Kitobni o'qish: «Феррари. В погоне за мечтой. Старт»

Name: Феррари. В погоне за мечтой. Старт
Author: Энрико Брицци
ISBN: 978-5-04-223610-5

Shrift:

* * *

Наименование «Феррари» в названии данной книги используется исключительно в историческом и биографическом контексте, относящемся к жизни Энцо Феррари. Книга не имеет отношения к компании Ferrari S.p.A., и не является коммерческим использованием зарегистрированного товарного знака.

Все значение нашей цивилизации проявляется в скорости.
Страстное желание западной души, ее силу и истинный секрет ее прогресса можно выразить в двух словах: «Еще быстрее!»
Всю жизнь нас преследует это неистовое желание, эта болезненная неудовлетворенность, эта высокая одержимость: «Еще быстрее!»
Луиджи Барцини. Полмира, увиденные из окна автомобиля. 1907

Однажды в Италии, дамы и господа, жил да был один необыкновенный человек, чье имя до сих пор эхом разносится по всему миру.

Начинания, принесшие ему славу, воспеты многими, и о нем будут говорить до тех пор, пока люди будут хранить память об ушедшем стремительном веке.

Однако если спросите, каким он был в детстве или в юности, ответом вам будет либо молчание, либо выдумки, которые он сам, достигнув величайшей славы, сочинял. Он развлекался, перемешивая карты собственного прошлого, но не для того, чтобы его позолотить, а для того, чтобы сделать непроницаемым.

Для чего он прилагал столько стараний, знают очень немногие, и мы, говоря без спеси и без чванства, в их числе. Если он почувствовал, что должен уничтожить свои следы, чтобы другие не пошли по его стопам, то вовсе не затем, чтобы обогнать их, а затем, чтобы избавить их от бед на долгой и опасной дороге, где граница между жизнью и смертью слишком тонка.

Теперь времена изменились, и, если верно, что вода течет все время в одном направлении, больше никто не сможет пойти по его стопам. Вот почему я, близкий ему человек, знакомый с ним с самого начала и знающий его жизнь как свои пять пальцев, решил наконец рассказать о ней.

Мы пришли туда, куда шли. Я уверен, что не нанесу ему обиды, разве только умножу его славу. У меня нет никаких причин лгать, ибо со мной он был всегда искренен и щедр. И для меня передать все во всех подробностях – единственная счастливая возможность отдать ему долг благодарности.

Во имя честности, соединявшей нас и в чудесные дни, и в периоды страха, я буду придерживаться единственного принципа, подобающего честным: я буду рассказывать о фактах и обстоятельствах так, как мог бы без колебаний повторить перед ним, если бы он вдруг вернулся к нам из царства теней.

Приветствуйте новый век!
1899 год

Последний день 1899 года в области Эмилия выдался морозным, но нашего Энцо это не беспокоило. Он блаженно спал на руках у мамы Джизы, закутанный в одеяло так, что виднелась только розовая младенческая мордаха.

Ни Джиза, ни Дино, ее трехлетний первенец, семенивший рядом, ни тем более новорожденный, которого она крепко прижимала к груди, не могли знать, что Модена, город с шестидесятитысячным населением, где они жили, скоро будет потрясен невиданным явлением. На площадях, вокруг весело раскрашенных навесов над ярмарочными киосками, отовсюду раздавались голоса зазывал. Джиза с трудом проталкивалась сквозь толпу, минуя ограждения, за которыми резвились козлята и поросята, и навесы, где штабелями стояли клетки с кроликами и утками. Музыка шарманок и фисгармоний поднималась к небу вместе с блеянием ягнят и восторженным визгом малышей, запахом глинтвейна с пряностями, теплой выпечки, анисовых вафель и копченостей. Казалось, воздух вибрирует от обилия радостной энергии, ибо с незапамятных времен в этот день город чествует своего святого покровителя.

Рассказывали, что в те времена, когда Римская империя рушилась под натиском варваров, высокочтимый епископ Джеминиано спас город, спрятав его от гуннов Аттилы за волшебным покровом густого тумана.

За этим чудом в течение темных веков последовало множество других чудес: всякий раз, когда его паства оказывалась в опасности, святой с небес, из рая, где пребывал, вмешивался и вставал на ее защиту. Чтобы лучше увековечить память святого покровителя, к храму, где находилась его могила, пристроили белоснежную колокольню высотой больше ста метров и назвали ее Гирландина. Колокольню было хорошо видно с большого расстояния, и горожане ею очень гордились.

И в тот холодный день 1899 года двери собора были распахнуты, чтобы в храм могли войти закутанные горожане, и между плиточной мостовой Главной площади и портиками виа Эмилия, самой большой из древних улиц, выстроились около сотни лотков. Продавцов жареных клецек, начиненных колбасой и сыром, сменяли жители гор, готовившие пышки с гарниром из свиного фарша. Лотки бродячих книготорговцев, приехавших на двуколках из Турина, соседствовали с лотками игрушечных дел мастеров, приехавших из Болоньи с целой выставкой волчков, кукол с шерстяными волосами и оловянных солдатиков.

Кукольные театры, где, сменяя друг друга, шли смешные представления про Сандроне и Пулонию, посещала и городская детвора, и компании их ровесников, чьи родители обеднели. Одни за обе щеки уплетали яблочные цукаты, хрустящее миндальное печенье и медовые пряники, посыпанные сахарной пудрой, а другие, давно выросшие из штанишек, из которых торчали посиневшие от холода ноги, довольствовались «шерстянкой», похожими на резину кусочками бракованного сыра, и старались жевать как можно медленнее, чтобы на подольше хватило.

При взгляде на этих плохо одетых, замерзших детей у Джизы сжималось горло, и она потихоньку давала себе тайную клятву: даже если работа мужа не сможет сделать их детей богатыми, она сама сделает невозможное, чтобы они никогда не узнали нищеты.

Кадеты в кепи Военной школы и в шинелях, застегнутых у самого горла позолоченной пряжкой, в этот день мешались с рабочими в теплых и тяжелых плащах, распахнутых сверху, чтобы все видели черные галстуки-бабочки анархистов. А робкие молодые учительницы, приехавшие на поезде, тонули в толпе веселых студентов университета в плоских шляпах-двухуголках и с бутылками красного вина в руках.

Добродетель смешивалась с пороком, старые вековые традиции уступали требованиям времени. Почтенные деревенские матроны, закутанные в шали, толкали сквозь толпу тяжелые велосипеды своих мужей. Они уже успели произвести на свет пятерых или семерых детей, но все еще стыдливо и лукаво косились на благоухающих юных грешниц, которые шли в последних рядах процессии Мадам Виридианы. Эти девчонки с подведенными глазами и гривами накладных волос, выкрашенных в огненно-рыжий цвет, давно уже отказались от своих настоящих фамилий, чтобы не позорить семьи. Хозяйка воздерживалась выпускать их на улицы: совсем скоро они займут места в ее заведении на улице Оглашенного, в рафинированном храме наслаждений для холостяков и женатых. На расстоянии голоса (по команде?) Дочери Провидения, завесив головы покрывалами, прошли мимо классов маленьких глухонемых, которым они были посвящены, без стеснения толкая на ходу веселых работниц с табачной фабрики, уже пропустивших по стаканчику, которые нахально насвистывали свои социалистические гимны.

Неважно, истинными или нет были чудеса, которые приписывали святому Джеминиану, но его праздник служил передышкой, светящимся окном в самом тоскливом и холодном времени года, обещанием мира на земле.

К трем часам дня солнце уже опустилось ниже уровня крыш, но Джиза не собиралась возвращаться домой. Все вокруг было какое-то не такое, чего-то недоставало в дурацком водовороте преобразований. И потасовки между пьяными были не те, и не так звучали нахальные крики зазывалы в берете с попугаичьим пером, который заманивал иностранцев куда-нибудь на окраину города, в тихий дворик, обещая выгодное дело и фантастические прибыли.

Джизе хотелось насладиться атмосферой праздника, как в детстве, хотя теперь она научилась отличать честного человека от проходимца, и у нее были двое детей, которые требовали заботы. Дино осмотрел еще не все лотки, а она то и дело останавливалась, чтобы поболтать с каким-нибудь встреченным знакомым или родственником. Пока Энцо спокойно спал, завернутый в теплое одеяльце, повода спешить не было.

На перекрестке с виа Сан-Карло, как раз возле киоска Розины, Дино как завороженный застыл перед прилавком с маленькими клетками, где пищали крошечные цыплята. Он с такой отчаянной настойчивостью принялся клянчить, чтобы ему купили цыпленка, что Джиза невольно улыбнулась.

– Мы не сможем его купить, – возразила она тем ласковым голосом, каким матери отговаривают детей от покупки того, что им самим очень хочется. – Они быстро превратятся во взрослых кур, а в порядочных домах кур не держат.

Мальчик не унимался и бормотал:

– Это несправедливо, в конце концов…

В голосе у него зазвенела упрямая решимость, которая напомнила Джизе об отце ее детей. Ее муж, Альфредо Феррари, для всех Фредо, вбил себе в голову, что непременно должен остаться в мастерской и закончить срочную работу. Джиза глубоко вздохнула: пропала возможность хоть раз провести праздник вчетвером.

– Вот этот – самый маленький.

Дино ринулся на штурм уже с патетикой в голосе. Вытянув палец, он проследил за передвижениями пушистого комочка и совершенно серьезно заявил:

– Он никогда не станет курицей. Это я тебе обещаю, мама.

Джиза улыбнулась его наивной уверенности, и в этот момент в ворота хлынула людская волна.

Джизу без всякого предупреждения кто-то толкнул, и она громко крикнула, чтобы поберегли детей, но вокруг уже бушевал полный хаос. Вдруг людской поток устремился вдоль главной улицы, в сторону от площади. Может, взорвалась бомба? Или пошли новые разборки между либералами и республиканцами?

Она нашла безопасное место, прислонившись к колонне, которая была ближе остальных к киоску, и оттуда наблюдала за происходящим. Вдруг она увидела пожилого священника: вытаращив от страха глаза, он несся большими прыжками, придерживая сутану.

– Святой Джеминиано, молись за нас! – услышала она его голос. – Спаси нас и помилуй, грядет демон в колеснице!

За спиной священника никого не было видно, и горожане начали потихоньку выглядывать из своих укрытий, чтобы разобраться, что же все-таки произошло.

Джиза поцеловала в лоб закутанного в одеяльце малыша и подозвала старшего, который высунулся на улицу:

– Стой рядом, Диди!

И застыла от удивления, когда услышала его восторженный крик:

– Это папа! Это мой папа!

Тут уже и она выглянула из-за колонны, и то, что она увидела, не забудется никогда.

