерьезны, и досадовал на легкомыслие нашего друга Марка.

– Не надо заставлять барона ждать, – сказал Марк перед отъездом в Барчестер.

– Не знаю, кого вы разумеете под бароном, сэр, – ответил Гарольд Смит. – Но возможно, шутка ударит по вам, когда завтра вы взойдете на кафедру и пустите шляпу по кругу среди чолдикотских мужланов.

– Живущему в стеклянном доме не следует кидаться камнями, да, барон? – заметила мисс Данстейбл. – Проповедь мистера Робартса будет чрезвычайно близка к вашей лекции, так что не след ему потешаться.

– Если мы не можем просвещать чужие народы, пока этим не займутся священники, боюсь, народам этим придется долго ждать просвещения, – сказал Гарольд Смит.

– Такое никому не по силам, кроме члена парламента, метящего в министры, – шепнула миссис Гарольд.

Так что они очень мило проводили время, несмотря на легкую пикировку, и в три часа в сторону Барчестера двинулся кортеж, возглавляемый, разумеется, каретой епископа. Однако самого епископа в ней не было.

– Миссис Прауди, я уверена, вы позволите мне поехать с вами, – сказала мисс Данстейбл в последнюю минуту, когда они спускались по большой каменной лестнице. – Я хочу дослушать историю про мистера Слоупа.

Это спутало все планы. Епископ должен был ехать с женой, миссис Смит и Марком Робартсом, а мистер Соуэрби устроил так, чтобы мисс Данстейбл ехала с ним в его фаэтоне. Однако немыслимо было хоть в чем-то отказать мисс Данстейбл. Разумеется, Марк вызвался уступить ей место, но миссис Прауди повелительно глянула на епископа, и тот сразу объявил, что не испытывает никакого предпочтения к своей карете. Все это повлекло другие перемены, и в фаэтоне с мистером Соуэрби оказался мистер Гарольд Смит.

Злосчастный лектор, усаживаясь на свое место, отпустил замечание из числа тех, что постоянно делал в последние два дня, ибо от полноты сердца глаголют уста. Увы, он обращался к нетерпеливому слушателю.

– К дьяволу папуасов, – ответил мистер Соуэрби. – Скоро вы сможете разгуляться, как слон в посудной лавке, но до той поры дайте немного отдохнуть.

По всему, маленький план залучить мисс Данстейбл в свой фаэтон был для мистера Соуэрби весьма важен, как и все его маленькие планы. Теперь же он плюхнулся на сиденье и приготовился вздремнуть, поскольку не мог извлечь из тет-а-тета с зятем никакой выгоды.

Тем временем миссис Прауди начала, вернее, продолжила рассказ о мистере Слоупе. Она очень любила говорить об этом джентльмене, который сперва был ее баловнем, а теперь стал злейшим врагом. Излагая свою историю, она порой склонялась к мисс Данстейбл и переходила на шепот, ибо там были один-два пикантных анекдотца о замужней даме, не вполне пригодных для ушей молодого мистера Робартса. Затем миссис Гарольд Смит требовала, чтобы это повторили вслух, и мисс Данстейбл повторяла, несмотря на предостерегающие гримасы миссис Прауди.

– Что? Целовал ей руку? Священник?! – воскликнула мисс Данстейбл. – Вот уж не думала, что они такое себе позволяют, мистер Робартс.

– В тихом омуте… – заметила миссис Гарольд Смит.

– Тсс, – не столько губами, сколько глазами проговорила миссис Прауди. – Душевные страдания, которые причинил мне этот ужасный человек, едва не разбили мне сердце. И ведь знаете, все это время он ухлестывал за… – И миссис Прауди шепотом назвала имя.

– Женой настоятеля?! – воскликнула мисс Данстейбл так громко, что кучер соседней кареты услышал ее и подстегнул лошадей.

– Свояченицей архидьякона?! – вскричала миссис Гарольд Смит.

– О, даже не знаю, чего от него после этого можно ожидать, – сказала мисс Данстейбл.

– Тогда она еще не была женой настоятеля, – объяснила миссис Прауди.

– Веселый у вас капитул, должна сказать, – заметила мисс Данстейбл. – Мистеру Робартсу непременно надо в него войти и перебраться в Барчестер.

– Только, возможно, миссис Робартс это не понравится, – сказала миссис Гарольд Смит.

– А какие козни он строил против епископа! – воскликнула миссис Прауди.

– На войне и в любви все средства хороши, – ответила мисс Данстейбл.

– Но он не знал, на кого нападает, – сказала миссис Прауди.

– Епископ оказался ему не по зубам, – язвительно предположила миссис Гарольд Смит.

– Если не епископ, то кое-кто другой, и ему пришлось с позором бежать из Барчестера. Позже он женился на жене какого-то свечника.

– На жене! – изумилась мисс Данстейбл. – Что за человек!

– На вдове, я хотела сказать; но ему все одно.

– Этот джентльмен явно родился под знаком Венеры, – сказала миссис Гарольд Смит. – Как я понимаю, мистер Робартс, вам, священникам, это свойственно.

Так что в карете миссис Прауди было совсем не скучно; постепенно наш друг Марк привык к своим спутницам и еще до конца пути сказал себе, что с мисс Данстейбл очень весело.

Мы не станем расписывать епископский обед, хотя он и был весьма хорош; и, поскольку мистеру Соуэрби удалось сесть рядом с мисс Данстейбл, разрушив тем маленькую стратагему мистера Сапплхауса, он снова сделался душой общества. Однако, как только убрали скатерть, мистер Гарольд Смит занервничал. Лекция должна была начаться в семь, и, согласно его наручным часам, это время уже пришло. Он обвинил Соуэрби и Сапплхауса, что те нарочно оттягивают уход, дабы вызвать раздражение барчестерцев, так что епископу не удалось сполна проявить епископское гостеприимство.

– Вы забываете, Соуэрби, – произнес Сапплхаус, – что весь мир уже две недели только и ждет что этой лекции.

– Весь свет ее сейчас получит, – сказала миссис Гарольд, подчинившись легкому кивку миссис Прауди. – Идемте, дорогая, – добавила она, беря мисс Данстейбл под руку, – не будем заставлять барчестерцев ждать. Мы ведь будем готовы через пятнадцать минут, не правда ли, миссис Прауди?

И они неспешно выплыли из комнаты.

– А мы как раз успеем выпить по бокалу кларета, – сказал епископ.

– Часы на соборе бьют семь, – воскликнул Гарольд Смит, вскакивая при первом ударе колокола. – Нехорошо, если люди придут, а меня не будет. Мне надо идти.

– Всего один стакан кларета, мистер Смит, и мы все тронемся, – сказал епископ.

– Женщины задержат меня на час, – произнес Гарольд Смит, наливая себе стакан и выпивая его стоя. – Они это нарочно.

Он говорил о своей жене, но епископу почудилось, будто гость обвиняет миссис Прауди.

В большой зал Механического института они прибыли с большим опозданием, но не думаю, что им это хоть сколько-нибудь повредило. Слушатели – по большей части барчестерские торговцы с женами и семействами – смирно дожидались важных господ. К тому же лекция была бесплатная, а это англичанин всегда учитывает. Если он заплатил, то может и повозмущаться, если захочет. Так говорит ему чувство справедливости, с которым он обычно сообразуется.

Когда епископские гости вошли в зал, публика почтительно встала. Им оставили места в первом ряду. Здесь стояли три кресла, в которые после некоторой заминки сели епископ, миссис Прауди и мисс Данстейбл; миссис Смит отклонила предложенную честь, хоть и сказала, что звание леди Папуа дает ей некоторые привилегии. Это замечание, произнесенное довольно громко, достигло ушей мистера Смита, когда тот, держа в руке белые лайковые перчатки, стоял за столиком на возвышении. Оно раздосадовало его и выбило из колеи. Ему не нравились шутки насчет леди Папуа.

Все остальные епископские гости уселись на первой скамье, застеленной красным сукном.

– На втором часу лекции эта скамья покажется нам очень жесткой и узкой, – заметил мистер Соуэрби.

Его мистер Смит тоже услышал и в раздражении швырнул перчатки на стол. Он был убежден, что все в зале слышали эти слова.

Один или двое джентльменов со второй скамьи сочли нужным поздороваться с нашими знакомцами. Это были мистер Торн из Уллаторна, добродушный старый холостяк (он жил довольно близко от Барчестера и мог без особых затруднений приехать в город), и сидящий рядом с ним мистер Хардинг, старый священник капитула. С последним миссис Прауди очень любезно обменялась рукопожатиями и освободила место, чтобы он мог сесть сразу за ней, если захочет. Однако мистер Хардинг не захотел. Засвидетельствовав почтение епископу, он тихонько вернулся к своему старинному другу мистеру Торну, чем сильно разозлил миссис Прауди, что было видно по ее лицу. Присутствовал здесь и мистер Чедуик, управляющий делами епархии, но и он предпочел остаться с двумя вышеупомянутыми джентльменами.

Наконец епископ и дамы уселись, мистер Гарольд Смит вновь взял перчатки со стола и вновь положил их обратно, трижды отчетливо произнес «гм!» и начал:

– Характерная черта нынешней эры, что многие британцы, занимающие высокое место по сану, богатству и образованию, охотно жертвуют время и знания, не ожидая ни платы, ни награды, ради блага и просвещения тех, кто стоит на общественной лестнице не столь высоко.

Тут он сделал паузу, во время которой миссис Смит заметила мисс Данстейбл, что для начала это вполне неплохо, а мисс Данстейбл ответила, что со своей стороны весьма признательна сановитым, богатым и образованным. Мистер Соуэрби подмигнул мистеру Сапплхаусу, а тот высоко поднял брови и пожал плечами. Однако барчестерцы одобрительно захлопали и затопали ногами. Очень довольный таким благосклонным приемом, лектор продолжил:

– Разумеется, я относил эти замечания не к себе…

– Надеюсь, он не собирается скромничать, – сказала мисс Данстейбл.

– Это было бы для него нечто совершенно новое, – ответила миссис Смит.

– …а к многочисленным даровитым лордам и членам нижней палаты, которые время от времени посвящают себя упомянутому благому делу.

И он пустился в длинное перечисление пэров и членов парламента, начав, разумеется, с лорда Воанергеса и закончив мистером Грином Уокером, который по протекции дядюшки был недавно избран в нижнюю палату от Железнодорожного узла Кру и немедленно вступил в общественную жизнь, прочитав лекцию о латинских грамматистах на примере Итона.

– В данном случае, – продолжал мистер Смит, – цель наша – узнать кое-что о тех прекрасных и величественных островах, что лежат далеко-далеко за Индией, в Южных морях, об островах, чья земля производит пряности и дивные плоды, а моря богаты кораллами и жемчугом: Папуа и Филиппинах, Борнео и Молуккском архипелаге. Все вы, мои друзья, хорошо помните карту и знаете, где проходит экватор в этих дальних водах.

Тут многие склонили голову и зашелестели страницами; те, «кто стоит на общественной лестнице не столь высоко», захватили с собой карты и теперь освежали в памяти местоположение дивных островов.

Мистер Смит, который тоже держал в руке карту и по временам указывал на другую, большую, висевшую на стене, перешел к географической стороне вопроса.

– Все это мы могли бы найти в наших атласах, не утруждаясь поездкой в Барчестер, – заметила его благоверная. Замечание это было не только жестокое, но и крайне нелогичное, ибо мы многое могли бы разыскать сами, но не ищем, пока нам не скажут, так почему бы широте и долготе Лабуана не быть в числе этих сведений?

Затем, проследив линию экватора через Борнео, Целебес, Гилоло, Макассарский и Молуккский проливы, мистер Смит воспарил в высшие сферы:

– Но что пользы человеку от любых Божьих даров, если человек этот не может протянуть раскрытую ладонь и принять дар? А что такое раскрытие ладони, как не процесс цивилизации? Да, друзья мои, процесс цивилизации! Островитяне Южных морей имеют все природные блага, какие мог дать им Всевышний, но эти блага ничто без просвещения. И вы в силах дать им просвещение и цивилизацию – да, друзья мои, вы, граждане Барчестера!

И он вновь сделал паузу, чтобы граждане Барчестера выразили свое одобрение руками и ногами. Пока они хлопали и топали, мистер Смит отпил глоток воды. Сейчас он был полностью в своей стихии и ударял кулаком по столу в нужных местах речи. Иногда до него долетали едкие высказывания мистера Соуэрби, но звук собственного голоса уже обрел в ушах оратора всегдашнюю чарующую силу, и мистер Смит переходил от банальности к трюизму и от трюизма к банальности с тем красноречием, которое всегда его завораживало.

– Цивилизация! – возгласил он, возводя очи к потолку и вскидывая руки. – О Цивилизация…

– В следующие часа полтора он не остановится, – со стоном проговорил мистер Сапплхаус.

Гарольд Смит глянул на него, но тут же вновь устремил взор на потолок:

– О Цивилизация! Ты облагораживаешь человека и делаешь его богоравным! Кто сравнится с тобой?

Здесь миссис Прауди выразила явные признаки неодобрения, которое, безусловно, разделил бы епископ, если бы достойный прелат не спал в эти минуты сном праведника. Однако мистер Смит продолжал, не замечая ее гримас или, по крайней мере, невзирая на них.

– Кто сравнится с тобой? Ты живительный поток, несущий плодородие иссохшей пустыне. Где тебя нет, там тьма и уныние, но приходишь ты, и полуденное солнце заливает землю лучами, поля родят обильную жатву, а глубочайшие недра отдают свои сокровища. Ужасное и бесформенное обретает изящество и красоту, растительное существование возносится на уровень небесных сфер. Тогда же является Гений в сияющей броне, сжимая в длани всю земную поверхность и заставляя каждую ее пядь служить его целям: Гений, дитя Цивилизации, отец Искусств и Наук!

Последняя цитата из «Родословия прогресса» имела большой успех, и весь Барчестер заработал руками и ногами – весь Барчестер, за исключением нелюбезного аристократического ряда и трех кресел на его краю. Аристократический первый ряд не желал слышать про цивилизацию, которую почитал обыденным своим достоянием, а три кресла, вернее, то, которое занимала миссис Прауди, уловили в словах лектора почти языческие сантименты, граничащие с кощунством, чего миссис Прауди здесь, в общественном собрании, спустить не могла.

– Именно цивилизация, – продолжал мистер Смит, с лекторским мастерством переходя от поэзии к прозе и таким образом демонстрируя ценность обеих, – поможет материальному прогрессу на островах, и…

– И христианство! – выкрикнула миссис Прауди, к большому изумлению собравшихся.

Епископ, которого она разбудила этим словами, подпрыгнул в кресле от звука знакомого голоса и воскликнул:

– Конечно, конечно!

– Правильно! – подхватили скамьи, принадлежащие к богословской школе миссис Прауди. Громче всех слышался голос нового псаломщика, получившего место по ее протекции.

– О да, и христианство, конечно, – сказал Гарольд Смит, которого выкрики определенно несколько сбили.

– Христианство и соблюдение дня субботнего, – выкрикнула миссис Прауди, которая, завладев вниманием публики, не собиралась его уступать. – Не будем забывать, что островитяне никогда не достигнут благоденствия, если не станут чтить день субботний.

Бедный мистер Смит, которого так грубо остановили на всем скаку, не сумел разогнаться по новой и завершил лекцию совсем не так, как хотел. Перед ним на столе лежала толстая кипа статистики – ею он собирался убедить разум слушателей после того, как полностью завладеет их чувствами. Теперь статистика казалась ему очень скучной. Когда его перебили, он собирался сказать, что упомянутый материальный прогресс недостижим без денег и что им, сидящим в зале барчестерцам, надлежит по-человечески и по-братски раскрыть свои кошельки. Он и впрямь попытался это сказать, но после роковой атаки со стороны кресла ему, как и всем остальным, было ясно, что истинная героиня дня – миссис Прауди. Звездный час мистера Смита миновал, и барчестерцы пропускали его призывы мимо ушей.

В итоге лекция закончилась на двадцать минут раньше, чем все ожидали, к большой радости господ Соуэрби и Сапплхауса, которые в тот вечер вынесли совместный вотум благодарности миссис Прауди. Сегодня до отхода ко сну они собирались еще повеселиться.

– Робартс, на два слова, – сказал мистер Соуэрби в дверях Механического института. – Не уезжайте вы с мистером и миссис Епископ. Мы собираемся поужинать в «Уонтлейском драконе», и, право слово, мы это заслужили после всего, что здесь вытерпели. Можете предупредить дворцового слугу, чтобы вас впустили попозже.

Марк задумался. Он охотно присоединился бы к застолью, если бы посмел, но, как многие его собратья, страшился миссис Прауди. А застолье и впрямь получилось очень веселым; не веселился только бедный мистер Гарольд Смит.