По самой середине улицы, расчищая дорогу, вышагивали двое карабинеров. За ними двигалась развеселая компания ребятни, в которую затесались лающие собаки. Ошалевшие от восторга дети и собаки расступались перед четырехколесной повозкой, которая, попыхивая дымком, с ворчанием медленно ехала посередине улицы, причем в нее никто не был впряжен. Она ехала сама по себе!

Дино все было хорошо видно: в этой волшебной повозке, покрытой бирюзовым лаком, согнувшись над рулем, сидел человек, которого Джиза когда-то поклялась не покидать ни в горе, ни в радости. Его бородатое лицо наполовину закрывали толстые рабочие очки, между колен поблескивала серебристая рулевая колонка, руки уверенно обхватывали руль. Фредо вел повозку с сосредоточенностью пиротехника.

Джиза хорошо знала и изящного господина с небесно-голубыми глазами и усами «а-ля император», который стоял в повозке рядом с водителем, приветственно махая шляпой всем, включая толпу. Это был Леонид, седьмой граф ди Рипафратта, лучший друг ее мужа и единственный в мире человек, к которому муж ее ревновал. Этот аристократ, владелец одного из самых роскошных дворцов Модены, пользовался весьма противоречивой славой. Одни считали его человеком блестящей культуры, щедрым меценатом и ведущим представителем националистического общества «Звезда Италии», другие же придерживались иного мнения, менее лестного: бездельник чистейшей воды, которому в жизни ничего не нужно, кроме радостей Вакха и Венеры.

Его пальто с норковой опушкой едва сходилось на животе, и, стоя в повозке, он нависал над другом, сидящим на водительском месте, хотя гордость и подсказывала ему, что надо выдерживать подтянутую и величавую позу.

– Приветствуйте новый век, новую прекрасную эпоху! – скандировал он, довольный, как полководец, вернувшийся с победой. – Поздравьте «Де Дион», первый автомобиль, бороздящий улицы нашего славного города!

За карабинерами, бродягами и уличными мальчишками процессию быстрым шагом, чтобы не отстать, замыкали вечные коллеги Фредо и Леонида: уважаемые отцы семейств, агрономы, коммерсанты и руководители почтовых отделений, которые с детства велели называть себя «Полуночными Вралями». Время посеребрило им виски, но не погасило в них страсть к необычному, поэтому они и сопровождали двоих посланцев прогресса, посмеиваясь в усы над переполохом, вызванным среди горожан повозкой без лошадей.

– В путь так в путь! – торжественно провозгласил граф местное присловье, когда повозка поравнялась с укрытием Джизы. – Пусть пробудится к знанию то, что спрятано! Пусть откроются дороги, о существовании которых мы даже не подозревали! Именно к этой миссии призывают нас наши предки!

Из гущи притихшей толпы раздалось одинокое дрожащее «Браво!», словно долетевшее из темноты театральной галерки, и всеобщее изумление сразу же обернулось взрывом аплодисментов.

– Да здравствует автомобиль! – звучали крики. – Да здравствует граф Рипафратта! Да здравствует Феррари!

И это свидетельство всеобщего восхищения водитель автомобиля и Леонид восприняли, обменявшись сочувствующими и понимающими взглядами.

Джиза голубоко вздохнула, не зная, смутиться или улыбнуться навстречу счастливой улыбке мужа.

В конце концов, Фредо говорил ей о подобной чертовщине еще в первый вечер их знакомства.

Они познакомились четыре года назад на балу на рыночной площади в Марано на Панаро. Родители Джизы владели там длинным холмом с рядами вишен и семью бочками бальзамического уксуса.

В этих местах батраки ходили пешком, испольщики и фермеры ездили на двуколках, а мелкие землевладельцы, такие как ее отец, верхом на гнедых лошадях. Никто ей раньше не говорил о трехколесных велосипедах с моторчиками, об омнибусах или малолитражках, и ее подкупило, с каким восторгом Фредо слушал рассказы горожан обо всех транспортных новшествах. Этот человек, вежливый и тактичный, и в то же время сильный и смелый, как кирасир, сам построил себе мастерскую, где давал работу полдюжине местных мужчин, и был способен мечтать, как мальчишка.

Вначале, когда любовь только начинала расцветать, эта увлеченность Фредо казалась ей наивной и безвредной чертой его романтического характера. А потом она с испугом обнаружила, что беременна, и они спешно стали устраивать свадьбу. И вот тут Джиза поняла, что для ее жениха автомобиль давно стал настоящей одержимостью.

Держа в руках руль автомобиля под изумленными взглядами сограждан, Фредо Феррари не мог забыть, насколько длинен был путь, который привел их к этому триумфу.

Все началось десять лет назад, в тот вечер, когда Леонид вернулся из путешествия в Париж на Всемирную выставку.

Прошли всего три недели, но он вернулся в город совсем другим человеком.

Фредо пришел встречать друга на вокзал и остолбенел, увидев, как тот, весело крикнув «Вот так!», ловко спрыгнул на землю из вагона первого класса. В вытянутых руках путешественник держал лакированную китайскую трость для пеших прогулок. На голове у него сидел низкий цилиндр, украшенный голубой лентой, а из-под пиджака дерзко высовывался жилет в горошек того же цвета.

Фредо двинулся ему навстречу в некотором смущении: он не был уверен, что стоит сейчас проявлять их обычную дружескую фамильярность. А благородный путешественник тем временем принялся размахивать лакированной палкой, чтобы привлечь внимание носильщиков, и кричал им:

– Эй, мальчики, сюда!

Приосанившись и приободрившись, Фредо спросил:

– Ну как, Лео, тебе понравился Париж?

– А я побывал не совсем в Париже, – возразил тот, расплывшись в широкой улыбке.

И только теперь Фредо заметил у него на ногах невиданные двухцветные сапожки, верх которых скрывался под гамашами крупной вязки.

– На самом деле я путешествовал по блаженной стране фантасмагорий, как Роланд на спине Гиппогрифа, – продолжал он, и глаза у него сверкали восторгом.

Носильщики тем временем выгружали из багажного вагона его чемоданы.

– Я видел будущее, старина. И ездил я, чтобы познакомиться с ним лично.

– Конечно, – поспешил осторожно поддержать его Фредо, словно боясь разбудить лунатика. – Ну и как?

Леонид развел руки в стороны и попытался что-то сказать, но вместо этого только пошевелил губами, не находя нужных слов. Из груди его вырвалось что-то вроде рычания, он вонзил в землю кончик палки и заявил с торжеством:

– Грандиозно, друг мой, сверх всяких ожиданий! Ты даже представить себе не можешь, какие дары сулит нам сияющая заря нового века!

Фиакр доставил их в отель «Реале» прямо к ужину.

– Милая домашняя еда, – со вздохом произнес путешественник, плеснув немного красного вина в дымящийся бульон. – Это единственное, чего мне не хватало на берегах Сены. Что же до остального, то я плясал вокруг невиданных волшебных новаций, как мальчишка!

Увидев, что друг все еще чувствителен к соблазнам традиционной кухни, Фредо тактично подвел его к рассказу, что же он такое увидел в Париже, и Лео не заставил себя упрашивать.

– Всемирная выставка представляет собой девять гектаров чудес, и в первый же день, чтобы увидеть ее всю целиком, я на лифте поднялся на вершину самой необычной из башен, когда-либо воздвигнутых человеком, – сияя от восторга, произнес он. – Инженер Гюстав Эйфель сконструировал ее из железа, и она парит над Парижем на высоте, в три раза превосходящей высоту нашей жалкой Гирландины!

Он слегка приподнял плечи, словно извиняясь за прославленный монумент, а потом с удовольствием продолжил:

– Знаешь, что я понял, побывав там, на вершине башни? Я понял, что в будущем совсем не останется места для удивления, мон шер ами, ибо все обещанное сбудется!

Фредо всегда знал, что путешественники меняются после возвращения домой, но сейчас у него возникло впечатление, что перед ним случай из ряда вон выходящий. Леонид не только выучил французский язык, он, казалось, умел теперь предсказывать будущее.

– А ты знал, что среди павильонов выставки есть один, где обитают разумные животные? – прозвучал голос Леонида.

– Как это? – переспросил потрясенный Фредо.

– Французы привезли из колоний целую деревню, четыреста настоящих негров из плоти и крови, – объяснил Леонид. – Они там живут, занимаются своими делами на глазах у публики и не подают ни малейшего повода их бояться.

В Париже он, несомненно, набрался блеска и уверенности в себе, однако когда он однажды хлопнул в ладоши, подзывая официанта: «Ici monsieur, s’il vous plait!» («Сюда, месье, будьте добры!»), то люди за соседними столиками даже растерялись. Официант подошел к столику с почтительностью, явно зарезервированной для официальных визитов монарших особ. Он опасался, что речь сейчас пойдет о каком-нибудь зарубежном капризе, но, когда понял, что Леонид просто попросил добавки тертого пармезана, сразу облегченно заулыбался.

– Среди всех помещений выставки самый необычный – Дворец машин, где хранятся последние достижения механики, – продолжал свою восторженную речь наследник графа Эрколе Мария. – Попробуй представить себе кафедральный собор, выстроенный без единого кирпича. Только из стекла и стали!

Единственным, что могло в глазах Фредо сравниться с такой фантастической конструкцией, была белая громада Миланского собора, стоявшего на краю Большой площади, и он сразу же попытался представить себе на месте Дуомо¹ эту диковину.

– Собор, само собой, без алтаря? – осторожно уточнил он у Леонида.

В это время вернулся официант с тележкой, на которой красовался солидный треугольник сыра.

Пока официант натирал пармезан над тарелкой путешественника, тот слегка наклонился над столом и с заговорщицкой улыбкой сказал Фредо:

– А на кой леший увековечивать старинные верования?

В его небесно-голубых глазах блеснул озорной огонек.

– В двадцатом веке человек сам себе станет единственным богом.

Натирание сыра закончилось досрочно, и официант многозначительно приподнял бровь, быстро вернул пармезан на место в тележку и степенно удалился, на ходу осеняя себя крестным знамением.

Леонид снисходительно покачал головой, не обращая внимания на шумок, поднявшийся за соседними столиками, и опустил специальную ложечку в тарелку с тертым сыром.

Даже манера пить бульон у него стала совсем другая. Он старался, как и подобает аристократу, делать это бесшумно, с оттенком веселой иронии, словно этот старинный запах овощей и отварного мяса доносил до его ушей веселые нотки.

– Вот черт! – вдруг воскликнул он. – Я опять забыл рассказать тебе о самом необычном! Эти распроклятые немцы решили проблему!

Фредо, опасаясь очередного скандала, ограничился тем, что попросил его говорить тише.