Глава VII. Воскресное утро

Наверное, в целом для Марка Робартса было лучше, что он не отправился после лекции в трактир. Джентльмены сели ужинать в одиннадцать, а спать легли почти в два. Не следует забывать, что на следующее утро, в воскресенье, ему предстояло говорить благотворительную проповедь в поддержку миссии, направляемой к островитянам мистера Гарольда Смита, и, надо заметить, за последние дни охота читать эту проповедь совершенно у него пропала.

Когда к нему только обратились с просьбой, он отнесся к задаче вполне ответственно, как было у него в обыкновении, и написал текст еще до отъезда из Фрамли. Однако с тех пор вся затея сделалась предметом насмешек, к которым Марк присоединился, не особо думая о своей проповеди, и теперь горячо жалел, что не может выбрать для нее другой предмет. На беду, те самые положения, на которые он особенно напирал, чаще всего вызывали шутки мисс Данстейбл и миссис Смит, да и его самого порядком веселили. Как он сможет с должным чувством говорить о них с кафедры, зная, что две дамы будут ловить его взгляд и поднимут проповедника на смех, как уже подняли лектора?

В данном случае Марк был несправедлив к одной из дам. Мисс Данстейбл, хоть и любила повеселиться и даже подурачиться, не имела ни малейшей склонности высмеивать религию и все, что считала с ней связанным. Надо полагать, она не относила миссис Прауди к числу религиозных предметов, поскольку охотно потешалась над этой дамой, но Марк, знай он мисс Данстейбл поближе, не сомневался бы, что на его проповеди она будет вести себя пристойно.

Однако он этого не знал и терзался беспокойством, поэтому в то утро встал пораньше с целью исправить что возможно. Он выпустил те места, где прямо говорилось про острова, – совершенно вычеркнул названия, над которыми все особенно смеялись, и вставил общие соображения, безусловно очень полезные, которыми льстился истребить всякое сходство с лекцией Гарольда Смита. Составляя проповедь, Марк, возможно, надеялся произвести большое впечатление, теперь был бы рад, пройди она незамеченной. Однако его воскресные неприятности еще только начинались. С вечера условились, что те, кто остановился в гостинице, позавтракают в восемь и тронутся ровно в половину девятого, чтобы заранее добраться до Чолдикотса и не спеша переодеться. Церковь стояла на территории поместья, близ длинной липовой аллеи, не доходя ворот, так что идти от дома мистера Соуэрби предстояло недалеко.

Миссис Прауди, сама встававшая рано, и слышать не хотела, чтобы ее гость – тем более священник – утром «дня субботнего» отправился завтракать в гостиницу. Что касается поездки в Чолдикотс, нарушающей «день субботний», тут она сама (без сомнения, с превеликой неохотой) дала согласие, но не хотела без надобности умножать беззаконие: мистер Робартс поедет с друзьями, однако после молитв и завтрака в семейном кругу. И миссис Прауди перед отходом ко сну отдала соответствующие распоряжения, к большому неудовольствию своих домашних.

Во всяком случае, к большому неудовольствию слуг! Епископ спустился к завтраку значительно позже. Теперь он во всем покорялся диктату жены; теперь, говорю я, ибо в начале епископского служения гордость на время вскружила ему голову. Теперь же он ни в чем не противился доброй женщине, которую даровало ему Провидение, а за это добрая женщина устраивала все к наибольшему его удобству. С каким же, наверное, удивлением епископ вспоминал, что некогда вел нечестивую войну против своей дражайшей половины!

Не показалась в столь ранний час и ни одна из мисс Прауди. Они, возможно, отсутствовали по другой причине. С ними миссис Прауди преуспела менее, чем с епископом. У них была собственная воля, крепнущая день ото дня. Из трех ее дочерей одна уже получила законное право диктовать свою волю достойнейшему молодому священнику той же епархии, преподобному Оптимусу Грею, но две другие, еще не обретшие такой власти, выказывали излишнюю склонность упражняться на домашних. Однако ровно в половине восьмого миссис Прауди была на месте, и домашний капеллан тоже, а равно мистер Робартс и слуги – все, за исключением одного безбожного лентяя.

– Где Томас? – спросила зоркая хозяйка, стоя с молитвенником в руках.

– С вашего позволения, мэм, у Томаса зуб разболелся.

– Зуб! – воскликнула миссис Прауди, однако очи ее изрекли нечто более страшное. – Скажи ему, чтоб зашел ко мне перед церковью.

И они перешли к молитвам. Читал, как и положено, капеллан, однако я не могу отделаться от мысли, что миссис Прауди несколько превысила границы своей власти, взяв на себя произнести благословение по окончании молитв. Произнесла она его, впрочем, четко, звучно и с бо́льшим достоинством, чем это было в силах капеллана.

Во все время завтрака миссис Прауди была сурова, и фрамлейский викарий ощущал безотчетное желание бежать из ее дома. Прежде всего, облачилась она без обычного скрупулезного внимания к требованиям своего высокого сана и, очевидно, намеревалась переодеться еще раз, прежде чем торжественно вступить под своды собора. На ней был большой чепец без лент, помимо тех, которыми он завязывался под подбородком; чепец, привычный для капеллана и слуг, но безобразный в глазах мистера Робартса, всю прошлую неделю видевшего епископскую супругу в богатых туалетах. Еще на ней был просторный темный капот, не поддерживаемый, в отличие от прочих ее нарядов, механизмом нижних юбок, и оттого усиливающий общее ощущение неповоротливой тяжести. Вдобавок она спустилась к завтраку в ковровых домашних туфлях, очень, без сомнения, удобных, но показавшихся гостю уродливыми и несуразными.

– Вам трудно бывает собрать домочадцев на ранние утренние молитвы? – спросила она, разливая чай.

– Не скажу, чтобы трудно, – ответил Марк, – но мы и не встаем обычно так рано.

– Приходским священникам нужно вставать рано, дабы подавать добрый пример селянам.

– Я подумываю завести утренние молитвы в церкви, – сказал мистер Робартс.

– Вздор, – возразила миссис Прауди, – и обычно хуже, чем вздор. Я знаю, куда это ведет. Вполне довольно трех воскресных служб и домашней молитвы. – И с этими словами она протянула ему чашку.

– Но у меня не бывает трех воскресных служб, миссис Прауди.

– Значит, надо завести. Где еще бедным людям проводить воскресенье, как не в церкви? Епископ намерен в следующем своем послании рекомендовать это самым решительным образом, и вы, полагаю, подчинитесь его желанию.

Марк не ответил и сосредоточил все внимание на яйце всмятку.

– Полагаю, у вас во Фрамли не очень большой штат прислуги?

– В викариате?

– Ну да, вы ведь живете в викариате?

– Конечно. Нет, не очень большой, только чтобы содержать дом в порядке и смотреть за детьми.

– Это очень богатый приход, – сказала она. – Очень богатый. Я даже не помню, есть ли у нас самих такой, если не считать Пламстеда, прихода архидьякона. Он сумел найти себе тепленькое местечко.

– Его отец был барчестерским епископом.

– О, я знаю про него все. Подозреваю, без этого он вряд ли стал бы архидьяконом. Дайте-ка вспомнить. Ваш приход ведь дает восемьсот фунтов годовых, мистер Робартс? А вы еще так молоды! Полагаю, вы застраховали свою жизнь на крупную сумму.

– Да, миссис Прауди, на довольно крупную.

– И ведь у вашей жены тоже было кое-какое состояние? Не всем нам выпадает счастье так хорошо устроиться в жизни, а, мистер Уайт? – шутливо добавила миссис Прауди, обращаясь к капеллану.

Миссис Прауди была женщина властная, но властной была и миссис Лофтон, так что, казалось бы, мистер Робартс мог привыкнуть к женскому диктату. Однако сейчас, жуя поджаренный хлеб, он невольно сопоставлял этих двоих. Леди Лофтон порой раздражала его своими маленькими попытками командовать, но, сравнивая даму светскую и церковную, он думал, насколько же легче и приятнее власть первой. К тому же леди Лофтон дала ему приход и жену, а миссис Прауди не дала ему ровно ничего.

Сразу после завтрака мистер Робартс ускользнул в «Уонтлейский дракон», отчасти потому, что устал от миссис Прауди в утреннем неглиже, отчасти с намерением поторопить друзей. Он уже изводился почти как мистер Гарольд Смит накануне вечером и не особо верил в пунктуальность миссис Смит. Когда он пришел в гостиницу и спросил, закончен ли завтрак, ему ответили, что никто из его друзей еще не спускался. Половина девятого, когда им следовало выехать, уже миновала. Он тотчас поднялся к мистеру Соуэрби и застал того за бритьем.

– Не волнуйтесь, – сказал этот джентльмен. – Вы со Смитом поедете в моем фаэтоне, и лошади домчат за час. Да мы и все успеем вовремя. Сейчас вытащим всех из постели.

И мистер Соуэрби, разными ладами колокольчиков созвав прислугу обоего пола, отрядил ее по разным номерам.

– Думаю, я найму двуколку и поеду тотчас, – сказал Марк. – Сами понимаете, мне негоже опаздывать.

– Нам всем негоже опаздывать, а насчет двуколки все вздор. Только даром выбросите соверен, а мы обгоним вас на дороге. Пойдите и распорядитесь, чтобы подавали чай, и пусть приготовят счет. Можете и оплатить его сразу, если хотите. Хотя, думаю, лучше предоставить это барону Борнео, а?

Марк спустился, и велел подавать чай, и попросил счет, потом заходил по комнате, поглядывая на часы и нервно ожидая, когда на лестнице раздадутся шаги его друзей. При этом он раздумывал, пристало ли ему проводить так воскресное утро, пристало ли ему ждать, изводясь мучительным нетерпением, а затем нестись галопом двенадцать миль, чтобы не опоздать с проповедью? Не лучше ли завтрак в собственном уютном доме, когда Фанни сидит напротив за столом, а детки ползают по полу, спокойное приготовление к проповеди и теплое рукопожатие леди Лофтон после службы?

Он уверял себя, что должен поддерживать знакомство с Гарольдом Смитом, Соуэрби и герцогом Омниумом, если намерен продвигаться в жизни, как и другие. Но что ему за радость от этих знакомств? Чем прошедшие дни способствовали его продвижению? По правде сказать, он был не очень-то доволен собой в то воскресное утро, когда заказывал чай для миссис Гарольд Смит и баранью отбивную для мистера Соуэрби.

В начале десятого все собрались, но и тогда Марк не сумел убедить дам, что следует торопиться; во всяком случае, миссис Смит, которая была в компании заводилой, никак не могла этого понять. Когда Марк снова заговорил о том, чтобы нанять двуколку, мисс Данстейбл так решительно объявила о намерении ехать с ним, что мистер Смит даже проглотил второе яйцо быстрее первого, лишь бы не допустить подобной катастрофы. А потом Марк все-таки заказал двуколку, и миссис Смит заметила, что в таком случае ей можно не торопиться, но тут слуга сообщил, что все гостиничные лошади разобраны, кроме пары, из которой ни одна лошадь не может ходить в одиночной упряжке. И впрямь, половину конюшни уже наняли спутники мистера Соуэрби.

– Тогда я возьму пару, – сказал Марк, не помня себя от нетерпения.

– Вздор, Робартс, мы уже готовы. Лошади ему не понадобятся, Джеймс. Ну что, Сапплхаус, идем?

– Так я все-таки должна торопиться? – спросила миссис Гарольд Смит. – Какие же переменчивые эти мужчины! Можно мне хотя бы выпить еще полчашки чаю, мистер Робартс?

Марк, который уже рассердился не на шутку, отвернулся к окну. В этих людях совсем нет милосердия, сказал он себе. Они прекрасно понимали его волнение и только смеялись над ним. Возможно, он не задумался, что накануне вечером так же подшучивал над Гарольдом Смитом.

– Джеймс, – сказал он, поворачиваясь к слуге, – я все-таки возьму пару, прямо сейчас, пожалуйста.

– Да, сэр, через пятнадцать минут, сэр, только Нэд, сэр, форейтор, сэр, боюсь, сэр, он еще завтракает, сэр, но мы живо его поторопим, сэр!

Однако прежде, чем сыскали Нэда и запрягли пару, миссис Смит окончательно надела шляпку, и в десять все тронулись. Марк и впрямь оказался в фаэтоне с Гарольдом Смитом, да только фаэтон ехал не быстрее прочих экипажей – впереди всех, но с той же скоростью. Когда викарий взглянул на часы и увидел, что уже одиннадцать, до чолдикотских ворот оставалось еще с милю, а лошади были все в мыле. Церковные колокола умолкли, как раз когда экипажи въехали в деревню.

– Ну вот, вы все-таки успели вовремя, – заметил Гарольд Смит. – Лучше, чем я вчера.

Робартс не мог объяснить, что священник (а тем более участвующий в службе) не должен вбегать в последнюю минуту, что он должен входить степенно, а не врываться впопыхах.

– Здесь остановимся, сэр? – спросил форейтор, осаживая лошадей перед самыми церковными дверями, в толпе прихожан.

Однако Марк не предусмотрел такого сильного опоздания и сперва сказал, что ему нужно заехать в дом; затем, когда лошади уже тронулись, сообразил, что за облачением можно послать. Соответствующие распоряжения он отдал, выходя из фаэтона. Теперь к церкви подъехали два других экипажа, и в дверях произошли шум и суматоха, совершенно, на взгляд Марка, неприличные. Джентльмены громко разговаривали, а миссис Гарольд Смит объявила, что не взяла молитвенник и вообще чересчур устала, так что поедет в дом отдыхать. Две другие дамы последовали ее примеру, предоставив мисс Данстейбл идти в церковь одной, чему та, впрочем, нисколько не огорчилась. Затем один джентльмен из их общества, имевший дурную привычку сквернословить, ругнулся на что-то, проходя совсем близко к Марку. Так они вошли в церковь, как раз когда там читали отпущение грехов. Марк Робартс ощутил жгучий стыд. Если ради успеха в жизни надо терпеть такое, не лучше ли заранее отказаться от успеха?

Проповедь его не обратила на себя особого внимания. Миссис Гарольд Смит, к радости Марка, в церкви не было, остальные слушали без интереса. Тема утратила прелесть новизны для всех, кроме обычных прихожан, окрестных фермеров и батраков; «высшее общество» на большой скамье сквайра ограничилось тем, что выразило свое участие скромными пожертвованиями. Мисс Данстейбл, впрочем, дала десять фунтов, так что в целом для скромного Чолдикотса сумма составилась вполне порядочная.

– А теперь я надеюсь больше в жизни не услышать и слова о Новой Гвинее, – объявил мистер Соуэрби, когда они после церкви собрались в гостиной у камина. – Можно считать, что эта тема умерла и похоронена, верно, Гарольд?

– Безусловно, ее насмерть убила вчера та ужасная женщина, миссис Прауди, – заметила миссис Гарольд.

– Удивляюсь, что вы не ринулись к ней и не вытащили ее из кресла, – сказала мисс Данстейбл. – Я этого ждала и опасалась пострадать в схватке.

– Никогда не видела, чтобы дама позволяла себе такую наглость, – добавила мисс Керриджи, компаньонка мисс Данстейбл.

– Я тоже. По крайней мере, в общественном месте, – согласился доктор Изимен, врач, тоже часто ее сопровождавший.

– Вот уж наглости ей не занимать, – сказал мистер Сапплхаус. – К счастью для бедного епископа, которого Бог этим качеством обделил.

– Я толком не расслышал, что она сказала, – проговорил мистер Гарольд Смит, – и потому не мог ей ответить. Что-то по поводу воскресенья, кажется.

– Она выразила надежду, что вы не заставите островитян осквернять день субботний поездками в экипажах, – ответил мистер Соуэрби.

– И настоятельно просила завести у них школы дня Господнего, – подхватила миссис Смит.

И они разобрали миссис Прауди по косточкам, начиная с верхней ленты на чепце и заканчивая подошвами домашних туфель.

– И она хочет, чтобы бедные священники влюблялись в ее дочерей, а это труднее всего, – сказала мисс Данстейбл.

Так что остаток дня прошел довольно весело, но, отправляясь спать, наш викарий не чувствовал, что провел воскресенье с пользой.

Глава VIII. Гатерумский замок

Во вторник утром Марк получил письмо от жены вместе с вложенными в него десятью фунтами, что как нельзя лучше аттестует честность барсетширских почтовых служащих. Письмо это, написанное в спешке, покуда почтальон Робин пил единственную кружку пива (а даже если ему и долили потом еще полкружки, что с того?), дышало тем не менее любовью и торжеством.

У меня всего полминутки, чтобы отправить тебе деньги, – говорилось в нем, – почтальон уже ждет. При встрече объясню, отчего такая спешка. Сообщи мне, дошли ли деньги. Сейчас уже все хорошо, леди Лофтон была у меня минуту назад. Ей это не очень понравилось, я хочу сказать, про Гатерумский замок, но ты ни слова от нее не услышишь. Только запомни: через неделю в среду ты должен обедать во Фрамли-Корте. Я за тебя обещала. Ты ведь приедешь, не правда ли, дорогой? Если ты загостишься там дольше, чем обещал, я приеду и увезу тебя силком. Но я уверена, что ты не задержишься. Да благословит тебя Господь, родной! Мистер Джонс прочел нам ту же проповедь, что во второе воскресенье после Пасхи. Два раза в один год – это уж чересчур. Да благословит тебя Господь! Детки здоровы, Марк крепко тебя целует. Твоя Ф.

Читая письмо и убирая деньги в карман, Робартс чувствовал, что оно гораздо утешительнее, чем он заслуживает. Ясно было, что произошла стычка, что Фанни доблестно сражалась на стороне мужа и одержала верх и что победой этой она обязана вовсе не правоте своего дела. Он часто убеждал себя, что не должен бояться леди Лофтон, и все равно известие, что упреков не будет, принесло ему огромное облегчение.

В следующую пятницу все отправились к герцогу. Как оказалось, епископ и миссис Прауди приехали еще раньше; были тут и многие другие лица, значительные в высшем свете как таковом или, по крайней мере, в высшем свете Западного Барсетшира. Был здесь лорд Воанергес, старик, имеющий обо всем свое непререкаемое мнение. Все, включая самого герцога, смотрели на него как на властителя дум – монарха отнюдь не конституционного, короля или, вернее даже, императора, взявшего на себя повелевать в сфере мысли без какой-либо помощи министров. Был здесь и барон Брол, член Высокого суда ее величества, записной весельчак, впрочем довольно язвительный в своей веселости. Был и мистер Грин Уокер, молодой, но многообещающий политик, тот самый, что недавно прочел лекцию на популярную тему своим избирателям на Железнодорожном узле Кру. Мистер Грин Уокер доводился племянником маркизе Хартлтоп, а маркиза Хартлтоп была приятельницей герцога Омниума. Марк Робартс возликовал, узнав, из кого состоит общество, куда его так настойчиво зазывали. Разумно ли было бы отказаться от такого приглашения ради предрассудков леди Лофтон?

По случаю такого числа важных гостей распахнули парадные двери Гатерумского замка. Огромный зал, украшенный трофеями – итальянскими мраморными бюстами и доспехами с Уордор-стрит, – наполнился множеством господ и дам и огласился эхом множества шагов. Когда прибыл Марк с мистером Соуэрби и мисс Данстейбл (на сей раз она все-таки ехала в фаэтоне, а Марку досталось заднее откидное сиденье), герцог был в гостиной и встретил их с несравненной учтивостью.

– Ах, мисс Данстейбл, – воскликнул он, беря ее за руку и усаживая в кресло у камина, – теперь я впервые чувствую, что Гатерумский замок был построен недаром.

– Никто и не думает, что он был построен даром, ваша светлость, – ответила мисс Данстейбл. – Уверена, архитектор так не думал, когда получал по счету.

И она поставила ноги на каминную решетку так непринужденно, будто ее отец тоже был герцогом, а вовсе не торговцем снадобьями.

– Мы отдали самые точные распоряжения касательно попугая, – сказал герцог.

– Ах! Но я не взяла его с собой.

– …а я распорядился специально построить большую клетку – в точности какие у попугаев на их родине. Что же, мисс Данстейбл, я считаю, вы поступили нелюбезно. Может быть, еще не поздно за ним послать?

– Они с доктором Изименом путешествуют вместе. По правде сказать, я не решилась отнять у доктора Изимена его спутника.

– А что? Я бы построил для доктора другую клетку. Должен сказать, мисс Данстейбл, честь, которую вы мне оказываете, утратила половину блеска. Но пудель-то… я по-прежнему рассчитываю на пуделя.

– И надежды вашей светлости не будут обмануты. – Мисс Данстейбл огляделась, как будто была уверена, что кто-нибудь внес за ней следом ее собачку. – Я должна пойти о нем позаботиться. Только подумать, что его могли поместить с собаками вашей светлости! Какой ему будет дурной пример!

– Мисс Данстейбл, это что, личный выпад?

Однако дама уже отошла от камина, и герцог смог приветствовать остальных гостей, что и сделал весьма радушно.

– Соуэрби, – проговорил он, – сердечно рад, что вы пережили лекцию. Должен сказать, я за вас опасался.

– Меня оживили горячительными напитками в «Уонтлейском драконе», хоть и не скоро. Позвольте представить вашей светлости мистера Робартса, который при том случае был менее удачлив. Его пришлось унести в епископский дворец и подвергнуть самым серьезным врачебным мерам.

Герцог пожал Марку руку, заверив, что рад знакомству и что много о нем наслышан, затем осведомился о лорде Лофтоне и выразил сожаление, что не уговорил того приехать в Гатерумский замок.

– Но я слышал, что в конце лекции вас развлекли, – продолжал герцог. – Там ведь был второй лектор, совершенно затмивший бедного Гарольда Смита.

На это Соуэрби уморительно изобразил в лицах эпизод с миссис Прауди.

– Разумеется, это бесповоротно сгубило лекторскую карьеру вашего зятя, – со смехом проговорил герцог.

– Если так, мы все перед миссис Прауди в неоплатном долгу, – ответил Соуэрби.

Тут подошел сам Гарольд Смит и выслушал от герцога самые искренние поздравления с успешной лекцией в Барчестере. Внимание Марка Робартса, который только что отвернулся от камина, привлек громкий голос мисс Данстейбл, которая по пути через гостиную встретила какую-то задушевную приятельницу и ничуть не скрывала радость.

– Ну, ну, ну! – воскликнула она и ринулась к очень тихой с виду, но хорошо одетой и привлекательной молодой даме, которая шла к ней под руку с джентльменом (как оказалось, это были муж и жена). – Ну, ну, ну! Я и надеяться не смела!

Мисс Данстейбл заключила даму в объятия и осыпала ее поцелуями, потом, завладев обеими руками джентльмена, крепко их пожала.

– А мне столько всего надо вам сказать! – продолжала она. – Вы расстроили все мои планы. Мэри, дорогая, сколько вы здесь пробудете? Я уеду… дайте-ка вспомнить… забыла когда, но у меня все записано. Отсюда я к миссис Прауди и там наверняка вас не встречу. Как поживает ваш родитель, Фрэнк?

Джентльмен, которого назвали Фрэнком, ответил, что родитель в добром здравии, «бредит гончими, как всегда, вы же знаете, собаки – его жизнь».

– Что ж, дорогой, это лучше, чем если бы они стали его смертью, как случилось с тем бедным джентльменом, которого потом изваяли в виде статуи. Но кстати, о гончих, Фрэнк, до чего худо пекутся о лисах в Чолдикотсе! Я ездила там на охоту…

– Вы – и на охоту? – изумилась молодая дама, которую назвали Мэри.

– А почему мне нельзя ездить на охоту? Я вам скажу, там была миссис Прауди, и она тоже ездила. Но не затравили ни одной лисицы, и, если желаете знать правду, все было как-то вяло.

– Вы были в неподходящей части графства, – сказал джентльмен по имени Фрэнк.

– Разумеется. Уж не сомневайтесь, если я когда-нибудь захочу охотиться всерьез, то поеду в Грешемсбери.

– Или в Боксолл-Хилл, – промолвила молодая дама, – вы увидите, что там охотятся так же рьяно, как в Грешемсбери.

– И с большей осмотрительностью, следовало бы тебе добавить, – сказал джентльмен.

– Ха! Ха! Ха! – рассмеялась мисс Данстейбл. – Знаю я вашу осмотрительность! Однако вы еще ничего не сказали мне про леди Арабеллу.

– Матушка вполне здорова, – ответил джентльмен.

– А доктор? Кстати, дорогая, я получила от доктора такое письмо, не далее как третьего дня. Я вам покажу завтра у себя в комнате. Но учтите, это все должно быть в строжайшем секрете. Если доктор будет продолжать в таком духе, то окажется в Тауэре, или в Ковентри, или в Синей книге, или еще в каком-нибудь ужасном месте.

– Что же он такого написал?

– Не вашего ума дело, мастер Фрэнк; вам я письмо не покажу, будьте покойны. Но если ваша жена трижды поклянется на щипцах и кочерге, что будет хранить молчание, я ей покажу. А вы уже совсем обустроились в Боксолл-Хилле?

– Лошади Фрэнка обустроены, и собаки уже почти, – ответила жена Фрэнка, – но я не могу сказать того же об остальном.

– Что ж, самое интересное впереди. Сейчас мне надо идти переодеваться, но, Мэри, обязательно загляните ко мне вечером; я столько всего должна вам сказать.

И с этими словами мисс Данстейбл вышла из комнаты.

Все это говорилось так громко, что Марк Робартс слышал каждое слово – вернее, все, что говорила мисс Данстейбл. Потом ему рассказали, что это молодой Фрэнк Грешем из Боксолл-Хилла, сын старого мистера Грешема из Грешемсбери. Фрэнк недавно женился на богачке, наследнице огромного состояния, больше, как уверяют, чем у мисс Данстейбл, а поскольку свадьба была всего полгода назад, весь Барчестер по-прежнему обсуждает это событие.

– Эти две богатые наследницы очень дружны, не правда ли? – заметил мистер Сапплхаус. – Свояк свояка… А ведь еще совсем недавно говорили, что молодой Грешем женится на мисс Данстейбл.

– Да она ему почти в матери годится! – удивился Марк.

– Ему было все одно, лишь бы жениться на деньгах. Всем известно, что он даже делал ей предложение.

* * *

– Я получил письмо от Лофтона, – сказал ему мистер Соуэрби на следующее утро. – Он уверяет, что вся задержка случилась по вашей вине. Вы должны были изложить дело леди Лофтон, и он ничего не предпринимал, пока не получит от вас известий. По всему выходит, что вы так ничего ее милости и не сказали.

– Не сказал, конечно. Лофтон поручил мне изложить ей дело, когда она будет в подходящем расположении духа. Если бы вы знали леди Лофтон, как я, то понимали бы, что она не каждый день бывает в подходящем расположении для подобного разговора.

– А я должен был ждать бесконечно, потому что вы двое трусите перед старухой! Впрочем, теперь я против нее слова не скажу; дело уладилось.

– Так ферму продали?

– Ничего подобного. Вдова не могла допустить такого осквернения лофтонских акров, поэтому продала на пять тысяч государственных ценных бумаг и отправила деньги Лофтону в подарок – без единого слова, только выразила надежду, что это покроет его нужды. Хотел бы я, чтоб у меня была матушка.

Марк не нашел в себе сил ответить, но почувствовал внезапный укор совести и пожалел, что он здесь, а не во Фрамли. Он неплохо знал, какие у леди Лофтон доходы и как они тратятся. Доходы были для одинокой дамы немалые, однако она жила широко и щедро помогала бедным; надобности копить у нее не было, и годовой доход обычно расходовался за год. Марк знал это, как знал и то, что никакая причина, кроме полной невозможности, не заставит ее умерить благотворительность. Сейчас она отдала часть своего капитала, чтобы спасти земли сына – сына, который был куда ее богаче и не тратил столько на других.

И еще Марк знал, на что потребовались деньги. Между лордом Лофтоном и Соуэрби было какое-то неулаженное денежное дело, связанное со скачками, и тянулось оно уже четыре года, почти с самого совершеннолетия лорда Лофтона. Тот не раз говорил Робартсу с большой обидой, что Соуэрби поступает с ним бессовестно, требует денег, на которые не имеет права, даже грозился передать дело на рассмотрение Жокейского клуба. Однако Марк, зная, как мало лорд Лофтон смыслит в подобных делах, и не веря, что Соуэрби может и впрямь обмануть его друга, успокоил гнев молодого лорда и посоветовал обратиться к посредничеству третьего лица. Дальше Робартс обсуждал это с самим мистером Соуэрби, тогда и началось их сближение. Дело положили решить третейским судом, посредника назовет мистер Соуэрби. Когда посредник решил не в пользу лорда Лофтона, тот легко принял неудачу; гнев его уже остыл.

– Они меня обобрали, – со смехом сказал он Марку, – но ничего не попишешь, за опыт надо платить. Конечно, Соуэрби считает, что все правильно; я обязан так думать.

Затем последовало новое промедление, и часть денег пришлось выплатить третейскому судье, и был выписан вексель; один лишь Бог и евреи ведают, сколько всего денег отдал лорд Лофтон, а в итоге он от имени Соуэрби вручил какому-то гнусному ростовщику огромную сумму в пять тысяч фунтов, взятую из средств его матери, леди Лофтон!

Марк, размышляя об этом, не мог не почувствовать определенную враждебность к мистеру Соуэрби, не мог не заподозрить, что тот дурной человек. Нет, разве он не должен был понять, что Соуэрби – негодяй? Однако он по-прежнему гулял с ним по герцогскому парку и обсуждал дела лорда Лофтона, по-прежнему с интересом слушал, что Соуэрби говорил о собственных делах.

– Меня ободрали как липку, – жаловался тот, – но я все равно выберусь. Вот только эти евреи, Марк, – (в последние дни они были уже совершенно на короткой ноге), – что бы вы ни делали, держитесь от них подальше. Я целую комнату могу обклеить их векселями, но ничего не могу с них стребовать, а они вечно требуют что-то с меня!

Выше я сказал, что с делом лорда Лофтона было покончено, но теперь выходило, что не совсем покончено.

– Скажите Лофтону, что все его векселя погашены, кроме того, что у канальи Тозера. У Тозера, я полагаю, один вексель – тот, который он не погасил при возобновлении. Но я поручу моему поверенному Гамптону разобраться. Это обойдется в фунтов десять-двадцать, не больше. Напомните Лофтону при встрече?

– Вы, скорее всего, увидитесь с Лофтоном раньше меня.

– А я вам разве не сказал? Он тотчас поехал во Фрамли; вы его увидите сразу по возвращении.

– Во Фрамли?

– Да. Скромный материнский подарок растрогал сыновнее сердце. Он поспешил домой отплатить за вдовьи луидоры нежными ласками. Право, жаль, что у меня нет матушки.

И Марк вновь почувствовал, что боится мистера Соуэрби, однако по-прежнему не находил в себе сил с ним разорвать.

В замке много толковали о политике. Не то чтобы герцог охотно поддерживал такие разговоры. Он был виг – могучий и неколебимый, и весь свет это знал. Ни один противник не посмел бы тайно склонять его на свою сторону, ни один собрат по партии не посмел бы усомниться в его политических взглядах. Однако он был такой виг, который редко оказывает практическую помощь какой-либо группе людей или практическое противодействие какой-либо другой. Все это было для него чересчур мелко. Во время выборов он поддерживал и всякий раз проводил в парламент кандидатов-вигов. За это один министр-виг сделал его лордом-наместником графства, а от другого он получил орден Подвязки. Впрочем, для герцога Омниума все это разумелось само собой. Он родился стать лордом-наместником и рыцарем ордена Подвязки.

И все же, невзирая на его равнодушие, Гатерумский замок считался таким местом, где политики могут полушутя-полусерьезно составлять свои маленькие интриги. Намекали даже, что мистер Сапплхаус и Гарольд Смит, а также двое-трое других здесь именно с этой целью. Мистер Фодергилл тоже был видным политиком; считалось, что он доподлинно знает мысли герцога, а мистера Грина Уокера, племянника маркизы, герцог намеревается продвигать. Мистер Соуэрби был собственным депутатом герцога, ибо представлял в парламенте его округ. Так что в целом обстановка способствовала обмену свежими мыслями.

Тогдашний премьер-министр, хоть и вызывал у многих раздражение, не был совсем уж неуспешлив. Он привел Русскую войну к завершению, пусть и не славному, но все же куда лучшему, чем англичане одно время могли надеяться. И с индийским мятежом все получилось на удивление благополучно. Правда, многие, включая тех, кто его поддерживал, говорили, что победу нельзя приписывать ему. В Индии явились великие люди и все сделали. Даже за назначенным им генерал-губернатором отказывались признавать заслуги в свершениях, достигнутых под его началом. Имелось много причин сомневаться в человеке у кормила власти. Тем не менее он был удачлив. Ничто так не красит государственного мужа, как успех!

Теперь же, когда черные дни миновали, возник вопрос, не слишком ли велики его успехи. Человек, приковавший Фортуну к колесам своей колесницы, разъезжает с чересчур уж гордым видом. Иные слуги уверены, будто хозяину без них не обойтись; бывают такими и слуги общества. Что, если чрезмерно удачливый министр – из их числа? А простому и честному депутату нижней палаты обидно слышать насмешки в ответ на вопросы, задавать которые – его долг перед избирателями. Если чрезмерно удачливый министр не в силах скрыть свой триумф, но разъезжает с гордым видом и насмехается над простыми честными депутатами – а порой, что совсем возмутительно, даже не над простыми! – не пора ли на время подвергнуть его остракизму?