– Я ездил на новом механическом кабриолете господ Деймлера и Бенца из Штоккарда, и это действительно чудо! – снова ошеломил его Леонид. – Поскольку ассистенты, бежавшие за нами следом, стали задыхаться, мы их обогнали! И через четверть часа наша скорость все нарастала!

Фредо хорошо знал, что несколько лет назад попытки заставить экипажи двигаться без лошадей успехом не увенчались. Паровые двигатели с чугунными резервуарами слишком утяжеляли машины. Если же им все-таки удавалось перемещаться достаточно долго, чтобы вызвать аплодисменты публики, они проползали эту дистанцию со скоростью улитки. Только электрическим аккумуляторам удавалось сдвинуть с места такое транспортное средство и заставить его относительно быстро пойти вперед, но на этом дело и кончалось.

– Слушай, Лео, – шепнул он на ухо путешественнику, – а ты уверен, что это не трюк?

– История человечества пестрит пробами и ошибками, – изрек Леонид с понимающей улыбкой и, вытащив из кармана пиджака стальной портсигар с насечкой под шагрень, извлек из него экзотическую темно-коричневую сигарету. Какое-то время он разминал ее в пальцах, потом, уставившись горящим взглядом в глаза Фредо, продолжил:

– Все дело в совершенно новом двигателе, который изобрели двое фрицев. Этот двигатель способен толкать повозку вперед с силой коня, при этом не уставая.

Фредо, увлеченный его энтузиазмом, захотел разобраться:

– Откуда же он берет свою энергию?

– А вот это – самое интересное! – снова изумил его Леонид. – Он питается насыщенной смесью из газов, полученной из яванского ладана, и называется «двигатель внутреннего сгорания».

Фредо повторил это выражение с огромным почтением, как магическое заклинание. Он не был до конца уверен, что знает, где находится Ява, но наверняка где-то очень далеко. Вот почему столько труда положили на то, чтобы открыть этот эликсир.

Леонид бережно закурил сигарету и выдохнул облачко дыма, отдававшее светской фривольностью, амбициями и неожиданностями, а потом закрыл глаза, как предсказатель, готовый войти в транс.

– Автомобиль! – внезапно крикнул он, с такой силой стукнув ладонью по столу, что опрокинул бутылку вина, и если бы не Фредо, вовремя поймавший ее за горлышко, она бы упала и разбилась. – Вот изобретение, которое приравняет человека к богам, и я не успокоюсь, пока не стану владельцем одного из экземпляров!

С этого вечера мысль о транспорте, свободно едущем, не сбавляя скорости, километр за километром, целиком завладела умами обоих друзей.

Фредо и Леонид читали все, что могли достать на эту тему, и время от времени отправлялись по ту сторону Альп, чтобы быть в курсе новых моделей. К сожалению, их поставили на конвейер только во Франции и Германии, и поэтому даже самые экономичные на экспорт не шли.

Время текло без всякой пощады, и год за годом бесшабашным гулякам приходилось расставаться с иллюзиями молодости. Теперь надо было позаботиться о карьере, а молодежь компрометировала себя помолвками, нарушая основы морали всякими выдумками, и умудрялась улизнуть со свадьбы, оставив после себя многочисленное потомство.

И Фредо в конце концов тоже влип. В ту фатальную весну 1865 года нелегкая занесла его на знаменитый бал, организованный на площади Марано, и там он, как груша с ветки, упал к ногам синьорины Адальджизы Бисбини, для близких Джизы.

Он долго ухаживал за ней, посылал ей душераздирающие письма, исполнял под ее окнами серенады с виолончелью и едва успел убедить ее порвать с предрассудками, которые подстерегают на пути по тонкому льду, как, во избежание беды, ему пришлось жениться.

Один Леонид вел свою привычную жизнь. Он так и не закончил учебу и не получил диплома, однако, не без помощи своих банкетных связей, вращался в респектабельных кругах, а в политике становился консерватором. Будучи секретарем националистического кружка «Звезда Италии», он держал страстные речи о необходимости немедленно отыграться за проигранную шахматную партию в Адуе. Выходные он проводил на маскарадах, где ему нравилось появляться в костюме Нерона, и на собраниях интеллектуалов, посвященных фигуре Супермена, но в основном зависел от щедрот графа-отца.

Тем временем техника развивалась семимильными шагами: дорогостоящий ладан заменили на более дешевые пары керосина, который можно было найти в любой прилично оснащенной аптеке. Иностранные фирмы одну за другой производили новые модели автомобилей, да и в самой Италии робко начали выпускать первую собственную продукцию.

Когда же королевский дом заказал себе пару автомобилей с роскошными корпусами, знать и финансовые магнаты поспешили сделать то же самое. Короче, между Миланом и Турином начали циркулировать десятки автомобилей.

Фредо и Леонид повзрослели. Один, уже отец семейства, с солидной бородой и начинающейся лысиной, другой, закоренелый холостяк, великолепно сложенный, с усами а-ля император, ощутили на себе тень подходящего сорокалетия. Им пока так и не удалось осуществить свою мечту, и они терзались мыслью, что кто-то опередит их и первым проедет на автомобиле по улицам Модены.

А потом произошло событие, которое молчаливая и мудрая природа словно задумала заранее, чтобы поддержать их: осенью 1898 года, когда Энцо еще был восьмимесячным карапузом, старый граф Эрколе Мария ди Рипафратта скончался от апоплексического удара по дороге на перепелиную охоту. Леонид унаследовал сразу и титул, и геральдический герб, и все состояние семьи.

Теперь, когда он стал законным владельцем белого дворца с колоннами на проспекте Каналькьяро, сельскохозяйственных угодий и лугов в Кастельнуово, где паслись стада рыжих коров, Леонид поспешил удовлетворить желание, которое жгло его изнутри, как никакое другое.

В тот же день, когда останки родителя упокоились в семейном склепе, новый граф Рипафратта отправил сверхсрочную телеграмму месье Де Диону, владельцу автомобильного завода в окрестностях Парижа.

На этот раз он не ограничился простой информацией, а заказал фабриканту без промедлений изготовить маленький изящный автомобиль с расположенным сзади моноцилиндровым двигателем мощностью в две лошадиные силы.

В период времени между производством и всяческими интригами на таможне автомобиль прошел много недель ходовых испытаний в условиях города. Наконец, накануне последнего праздника покровителя города в девятнадцатом веке, он, во всем своем великолепии, выполз из чрева багажного вагона.

Пробная поездка по ночному городу ясно показала, что искусство вождения автомобиля – не для Леонида. А вот его друг, напротив, справлялся с ним настолько легко и естественно, что граф предложил ему водительское место. Так лучший друг стал его постоянным компаньоном во всех путешествиях.

Вот почему на другой день, когда они ехали по городу со скоростью семь километров в час, оставляя за собой изумленных горожан с разинутыми ртами, за рулем сидел Фредо Феррари.

Как только Джиза пришла в себя от удивления, увидев Фредо, гордого, как возница мифической колесницы солнца, за рулем «Де Диона», ей в голову пришла мысль, от которой она похолодела: ведь эта маленькая машинка с бирюзовым кузовом, наверное, стоила целое состояние!

И ею вдруг овладело ужасное подозрение: муж утаивал от нее половину зарплаты и понаделал долгов. А поскольку в Эмилии семейными деньгами управляют женщины, кровь бросилась ей в голову.

– Стой, Фредо, подожди! – крикнула она, прежде чем посланцы прогресса проехали сквозь толпу. – Куда это ты так торопишься?

Водитель не обратил на нее внимания. И тогда Джиза, держа за руку старшего сына и прижимая к груди маленького Энцо, выскочила на дорогу. Растолкав без всяких церемоний отряд ночной стражи, она расчистила себе дорогу среди мальчишек и четвероногих любопытных и, поравнявшись с автомобилем, прорычала в лицо мужу:

– Ты что, не был на работе?

– Сокровище мое! – вскрикнул он, удивленный ее появлением, снизил скорость и блаженно улыбнулся: – Ты видела? Мы все-таки это сделали!

– Я думала, ты на фабрике, – проворчала она, идя рядом с автомобилем.

– Мы хотели сделать сюрприз, – пробормотал муж, а Леонид тем временем громко расхваливал достоинства автомобилей, этих сверкающих раскаленным пламенем драконов, которые быстро завоевывают улицы Европы.

– Да уж, карнавал удался! – заметила она, махнув головой в сторону толпы, осаждавшей диковинку, и вдруг смущенно прибавила: – К тому же этот драндулет жутко воняет!

Фредо пожал плечами.

– Ну, дымит немножко, – согласился он, сняв с руля правую руку и приветствуя сограждан. – Но разве это не чудо?

– Ой, ой, а заважничал-то! – раздраженно фыркнула Джиза и напрямую перешла к главному: – Поклянись, что не наделал долгов, пакостник!

– Давай поговорим об этом дома, – умоляюще прошептал он, и было непонятно, это предложение или просьба.

Тогда она протянула сверток, из которого виднелась мордашка Энцо, прямо к самому лицу водителя и со злостью проворчала:

– На тебе ответственность, Фредо! Я чуть не отправилась на тот свет, рожая наших детей, и ты обязан подумать об их будущем!

Фредо медленно качнул головой, опустив под очками глаза. Старший родился с серьезными осложнениями, а младший просто драматически. Прошло два дня, прежде чем роженицу и ребенка объявили вне опасности, и только тогда Фредо помчался в офис учета населения, чтобы заявить о рождении Энцо.

Он вздрогнул при воспоминании о тех моментах, которые отпечатались в памяти длинной, тоскливой и тревожной складкой, и вдруг почувствовал острое желание увидеть детей. Дино трусил рядом с автомобилем, умоляя посадить его в кабину. Фредо улыбнулся ему и полным нежности взглядом посмотрел на малыша. Разбуженный шумом, тот комментировал ссору родителей на своем детском языке.

– Если ты вырвал кусок хлеба у детей ради своих капризов, клянусь, я выцарапаю тебе глаза, – снова принялась за свое Джиза.

Фредо очень захотелось нажать на газ, но он высунулся в окошко и тихо сказал:

– Все траты взял на себя Леонид. Клянусь, мое сокровище.

– Надеюсь, что это не вранье, – угрожающе произнесла она и прибавила уже на октаву ниже: – Я поверю тебе, только когда увижу счета в банке.

– И подари мне, пожалуйста, улыбку, красавица! – привел ее в замешательство Фредо. – Твой муж – первый автомобилист в нашем городе! Ты не думаешь, что когда-нибудь наши дети будут этим гордиться?

Джиза посмотрела на людей, аплодировавших, стоя под навесом, и вдруг почувствовала, как давит на нее груз объяснений, которые в ближайшем будущем придется найти.

– Об этом будут говорить месяцами, – выдохнула она. – Об этом узнают даже в Марано.

– О господи! – вдруг крикнул Леонид, схватив друга за плечо. – Эта бестия взбесилась!

Водитель увидел, что справа, шагах в двадцати от автомобиля, какой-то деревенский парень в плаще с капюшоном и кожаных гамашах пытается удержать в узде вороного коня.

– Джиза, скорее! – приказал Фредо. – Уведи детей в безопасное место!

Пока она перетаскивала мальчишек под колоннаду, он энергично нажимал на клаксон, подавая сигнал тревоги.

Услышав этот призыв, конь отчаянно заржал и окончательно вышел из повиновения, словно признал в надвигавшемся на него автомобиле смертельного врага, хищника. Он брыкался изо всех сил, высекая подковами искры из мостовой, и, несмотря на то что на помощь к его хозяину пришли карабинеры, собрался с силами и всех с себя стряхнул.

Леонид бросил на Фредо отчаянный взгляд. Остановиться на глазах у всей толпы было бы невыносимым поражением.

– Машина все равно впереди! – услышала Джиза, и вороной, дойдя до крайней степени возбуждения, взвился на дыбы.

– Никакая узда не удержит неукротимый бег прогресса!

Водитель переключил передачу, автомобиль хрипло кашлянул и набрал скорость. Теперь, потрескивая, он несся к Болонским Воротам, и толпа болельщиков уже не могла за ним угнаться.

– Папа догоняет коня! – крикнул Дино, и Джиза вдруг заметила, что завернутый в одеяльце ребенок у нее на руках тоже во все глаза таращится на эту необычайную сцену.

– Тише, Энцино, все хорошо, – приговаривала она, легонько покачивая его, как всегда, когда он начинал плакать. Но малыш и не собирался плакать, наоборот, все это вместе его словно гипнотизировало: усилия людей усмирить взбешенного скакуна, напряжение мощных мышц под иссиня-черной шкурой, когда тот снова взвился на дыбы, и еще громкие крики, поднимавшиеся вокруг, гудки клаксона и сильная дрожь, пробегавшая по телу матери… Наконец Фредо широким поворотом, едва не задев защитные тумбы ворот, мастерски вывел автомобиль из опасной ситуации.

Когда своими глазами увидел что-то необыкновенное, тебе уже нет нужды это необыкновенное изобретать: это было так, и никак иначе. Именно так, дамы и господа, холодным вечером 1899 года автомобиль и конь впервые явились Энцо Феррари.

I
Буффало Билл
1906 год

К восьми годам Энцо уже мог рассчитывать на немногие, но надежные свидетельства достоверности.

Ему придавали уверенности неизменная смена времен года, дружба и поддержка веснушчатого Обердана из третьего «Б» класса начальной школы и тот факт, что только три живых создания обладали способностью читать его мысли: родители и гигантский дог Дик, член их семьи.

Мама Джиза без труда угадывала его настроение и доказывала свой талант каждое утро.

Едва только семичасовой колокол вступал в контрапункт с утренней суетой в мастерской отца, он выходил из спальни, которую разделял с братом, и спускался вниз по ступенькам из розового мрамора. Еще полусонный, он держался за кованые железные перила, кончавшиеся грациозным гребешком, и был уверен, что увидит мать, занятую приготовлением завтрака.

– Бьюсь об заклад, что сегодня ты спал хорошо, – безошибочно угадывала она, увидев его на первом этаже.

А бывало и так:

– Сдается мне, что сегодня ты бы предпочел поваляться в постели, мой ослик.

Или так:

– О, горе нам, нынче ты встал не с той ноги.

И, что еще более удивительно, Джизе было достаточно видеть, как он возвращается домой к обеду, чтобы точно знать, как прошел его школьный день.

На этом специфическом поле действия необычайные способности матери конкурировали с еще более загадочными способностями верного Дика.

Великолепный дог со сверкающей шерстью цвета воронова крыла со стальным отливом базировался в сарае, в просторной деревянной будке. Его подстилка находилась возле старой двуколки с облупленными оглоблями, на которой уже никто не ездил, с детскими велосипедами и драгоценным лазурным автомобилем. Леонид, уже перешедший на роскошную «Торпеду» с закрытыми боками, уступил его другу с большой скидкой.

Царство Дика простиралось от двора, где возвышалась конструкция в виде буквы L, включавшая в себя обиталище семьи, на два этажа выше остального здания, и длинный флигель, на котором выделялись крупные черные буквы на белом фоне:

МЕХАНИЧЕСКАЯ МАСТЕРСКАЯ АЛЬФРЕДО ФЕРРАРИ

К часу дня Дик уже знал, что пора идти к зданию начальной школы. Он толкал калитку в глубине двора, шел по тропинке, которая огибала пустырь, где в качестве пограничного столба с соседским участком возвышалась старая башня ледяного склада, и в гордом одиночестве выходил на городскую улицу.

Проходя по центральному кварталу Крочетта, он сохранял благородную невозмутимость и не обращал внимания на выходки подружейных псов и истеричный лай мелких шавок, которые в ужасе признавали за ним некую божественность, и усаживался точно напротив выхода из начальной школы.

Когда звонок оповещал появление служителя, а вслед за ним целой ребячьей толпы, Дик вскакивал на четыре лапы, бешено размахивая хвостом. Дети его гладили и ласкали, но его доброе расположение превращалось в настоящую радость, только когда на пороге появлялся Энцо, а за ним Дино, который учился в пятом классе и был первым учеником.

Энцо таковым никогда не был, разве что в тех случаях, когда в сочинении позволял себе открывать свои самые сокровенные мысли. И тут учитель заставлял его читать сочинение перед всеми, и в результате он сгорал от стыда, хотя и хорошо держался.

В истории и географии он еще как-то выкручивался, а вот арифметические выражения и геометрические теоремы у него в голове не задерживались. И с естественными науками была просто беда, до такой степени, что учитель постоянно спрашивал его, как могло случиться, что рядом с таким умницей, как его старший брат, вырос такой остолоп.

После этих нахлобучек он ходил мрачный, и Дик это сразу замечал. В такие дни со старшим он держался подчеркнуто надменно, а вся его собачья нежность доставалась исключительно Энцо.

Их отец был из тех, кому редко доводилось демонстрировать собственное превосходство, поскольку большую часть времени он был занят магией другого рода. Фамилия, которую они носили, была в городе самой распространенной, но их семье особенно соответствовала. Фредо Феррари² с детства увлекался работами с железом, превращая инертную материю в перила, решетки и поручни, которыми украшал лестницы своего дома. С тех пор как обзавелся собственной мастерской, он специализировался на создании навесов для железнодорожных станций, тонких стильных колонн с коринфскими капителями и кровель с элегантными бортиками из железных кружев.

Этой работой он гордился и утверждал, что со времен античности мастера обработки металлов ценились очень высоко. Чтобы доказать это сыновьям, он однажды повел их в Дуомо и предложил внимательно вглядеться в барельефы Княжеской двери. Среди тех, что ее обрамляли, выделялась фигура кузнеца за работой, а значит, сомнений на этот счет быть не должно.

К сорока пяти годам, хотя голова его облысела, а борода начала седеть, Фредо продолжал жить в том ритме, в каком жил, когда был простым подмастерьем. Он вставал с зарей, пока сыновья еще спали, съедал завтрак из крутого яйца и нескольких галет и ровно в половине седьмого заводил паровой двигатель, от которого работали токарные и фрезеровочные станки в мастерской.

Обедал он вместе с рабочими перед возвращением сыновей из школы, и поэтому у мальчишек сложилось впечатление, что отец безвылазно сидит в мастерской до захода солнца. Возвращался он такой усталый, что сил хватало только на то, чтобы как следует помыться и просмотреть новости в газете. Ужин проходил в тяжелом молчании, и достаточно было любой мелочи, чтобы они с Джизой затеяли перепалку, и эти словесные битвы обычно начинались тем, что они поочередно упрекали друг друга, а под конец доставалось всем отпрыскам уважаемых фамилий города.

Она попрекала его тем, что он не был настоящим моденцем, как всегда утверждал, а происходил из семьи колбасника из долины.

Тогда доведенный до бешенства Фредо указывал на южные области, где расположен Марано, и объявлял, что семейство Бисбини, из которого происходила Джиза, были ужасными скупердяями: разве не верно, что, когда подошло время собрать дочке приданое, они ограничились постельным бельем и горшочком бальзамического уксуса?

Верно, соглашалась она, как верно и то, что предполагаемые скупердяи оставили ей во владение фондом в пять бьольке³ с хутором в придачу, за который она получала арендную плату. Наверное, ее неблагодарный муж уже забыл, что именно с этих денег он смог закупить оборудование для своей мастерской? Или ему не дает покоя, что у нее есть своя собственность?

Энцо всегда пугало, когда родители злились друг на друга. Ведь если бы они не любили друг друга, ни он, ни его брат не появились бы на свет, и он все спрашивал себя, в какой бы тьме кромешной он тогда оказался?

В воскресенье мастерская была закрыта, и Фредо менялся.

Выпив кофе с молоком, он устраивался на оттоманке и листал «Дука Борсо», юмористический журнал, посвященный жизни города.

Закончив этот ритуал, он усаживался за рояль, царивший в гостиной, и будил семью ариями Верди. Пока дети завтракали вместе с матерью, он не отходил от рояля. На все ее призывы это прекратить он отвечал воздушными поцелуями, называя ее «мое сокровище», и блаженно вспоминал, как изящна бывала она на детских балах.

Закончив домашний концерт, Фредо подходил к сыновьям и демонстрировал наконец свой дар угадывать:

– Бьюсь об заклад, что в следующую субботу вам захочется сходить в муниципальный театр на «Мадам Баттерфляй», – решительно заявлял он.

Или так:

– Сегодня после обеда мы с Леонидом договорились немного погоняться и улучшить время прохождения мили. Ставлю на то, что вы захотите поехать с нами.

Для них встречи с графом и остальными городскими автолюбителями были развлечением и любимой игрой. Не проходило воскресенья, чтобы дюжина водителей Модены не устраивала автопробега или не соревновалась в заездах на скорость вокруг старой городской стены.

Когда же объявляли гонку на скорость на прямом отрезке шоссе в Навичелло, Энцо и Дино оказывались ее участниками в качестве помощников-механиков.

Ворчливый лазурный «Де Дион», когда-то гордо бороздивший улицы Модены, не мог тягаться ни с современным двухцилиндровым «Маршаном», ни с импортным «Дарраком» под балдахином цвета шампанского. И можно было только мечтать о черном «Торпедо» Леонида, который четырехцилиндровый мотор «Дьятто» разгонял аж до шестидесяти километров в час.