– Не бросить ли нам против него свои черепки? – спрашивает мистер Гарольд Смит.

– Да, бросим наши черепки, – говорит мистер Сапплхаус, готовый, как Юнона, мстить за свои отверженные прелести. А уж если мистер Сапплхаус объявил кого своим врагом, все знают, что обидчику не поздоровится и многострадальный глава кабинета падет под тяжестью страшных ударов. – Да, мы бросим наши черепки.

И мистер Сапплхаус, сверкая глазами, встает с кресла.

– Неужто у Греции нет столь же достойных сынов? Есть, и куда более достойные, чем этот предатель отечества. О человеке надо судить по его друзьям. – И мистер Сапплхаус указывает на восток, где обитают наши драгоценные союзники-французы, к которым глава кабинета якобы питает излишнюю любовь.

Жест этот понятен всем, даже мистеру Грину Уокеру.

– Я не знаю, есть ли от него сейчас прок хоть кому-нибудь из нас, – говорит даровитый депутат от Железнодорожного узла Кру. – На мой вкус, он чересчур заносчив, и многие мои знакомые тоже так думают. Вот мой дядя…

– Он превосходнейший человек… – произнес мистер Фодергилл, опасаясь, возможно, что рассказ мистера Уокера о дяде будет не слишком им интересен, – но суть в том, что от одних и тех же лиц устаешь. Никто не захочет есть куропаток каждый день. Мне, конечно, до этого никакого дела нет, но я, безусловно, был бы рад перемене блюд.

– Если мы просто выполняем указания и у нас нет своего голоса, то непонятно, зачем вообще идти в парламент, – сказал мистер Соуэрби.

– Абсолютно незачем, – подхватил мистер Сапплхаус. – Мы предаем своих избирателей, подчиняясь такому диктату.

– Так сменим его, – сказал мистер Соуэрби, – дело это, по сути, в наших руках.

– Вот-вот, – вставил мистер Грин Уокер. – Мой дядя так всегда и говорит.

– Манчестерцы будут только рады такому случаю, – сказал Гарольд Смит.

– Что до джентльменов, оставшихся на бобах, – продолжал мистер Соуэрби, – едва ли они откажутся поднять плод, который мы стряхнем с дерева.

– Это уж будь как будет, – ответил мистер Сапплхаус.

Разве не он должен спасти отечество? А коли так, почему бы ему самому не поднять плод? Разве величайшая сила в стране не указала на него как на такого спасителя? Пусть страна больше не нуждается в спасении, что с того? Настанут и другие времена. Да, война как-то закончилась без его участия, но разве не идут толки о новых войнах? Он подумал о стране, на которую недавно указал, и об этом друге его врагов. По всему выходило, что дело для могучего спасителя еще найдется. Общественное мнение проснулось и знает, чего требовать. Когда человек вообразит, будто его призывает глас народа, он проникается удивительной верой в мудрость этого гласа. Vox populi vox Dei. «Не так ли было всегда?» – спрашивает он себя при каждом пробуждении и при каждом отходе ко сну. Мистеру Сапплхаусу мнилось, что он в Гатерумском замке кукловод, а все остальные – марионетки. Всегда приятно чувствовать, что твои друзья – марионетки, которых ты дергаешь за ниточки. Но что, если мистер Сапплхаус сам был марионеткой?

Несколько месяцев спустя, когда многострадального главу кабинета и впрямь вынудили уйти, когда черепки с его именем сыпались один за другим, когда он столько раз восклицал: «И ты, Брут!», что слова эти запечатлелись на его губах, повсюду было много разговоров о великом комплоте Гатерумского замка. Герцог Омниум, утверждала молва, обдумал положение дел и, узрев орлиным оком, что для блага соотечественников необходимо предпринять решительный шаг, тут же призвал к себе многих членов нижней палаты, а также нескольких членов верхней (особо подчеркивали, что в их числе был многочтимый и многомудрый лорд Воанергес); и здесь-то, на тайном конклаве, герцог поведал государственным мужам свои взгляды. Тогда-то все согласились с ним, что глава кабинета, хоть и виг, должен пасть. Отечество того требовало, и герцог исполнил свой долг. Так, гласила молва, было положено начало славному союзу, который добился падения кабинета и (добавляла газета «Добродетельная сиротка») спас Отечество. Однако «Юпитер» всю заслугу приписал себе, и «Юпитер» не сильно ошибался. Вся заслуга принадлежала «Юпитеру» – в этом, как и во всем остальном.

Тем временем герцог Омниум принимал гостей по-царски, но не особо снисходил до разговоров о политике с мистером Сапплхаусом или Гарольдом Смитом. Что до лорда Воанергеса, он в то утро, когда произошел вышеописанный разговор, учил мисс Данстейбл научным принципам пускания мыльных пузырей.

– Ах! – воскликнула мисс Данстейбл, осыпаемая искрами его познаний. – Я всегда думала, что мыльный пузырь – это мыльный пузырь, и не задавалась вопросом почему. Ни одного человека это не заботит.

– Простите, мисс Данстейбл, – отвечал старый лорд, – одного заботит, хотя девятистам девяноста девяти это безразлично.

– И девятистам девяноста девяти куда лучше живется без этих знаний, – сказала мисс Данстейбл. – Что радости в призраке, если видел, как его мазали фосфором?

– Истинная правда, моя дорогая. «Коли незнанье – благодать, то глупо мудрости искать». Все дело в этом «коли».

На это мисс Данстейбл запела:

 
– Пусть каждого цветка в росе
Мне ведомо названье… —
 

остальное вы знаете, милорд.

Лорд Воанергес знал почти все, но не знал этого, и мисс Данстейбл продолжила:

 
– Без мощи Иеговы все
Мои ничтожны знанья.
 

– Истинная правда, мисс Данстейбл, – сказал лорд, – но почему не совместить мощь и знание каждого цветка? Может быть, одно поможет другому.

В целом, боюсь, победа в споре осталась за лордом Воанергесом. Впрочем, он всегда побеждал в спорах.

Все общество отметило, что герцог особенно внимателен к молодому мистеру Фрэнку Грешему, тому самому, которого вместе с женой так пылко приветствовала мисс Данстейбл. Этот мистер Грешем был самый богатый нетитулованный землевладелец графства и, по слухам, собирался на следующих выборах баллотироваться от Восточного Барсетшира. Дела Восточного Барсетшира герцога занимали мало, к тому же все знали, что молодой Грешем будет выдвигаться как консерватор. Однако изобилие акров и денег делали его достойным герцогского внимания. Мистер Соуэрби тоже был с ним любезен донельзя, что неудивительно, ведь этот молодой человек мог одним росчерком пера превратить клочок бумаги в банкноту почти баснословной ценности.

– Так восточнобарсетсширские гончие теперь у вас в Боксолл-Хилле? – спросил герцог.

– Гончие у меня, – ответил Фрэнк, – но я им не хозяин.

– О! Понимаю.

– Они принадлежат отцу. Но Боксолл-Хилл ближе к центру графства, чем Грешемсбери. Собакам и лошадям ближе добираться.

– Боксолл-Хилл и впрямь в центре всего.

– О да!

– А как поживают ваши заросли дрока?

– Неплохо. Дрок ведь не везде растет, а жаль.

– Вот и я это говорю Фодергиллу. А где слишком много лесу, там лисиц из него не выгонишь.

– У нас в Боксолл-Хилле нет ни единого деревца, – заметила миссис Грешем.

– Ах да, вы же там недавно; зато в Грешемсбери леса хоть отбавляй. Тамошний лес ведь больше нашего, не так ли, Фодергилл?

Мистер Фодергилл ответил, что грешемсберийские леса весьма обширны, но, на его взгляд…

– О да, знаю! Послушать Фодергилла, так и Шварцвальд былых времен не сравнится с гатерумскими лесами!

Мистер Фодергилл сказал, что да, он воспитан в этом убеждении и намерен с ним умереть.

– Экзотические деревца, которые вы посадили в Боксолл-Хилле, прекрасны, великолепны!

– Я бы предпочел один гордо стоящий старый дуб всем экзотическим деревцам мира, – с необычным красноречием объявил Фрэнк Грешем.

– Вырастут в свое время, – ответил герцог.

– Но это время наступит не при моей жизни. Так значит, чолдикотский лес вырубят, мистер Соуэрби?

– Не могу сказать. Его сведут. Я тамошний смотритель с двадцати двух лет, но еще не знаю, означает ли это вырубку.

– Это значит, его не только вырубят, но и выкорчуют, – сказал мистер Фодергилл.

– Форменное безобразие, – возмутился мистер Фрэнк Грешем. – И если мне позволено сказать, только правительство вигов могло до такого дойти.

– Ха-ха! – рассмеялся его светлость. – В любом случае я убежден, что, сделай это консервативное правительство, виги негодовали бы так же, как сейчас вы.

– Я скажу, что вам надо сделать, мистер Грешем, – произнес мистер Соуэрби. – Предложите купить все земли короны в Западном Барсетшире; их с большой охотой продадут.

– А мы будем рады приветствовать вас по эту сторону границы, – добавил герцог.

Молодой Грешем был невольно польщен. Мало кому в графстве такое могли предложить иначе как в шутку. Неизвестно, хватило бы самому герцогу свободных денежных средств купить Чолдикотские угодья, но что у него, Грешема – вместе с женой, – такие средства есть, никто не сомневался. И тут мистер Грешем вспомнил свой первый визит в Гатерумский замок. Тогда он был беден, и герцог обошелся с ним не сказать что слишком любезно. Трудно богатому не полагаться на свои богатства! труднее, чем верблюду пройти через игольное ушко.

Весь Барсетшир – во всяком случае, весь Западный Барсетшир – знал, что мисс Данстейбл пригласили сюда, дабы мистер Соуэрби мог на ней жениться. Не утверждали, что самой мисс Данстейбл это известно, но предполагалось, что все сладится само собой. Мистер Соуэрби совсем обнищал, однако был умен, остроумен, хорош собой и член парламента. Он вращался в свете, происходил из древнего рода и владел старинным поместьем. Чего еще она могла желать? Ее первая молодость давно миновала, и следовало подумать о замужестве.

Слухи эти были вполне справедливы как в отношении самого мистера Соуэрби, так и в отношении многих его друзей. Его сестра, миссис Гарольд Смит, для этой самой цели завязала с мисс Данстейбл близкую дружбу. Епископ, многозначительно кивнув, признал, что партия была бы очень удачной. Миссис Прауди дала свое одобрение. Мистеру Сапплхаусу объяснили, что на время пребывания в замке он должен руководствоваться принципом «руки прочь», и даже сам герцог выразил желание, чтобы мистер Фодергилл устроил это дельце.

– Он мне должен бездну денег, – сказал герцог, у которого были закладные на все имение Соуэрби, – и я не уверен, что залог ее обеспечивает.

– Вполне обеспечивает, ваша светлость, – ответил мистер Фодергилл, – но все равно это будет хорошая партия.

– Замечательно, – сказал герцог.

Итак, обязанностью мистера Фодергилла стало как можно быстрее сладить свадьбу мистера Соуэрби и мисс Данстейбл. Некоторые особо зоркие гости утверждали, что он уже сделал предложение, другие – что только собирается, а одна многознающая дама как-то объявила, что он делает предложение в эту самую минуту. Заключались пари, что ответит мисс Данстейбл, как решат денежные вопросы, когда назначат свадьбу. Бедная мисс Данстейбл, разумеется, ничего об этом не ведала.

Мистер Соуэрби, несмотря на гласность своего дела, вел его чрезвычайно умно. Он почти не отвечал на шутки о предполагаемом сватовстве, но шел к цели тем путем, который считал наилучшим. Впрочем, нам достоверно известно, что к вечеру накануне отъезда нашего викария объяснение еще не произошло.

За последние два дня Марк и мистер Соуэрби сошлись еще ближе. Тот посвящал Марка в дела высокопоставленных гостей, как будто больше ни с кем в замке не мог говорить так свободно. Складывалось впечатление, что он доверяет Марку куда больше, чем своему зятю Гарольду Смиту или кому-либо из собратьев по парламенту; он даже с полной откровенностью раскрыл ему свое намерение жениться. Нашему молодому священнику было весьма лестно, что столь значительный человек сделал его своим конфидентом.

Вечером накануне отъезда Марка, когда общество уже расходилось, мистер Соуэрби пригласил его к себе и усадил в кресло, а сам заходил по комнате.

– Вы даже не представляете, мой дорогой, – сказал он, – как я взвинчен.

– Почему бы не объясниться с ней и не покончить с этим? Ей вроде бы нравится ваше общество.

– Ах, дело не только в этом. Все куда сложнее.

И мистер Соуэрби раз или два прошелся по комнате; Марк подумал, что с тем же успехом мог бы уйти к себе.

– Не буду ничего от вас скрывать, – сказал мистер Соуэрби. – У меня сейчас чертовски туго с наличными деньгами. Это может совершенно меня погубить и, я думаю, погубит.

– Вы не можете занять у Гарольда Смита?

– Ха-ха-ха! Вы не знаете Гарольда Смита. Он в жизни и шиллинга никому не дал.

– А у Сапплхауса?

– Бог с вами! Сапплхаус бывает у меня дома, вот и все; мы не друзья. Послушайте, Марк, мне ваш мизинец дороже целой его руки вместе с пером, которое он в ней держит. Фодергилл мог бы меня выручить, но я знаю, он и сам сейчас на мели. Адская незадача, верно? Если в следующие два дня у меня не будет четырехсот фунтов, мне придется отказаться от всей затеи.

– Так попросите у нее самой.

– У женщины, на которой я хочу жениться?! Нет, Марк, до такого я еще не дошел. Скорее уж я от нее откажусь.

Марк сидел, молча глядя на огонь и страстно мечтая оказаться в собственной спальне. Он чувствовал, что мистер Соуэрби ждет от него этих четырехсот фунтов, но знал, что взять ему четыреста фунтов неоткуда, а было бы откуда, отдать их Соуэрби – величайшая глупость. И все равно он смотрел на этого человека с зачарованным страхом и восхищением.

– Лофтон обязан мне куда большим, – продолжал мистер Соуэрби, – но Лофтон не здесь.

– Как, он только что заплатил за вас пять тысяч фунтов!

– Заплатил за меня пять тысяч фунтов! Как бы не так! Ни шиллинга из этих денег не попало в мои руки. Поверьте мне, Марк, вы и половины этой истории не знаете. Не хочу сказать плохого о Лофтоне; он честнейший малый, только уж очень мешкает в денежных делах. Он с самого начала считал себя правым, хотя был кругом виноват. Да вы разве не помните, что сами так говорили?

– Я, кажется, сказал, что он, верно, ошибся.

– Конечно, он ошибся. И мне это дорого обошлось. Я два или три года возмещал эти деньги. А имение у меня не то что у него. Хотел бы я иметь такое же.

– Женитесь на мисс Данстейбл, и все у вас уладится.

– Я бы женился, будь у меня деньги. По крайней мере, сделал бы предложение. А теперь, Марк, я вам скажу: если вы мне поможете, я вам этого век не забуду. А со временем и смогу что-нибудь для вас сделать.

– У меня даже ста фунтов нет, да что там, пятидесяти.

– Конечно нет. Люди не ходят по улицам с четырьмя сотнями в карманах. Вряд ли у кого-нибудь здесь есть столько в банке, кроме как у герцога.

– Так чего вы хотите?

– Вашу подпись, естественно. Поверьте, мой дорогой, я не попросил бы вас вынуть такую сумму из кармана. Позвольте мне взять эти деньги под ваше имя, скажем, на три месяца. Задолго до того мои дела выправятся.

Прежде чем Марк успел ответить, Соуэрби достал бумагу с гербовой маркой, перо и чернильницу и принялся заполнять вексель, как будто его друг уже согласился.

– Честное слово, Соуэрби, мне бы не хотелось этого делать.

– Почему? Чего вы боитесь? – резко спросил мистер Соуэрби. – Вы когда-нибудь слышали, чтобы я не погасил вексель в срок?

Робартс вроде бы о таком слышал, но в теперешней растерянности не мог вспомнить точно и оттого промолчал.

– Нет, друг мой, до такого я не дошел. Послушайте, вам всего-то надо написать свое имя вот здесь, и больше вы никогда об этом не услышите, а я буду по гроб жизни вам обязан.

– Мне как священнику это неприлично, – сказал Робартс.

– Как священнику! Бросьте, Марк! Если не хотите оказать мне дружескую услугу, так и скажите, а не разводите антимонии. Вот уж чьи подписи чаще всего можно видеть на обороте векселей того или иного провинциального банка, так это священников. Давайте, старина, вы же не бросите меня в беде. Просто напишите вот тут: «Обязуюсь уплатить».

Марк Робартс взял перо и подписал вексель. Никогда еще ему не случалось этого делать. Потом Соуэрби очень сердечно пожал ему руку, и Марк ушел к себе в комнату совершенно несчастный.

Глава IX. Возвращение викария

На следующее утро Марк простился со своими влиятельными друзьями. На сердце у него было тяжело. Он полночи не спал, обдумывая свой поступок и пытаясь с ним примириться. Не успел он выйти из комнаты мистера Соуэрби, как уже понял, что через три месяца история с четырьмястами фунтами для него не закончится. В коридоре все рассказы про этого человека ожили в памяти куда яснее, чем когда он сидел с пером в руке перед заполненным векселем. Марк припомнил жалобы Лофтона, что Соуэрби подвел его под монастырь, припомнил, что все графство говорит о невозможности получить деньги из Чолдикотса, припомнил все, что сам узнал о нем за время знакомства, и понял, что по меньшей мере часть огромной суммы придется выплачивать самому.

Зачем он поехал в это ужасное место? Разве не было у него во Фрамли всего, что может пожелать человеческое сердце? Нет, человеческое сердце желает настоятельского места, во всяком случае сердце викария, а сердце настоятеля желает епископства, и разве перед епископом не маячит внеземная слава Ламбета? Он и раньше сознавался себе, что честолюбив, но теперь вынужден был признать, что избрал скверный путь к цели своего честолюбия.

За завтраком, до того как двуколку Робартса подали к крыльцу, его друг Соуэрби так и сиял весельем.

– Так вы едете? – спросил он.

– Да, я должен ехать сегодня утром.

– Передайте Лофтону мои самые сердечные приветы. Мы с ним можем встретиться на охоте, а иначе увидимся только весной. Во Фрамли мне путь заказан. Ее милость будет высматривать мой хвост и клясться, что от меня воняет серой. Доброго пути, старина!

Немецкий ученый при первой встрече с дьяволом почувствовал к новому другу неудержимое влечение; то же случилось с Робартсом. Он тепло пожал Соуэрби руку, высказал надежду на скорую встречу и выразил особое желание узнать, как будут продвигаться дела с дамой. Раз уж он заключил сделку – подписался уплатить за дорогого друга почти половину своего годового дохода, – не лучше ли получить как можно большее вознаграждение? И если дружба с блистательным членом парламента не такое вознаграждение, то в чем оно вообще состоит? Однако ему вроде бы показалось, что сегодня утром мистер Соуэрби не так к нему приветлив, как накануне. Он сказал: «Всего доброго!», но ни словом не обмолвился о будущих встречах и даже писать не пообещал. У мистера Соуэрби в голове было много дел, и, покончив с одним, он тут же начинал обдумывать следующее.

Сумма, за которую поручился Робартс и которую, он боялся, ему предстоит заплатить, составляла почти половину его годового дохода, однако со времени женитьбы он не отложил и шиллинга. Обосновавшись во Фрамли, викарий обнаружил, что все считают его богачом. Он поверил общественному приговору и зажил на широкую ногу. Ему совсем не обязательно было держать младшего священника, но он мог позволить себе семьдесят фунтов в год (как неосторожно заметила леди Лофтон). Оставляя в приходе Джонса, он оказывал услугу собрату-священнику, а себе обеспечивал бо́льшую свободу. Леди Лофтон сама хотела, чтобы ее любимцу жилось удобнее и приятнее, но с тех пор она не раз пожалела о решении насчет младшего священника. Она часто говорила себе, что мистеру Джонсу надо бы переехать из Фрамли.

Марк Робартс завел для жены коляску и пони, а для себя верховую лошадь и вторую лошадь для двуколки. Обеспеченному сельскому священнику такое просто необходимо. Еще у него были лакей, садовник и конюх. Без садовника и конюха обойтись было нельзя, а вот насчет лакея вышло небольшое разногласие. Жена решительно не хотела лакея, но в такого рода делах усомниться значит проиграть. После недельного обсуждения викарий пришел к выводу, что лакей ему тоже необходим.

Этим утром по пути домой он вынес приговор лакею, а заодно и верховой лошади. По крайней мере от них можно будет отказаться. И он не станет больше тратиться на поездки в Шотландию, а главное, не будет заходить к обедневшим членам парламента в ведьмовской полуночный час. Все эти зароки Марк Робартс дал себе по пути домой, мучительно размышляя, как добыть четыреста фунтов. На помощь Соуэрби в этом вопросе он себе рассчитывать не разрешил.

И все же он вновь почувствовал себя почти счастливым, когда жена в шелковом платке выбежала его встречать и притворно поежилась от холода, пока он вылезал из двуколки.

– Дорогой мой, – сказала она, ведя его в натопленную гостиную прямо в дорожной одежде, – ты, наверное, продрог и умираешь с голоду.

Однако Марк всю дорогу так напряженно думал о сделке в спальне Соуэрби, что даже не заметил холода. Теперь он обнимал за талию свою дорогую Фанни, но как рассказать ей про все? По крайней мере, он не мог сделать этого сейчас, когда детки были у него на руках и целовали его в мокрые бакенбарды. В конце концов, есть ли что лучше возвращения домой?

– Значит, Лофтон здесь. Осторожнее, Фрэнк, старина, – (Фрэнк был его старший сын), – ты столкнешь малютку в камин.

– Давай я заберу маленького, невозможно держать их двоих, они такие сильные, – сказала гордая мать. – Да, приехал вчера.

– Ты его видела?

– Он заглянул вчера вместе с ее милостью, а сегодня я была у них на ланче. Письмо пришло как раз вовремя, чтобы остановить Мередитов. Они уедут только завтра, так что ты все-таки с ними увидишься. Сэр Джордж очень сердится, но леди Лофтон настояла на своем. Ты еще никогда ее такой не видел.

– В хорошем расположении?

– Да. Всех лошадей лорда Лофтона везут сюда, и он пробудет тут до марта.

– До марта!

– Так шепнула мне ее милость. Она не могла скрыть радости. В этом году он вообще не поедет в Лестершир. Удивляюсь, почему бы это?

Марк прекрасно знал почему; как известно читателю, ему было ведомо, какой ценой приобрела леди Лофтон сыновний визит. Но никто не сказал миссис Робартс, что мать подарила сыну пять тысяч фунтов.

– Она сейчас в таком чудесном настроении, – продолжала Фанни, – что ты можешь вообще ничего не говорить ей про Гатерумский замок.

– Но сперва ведь она сильно на меня рассердилась?

– Ну, Марк, сказать по правде, да, и она устроила нам настоящую сцену у себя в комнате – мне и Юстине. Ей тогда же пришло какое-то другое неприятное известие, и… ты ее знаешь. Она страшно распалилась.

– И наговорила про меня ужасных вещей.

– Про герцога. Ты знаешь, она его не жалует, да и я, кстати, тоже. Говорю это тебе честно, мастер Марк!

– Герцог не так плох, как его малюют.

– Ах, так говорят про другую известную особу. Впрочем, полагаю, здесь он нас не побеспокоит. Потом я от нее ушла, не в самом лучшем расположении, потому что, да будет тебе известно, я тоже вспыхнула.

– Я не сомневался, – сказал Марк, крепче обнимая ее за талию.

– Я думала, у нас будет война; пришла домой и написала тебе такое ужасное письмо. И представляешь, только я убрала его в конверт, как входит ее милость – одна, и… но я не могу тебе сказать, что она сказала и что сделала, только что она вела себя благородно, совершенно в своем духе, с любовью, искренне и честно. Марк, она замечательная, лучше любого герцога, когда-либо носившего… что они там носят.

– Рога и копыта, это их всегдашнее украшение, по мнению леди Лофтон, – сказал Марк, вспомнив, что так Соуэрби говорил о себе.

– Говори что хочешь обо мне, Марк, но не смей нападать на леди Лофтон. Если рога и копыта означают распущенность и порок, я думаю, это очень близко к правде. Но снимай уже свой огромный плащ и устраивайся поудобнее.

Вот и все упреки, которые Марк Робартс выслушал от жены по поводу своего чудовищного проступка.

«Я непременно сообщу ей о векселе, – сказал он себе, – но не сегодня, а после того, как переговорю с Лофтоном».

Тем вечером они обедали во Фрамли-Корте, где и увиделись с молодым лордом. Леди Лофтон они застали по-прежнему в чудесном расположении духа. Сам лорд Лофтон был молодой человек приятной наружности; не такой высокий, как Марк Робартс, и, возможно, не с такой печатью интеллекта на лице, зато черты его были тоньше, и в них светился веселый и добрый нрав. Это и впрямь было хорошее лицо, и леди Лофтон очень любила на него смотреть.

– Ну что, Марк, побывал у филистимлян? – были первые слова молодого лорда.

Робартс рассмеялся, пожимая ему руку, а про себя подумал, как точно это сказано, ведь он и сам воистину «под филистимским игом стонет». Увы, увы, трудно разорвать узы нынешних филистимлян. Когда тот или иной Самсон все же рушит храм на их головы, разве не гибнет он с ними под обломками? Ни одна пиявка не присасывается так быстро, как нынешние филистимляне.

– Вот вы все же и застали сэра Джорджа, – сказала леди Лофтон и больше в разговоре почти не касалась его отсутствия.

Позже немного поговорили о лекции, и по замечаниям ее милости было ясно, что ей не нравятся люди, у которых гостил викарий, но она не сказала ни слова укоризны. История о том, как миссис Прауди прервала лектора, уже добралась до Фрамли, и леди Лофтон не могла ей не посмеяться. Она разыграла шутливую уверенность, будто бо́льшую часть лекции прочла епископская супруга, а позже, когда Марк описал утренний туалет миссис Прауди за воскресным завтраком, леди Лофтон якобы вообразила, что именно в таком виде та выступала на лекции.

– Я отдал бы пять фунтов, чтобы это услышать, – сказал сэр Джордж.

– А я нет, – проговорила леди Лофтон. – Когда мистер Робартс так живо об этом рассказывает, трудно сдержать смех. Однако мне больно слышать, что жена одного из наших епископов выставляет себя в таком нелепом свете. Ведь он как-никак епископ.

– Честное слово, миледи, я соглашусь с Мередитом, – сказал лорд Лофтон. – Должно быть, это была настоящая потеха. И раз уж такое случилось, раз уж такого позора для церкви было не избежать, я предпочел бы при этом присутствовать.

– Я знаю, ты был бы шокирован, Людвиг.

– Я бы со временем оправился, матушка. Думаю, это было что-то вроде боя быков – зрелища, без сомнения, ужасного, но чрезвычайно занимательного. А Гарольд Смит, Марк, что он делал все это время?

– Это не так уж долго продолжалось, – ответил Марк.

– А бедный епископ? – спросила леди Мередит. – Как он это принял? Мне искренне его жаль.

– Если не ошибаюсь, он спал.

– И что, проспал все самое интересное? – спросил сэр Джордж.

– Он проснулся от слов жены, подскочил в кресле и что-то сказал.

– И тоже вслух?

– Всего одно-два слова.

– Какая отвратительная сцена! – сказала леди Лофтон. – Как тяжело это слышать тем, кто помнит старого епископа. Ты должен его помнить, Людвиг, он тебя конфирмовал. Это было в Барчестере, и потом он пригласил тебя на ланч.

– Помню, особенно ланч; никогда не ел таких пирожных, ни до, ни после. Старичок особо мне их рекомендовал и очень обрадовался, что я разделил его чувства. Уверен, теперь во дворце таких пирожных не готовят.

– Миссис Прауди расстарается для тебя, если ты решишь ее навестить, – заметил сэр Джордж.

– Надеюсь, Людвиг ничего подобного не сделает, – сказала леди Лофтон, и это были единственные ее суровые слова о визите Марка.

В присутствии сэра Джорджа Мередита Робартс не мог поговорить с лордом Лофтоном о мистере Соуэрби и его денежных делах, но условился встретиться с ним тет-а-тет на следующее утро.

– Обязательно зайди взглянуть на моих лошадок, Марк; их доставят завтра. Мередиты уезжают в полдень, и у нас с тобой будет часик.

Марк пообещал прийти и под руку с женой зашагал к дому.

– Не правда ли, она очень добра? – спросила Фанни, как только они вышли на дорожку.

– Она добра, гораздо добрее, чем я могу тебе сейчас рассказать. Но как же она ожесточена против бедного епископа! А он ведь совсем не плохой человек.

– Да, я знаю кое-кого похуже. И так она думает о супруге епископа. И знаешь, Марк, очень вульгарно было так выкрикивать на лекции. Что подумали барчестерцы?

– Насколько я мог видеть, им понравилось.

– Чепуха, Марк, не могло им понравиться. Но не будем больше об этом. Просто признай, что она ангел.

И миссис Робартс произнесла еще один длинный дифирамб вдовствующей леди. С визита ее милости в викариат, когда та попросила прощения, миссис Робартс даже и не знала, в каких словах ее превозносить. А сегодняшний вечер прошел так хорошо после ужасной бури, грозившей нескончаемыми ураганами; ее мужа после неосмотрительной поездки приняли на удивление тепло, раны, казавшиеся неисцелимыми, вроде бы полностью затянулись, и вообще все хорошо. Ах, как бы изменились ее мысли, знай она о векселе!

В двенадцать часов следующего утра лорд и викарий вместе отправились на фрамлейскую конюшню. Здесь царила суматоха. Бо́льшая часть здания много лет пустовала, но теперь все наполнилось и оживилось. Из Лестершира доставили семь или восемь лошадей молодого лорда, и каждой требовалось много места – чересчур много, на взгляд старомодного фрамлейского конюха. Впрочем, у лорда Лофтона был свой, и он целиком взял дело в свои руки.

Марк, несмотря на священный сан, знал толк в лошадях. Довольно долго он слушал, как лорд Лофтон расписывает достоинства вот этой четырехлетки и вон того превосходного жеребца Костотряса, сына кобылы Мышеловки; однако через полчаса таких разговоров он все-таки уговорил друга прогуляться по саду.

– Так ты рассчитался с Соуэрби, – начал Робартс.

– Рассчитался, да, но ты знаешь, во сколько мне это обошлось?

– Как я понимаю, ты заплатил пять тысяч фунтов.

– Да, и еще примерно три раньше, притом что на самом деле не должен был платить и шиллинга. Что бы я дальше ни делал, я буду держаться подальше от его когтей.

– Но ты же не считаешь, что он поступил с тобой бесчестно?

– Марк, скажу тебе по правде, я выбросил это дело из головы и не желаю больше о нем думать. Матушка заплатила деньги, чтобы спасти землю, и, разумеется, я должен буду ей все вернуть. Но, думаю, я могу твердо сказать, что не буду иметь никаких дел с Соуэрби. Я не говорю, что он бесчестен, но, во всяком случае, он ушлый малый.

– Так вот, Лофтон, что ты скажешь, если узнаешь, что я подписал ему вексель на четыреста фунтов?

– Я бы… но погоди, ты ведь шутишь? Человек в твоем положении не может такого сделать.

– Но я сделал.

Лофтон протяжно присвистнул.

– Он попросил меня вчера вечером в замке как об очень большом одолжении и клялся, что еще ни один его вексель не был просрочен.

Лорд Лофтон снова присвистнул.

– Ни один его вексель не был просрочен! Да у евреев карманы набиты его просроченными векселями! И ты правда подписал ему вексель на четыреста фунтов?

– Да.

– На какой срок?

– На три месяца.

– А ты подумал, где возьмешь деньги?

– Я прекрасно знаю, что не смогу столько собрать, во всяком случае за такое время. Банкир должен будет мне его возобновить, и я стану выплачивать по частям. В смысле, если Соуэрби его не погасит.

– Скорее уж он погасит национальный долг.

Тогда Робартс рассказал о предполагаемой женитьбе мистера Соуэрби на мисс Данстейбл и выразил мнение, что дама, скорее всего, согласится.

– Вполне возможно, – ответил его милость, – поскольку Соуэрби человек приятный; и коли так, он будет обеспечен до конца дней. Но кредиторы его ничего не получат. Получит герцог, у которого закладные на его имение, и поместье фактически перейдет к жене. А вот мелкой рыбешке вроде тебя не достанется и шиллинга.

Бедный Марк! Что-то подобное он подозревал и раньше, но едва ли представлял себе в таких выражениях. Значит, за свою слабость он заплатит не просто четыреста фунтов, а четыреста фунтов с процентами, плюс расходы на возобновление, плюс комиссионные и вексельные марки. Да, в этот визит к герцогу он, безусловно, побывал у филистимлян. Постепенно ему сделалось совершенно ясно, что лучше бы он вовсе отказался от заманчивого великолепия Чолдикотса и Гатерумского замка.