Хотя старая малолитражка и не могла надеяться на победу, ее новый владелец прилагал все усилия, чтобы ее усовершенствовать: он облегчил ее вес, убрав запасное пассажирское сиденье, и собственноручно сконструировал два кронштейна для брызговиков, что сразу уменьшило сопротивление воздуха.

Детям поручали измерять давление в шинах и помогать отцу проверять уровень бензина и масла. Слегка опьяневшие от выхлопа, они помогали вертеть ручку и заводить мотор, а потом, прижавшись друг к другу на пассажирском сиденье, ехали вместе с отцом. Ветер дул им в лицо, а сердца были полны надежд.

Они с восторгом помогали при ритуале разбрызгивания воды в колею под колеса, чтобы было меньше пыли, а потом финишировали возле дома Ансельмо, который отвечал за хронометраж, и помогали ему вносить сведения в блокнот. За это им полагалось по кирпичику засахаренного сусла.

Всякий раз, как Фредо повторял свой рекорд, он подпрыгивал, как молодая косуля, и обещал премию юным ассистентам.

По дороге домой Энцо предвкушал момент, когда он, усевшись за стол, найдет у себя под тарелкой сюрприз: новую серию фигурок зверей, обитающих в джунглях, или листок картона с фигурками солдат, которые надо было вырезать. Они составят новый отряд его армии, которой командует сам Наполеон Бонапарт.

Единственной неприятностью по воскресеньям был урок катехизиса.

Джиза отнюдь не отличалась богомольностью, но ей очень хотелось, чтобы ее Энцино и Диди приняли первое причастие. А для этого им надлежало смириться с судьбой и надеть матроски, а потом отстоять мессу и еще час провести в доме священника с этим занудой доном Моранди.

Священник говорил о Боге как о бесконечно добром и милосердном, а сам за малейшую провинность ставил своих учеников коленями на горох.

Такое несовпадение смущало Энцо, и однажды, когда наказание выпало на его долю за то, что он позабыл разницу между добродетелью у теологов и главнейшей добродетелью, он вернулся домой в бешенстве.

Решив отомстить за себя, он построил на полу, плечо к плечу, взвод солдатиков, а командование поручил Бонапарту. Напротив взвода он поставил одну из фигурок, маркитантку, одетую в черное платье, похожее на черную сутану священника.

Импровизированный священник умолял о пощаде, но было поздно. «Заря-жай! – крикнул Энцо голосом Наполеона. – Цельсь!» А потом, после ужасной паузы, дал команду стрелять. Однако торжество Энцо длилось какие-то секунды: воображение услужливо представило ему окровавленный труп дона Моранди, изрешеченный пулями, кровь лилась у него изо рта, вытаращенные глаза смотрели в пустоту… Кончилось тем, что перед лицом смерти Энцо перепугался.

Может, убивать священника было лишним. Он бы должен был прочесть «молитву скорби», а вместо этого, чтобы оживить маркитантку, Энцо тихонько прочел молитву, которая казалась ему самой подходящей: «Господи, прошу тебя, сделай так, чтобы я стал добрее».

На том конце улицы одинаковые кирпичные домики квартала Крочетта постепенно исчезали, и их сменяли начисто лишенные симметрии лачуги лодочников, отражавшиеся, как в зеркале, в воде Дарсены.

За ними виднелась громада газового завода, дальше, ближе к долине, раскинулась зона Сакка, где среди полей виднелись здания всей местной индустрии: хлопчатобумажная фабрика, чугунолитейный завод, снабжавший сырьем предприятие Фредо, и завод по производству удобрений семейства Корни.

Энцо было строжайше запрещено туда ходить: послушать мать, так по берегам Дарсены селились только воры и проститутки, а газовые баллоны могли в любой момент взорваться.

Джиза считала квартал Крочетта чем-то вроде чистилища, лежащего где-то между позорными унижениями гетто и блеском городского центра по ту сторону железной дороги. Она не одобряла местную вонючую воду, кривые, лишенные освещения улицы между полями и городской окраиной. «Если бы не мастерская, мы жили бы себе в городе, как зажиточные люди», – повторяла она.

Энцо мало что понимал в этих жалобах: у мамы словно глаз не было, чтобы увидеть плывущих по луже утят или смешные прыжки зайцев, едва не заскакивавших в дом.

Однажды после обеда они с Дино играли в мушкетеров на поляне у старого ледника. С ними был еще Обердан, его сосед по парте, племянник Ансельмо, соседа по улице. Он первый заметил какого-то странного дядьку, который шел со стороны Дарсены с подсолнухом в руке.

– Он разговаривает со своим цветком, – объявил Обердан и удивленно прибавил: – А у него из ширинки выползает огромная улитка.

Энцо рассмеялся, увидев этого уже немолодого человека, который явно заблудился, но когда он, с бессмысленной улыбкой на лице, остановился шагах в двадцати от них, почувствовал, как напряглись остальные мушкетеры.

– Привет, ребятишки, – приветствовал он мальчишек визгливым фальцетом. – Хотите, я подарю вам мой подсолнух?

– Нет, спасибо, – поспешил ответить Дино дрожащим от страха голосом.

Но тот, слово не слыша, все шел к ним, протягивая подсолнух.

– А вы, оказывается, плохие, – принялся канючить он, поглаживая на ходу свою «улитку». – Я ведь хочу с вами просто поиграть.

У всех троих попадали из рук палки, служившие им шпагами.

Овердан рванул бегом к дому Ансельмо, а Энцо и Дино – в противоположную сторону.

– Стойте, шалуны! – кричал дядька, и из его голоса постепенно исчезала доброта. – Остановитесь, или я выпотрошу вас к праздничку!

На бегу Энцо попытался позвать на помощь, но горло у него сжалось от страха, и он не смог даже коротко пискнуть. Однако крики Дино привлекли внимание собаки. Дик галопом выскочил со двора, его мощные мускулы ходуном ходили под черной шкурой. Он, не раздумывая, бросился на захватчика, повалил его на землю, уперся передними лапами ему в грудь и только тогда залаял.

На место происшествия прибежали Фредо и верный Ливио Ланчелотти, старейший из токарей в мастерской. А за ними неслась Джиза, вооруженная метлой.

Виновник беспорядка то ныл, что ему сломали подсолнух, то угрожал жестокой кровной местью, но Фредо велел Дику не спускать с него глаз и не давать убежать. Одного из практикантов отправили за подмогой к силам общественного порядка. Одновременно кто-то должен был сдерживать Джизу, чтобы она, не дай бог, не совершила самосуд.

В конце концов приехали двое полицейских из городского отряда, надели ему наручники и, когда его уводили, Энцо удивился, почему его не уводят в тюрьму.

Тогда мать, все еще в состоянии нервного потрясения, объяснила ему, что этот человек, скорее всего, окажется в месте, куда более страшном, чем тюрьма, которое называется сумасшедшим домом. Там пациентов привязывают за руки и за ноги к грязным столам, и если ведро ледяной воды их не успокаивает, их начинают лечить новомодным средством: электрическим разрядом.

Человек с подсолнухом больше не мучил их своими приставаниями, но, когда Энцо узнал, что в Формиджине есть специальная психиатрическая клиника для детей, он очень встревожился: а что, если он тоже когда-нибудь сойдет с ума и его туда отправят?

Поэтому, когда наступили дни карнавала, он с подозрением отнесся к идее переодевания в разные костюмы: а вдруг полицейские решат, что он спятил, и отправят его в сумасшедший дом для маленьких?

И пришлось очень долго объяснять ему, что на карнавале можно, более того, нужно притворяться сумасшедшими.

Ко дню Скоромного вторника (Martedi Grasso) 1906 года Джиза сшила обоим костюмы Арлекина. Как только мальчишек переодели, она подержала над огнем пробку и разрисовала им лица, и в таком виде они вышли во двор с мешочками кинзы в руках.

Энцо и Дино сначала развлекались тем, что пугали беднягу Дика, прыгая перед ним в карнавальных костюмах и держа наготове пищалки-языки, которые выскакивали с пронзительным визгом, стоило в них подуть. Потом во дворе появилась мама в красивом пальто, забрала обоих, и после затруднительного дефиле по мастерской все отправились в центр города.

Пройдя до конца своей улицы, они свернули налево, с осторожностью миновали железнодорожный переезд и вышли на площадь Городской Заставы, на магический порог, перешагнув который, входишь внутрь периметра древних стен.

– Счастлив тот, кто живет здесь, вдали от нашей вони, – сказала Джиза, когда они поднимались по широкому проспекту Виктора Эммануила II.

Ей поднимали настроение фасады дворцов и ряды домов, выкрашенных в охряные, ореховые и розовые тона, чугунные приспособления для чистки обуви возле подъездов и газовые фонари на площадях.

– А вот улица, по которой Диди на будущий год будет ходить в гимназию, – с довольным видом объявила она, потрепав по затылку Энцо, и прибавила: – Смотри не провали экзамены, ослик, скоро это и тебя коснется.

Проспект кончился перед громадой Герцогского Дворца с тремя крепостными башнями, который до объединения Италии был оплотом власти городской аристократии, а теперь в нем размещалась Военная школа. Они обошли дворец по линии трамвая на конной тяге и вышли на мощенную брусчаткой площадь, где возвышался памятник Чиро Менотти.

Их всегда изумляла необыкновенная квадратная борода патриота и его завернутые по моде прошлого века брюки. На этот раз Дино, казалось, был покорен.

– На будущий год я оденусь, как он, – неожиданно заявил мальчик.

– Почему? – спросила Джиза, ведя сыновей по мостовой плавного спуска улицы Фарини. – Тебе очень идет костюм Арлекина.

– Потому что он – герой, а Арлекин – шут, – заявил старший, и Энцо нашел его высказывание безукоризненным.

– Я тоже хочу одеться героем, – поспешил он известить всех.

Пока он предвкушал свое новое достоинство, их настигли звуки горнов и смех.

В гуще музыки и запахов этого праздника, не похожего на другие, оба брата получили на полдник хворост, посыпанный сахарной пудрой, и сладкие пельмени со сливками. А потом они смотрели кукольное представление: несмотря на свой громкий голос, дьявол исполнял роль дурака, и все дружно смеялись, когда Сандроне побил его палкой.

Около трех часов на улице появился целый караван повозок с ряжеными, которые тащили пары старых кляч, рыжих коров и быков, впряженных в плуги. Арлекины кидали в повозки летучие звезды и кинзу и соревновались, кто соберет больше конфет, которые пригоршнями бросали с повозок ряженые.

Для Энцо в этой веренице персонажей, совсем не похожих на самих себя, таилось нечто грандиозное и тревожное. А что, если в самом конце праздника все римские легионеры в картонных шлемах, коломбины и пульчинеллы возьмут и откажутся снять карнавальные костюмы и еще на целый год останутся в мире громких криков, всяких чудачеств и воплей?

К этой мысли он возвращался все следующие недели, когда пост расставил все по своим местам, на глаз отделяя больших от маленьких, здоровых от сумасшедших, синьоров в начищенных туфлях от крестьян в двуколках, подошвы, заляпанные грязью, и глаза, широко распахнутые навстречу всем городским чудесам.

«Merz, marzoum, tri cativ e un bòun»⁴, как говорили взрослые, «В марте на один хороший день приходятся три плохих». Но в тот год уже в середине месяца подул теплый, ароматный весенний бриз.

В субботу после обеда Джиза опять взяла мальчишек с собой в центр города, но оказалось, что все безумие карнавала улетучилось бесследно.

Матери надо было в парикмахерскую на площади Свободы. Эта полная воздуха и света площадь простиралась до самых стен синагоги, построенной в неоклассическом стиле. Сопровождать маму к парикмахеру была скука смертная, и они уговорили ее отпустить их на часок в город. Она согласилась при условии, что они не будут терять из виду Гирландину, пить воду из общественных фонтанчиков, этих разносчиков заразы, и не станут даже разговаривать с цыганами.

Оказавшись на свободе, они отправились на Пьяцца Гранде, Главную Площадь, чтобы устроить соревнование, кто увидит больше интересных персонажей. Возле античной статуи Энцо обнаружил капитана Военной школы с черной повязкой на глазу, как у пирата. Первое очко в его пользу.

Игра обещала быть интересной. Потом появилась пожилая дама, затянутая в одежду, достойную викинга. Ее шуба была сшита из трех лисьих шкур с болтающимися лапами, а их головы глядели на все остекленелыми глазами. Братья повздорили, кто первый увидел даму.

– Ты жульничаешь! – заявил Дино, который знал слова, что были потяжелее камня. – Сожалею, но это вопрос принципа: если ты не признаешь, что проиграл, то я больше не играю!

– Вот ты и получаешься жулик! – запротестовал Энцо. – Я ее первый увидел!

– Как хочешь, – снизошел до брата Дино и с высокомерным видом сложил руки на груди. – Но учти, я так тоже не играю.

– Обманщик! Жила! – обиделся Энцо и, видя, что Дино своих позиций сдавать не собирается, пригрозил: – Раз ты так, то ты мне больше не брат!

– Вместо того чтобы говорить всякие пакости, ты лучше сюда посмотри, – встряхнул его старший брат, и он застыл, оказавшись лицом к лицу с самыми странными существами, когда-либо появлявшимися на улице Кастелларо. Двое краснокожих, с лицами, раскрашенными в цвета войны, с воткнутыми в волосы перьями шли им навстречу, топая мокасинами по мостовой.

Появление двух сынов прерий в центре Модены не прошло незамеченным: из окон за ними наблюдали изумленные женщины, а стайка ребятишек шла за ними следом, держась на почтительном расстоянии, поближе к стенам домов.

Энцо замер, не зная, спрятаться за спиной старшего брата или удирать. А «индейцы» подняли руки в знак приветствия и крикнули «Augh!», что означает «Приветствуем вас!».

– Это цивилизованные краснокожие, дурачок, – уверенно сказал Дино, – и нет никаких причин наделать в штаны со страху.

Дино оказался прав. В этой парочке не было ничего пугающего. Оставалось только понять, кто они: участники карнавала, упрямо не желающие возвращаться к действительности, или настоящие американские индейцы, прибывшие с визитом в Старый Свет. Чтобы прояснить этот вопрос, они провожали индейцев до середины площади, где их появление вызвало настоящее светопреставление.

– Приветствуем вас, жители Модены! Мы приехать с миром белый человек! – обратился к народу тот, что был покрепче и потолще.

Он тряхнул гривой блестящих косичек и объявил группе смельчаков, собравшихся вокруг:

– Не пропустить большой событие!

– Быстро идти в город Дикий Запад Шоу, Великий Цирк Америка полковник Буффало Билл! – заверил публику второй, который раскатывал «р», как раскатывают его жители Пармы.

– Суббота шестое апреля на ипподром. Билеты трибуна десять лир, дети и военные четыре лиры. Я все говорить, Augh!

Некоторые утверждали, что все это театральная постановка, чтобы завлечь дураков, устроенная вполне в американском духе. А ее автор – один из так называемых «пионеров», теперь превратившийся в настоящую старую перечницу. Но газеты настаивали на противоположном: «Буффало Билл – это не герой грошового романа, – провозглашала одна из статей в „Панаро“. – Он – один из последних представителей тех ловких завоевателей, тех отважных людей, что открыли цивилизованному миру бескрайние прерии Соединенных Штатов».

В школе только об этом и говорили, и когда Энцо узнал, что веснушчатый Обердан уже позаботился о билете на трибуну, то сразу начал бредить этим представлением.

Чтобы попасть на самое удивительное из зрелищ, когда-либо привезенных в Модену, он был согласен на все, и даже пообещал никогда не ссориться с Дино и отлично учиться. Но родители пока не соглашались.

За три дня до представления из Болоньи прибыл целый эшелон вагонов, выкрашенных в белое с золотом. Из них вышел авангард многочисленной труппы Буффало Билла: вооруженные грабители в синих куртках, воины племени сиу в военных головных повязках и их полные достоинства скво.

По городу пошли слухи, что билеты уже кончились, но в тот же вечер за ужином мальчишки обнаружили два билета у себя под тарелками.

– Пойдем только мы, мужчины, – с довольным видом объявил Фредо, пока сыновья осматривали и вертели в руках заветные билеты.

– А мама? – спросил Дино, покосившись на мать, которая стояла, отвернувшись от стола, и доставала из печи большую глиняную миску со скромным ужином.

Отец строго на него взглянул и, потирая потемневшие от работы с металлом руки, огляделся вокруг, словно примериваясь, в какую сторону будет удобнее сбежать.

– Там будут и настоящие краснокожие, дикие и кровожадные, которые истребили много белых. Вы же знаете, что ваша мама не выносит сильных эмоций.

Вот тут он мог быть и прав. Джизу единственный раз удалось уговорить сесть в автомобиль рядом с мужем, когда делали замеры скорости, и она под всеобщий хохот выскочила оттуда в приступе, очень похожем на морскую болезнь. Едва ступив на землю, она начала ругать мужа и обвинять его, что он хотел ее убить.

– Конечно, я бы охотно пошла на представление Буффало Билла, – сказала она, осторожно вытаскивая из печи миску с вареным мясом и картошкой.

– Вора и мерзавца! – взорвался Фредо. – Я же тебе предлагал вчера взять билеты на всех, но ты не захотела!

– Я просто хотела сказать, что этот цирк обойдется очень дорого, – уточнила Джиза, поставив миску на разделочную доску в середине стола. – Но если вы решили, что поход туда будет только для мужчин, я не настаиваю.

Фредо взглянул на нее, явно чувствуя себя неловко.

– Я думал, так будет лучше, – начал он оправдываться, – ты ведь знаешь, насколько ты подвержена эмоциям, насколько возбудима… – Но это прозвучало уже без всякой убежденности.

– Возбудима… – с насмешкой повторила Джиза. – А давай расскажем мальчикам про водяного ужа?

Муж нахмурил брови.

– Опять ты с этой байкой, – вздохнул он и почувствовал, что обязан объяснить: – Для начала: это была обыкновенная гадюка.

– Когда мы еще были только помолвлены и ваш папа за мной ухаживал, мы поехали на пикник на берег Секкии, – начала она с плохо скрытым удовлетворением.

– Не надо дальше! – запротестовал Фредо.

– Мы сидели возле раскинутой на траве скатерти и спокойно болтали, как вдруг ваш папа крикнул так громко и ужасно, что у меня мурашки пошли по телу, и упал в обморок.

Мысль о том, что его папа грохнулся в обморок, как какая-нибудь барышня, вызвала у Энцо недоверие.

– Правда? – пробормотал он, а отец взглянул на него так, словно его оскорбили.

– Ну что, довольна? – прорычал Фредо, побагровев, и принялся в ярости наполнять свою тарелку, не дожидаясь, когда, как всегда, еду всем положит она.

– А женившись, человек уже не хозяин в собственном доме, – рассерженно пробормотал он. – Жена устраивает тебе засаду, рассчитывая выставить тебя перед детьми в смешном виде.

Этот монолог побудил Джизу посидеть молча. Она подождала, пока муж окунет кончик языка в зеленый соус, и, едва он надкусил жаркое, спросила робко:

– Ну, и как тебе жаркое?

Фредо в ответ что-то проворчал и повел плечами.

– С вами женщинами разговаривать – все равно что спускаться с американских горок, – пробубнил он с полным ртом. – Сначала строите из себя оскорбленных, а как только отведете душу, снова начинаете щебетать.

– С кем это «с нами» и кто это «мы»? Я и кто? – негодовала Джиза.

– Вы даже не можете решить, идете вы в цирк или нет, а потом кричите о праве голоса, – гремел Фредо. – Вот уж, воистину, таких только посади выбирать депутатов…

– Этот день наступит очень скоро, но ты его не увидишь, – отбила атаку жена, вскочив на ноги и встав у него за спиной. – В следующий раз я подсыплю в жаркое мышьяка!

Несмотря на почтенный возраст, Буффало Билл крепко держался в седле и выехал на арену под грохот аплодисментов. Он сделал круг по арене, держа шляпу в руке, и его длинные седые волосы и бахрома на манжетах колыхались во влажном воздухе долины. А когда он вытащил свой «винчестер», на трибунах воцарилась тишина.

Его помощники запалили два пушечных фитиля в противоположных концах арены, и в воздух взлетели два стеклянных шара, огромных, как фьяски⁵. И старый охотник на бизонов безошибочно попал сначала в один, потом в другой.

– Вот это да! – крикнул Фредо, когда все снова зааплодировали. – Ведь совсем старик, а свое дело знает!

Трюк повторили много раз, и в публике пошла гулять сплетня, что стеклянные пузыри лопаются сами по себе, а не потому, что в них попадают из ружья. А на арену уже вылетели с воплями индейцы на конях в яблоках, и у каждого в правой руке была зажата секира.

Энцо просто потерял голову от восторга, когда на арене появился генерал Кастер, высокий сухопарый блондин. Он ехал во главе отряда «синих курток», и перед ним исчезали, словно растворяясь, и Гирландина, и сияющие размытые контуры Корно и Чимоне, этих гигантов Апеннинского полуострова, которые занимали собой весь горизонт со стороны Тосканы.