И как, как рассказать жене?

Глава X. Люси Робартс

И как, как рассказать жене? Такие мысли угнетали Марка Робартса, когда мы с ним расстались, и он вновь и вновь к ним возвращался, прежде чем понудил себя принять решение. Наконец он остановился на одном плане, который был бы не так уж плох, сумей Марк его осуществить.

Он собирался узнать, в каком банке учтен вексель, – спросить у Соуэрби, а если тот не скажет, побывать во всех трех барчестерских банках. Что вексель в одном из них, Марк был почти уверен. Дальше он намеревался объяснить управляющему банком, что, по всей вероятности, должен будет сам уплатить требуемую сумму, но не сумеет сделать это в конце трехмесячного срока. Затем он изложил бы свои денежные обстоятельства и спросил, как уладить дело. Марк прикинул, что сможет каждые три месяца гасить по пятьдесят фунтов с процентами. Договорившись с банкиром, он сразу расскажет обо всем жене; если сообщить, пока дело не улажено, она может заболеть от волнения.

Однако на следующее утро почтальон Робин принес известие, спутавшее все планы фрамлейского викария. Письмо было из Эксетера. Отец его опасно заболел. Сестра писала, что нынче вечером наступило ухудшение, и просила Марка приехать как можно скорее. Разумеется, он тотчас же и выехал – вновь оставив фрамлейские души на попечение низкоцерковного священника-валлийца.

Фрамли находится всего в четырех милях от Сильвербриджа, а из Сильвербриджа идет прямая железная дорога на запад, так что Марк был в Эксетере до заката следующего дня.

Тем не менее отца он в живых не застал. Болезнь была тяжелой и скоротечной; старик отошел, не успев проститься со старшим сыном. Марк вошел в дом, когда его заплаканные близкие только-только начали осознавать, какая глубокая перемена произошла в их жизни.

Доктор неплохо преуспевал на избранном им поприще, но денег наследникам оставил куда меньше, чем приписывала ему молва. Да и кто когда оправдывал ее ожидания? Доктор Робартс вырастил и выучил большое семейство, жил в полное удовольствие и никогда не имел и шиллинга сверх заработанного собственными трудами. Конечно, как только богатые старые джентльмены и леди проникнутся доверием к врачу, гонорары начинают течь с приятной быстротой, однако и утекают они почти так же быстро, когда стараешься обеспечить жену и семерых детей всем, что общество почитает наиболее желанным. Марк, как мы уже знаем, учился в Хэрроу и Оксфорде, так что, можно сказать, получил свою долю наследства еще в юности. Второму сыну, Джерарду Робартсу, купили офицерский патент в отборном полку. Ему тоже сопутствовала удача: он вернулся из Крыма живым и в капитанском чине; деньги на покупку майорского чина были уже отложены. Младший, Джон Робартс, служил в Канцлерском суде и уже стал заместителем у личного секретаря самого лорда Малого мешка; должность весьма ответственная, пусть и не очень прибыльная. На его образование отец тоже не поскупился, ибо нынче молодого человека не возьмут в департамент Малого мешка без знания по меньшей мере трех иностранных языков, тригонометрии, библейского богословия либо одного мертвого языка – по его выбору.

А у доктора было еще и четыре дочери. Две старшие уже вышли замуж, в том числе Бланш, в которую лорд Лофтон должен был влюбиться на свадьбе викария. Вместо лорда в нее влюбился девонширский сквайр, однако старому доктору пришлось дать за ней несколько тысяч фунтов. Старшая тоже покинула родительский кров не с пустыми руками. Таким образом, ко времени докторской кончины в доме оставались две дочери, из которых лишь одна, Люси, меньшая в семье, появится на страницах нашего повествования.

Марк пробыл в Эксетере десять дней; его и девонширского сквайра доктор Робартс назначил душеприказчиками. В завещании доктор выразил надежду, что сумел обеспечить большинство своих детей. Любезный сын Марк, писал доктор, ни в чем не нуждается. Когда нотариус зачитал эти слова, Марк благодарно улыбнулся, хотя сердце у него сжалось: он уже возмечтал, что скромное своевременное наследство поможет враз отделаться от злого демона Соуэрби. Дальше в завещании говорилось, что Мэри, Джерард и Бланш, благодарение Богу, тоже вполне устроены. Судя по лицу девонширского сквайра, при этих слова сердце сжалось и у него; он меньше шурина бывал в свете и не так хорошо умел скрывать чувства. Джону, заместителю личного секретаря, отец оставил тысячу фунтов, а Джейн и Люси – некоторые суммы в четырехпроцентных бумагах, способные добавить обеим прелести в глазах самых расчетливых Бенедиктов. Сверх этого оставалась лишь мебель, которую доктор просил продать, а вырученные деньги разделить между собой. Выйти должно было фунтов по шестьдесят-семьдесят на каждого – как раз на издержки, связанные с похоронами.

Все знакомые и соседи согласились, что покойный заслуживает всяческих похвал. Он и пожил хорошо, и наследством распорядился справедливо. Марк, в числе прочих, говорил так вслух и думал про себя, несмотря на легкое разочарование. А на третье утро сквайр Крауди из Кримклоттед-Холла совершенно пересилил свое горе и тоже сказал, что все правильно. Решили, что Джейн отправится с ним (у него на примете был свой брат-сквайр, которому она могла понравиться), а Люси, младшая, поедет во Фрамли. Так что через две недели после письма о болезни отца Марк вернулся домой с младшей сестрой Люси под крылом.

Все это сильно спутало его планы насчет злодейского векселя. Он не успел съездить в барчестерские банки так скоро, как собирался; затем ему пришла мысль одолжить деньги у брата Джона – разумеется, объяснив тому все обстоятельства и под процент. Однако говорить об этом в Эксетере, практически над гробом отца, не хотелось, и дело было отложено. До конца трех месяцев времени оставалось вдоволь, и Марк мог ничего не говорить Фанни, пока не найдет способ выкрутиться. Он убьет ее, снова и снова повторял себе Марк, если расскажет о долге, не сообщив сразу, что средства к погашению вот-вот появятся.

Теперь надобно сказать несколько слов о Люси Робартс. Как бы я хотел обойтись без подобных описаний! Однако Люси Робартс предстоит играть в нашей маленькой драме ведущую роль, и тем, для кого такое важно, следует кое-что узнать о ее внешности и характере. Когда мы последний раз ее упоминали, мельком, на свадьбе брата, ей было всего шестнадцать; сейчас, ко времени отцовской кончины, чуть более двух лет спустя, она приближалась к своему девятнадцатилетию. Отбросив для ясности общее слово «девушка», ибо девушка зовется девушкой и в тринадцать, и в сорок три, если прежде не выйдет замуж, мы можем сказать, что на свадьбе брата она была дитя, а сейчас, по смерти отца, стала взрослой женщиной.

Ничто, наверное, не превращает девочку во взрослую женщину так быстро, как бдения у смертного одра. До сих пор Люси почти не приходилось исполнять женских обязанностей. О денежных делах она не знала ничего, если не считать шутливой попытки выделить ей двадцать пять фунтов в год на все ее нужды; шутливой потому, что на самом деле щедрый отец ни в чем ей не отказывал. Джейн, на три года ее старше (Джон был младше Джейн, но старше Люси), вела хозяйство, то есть разливала чай и обсуждала с экономкой, что готовить на обед. Обязанностью Люси было сидеть с отцом, читать ему вечерами, когда тот отходил ко сну, подавать домашние туфли, укутывать его пледом, когда он садился в кресло. Все это исполняла девочка, но колени рядом с гробом преклонила уже взрослая женщина.

Она была пониже ростом, чем три ее сестры, признанные красавицы – похвала, которую эксетерцы, сохраняя память о старших, не желали распространять на Люси.

– Ах-ах! – говорили о ней. – Бедняжка Люси будто и не Робартс вовсе. Верно, миссис Поул?

Ибо все дочери в этой семье выросли красавицами, а все сыновья – видными мужчинами.

И миссис Поул отвечала:

– Да уж, ничего общего. Только вспомнить Бланш в ее годы! Впрочем, у нее красивые глаза, и, говорят, она самая из них умная.

И это настолько точное ее описание, что мне нечего к нему добавить. Она и впрямь не походила на Бланш. Бланш была белолицая, с длинной изящной шеей, et vera incessu patuit dea⁴ – по крайней мере, в том, что касалось внешности. К тому же она славилась своим яблочным пирогом, а за полтора года владычества в Кримклоттед-Холле постигла все тайны свинины и молока и почти все, относящиеся до сидра и зеленого сыра.

Шея Люси не заслуживала доброго слова – я хочу сказать, никогда не вызывала потоков красноречия. К тому же она была смуглой и в кухонной науке не преуспела. И если с шеей и цветом лица бедняжке просто не повезло, то в недостатке кухонной премудрости она, безусловно, виновата сама. Зато какие у нее были глаза! Тут миссис Поул ничуть не погрешила против истины. Они сверкали, и далеко не всегда мягко, даже чаще не мягко, если вы были с ней мало знакомы; но, мягкий или свирепый, блеск этот всегда ослеплял. И кто мог сказать, какого цвета эти глаза? Зеленого, наверное, потому что глаза почти у всех зеленоватые; либо серого, если зеленый цвет глаз считается некрасивым. Однако изумляли они не своим цветом, а горевшим в них огнем.

Люси Робартс была брюнеткой. Смуглый оттенок ее щек бывал порой совершенно очаровательным, ресницы были длинные и мягкие, маленькие зубы, которые она так редко показывала в улыбке, сияли жемчужной белизной, а волосы – не черные, но очень темно-каштановые – отличались дивной мягкостью, даже если им недоставало длины. У Бланш зубы тоже были прекрасные: белые, ровные, величавые, как ряд новых домов во французском городе. Когда она смеялась, все могли любоваться ее зубами, а когда сидела за фортепьяно – ее шеей. А зубки Люси… лишь в миг крайнего удивления, когда она замирала, приоткрыв рот, показывались эти два ряда идеально ровного жемчуга. Миссис Поул и о них бы высказалась, да только она их никогда не видела.

«Но говорят, она из них самая умная», – совершенно справедливо добавляла миссис Поул. Все эксетерцы так говорили и ничуть не ошибались. Не знаю, почему так, но в маленьких городках все откуда-то знают про каждую семью, кто в ней самый умный. В данном случае миссис Поул лишь высказывала общее мнение, и общее мнение выражало сущую правду. Люси Робартс была одарена умом более живым и острым, чем у всех ее братьев и сестер.

– Сказать по правде, я нахожу Люси куда милее Бланш, – заметила миссис Робартс через несколько часов после того, как стала называться этим именем. – Да, она не красавица, но все равно нравится мне больше.

– Дражайшая моя Фанни! – изумился Марк.

– Да, именно так. Конечно, многие со мной не согласятся, но мне не особо по душе настоящие красавицы. Может быть, я им слишком завидую.

Ответ молодого мужа приводить незачем, но каждый может догадаться, что это был в высшей степени лестный комплимент. Однако разговор этот Марк запомнил и всегда называл Люси любимицей своей жены. Ни одна из его сестер с той поры во Фрамли не побывала, и, хотя Фанни ездила в Эксетер на свадьбу Бланш, нельзя сказать, чтобы между ними возникла близость. Тем не менее, когда стало понятно, что одной из них придется поехать во Фрамли, Марк вспомнил слова жены и пригласил к себе Люси, а Джейн, которой Бланш всегда была ближе других сестер, охотно отправилась в Кримклоттед-Холл. Обширным акрам Хевибед-Хауса по соседству с Кримклоттед-Холлом по-прежнему недоставало хозяйки.

Фанни обрадовалась известию о приезде Люси. Разумеется, в нынешних обстоятельствах Марк обязан был взять к себе одну из сестер, и его жене приятно было думать, что под ее кровом поселится эта тихая ясноглазая малютка. Дети ее полюбят – хотя и не так сильно, как маменьку. Надо будет отвести ей уютную комнатку с окошком над парадным крыльцом, в которой камин никогда не дымит, а коляской и пони они станут пользоваться по очереди – что для миссис Робартс было большой жертвой. И нужно будет наилучшим образом отрекомендовать Люси леди Лофтон, чтобы и та ее полюбила.

И впрямь, для Люси все складывалось как нельзя удачнее. Леди Лофтон, конечно, знала о смерти доктора и писала Марку самые ласковые письма, убеждая его не спешить назад, пока он не уладит все дела в Эксетере. Затем стало известно, что викарий привезет во Фрамли сестру. Узнав, что это будет Люси, младшая, леди Лофтон осталась очень довольна; красота Бланш, хоть и неоспоримая, была не совсем в ее вкусе. Появись здесь вторая Бланш, это могло бы составить опасность для молодого лорда Лофтона!

– Замечательно; именно так он и должен был поступить, – сказала ее милость. – Я вроде бы помню эту девушку. Она ведь маленького роста и очень застенчивая?

– Маленького роста и очень застенчивая. Вот так описание! – воскликнул лорд Лофтон.

– Ничего страшного, Людвиг. Некоторые девушки малы ростом и по крайней мере некоторые из них застенчивы. Мы будем счастливы с нею познакомиться.

– Я другую сестру вашего мужа помню очень хорошо, – сказал лорд Лофтон. – Она настоящая красавица.

– Люси бы вы красавицей не назвали, – заметила миссис Робартс.

– Маленькая, застенчивая и… – произнес лорд Лофтон, а Фанни закончила: «невзрачная». Ей нравилось лицо Люси, но она сомневалась, что другие с ней в этом согласятся.

– Право, вы недостойны счастья иметь золовку, – ответила леди Лофтон. – Я прекрасно ее помню и вовсе не назвала бы дурнушкой. Она очень мило держалась на вашей свадьбе и понравилась мне куда больше красавицы.

– Должен сознаться, я ее вовсе не помню, – сказал лорд Лофтон, и на этом разговор закончился.

И вот наконец приехал Марк с сестрой. До Фрамли они добрались уже в темноте, в седьмом часу вечера. Был декабрь, подморозило, на земле лежал снег, не было даже луны, и осторожные люди, пускаясь в путь, ввинчивали в конские подковы шипы. В Сильвербридж отправили двуколку Марка, почти доверху наполненную платками и теплыми плащами, и телегу для вещей Люси. В доме все было готово к встрече. Трижды Фанни ходила проверять, хорошо ли горит камин в комнате над парадным крыльцом; когда снаружи послышался звук колес, она как раз объясняла сыну, кто такая тетя. До той поры он знал лишь папеньку, маменьку и леди Лофтон, не считая, конечно, домашней прислуги.

Через три минуты Люси стояла у огня. Эти три минуты ушли на объятия между мужем и женой. Кого бы Марк ни привез в дом, после двухнедельного отсутствия Фанни должна была прежде поцеловать его, а лишь затем приветствовать гостью. Однако в следующий миг она уже повернулась к Люси и принялась освобождать ту от плащей.

– Спасибо, спасибо, – сказала Люси, – но я ничуточки не замерзла. Пожалуйста, не утруждайтесь, я сама справлюсь.

Однако это была пустая похвальба; пальцы ее так онемели, что она не могла расстегнуть ни единой пуговицы. Все трое, разумеется, были в трауре, и все равно платье Люси поразило Фанни своей мрачностью: оно как будто поглощало ее своей чернотой, превращая чуть ли не в эмблему смерти. Люси не поднимала глаз, только смотрела в огонь и казалась почти испуганной.

– Не слушай ее, Фанни, – сказал Марк. – Она продрогла до костей. Да и я тоже немного озяб. Отведи-ка ее в комнату. Мы ведь не станем сегодня особенно наряжаться к ужину, верно, Люси?

В комнате гостья немного оттаяла, и Фанни, целуя ее, подумала, что зря назвала золовку невзрачной. Уж какой бы Люси ни была, это слово определенно ей не подходило.

– Ты скоро у нас обвыкнешься, – сказала Фанни, – и тогда, надеюсь, мы сумеем устроить тебя поудобнее.

И она ласково взяла золовку за руку.

Люси посмотрела на Фанни, и глаза ее блеснули почти мягко.

– Я уверена, мне у вас будет хорошо, – сказала она. – Но… но… бедный папа!

Фанни обняла ее, и обе заплакали.

«„Невзрачная“, – повторила про себя Фанни, когда расчесала золовке волосы и помогла той умыться, – „невзрачная“! Да я никого милее ее в жизни не видела!»

– Твоя сестра просто красавица, – сказала она Марку, когда они перед сном беседовали наедине.

– Нет, она не красавица, но она добрая девочка и к тому же умненькая, на свой манер.

– На мой взгляд, она прехорошенькая. Я в жизни не видела таких глаз.