Как по волшебству, Энцо оказался в прошлом, его туда затянула какая-то магическая сила. Он очутился вдруг на цветущих прериях Монтаны в тот пророческий день, когда племена сиу, шеванезов и арапахо объединились, чтобы уничтожить Седьмой эскадрон легкой конницы.

Каждый удар томагавка был нанесен так точно, каждый выстрел казался таким реальным, что никто не удивился, увидев, как падают выбитые из седел всадники, а их синие куртки изрешечены стрелами, как тело святого Себастьяна.

В кульминационный момент сражения Сидящий Бык набросился на Кастера, чтобы лично прикончить его, и, показывая толпе белобрысый скальп генерала, увлек своих воинов в танец победы.

Энцо настолько отдался гипнотическому ритму барабанов и движений этой старинной церемонии, которая казалась абсолютно реальной, что испуганно вздрогнул, когда генерал отдал приказ воскреснуть всем убитым и они, сразу вскочив на ноги, принялись кланяться публике. И тут уже было неважно, где индеец, а где белый, овации звучали для всех.

– Вот было бы здорово иметь своего коня и ружье, – вздохнул Энцо, когда они перелезали через рельсы по дороге домой.

– Коней у меня в доме не будет, – решительно ответил Фредо. – Теперь настали времена автомобилей. А вот ружья, если будете себя хорошо вести и хорошо учиться, я вам охотно подарю.

Братья недоверчиво переглянулись. Отец презирал охоту, он был одним из немногих мужчин в регионе, у кого не имелось двустволки, а имелся только пистолет на случай, если понадобится отпугнуть вора, залезшего в мастерскую.

– Мне бы хотелось такой же «винчестер», как у Буффало Билла… – поспешил высказаться Энцо, но закончить фразу не успел.

– Двух хороших духовых «флоберов», – сказал глава семьи, – будет вполне достаточно, чтобы играть и учиться стрелять.

– Спасибо, папа, – подал голос Дино. – Вот увидишь, в июне ты будешь гордиться моим табелем.

– В тебе-то я не сомневаюсь, – сердито заметил родитель и, отвесив добродушный подзатыльник Энцо, прибавил: – А вот этот юноша меня тревожит.

Они свернули на улицу, ведущую к дому, и родитель продолжил:

– Я готов сломать себе спину, если это поможет отправить вас учиться в университет. Но я хочу, чтобы вы стали инженерами и принадлежали к тем, кто вершит грандиозные дела, как Нобель или Эйфель.

От одной только мысли о том, что надо будет учиться, пока не станешь взрослым, Энцо затошнило, и он возразил:

– А вот Наполеон в университете не учился. – Но отец не обратил на его реплику никакого внимания.

– Открывать новые пути. Откапывать галереи. Строить здания в двадцать, пятьдесят, сто этажей, – восторженно продолжал он, – вот ремесла будущего!

Только желание ощутить в руках ружье заставило Энцо пообещать хорошо учиться.

Они уже подходили к дому, когда увидели, что им навстречу бежит растрепанная мать.

Джиза неслась к ним по переулку, и, увидев, что все лицо у нее залито слезами, Энцо испугался.

– Что случилось? – встревоженно спросил отец. – Кто-то залез в дом?

– Боже мой, Фредо, – прошептала она, бросившись ему на шею, – это было ужасно!

– Да что такое произошло? Светопреставление? – не унимался муж, оторвав ее от себя.

– Наш Дик, – всхлипнула она, и Энцо похолодел. – Бедный пес, его тошнило кровью, потом он весь задергался, а сейчас вообще перестал двигаться.

Ветеринар определил, что причиной болезни дога было сломанное ребро. Осколок ребра, отделившись от позвоночника, проткнул пищевод. Когда ветеринар показал им эту кость в банке с формалином, Энцо сначала почувствовал, что его словно заставили выпить соленой воды, а потом его охватил глухой гнев.

Что же это за бог такой, что позволяет собакам умирать, пока их хозяева сидят в цирке? Где же его хваленое милосердие, доброта, дар предвидения? А где был святой Антоний, про которого дон Моранди говорил, что он заступник всех животных? Что, и он тоже отвернулся?

Бедного Дика завернули в импровизированный саван из грубого полотна, чтобы похоронить его на пустыре. Фредо выкопал могилу и опустил туда останки пса, а потом передал лопату и заступ сыновьям, чтобы покрыли его тело землей.

В тот же вечер он предложил мальчишкам сразу купить щенка, но оба отказались. Дино считал, что ни одна собака не сможет заменить Дика. Энцо с ним согласился, чтобы все поскорее кончилось, ибо сам не знал, как объяснить то, что творилось у него внутри.

А истина была в том, что ему очень хотелось новую собаку, но он не понимал, как он сможет радоваться, увидев, что она пришла встретить его из школы, если будет знать, что случилось с Диком? Как бы ни любили они Дика, а рано или поздно все равно бы нашли его холодным и неподвижным, и им осталось бы только положить его в могилу.

Если цена любви – страдание, убеждало его собственное сердце, на которое тяжким грузом легла тень смерти, то ни к кому не стоит привязываться.

II
Смерть прогрессу!
1908 год

– Здесь у нас люди не спешат броситься в объятия прогресса, – сетовал Фредо, пока они со старшим сыном руками выталкивали «Де Дион» из гаража. – В Болонье все совсем по-другому, – страдальческим голосом продолжал он, когда маленький лазурный автомобиль послушно выкатился во двор и остановился в тени. – Горько это сознавать, но там народ нас намного обогнал.

Стояло теплое и влажное сентябрьское утро. Дино нахмурил брови: к двенадцати годам он уже достаточно наслушался этих местнических разговоров, и для него признать превосходство самого большого города в регионе был равносильно предательству.

– Идет болонская беда – открывайте ворота! – заступился он за свой город. – Болонья – город сводников и горлопанов.

– Откуда ты знаешь, если ни разу там не был? – удивленно спросил отец.

– Совсем необязательно лететь на Луну, чтобы знать, что она круглая,– заметил Дино.– И потом, все болонцы болтуны. А тортеллини⁶ изобрели все-таки в Модене.

– С этим даже я согласен, – с улыбкой подтвердил Фредо. – Но Болонья остается большим городом, в два с половиной раза больше нашей Модены, там крупные производства, много магазинов и есть перворазрядный Автомобильный клуб, – с явным уважением сказал он, залезая в машину и удобнее размещаясь среди рычагов управления. – Именно поэтому дон Винченцо Флорио намеревается там выиграть кубок.

Дино глубоко вздохнул, и в этом вздохе смешались досада и покорность. Флорио был наследником одной из богатейших в Италии семей, династии палермских магнатов, которые владели линиями навигации и химическими предприятиями, шахтами и винодельческими хозяйствами, рыболовецкими промыслами тунцов и заводами для консервирования улова. Дон Винченцо был одним из первых в Италии страстных автомобилистов и через несколько лет стал главным устроителем автогонок.

Самой знаменитой гонкой стала Тарга, которой Винченцо дал имя своей семьи. Она проходила по неровным горным дорогам Сицилии и пользовалась репутацией самой трудной гонки в мире: хотя в ней и участвовали лучшие пилоты, только небольшому количеству соперников удавалось прийти к финишу.

К этой убийственной гонке Флорио приурочил одноименный Кубок, проходивший севернее, где дороги были прямее и болиды могли показать свои возможности быстрой езды. В Кубке участвовали самые скоростные автомобили, когда-либо созданные конструкторами. Когда же было объявлено, что очередная гонка 1908 года состоится в Эмилии, Фредо отметил эту дату в календаре ручкой с фиолетовыми чернилами, которой пользовался, заполняя документы у себя в мастерской.

– Заводи машину, шофер! – воскликнул он, протягивая сыну тяжелую ручку со штыковым соединением, которой заводили мотор.

Дино взял ручку с благоговением юного монаха, потом обошел автомобиль сзади и вставил ее в паз. Здесь нужны были сила и точность: двигатель мог не завестись и вытолкнуть ручку назад вместе с языком пламени. Дино, затаив дыхание, с силой провернул ручку. Магия, сулившая вечный двигатель, сработала с первого раза, и он, гордый своей удачей, уселся на сиденье слева⁷ от Фредо.

Водитель надел большие очки, борясь с нетерпением стартовать и муками совести.

Накануне вечером Джиза надулась на него, потому что в тот же день был день рождения Адели, единственной кузины, с которой она ладила. И она во что бы то ни стало требовала, чтобы один из мальчиков ее сопровождал в Марано. И теперь Фредо чувствовал себя виноватым, что оставил Энцо у нее в заложниках.

– Поехали, папа, – торопил его Дино, которому не терпелось присоединиться к каравану водителей, устремившихся на гонку. – Мотор уже остывает!

Отец посмотрел на часы и, увидев, что до сбора на Пьяцца Гранде осталось всего десять минут, положил часы в карман и скомандовал:

– От винта!

Он отпустил сцепление, и «Де Дион» послушно двинулся к воротам. В этот момент во двор выскочил Энцо, обиженно крича на бегу:

– Подождите меня! Я тоже хочу посмотреть на Кубок Флорио!

Он танцевал вокруг автомобиля, словно шаман, в своих коротких шортиках и курточке.

– Почему Дино можно, а мне нельзя?

– Исчезни! – цыкнул на него старший брат. – Мы и так уже опаздываем!

– Твой брат слишком много на себя берет, – сказал Фредо, которого грызла совесть, и убавил обороты двигателя до минимума.

– Немедленно вернись домой, разбойник! – крикнула из окна Джиза, чтобы призвать беглеца к порядку.

Она была еще в ночной рубашке и, расчесывая волосы, напомнила:

– Через час за нами придет экипаж и мы поедем к тете!

– Ну что вам стоит взять меня с собой? – умолял Энцо, не обращая внимания на мать.

– Ты что, хилятик, не видишь, что тут только два места? – спросил старший, расставив руки и заняв все место на сиденье рядом с отцом.

– Мы же можем подвинуться, как всегда, – настаивал Энцо, и в голосе у него появились умоляющие нотки:

– Там же будет сам Феликс Надзаро на новом шестицилиндровом «Фиате»!

– Вечером я тебе все расскажу, во всех подробностях! – пообещал Дино, делая отцу знак трогаться с места, но Фредо растрогался.

Надзаро, «Летающий Туринец», в прошлом году одержал одну за другой три блистательные победы: «Тарга Флорио», немецкий «Кайзер приз» и Гран-при Франции. Эти гонки считались важнейшими в сезоне, и «Спортивная газета» объявила его «самым быстрым гонщиком мира». Энцо с того дня хранил у себя фотографию пилота, вырезанную из газеты, повесив ее на стенку, как портрет святого.