– Раз так, поручаю ее тебе. Ты найдешь ей мужа.

– Боюсь, это будет трудно. Вряд ли она пойдет замуж за кого угодно.

– Надеюсь. Впрочем, мне кажется, что она создана быть старой девой – тетей Люси для твоих детей до скончания века.

– Я буду только рада, если она останется с нами. Но думаю, это будет все же не очень долго. Не сомневаюсь, что ей трудно угодить, но будь я мужчиной, я бы влюбилась в нее с первого взгляда. Ты когда-нибудь видел, какие у нее зубки, Марк?

– Не помню. Наверное, не видел.

– Ты вообще не замечаешь, есть ли у людей зубы.

– Ни у кого, кроме тебя, милая; твои зубки я помню и люблю каждый в отдельности.

– Ты дурачок.

– Да, и очень сонный, так что с твоего позволения отправлюсь на боковую.

И больше они в тот день красоту Люси не обсуждали.

В первые два дня миссис Робартс не знала, как подступиться к новому члену семьи. Люси не спешила раскрывать ей душу; она была из тех немногих, кто рад жить сам по себе и не стремится окружить себя внешним вниманием. Для обычных умов такое невозможно. Человек, которому чрезвычайно важен собственный обед, и мысли не допускает, что другим это безразлично. Детские одежки для молодой дамы, столовое белье для пожилой так интересны, что она убеждена – все будут счастливы полюбоваться ее сокровищами. Я, впрочем, не вижу тут беды. Эта людская склонность дает пищу каким-никаким разговорам и даже рождает своего рода близость. Миссис Джонс смотрит бельевой комод миссис Уайт в надежде, что миссис Уайт отплатит ей тем же. Из кувшина можно налить лишь то, что в него налито. Большинство из нас умеет говорить только о себе либо о тех, кем мы себя окружили. Я не согласен с теми, кто желал бы уничтожить любые пустые разговоры. Сам я охотно взгляну на бельевой комод миссис Джонс и никогда не упущу случая в подробностях описать ей свой обед.

Люси Робартс была лишена этого дара. Она вступила в дом невестки как чужая и вполне довольствовалась тем, что у нее есть свой уголок в гостиной и место за столом. Она как будто совсем не нуждалась ни в соболезнованиях, ни в задушевных разговорах. Я не хочу сказать, будто Люси была мрачна, или не отзывалась, когда с ней заговаривали, или не обращала внимания на детей, однако она не излила Фанни всех своих надежд и горестей в первый же день, как сделала бы сама Фанни.

Миссис Робартс была, как говорится, натурой открытой. Когда она обиделась на леди Лофтон, то ясно это показала, а поскольку с тех пор ее восхищение леди Лофтон выросло, она показывала и его. Когда она бывала в чем-то недовольна мужем, то не умела скрыть недовольства, даже если воображала, будто ей это удалось; точно так же она не сумела бы скрыть переполнявшую ее горячую женскую любовь. Входя в комнату под руку с мужем, она словно бы объявляла присутствующим, что он тут лучше всех. Ей, такой открытой, было грустно и даже немного обидно, что Люси не спешит разделить с ней свои печали.

– Она такая тихая, – сказала Фанни мужу.

– Она от рождения такая, – ответил Марк. – Мы всё крушили, а она в своей жизни чашки не разбила.

– Лучше бы она что-нибудь сейчас разбила, – заметила Фанни. – Тогда нам по крайней мере нашлось бы о чем поговорить.

Однако она не стала из-за этого меньше любить золовку, а, возможно, в душе даже прониклась к ней уважением за качества, которых сама была лишена.

Через два дня пришла с визитом леди Лофтон; можно не сомневаться, что Фанни уже много рассказала о ней золовке. В деревне помещики оказывают такое влияние на весь склад жизни, что не говорить о них невозможно. Миссис Робартс выросла практически под крылом вдовой леди и, конечно, считала ту достойным предметом для разговора. Пусть никто не сочтет миссис Робартс подхалимкой и низкопоклонницей. Тот, у кого возникли подобные мысли, ровным счетом ничего не смыслит в человеческой натуре.

Пришла леди Лофтон, и Люси словно язык проглотила. Фанни, особенно озабоченная тем, чтобы Люси с первого раза произвела на ее милость приятное впечатление, всячески старалась свести их между собой, но лучше бы она этого не делала. Впрочем, леди Лофтон хватило женской мудрости не сделать из молчания Люси ложных заключений.

– И когда вы придете к нам обедать? – спросила она, нарочито обращаясь к Фанни.

– Когда скажете. Вы же знаете, у нас тут нет особых светских обязанностей.

– Тогда до вторника, мисс Робартс? Никого вам незнакомого не будет, кроме моего сына; вы можете не считать это официальным визитом. Фанни вам расскажет, что пойти во Фрамли-Корт – все равно что перейти из одной комнаты в другую внутри викариата. Правда, Фанни?

Фанни рассмеялась и ответила, что они и впрямь так часто бывают во Фрамли-Корте, что относятся к этим визитам без подобающей серьезности.

– Мы здесь одна счастливая семья, мисс Робартс, и будем рады включить в нее и вас.

Люси улыбнулась самой лучезарной улыбкой, но слов, которые она пробормотала, никто не расслышал. Впрочем, было ясно, что обедать во Фрамли-Корте она пока не готова.

– Леди Лофтон чрезвычайно добра, – сказала она Фанни, – но еще слишком мало времени прошло… и… я буду очень рада, если вы пойдете без меня.

Но поскольку визит затевался нарочно ради нее, обед отложили на короткий срок – sine die⁵.

Глава XI. Гризельда Грантли

С лордом Лофтоном Люси познакомилась только месяц спустя, да и то случайно. Все это время леди Лофтон часто бывала в викариате и до определенной степени узнала Люси, но та до сих пор не набралась духу принять приглашение в усадьбу. Мистер Робартс и его жена, по обыкновению, наведывались туда раза два-три в неделю, но пугающий Люси день ее визита еще не наступил.

Она видела лорда Лофтона в церкви, но это едва ли можно было считать знакомством. Впрочем, в один прекрасный день – вернее сказать, вечер, потому что уже смеркалось, – молодой лорд нагнал ее и миссис Робартс на дороге к викариату. На плече у него было ружье, рядом бежали три пойнтера, а чуть позади следовал егерь.

– Добрый день, миссис Робартс, – сказал лорд Лофтон, еще толком их не нагнав. – Я уже полмили за вами гонюсь. Не думал, что дамы ходят так быстро.

– Мы бы замерзли, если бы тащились, как принято у вас, джентльменов, – ответила Фанни и, остановившись, пожала ему руку. Она забыла, что Люси и Лофтон не знакомы, поэтому не представила их друг другу.

– Вы не хотите познакомить меня со своей родственницей? – спросил молодой лорд, снимая шляпу и кланяясь Люси. – Мы уже месяц как соседи, а я до сих пор не имел удовольствия вас видеть.

Фанни извинилась и представила их, после чего они вместе дошли до фрамлейских ворот. Лорд Лофтон разговаривал с обеими, Фанни отвечала за двоих. У ворот все трое остановились.

– Я не ожидала встретить вас одного, – только что сказала миссис Робартс. – Думала, с вами капитан Кулпеппер.

– Капитан покинул меня всего на день. Если перейдем на шепот, я могу рассказать, куда он поехал. Громко произнести не смею даже в лесу.

– В какое же такое жуткое место он отправился? Я не желаю шептаться о всяких ужасах.

– Он поехал в… в… но вы обещаете не говорить моей матушке?

– Не говорить вашей матушке! Ну вот, вы раздразнили мое любопытство. Что ж это за место такое?

– Так обещаете?

– О да! Я смело могу обещать, потому что уверена, леди Лофтон не станет выспрашивать у меня, где сейчас капитан Кулпеппер. Мы ведь не скажем, правда, Люси?

– Он уехал на день в Гатерумский замок поохотиться на фазанов. А теперь, главное, не выдайте нас. Ее милость думает, будто капитан заперся у себя в комнате с зубной болью. Мы не смеем упоминать при ней это название.

Тут оказалось, что миссис Робартс надо по какому-то делу заглянуть к леди Лофтон, а Люси собирается иди в викариат одна.

– А я обещал навестить вашего мужа, – сказал лорд Лофтон, – вернее, его пса, Понто. Так что сделаю два добрых дела сразу – занесу парочку фазанов, а заодно буду оберегать мисс Робартс от злых духов на фрамлейской дороге.

Так что миссис Робартс свернула к воротам, а Люси и его милость пошли вместе. Лорд Лофтон, хоть и не разговаривал раньше с мисс Робартс, успел приметить, что она вовсе не дурнушка. Видел он ее лишь в церкви, но уже пришел к выводу, что с обладательницей такого личика стоит познакомиться, и ничуть не жалел о случае с ней поговорить.

– Так, значит, вы прячете у себя в замке таинственную деву, – сказал он как-то миссис Робартс. – Если она и дальше будет в заточении, мне придется освободить ее силой оружия.

Дважды он заходил с намерением увидеть Люси, но та всякий раз успевала ускользнуть. Теперь она, можно сказать, попалась. Лорд Лофтон взял у егеря двух фазанов, закинул их за плечо и пошел рядом со своей добычей.

– Вы здесь давно, – сказал он ей, – а мы еще не имели удовольствия видеть вас у себя.

– Да, милорд, – ответила Люси. Ей прежде не случалось водить знакомство с лордами.

– Я сказал миссис Робартс, что она удерживает вас незаконно и нам придется освободить вас силой или хитростью.

– Я… я… я недавно пережила большое горе.

– Да, мисс Робартс, знаю. И вы же понимаете, я просто шучу. Однако я надеюсь, что теперь вы иногда сможете к нам заглядывать. Моя матушка очень хочет вас к нам как-нибудь залучить.

– Она очень добра, и вы тоже… милорд.

– Я своего отца не помню, – сказал лорд Лофтон уже серьезно, – но все равно понимаю, как велика ваша утрата. – И, помолчав мгновение, он добавил: – Я хорошо помню доктора Робартса.

– Правда? – Люси резко повернулась к нему, и впервые в ее голосе послышалось некоторое оживление.

С самого приезда во Фрамли никто не разговаривал с нею об отце, словно эта тема под запретом. Как часто так бывает! Когда умирают наши близкие, друзья боятся их упоминать, хотя нам, скорбящим, так отрадно было бы слышать родные имена. Однако мы редко понимаем, как быть со своим или чужим горем.

В одной стране жили некогда люди – а может, и сейчас живут, не знаю, – почитавшие святотатством преграждать путь бушующему пламени. Если загорелся дом, пусть горит, даже если есть возможность его спасти. Кто смеет препятствовать богам? Мы примерно так же относимся к горю. Мы считаем, что гасить его – дурно или по крайней мере бесчувственно. Если у человека умерла жена, он должен не менее двух лет носить скорбную мину, и лишь в последние полгода ему, так и быть, дозволяется мало-помалу возвращаться к обычному выражению. Если он сумел утишить свою скорбь – потушить пожар – за меньший срок, то пусть хотя бы это скрывает!

– Да, я помню его, – продолжал лорд Лофтон. – В моем детстве он дважды приезжал во Фрамли, советоваться с матушкой насчет Марка и меня – лучше ли в Итоне бьют розгами, чем в Хэрроу. Он был очень добр со мной, и я всегда радовался его приездам.

– Он со всеми был очень добр, – сказала Люси.

– Я таким его и представлял – добрым и честным человеком, которого семья должна боготворить.

– Да, да, таким он и был. Я не слышала от него ни одного резкого слова, он никогда не повышал на меня голос. И какой же он был щедрый!

Лорд Лофтон и Люси Робартс

Как мы уже говорили, Люси не отличалась открытостью, но сейчас, с едва знакомым человеком, стала почти красноречивой.

– Неудивительно, что вы так скорбите, мисс Робартс.

– Да, мне его очень не хватает. Марк – лучший из братьев, а Фанни – сама нежность и доброта. Но я всегда была отцу ближайшим другом. Последние год-два мы были почти неразлучны!

– Он ведь умер стариком?

– Ему было всего семьдесят, милорд.

– Значит, все-таки стариком. Моей матушке только пятьдесят, и мы иногда называем ее старушкой. Вы согласитесь, она ведь выглядит старше своих лет? Мы все говорим, что она нарочно себя старит.

– Леди Лофтон одевается старообразно.

– Вот-вот. Она всегда так одевалась на моей памяти. А в моих первых воспоминаниях она вся в черном. Сейчас она не в трауре, но все равно одевается очень мрачно, ведь правда?

– Я не люблю, когда дамы молодятся в одежде, я хочу сказать, дамы…

– На шестом десятке?

– Очень хорошо, если вам угодно; дамы на шестом десятке.

– Тогда, я уверен, матушка вам понравится.

Они уже прошли в калитку, которая вела с дороги в сад ближе к главному входу.

– Я ведь застану Марка дома? – спросил его милость.

– Полагаю, да, милорд.

– Тогда я сверну вон туда, потому что мое дело отчасти на конюшне. Как видите, я чувствую себя здесь как дома, хотя вы никогда меня прежде не видели. Но, мисс Робартс, теперь лед сломан, и я надеюсь, мы станем друзьями.

Он протянул Люси руку, а когда она подала ему свою, пожал ее совершенно как старый друг. И впрямь, Люси казалось, будто они знакомы сто лет. На минуту-две она позабыла, что он лорд и чужой человек, забыла свою всегдашнюю настороженность. Лорд Лофтон говорил так, словно и впрямь хочет познакомиться с нею поближе, и Люси неосознанно поддалась на лесть. На самом же деле лорд Лофтон не особо об этом думал, просто ему, как любому молодому человеку, нравились ясные девичьи глазки. Впрочем, уже смеркалось, так что глаз Люси он почти и не видел.

– Что ж, Люси, надеюсь, тебе понравился твой провожатый, – сказала миссис Робартс, когда все трое перед ужином сидели в гостиной у камина.

– Да, он был довольно любезен, – ответила Люси.

– Не слишком большой комплимент его милости.

– Я и не собиралась говорить комплименты, Фанни.

– Люси у нас слишком прямодушна, чтобы говорить комплименты, – сказал Марк.

– Я всего лишь хотела сказать, что мне трудно судить, ведь я пробыла с лордом Лофтоном всего десять минут.

– Ах, но многие девушки отдали бы оба глаза ради десяти минут в обществе лорда Лофтона. Ты и не знаешь, как высоко его ценят. Он, если захочет, сумеет обворожить даму в три счета.

– Может быть, сейчас ему этого не захотелось, – ответила притворщица Люси.

– Бедная Люси, – сказал ее брат. – Он пришел посмотреть плечо Понто и, боюсь, думал больше о собаке, чем о тебе.

– Скорее всего, – ответила Люси, и все пошли ужинать.

Она и впрямь говорила неискренне, поскольку, переодеваясь, сказала себе, что лорд Лофтон был очень, очень мил. Впрочем, девушкам дозволено притворство, когда обсуждают молодого джентльмена.

Вскоре Люси все-таки пообедала во Фрамли-Корте. Капитан Кулпеппер все еще гостил в усадьбе, несмотря на свой преступный визит в Гатерумский замок. Присутствовал также священник из окрестностей Барчестера с женой и дочерью – архидьякон Грантли, которого мы упоминали ранее и которого в епархии знали не меньше, чем епископа, а уважали многие куда больше.

Мисс Грантли была чуть старше Люси Робартс и в обществе тоже предпочитала молчать. Она, безусловно, была красавица, но, быть может, уж слишком походила на античную статую. Белый высокий лоб мог показаться чересчур мраморным на взгляд тех, кто предпочитает плоть и кровь. Большие, изящной формы глаза редко выказывали чувство. Она и впрямь была само бесстрастие. Нос, почти греческий, пусть и не составлял со лбом единую линию, был настолько близок к этому идеалу, что мог считаться классическим. Рот тоже был безупречен – по крайней мере, так говорили художники и ценители красоты, хотя я всегда находил ее губы чересчур тонкими. Впрочем, прелесть щек, подбородка и овала лица никто бы отрицать не посмел. Светлые волосы всегда были тщательно уложены, однако им не хватало пышности, так подчеркивающей женское очарование. Она была высока, стройна и очень грациозна, но многие считали, что ей не помешала бы чуточка живости и непосредственности. Говорили, что она излишне степенна для своих лет и ничем не может украсить общество, кроме внешнего очарования.

Тем не менее она считалась первой барчестерской красавицей, и джентльмены из соседних графств проезжали много миль по дурным дорогам ради одной лишь надежды с нею потанцевать. Каковы бы ни были ее изъяны, она, по крайней мере, составила себе громкую известность. Прошлой весной мисс Грантли два месяца провела в Лондоне, где произвела фурор; поговаривали, что лорд Дубелло, старший сын леди Хартлтоп, совершенно ею пленился.

Легко представить, что архидьякон гордился ею, и миссис Грантли тоже, быть может, гордилась красотой дочери сильнее, чем столь превосходной женщине пристало гордиться таким качеством. Гризельда – так ее звали – была единственной дочерью; сестра ее умерла в детстве. Из братьев выжили двое, один пошел по церковной стезе, другой по военной. Вот и вся семья архидьякона; а он был очень богат. Отец его долгие годы занимал барчестерскую кафедру в самые благодатные для барчестерских епископов времена, и архидьякон унаследовал все его состояние. Никто не сомневался, что мисс Грантли – богатая невеста. Миссис Грантли говорила, что не спешит устроить судьбу дочери: обычные девушки просто выходят замуж, но те, кто поистине что-то значит, устраивают свою судьбу – и это только добавляло ей ценности. Некоторые матери сами сбивают цену своему товару, слишком явно торопясь сбыть его с рук.

Впрочем, чтобы сказать правду сразу и открыто – добродетель, которую не слишком высоко ценят в романисте, – мисс Грантли была уже просватана. Не то чтобы сама Гризельда об этом знала или трижды счастливый молодой джентльмен ведал об уготованном ему счастии; даже дьякону еще ничего не сказали. Однако миссис Грантли и леди Лофтон на многих тайных совещаниях все порешили и скрепили подписью и печатью. Не подписью на бумаге и не восковой печатью, как скрепляют договоры короли и дипломаты, легко свои договоры нарушающие; их договор, подписанный немногими произнесенными словами и припечатанный неким особым рукопожатием, был для обеих сторон прочен и нерушим. И по условиям договора Гризельда Грантли должна была стать леди Лофтон.

Сама леди Лофтон была до сих пор удачлива в своих матримониальных начинаниях. Она выбрала сэра Джорджа для дочери, и сэр Джордж не обманул ее надежд. Она выбрала Фанни Монселл для мистера Робартса, и Фанни Монселл даже не подумала взбунтоваться. Успех закрепил ее уверенность в себе, и она была практически убеждена, что Людвиг влюбится в Гризельду.

Лучшей партии для сына она не могла бы и пожелать. Я уже говорил, что леди Лофтон была доброй прихожанкой англиканской церкви, и архидьякон Грантли принадлежал как раз к той ветви церкви, которую она почитала. К тому же Грантли были хорошего рода – не знатного, но нельзя же хотеть всего. Леди Лофтон всегда была умеренна в своих желаниях, а потому могла рассчитывать на их осуществление. Она желала сыну красивую жену; желала ради него, чтобы тот мог гордиться женой, и потому что мужчины любят смотреть на красоту. Однако она боялась чересчур яркой красоты, томных женских прелестей, расставляющих силки всему свету, ямочек на щеках, смеющихся глаз, пышных губ, заманчивых улыбок и шепотков. Что, если сын введет в дом такую вертлявую, бойкую на язык, размалеванную дочь Евы? Разве не погаснет радость ее жизни, пусть бы даже в жилах этой праматериной дщери текла кровь двенадцати поколений британских пэров?

Да и деньги Гризельды помехой не станут. Леди Лофтон, при всех ее высоких понятиях, была не лишена практичности. Она знала, что сын много тратит, хоть не считала его мотом; приятно было думать, что бальзам из сундуков старого епископа исцелит легкие раны, нанесенные фамильной собственности ошибками его молодости. По всем этим причинам она из множества барчестерских невест выбрала Гризельду Грантли.

Лорд Лофтон встречал Гризельду множество раз, и еще до того, как высокие стороны начали обсуждать договор, было ясно, что он ею очарован. В Лондоне лорд Дубелло просидел целый вечер в оскорбленном молчании, потому что лорд Лофтон проявлял чрезмерное внимание к мисс Грантли; впрочем, молчание лорда Дубелло было самым красноречивым его выражением. И леди Хартлтоп, и миссис Грантли сразу поняли, что оно означает. Однако миссис Грантли не вполне устраивал этот брак. Хартлтопы принадлежали к совершенно другому обществу и были связаны с кругом герцога Омниума – «этой ужасной гатерумской публикой», как сказала бы леди Лофтон, поднимая брови и качая головой. Леди Лофтон, вероятно, воображала, что на полуночных оргиях в Гатерумском замке подают запеченных младенцев в тесте, а в тамошних казематах держат вдовиц и по временам вздергивают их на дыбу для забавы герцогских гостей.

Когда Робартсы вошли в гостиную, Грантли уже были там, и Люси, еще не переступив порог, услышала зычный голос архидьякона, говоривший: «Дорогая леди Лофтон, я чему угодно про нее поверю – чему угодно. Нет такой разнузданности, перед которой она остановится. Пожелай она выйти в епископском облачении, я и то бы не удивился».

И все поняли, что он говорит о миссис Прауди, которая была бельмом в его глазу.

Леди Лофтон поздоровалась с гостями и познакомила Люси с Гризельдой Грантли. Мисс Грантли любезно улыбнулась, чуть склонила голову и чуть слышно произнесла, что сегодня ужасно холодно. Тихий голос, как все мы знаем, чрезвычайно украшает женщину. Люси, считая себя обязанной ответить, сказала, что погода и впрямь холодная, но когда идешь быстро, это даже приятно. Мисс Грантли улыбнулась уже не так любезно, и на этом разговор закончился. Мисс Грантли могла бы его поддержать, поскольку была старше и хорошо знала свет, но, возможно, она не стремилась поддерживать разговор с мисс Робартс.

– Итак, Робартс, говорят, вы проповедовали в Чолдикотсе, – продолжал архидьякон все так же громогласно. – Третьего дня я видел Соуэрби. Он сказал, на вашу долю остались ошметки от лекции миссис Прауди.

– Соуэрби несправедлив, – ответил Робартс. – Мы честно поделили все на три части: Гарольду Смиту – первая, мне – последняя…

– А даме – средняя. Вы втроем взбудоражили все графство, но я слышал, самый большой успех достался на ее долю.

– Я очень жалею, что Робартс туда ездил, – сказал леди Лофтон, когда архидьякон под руку вел ее в столовую.

– Полагаю, у него не было выбора, – ответил архидьякон, не склонный сурово осуждать брата-священника, если только тот не переметнулся бесповоротно в стан низкоцерковников.

– Вы так считаете, архидьякон?

– Конечно. Соуэрби – друг Лофтона…

– Не такой уж и друг, – с жаром возразила бедная леди Лофтон.

– Во всяком случае, они были близки, и Робартс, когда его пригласили в Чолдикотс, не мог отказаться.

– Но оттуда он поехал в Гатерумский замок. Я уже больше на него не сержусь, но это такое опасное место, вы же знаете.

– Да. Впрочем, уже то, что герцог пригласил туда священника, можно считать добрым знаком. Без сомненья, воздух там нечист, однако в присутствии мистера Робартса чище, чем без него. Но Боже милостивый! Какое кощунство я изрек про нечистый воздух! Там ведь был епископ!

– Да, епископ там был, – ответила леди Лофтон, и оба вполне друг друга поняли.

Лорд Лофтон повел к столу миссис Грантли, и так вышло, что другой его соседкой за обедом оказалась Гризельда. Устроилось все как будто само, тем не менее ей досталось место рядом с молодым лордом, а Люси – между братом и капитаном Кулпеппером. Капитан Кулпеппер, обладатель огромных усов, страстно любил охоту, но другими достоинствами не отличался и вряд ли мог стать приятным собеседником для бедняжки Люси.

Со дня прогулки она видела лорда Лофтона лишь раз, мельком, и тот заговорил с нею совсем как с доброй знакомой. Это было в гостиной викариата, при Фанни. Та давно знала его милость и не нашла в разговоре ничего примечательного, но для Люси он был очень приятен. Лорд Лофтон держался не развязно и не фамильярно, а мило и участливо; Люси и впрямь чувствовала, что он ей нравится.

Сегодня он перемолвился с ней от силы двумя словами, но Люси понимала, что у него есть обязанности перед другими гостями. Она не была смиренной в обычном смысле слова, но признавала, что занимает менее важное положение, чем другие собравшиеся, поэтому ею будут до определенной степени пренебрегать. И тем не менее ей бы очень хотелось оказаться на месте мисс Грантли. Люси не была дурочкой и не мечтала кокетничать с лордом Лофтоном, но ей хотелось слышать рядом его голос, а не стук ножа и вилки капитана Кулпеппера. Впервые со смерти отца она нарядилась с большим тщанием и, хотя по-прежнему была в глубоком трауре, выглядела прехорошенькой.

– У нее такое поэтическое лицо, – заметила Фанни мужу.

– Не вскружи ей голову, Фанни, а то еще вообразит себя красавицей, – ответил Марк.

– Вряд ли ей легко вскружить голову, Марк. Вот увидишь, в Люси есть многое, о чем ты не подозреваешь.

Такое пророчество о своей золовке изрекла миссис Робартс, а если бы ее спросили, возможно, добавила бы, что присутствие Люси угрожает интересам Грантли во Фрамли-Корте.

Голос лорда Лофтона, когда тот заговорил с Гризельдой, был слышен довольно отчетливо – голос, но не слова. Он вроде бы и не шептал, но что он говорил, знала лишь его собеседница. Миссис Грантли все время беседовала с Марком, сидевшим от Люси по левую руку. Жене архидьякона всегда было о чем потолковать с правильного рода сельским священником, и таким образом Гризельде ничто не мешало.

Впрочем, Люси невольно отметила, что самой Гризельде сказать почти нечего – или, по крайней мере, что та говорит очень мало. Изредка она приоткрывала рот и бросала слово-другое, но в целом как будто вполне довольствовалась безраздельным вниманием молодого лорда. Она не выказывала оживления, но сидела тихо, грациозно и величаво, как всегда. Люси не могла запретить глазам смотреть и ушам слушать; она невольно думала, что приняла бы более деятельное участие в разговоре. Впрочем, Гризельда, возможно, лучше Люси знала, как вести себя в подобных случаях. Вполне возможно, что молодые люди вроде лорда Лофтона любят слушать собственный голос.

– Дичи в здешних краях тьма-тьмущая, – сказал капитан Кулпеппер под конец обеда. Это была его вторая попытка завязать разговор. Первый раз он спросил Люси, не знает ли она кого-нибудь из Девятого полка.

– Правда? Ах да, на днях я видела лорда Лофтона с целой охапкой фазанов.

– Охапкой! Третьего дня в Гатерумском замке мы настреляли семь телег.

– Семь телег фазанов? – изумилась Люси.

– Не так уж это и много. У нас было семь ружей, а всемером можно много настрелять, если дичь под хорошим присмотром. В Гатеруме об этом заботятся капитально. Бывали у герцога?

Люси слышала фрамлейские рассказы о Гатерумском замке и с легким содроганием ответила, что никогда там не бывала. После этого капитан Кулпеппер больше ее не беспокоил.

В гостиной, куда дамы удалились после обеда, Люси пришлось не слаще, чем за столом. Леди Лофтон и миссис Грантли, устроившись на диване, тихонько заговорили по душам. Ее милость познакомила Люси с мисс Грантли и сочла, что девушкам будет вместе хорошо. Миссис Робартс попыталась вовлечь обеих в общий разговор и минут десять прилагала к этому безуспешные усилия. Мисс Грантли отвечала односложно, хоть и с улыбкой, а Люси решительно не приходило в голову, что сказать. Так она и сидела, молча и неподвижно, боясь взять книгу и думая, насколько лучше было бы ей в викариате. Она укрепилась в мысли, что не создана для общества и следующий раз попросит Фанни и Марка идти во Фрамли-Корт без нее.

Затем к ним присоединились джентльмены, и все оживилось. Леди Лофтон встала с дивана и принялась хлопотать: поворошила огонь в камине, переставила свечи, сказала несколько слов доктору Грантли, что-то шепнула сыну, потрепала Люси по щеке, напомнила Фанни, что они собирались немного помузицировать и, наконец, взяв Гризельду за плечи, похвалила чудесный покрой ее платья. Ибо леди Лофтон, хоть и одевалась, по выражению Люси, старообразно, любила видеть вокруг себя все яркое, изящное и красивое.

– Дорогая леди Лофтон! – проговорила Гризельда и, подняв руку, пожала кончики пальцев ее милости. Первый раз она хоть сколько-то оживилась, и Люси Робартс наблюдала за этим всем.

Затем начали музицировать. Люси не играла и не пела, Фанни играла и пела очень недурно, Гризельда не пела, но играла, и видно было, что в ее музыкальное образование вложено много усердия и много отцовских денег. Лорд Лофтон пел, немного, капитан Кулпеппер еще меньше; в целом составился небольшой концерт. Тем временем архидьякон и Марк беседовали у камина, две маменьки, довольные, наблюдали за воркованием своих голубков, а Люси сидела одна и листала альбом с гравюрами. Она окончательно уверилась, что не создана для светских трудов. Эти люди были неинтересны ей, а она – им. Что ж, сейчас придется вытерпеть, но больше она на уговоры не поддастся. С книгой у камина Люси никогда не бывала так несчастна, как в эти минуты.

Она сидела с альбомом за столиком в самом дальнем углу комнаты, отвернувшись от фортепьяно, чтобы не видеть, как лорд Лофтон следит за артистичными пальчиками Гризельды, когда внезапно ее вывел из тягостных раздумий голос, произнесший: «Мисс Робартс, отчего вы нас покинули?» – и Люси поняла, что, хотя она отчетливо услышала эти слова, никто другой их не слышал. Лорд Лофтон теперь разговаривал с ней, как незадолго до того с мисс Грантли.

– Я не играю, милорд, и не пою, – ответила Люси.

– Тем ценнее ваше общество, ибо у нас большой недостаток слушателей. Или, может быть, вы не любите музыку?

– Люблю… иногда очень сильно.

– А когда бывает это иногда? Впрочем, со временем выясним. Мы разгадаем все ваши загадки и вызнаем все ваши тайны к… – какой бы мне назначить срок? – к концу зимы.

– У меня нет никаких тайн.

– Вот и неправда! Очень загадочно сесть здесь… спиной к нам всем…

– О, лорд Лофтон, если я что-нибудь сделала неправильно… – Тут бедняжка Люси чуть не вскочила с кресла, а ее смуглые щеки стали совсем пунцовыми.

– Нет, нет, ничего предосудительного вы не сделали, я просто пошутил. Это мы поступили неправильно, предоставив вас самой себе, хотя вы меньше всех с нами знакомы.

– Мне было очень хорошо, спасибо. Одиночество меня не тяготит, я к нему привыкла.

– Значит, придется отучить вас от этой привычки. Мы не позволим вам жить затворницей. Но, по правде сказать, мисс Робартс, вы нас совершенно не знаете, и поэтому вам с нами не очень весело.

– Что вы, мне с вами весело, и вы все очень ко мне добры.

– Вы должны позволить нам проявить эту доброту. Во всяком случае, позволить мне. Вы ведь знаете, мы с Марком лучшие друзья с семи лет, а его жена почти столько же времени дружна с моей сестрой, и теперь, раз вы живете у них, вы тоже должны быть нашим дорогим другом. Вы же не откажетесь от предложения дружбы?

– О нет, – проговорила она почти шепотом, страшась, что, если заговорит громче, слезы брызнут у нее из глаз.

– Дня через два доктор и миссис Грантли уедут, а после вам непременно надо будет у нас погостить. Мисс Грантли останется до Рождества, и вы с ней должны стать задушевными подругами.

Люси улыбнулась и постаралась сделать довольное лицо, а про себя подумала, что они с Гризельдой Грантли никогда не станут задушевными подругами и между ними никогда не будет ничего общего. Люси не сомневалась, что Гризельда презирает ее, маленькую, смуглую, невзрачную и ничтожную. Сама она не могла презирать Гризельду в ответ, напротив, восхищалась ее красотой и величавыми манерами, но знала, что никогда ее не полюбит. Гордым людям почти невозможно любить тех, кто их презирает, а Люси Робартс была очень гордой.

– Не правда ли, она прелестна? – спросил лорд Лофтон.

– О да, – ответила Люси. – Никто в этом не усомнится.

– Людвиг, – позвала леди Лофтон, не слишком одобряя, что сын ее так долго стоит за креслом Люси, – не споешь ли ты нам еще? Миссис Робартс и мисс Грантли по-прежнему за фортепьяно.

– Я уже спел все, что знаю, матушка. Надо дать и Кулпепперу случай себя показать. Он еще не поведал нам свои сны – как ему «снился мраморный чертог».

– Я пел это час назад, – недовольно ответил капитан.

– Но вы еще не рассказали нам, как ваши «детские деньки летели».

Капитан, впрочем, заупрямился и не стал больше петь, а скоро пришло время Робартсам отправиться домой.