– Отдай себе отчет, любимая, что нынешняя гонка – явление неповторимое, – обратился Фредо к жене. – Впервые гонка такого масштаба пройдет в нашем районе.

– Тебя послушать, так все события неповторимы! – запротестовала Джиза. – Теперь автомобилисты стали твоей новой семьей!

– Ну пожалуйста, – вздохнул Фредо, указывая на Энцо, словно тот был брошенным сиротой, и произнес с патетикой в голосе:

– Он ведь так хотел посмотреть на Надзаро, бедный ребенок. Ну что тебе стоит сделать его счастливым?

В этом вопросе Дино уловил смену программы, которая ему не понравилась. Энцо, напротив, увидел луч надежды. Пока родители выясняли отношения, он завладел подножкой с пассажирской стороны и решительно двинулся на штурм места рядом с водителем.

– Подвинь свою задницу! – потребовал он. – Я тоже поеду!

– Пошел вон, мелюзга! – крикнул старший, борясь за место. – Твое дело – грызть бисквиты за столом у тетушки Адели!

Но Энцо уже всем весом повис на поручнях.

– Они уже не в первый раз вот так ругаются, – крикнула из окошка мать. – Теперь ты понимаешь, почему я хотела девочку?

– Перестань, любовь моя, – стал успокаивать ее Фредо. – В их возрасте это естественно.

– Слышал? Ты должен был родиться девчонкой! – прошипел Дино в лицо младшему брату и принялся молотить кулаками по его рукам, чтобы он отцепился от поручней. – Вернись домой и заплети себе косички!

– Сам плети себе косички! Ишь, приклеился! – огрызнулся Энцо и вцепился в куртку брата.

– Отпусти! – взвизгнул Дино. – Ты порвешь мне новую куртку, Косоглазый!

Это в репертуаре Дино было самое страшное оскорбление, потому что напоминало о физическом изъяне Энцо: правое веко у него постоянно чуть нависало над слегка косящим глазом. И в школе, когда ссорился с кем-нибудь насмерть и слышал эти слова, Энцо терял рассудок.

– Хватит! Я тебе больше не брат! – крикнул он, когда они оба, разгорячившись, стояли грудь в грудь. А когда вдруг почувствовал, как острые когти старшего брата впились ему в кожу между колен и по краю шортиков, тут же, не колеблясь, укусил его за щеку.

– На помощь! – завопил Дино. – Он меня истерзал!

Для него заклеить укушенную щеку было таким же поражением, как и обнаружить брата, сидящего рядом.

– Нет, ты видел это, Фредо? – протестовала из окна Джиза. – Он укусил Диди, а ты ничего не сказал?

– Ну хватит, шайка кривобоких! Иначе в Болонью я поеду один! – рявкнул Фредо, ледяным взглядом заставив драчунов замолчать. – Неужели нужно так много, чтобы вы утихомирились, не устраивая театрального представления?

Братья наконец успокоились, и он поспешил послать супруге воздушный поцелуй:

– До вечера, любовь моя. Передай большой привет Адели.

– Ну вот, теперь ты увозишь у меня обоих, неудачник несчастный! – вздыхала Джиза, пока муж трогался с места. – Обещай, по крайней мере, что будешь ездить спокойно.

И, не слушая никаких его уверений, закинула щетку для волос за подоконник.

– И учти, если с детьми что-нибудь случится, у меня будет прекрасный повод тебя придушить!

Эксцентричное племя моденских автомобилистов собиралось на брусчатке Пьяцца Гранде, между белоснежной абсидой Дуомо и флагами, развевающимися на фасаде муниципалитета.

Первыми удивленными зрителями этого сбора были мужчины в широкополых фетровых шляпах, с бородами библейского фасона, с разноцветными платками, завязанными на шеях, и в начищенных до зеркального блеска сапогах. Они с самого раннего утра стояли в кружок вокруг Preda Ringadora, тысячелетнего камня, стоявшего в тени Гирландины.

Это были брокеры биржи домашних животных, приехавшие со всей провинции, независимые представители разных торговых компаний, которые председательствовали на торгах. Здесь продавались и быки на убой, и молочные коровы, а брокеры занимались обсуждением прав на владение стадами, пасшимися на просторах Апеннин, и роскошными быками, которых почитали как священные создания в час зимних жертвоприношений, «precaria».

Брокеры считали эту мощеную площадку между башней и памятником поэту Тассони своей священной территорией, на которой вершились их дела, и до сих пор ни разу никто даже не пытался их оттуда подвинуть.

И по мере того как с виа Эмилиа выезжали один за другим «Фиаты», «Чейрано», «Бриксии» и «Дарраки», клаксонами призывая всех дать дорогу, всеобщее глухое недовольство сменилось открытой враждебностью и в адрес автолюбителей посыпались грубые слова. А наиболее авторитетные скотоводы, защищая свою территорию, потрясали в воздухе длинными шестами с железными наконечниками.

Только вмешательство городской гвардии помогло установить временную границу и отделить лидеров традиций от водителей, гордых тем, что принадлежат к новому веку.

Они кружком собрались возле своих машин, как на военный совет: крупные землевладельцы, торговцы и известные профессионалы, знатоки своего дела.

Вот массивный профиль, щетка усов и добродушная улыбка Фермо Корни, одного из самых блестящих промышленников города. Он сделал себе состояние на продаже фосфатов, чудодейственных химических удобрений, позволяющих удвоить рентабельность сельскохозяйственных угодий. Прошло года два – и он открыл в Сакке суперсовременное производство ключей и замков, которое обеспечивало всю Италию и приносило миллионные прибыли. Рядом с Корни – острый, точеный, как у борзой собаки, профиль с погасшей трубкой в зубах. Это адвокат Орацио Натан, надежный юрист Фермо Корни, последний наследник герцогских ювелиров и член правления Народного Банка.

В двух шагах от них – Рицци, владелец чугунолитейного завода, разговаривает с Джусти, производителем бальзамического уксуса, у которого целая коллекция золотых медалей с выставок половины Европы.

Любопытные указывают пальцами на острую бородку и умопомрачительные усы Пио Донати, руководителя городских социалистов, готового к старту со своим толстым товарищем по партии Конфучо Базалья. Рядом с ними хозяева колбасных фабрик и производители пармезана, фабриканты майолики, приехавшие из Сассуоло, и предприниматели из Виньолы, сделавшие себе состояния на торговле черешней и вишней, а за ними – поставщики ивовой стружки, весьма затребованного в половине Европы сырья для производства шляп.

Среди местной буржуазии резко выделялись представители аристократических семей, Кастельветри и Рангони Макьявелли, но все взгляды толпы были устремлены на Леонида ди Рипафратта, первого в Модене автомобилиста. А наиболее осведомленные узнали в высоком бородаче, стоявшем рядом с ним, его старого друга Фредо Феррари.

Некоторые из участников тревожились, возможно ли преодолеть сорок километров трассы, до сих пор никем не разведанной. Однако граф ди Рипафратта всех ободрял: уж если князю Боргезе и милейшему Барцини, королю корреспондентов «Коррьере делла Сера», удалось проехать от Пекина до Парижа, то с таким же успехом можно доехать и от Модены до Болоньи.

И, само собой, возглавлять колонну должен его «Дьятто», которого водитель Оресте заранее украсил голубыми и желтыми бантами, в цвета муниципалитета.

Пока к колонне автомобилей присоединялся патруль из парней на трехколесных мопедах, Леонид произнес короткую речь, в которой практические рекомендации очень быстро перешли в хвалебную оду.

– Да здравствует Его Величество Виктор Эммануил Третий! – провозгласил он на пике экзальтации. – Да здравствует королева Елена и королева-мать Маргарита, покровительница автомобилистов Италии!

По его знаку все автомобили, как один, включили двигатели, и этот механический звук дрожью отозвался в спине у Энцо. Звуки скромных моноцилиндровых моторов, более современных и дорогих двухцилиндровых и очень дорогих «Клементов», способных достигать мощности двадцати лошадиных сил, соперничали в гимне, который никогда еще не звучал в здешних краях. Низкие гудящие звуки этого гимна, несущие в себе неслыханные надежды на будущее, вибрировали между абсидами Дуомо и арками портика муниципалитета.

Когда граф счел, что все двигатели достаточно разогрелись, он крикнул напутственное «Гип, гип, гип!», Энцо тоже во весь голос завопил «Ур-ра-а-а!!!», и процессия двинулась вперед.

– Животы подобрать, грудь вперед, ребята! – скомандовал Фредо, когда вереница автомобилей проходила возле статуй гарибальдийцев, охранявших здание старинной таможни у Болонских ворот. – Нас хотят увековечить!

Услышав эти слова, Энцо заметил, что справа от них, как раз возле театра Сторки, стоит тренога фотоаппарата с выдвижным фокусом, а за ней согнулся фотограф, накрывшись плащом с вышитыми золотыми звездами.

Энцо ожидал уже увидеть привычную вспышку, как раньше, когда их с братом фотографировали в матросках, но вспышки не было. Как оказалось, при хорошем освещении вспышка не нужна.

– Завтра мы появимся в газетах! – с гордостью произнес Фредо. – Я сохраню эту страничку и вставлю ее в рамочку!

Вокруг разливался свежий и колючий воздух газет, в которых пишутся страницы Истории, и Энцо сказал себе, что стоило поднять еще и не такой скандал, лишь бы не оставаться дома.

Недалеко от маленькой железнодорожной станции «Де Дион» рывком перескочил через блестящие рельсы узкоколейки, по которой спускался маленький паровозик из Сассуоло, тащивший тяжелый вагон, груженный камнями, чтобы сэкономить уголь для возвращения назад.

Отец и сыновья оставили слева старое еврейское кладбище, которое забросили с тех пор, как евреев объявили равноправными гражданами, потом, под ошеломленными взглядами прихожан, идущих с мессы, пересекли пригород Сан-Ладзаро, последнее поселение перед выходом в открытые поля. Теперь автомобильная колонна двигалась по мозаичному ковру из полей и ям для замочки извести со скоростью пятнадцать километров в час. Такая скорость вынуждала более мощные машины тащиться буквально шагом, зато малолитражки задыхались в бешеном галопе. Но никто и виду не подавал, что хочет сдаться. Все двигались, держа положенную дистанцию в пять метров, и всякий раз, как обгоняли телегу, казалось, что она стоит на месте.

– Вперед, вперед! – кричал Леонид, размахивая трехцветным флагом, на котором красовался савойский герб. – Покажем ленивым болонцам, что Модена никому не отдаст первенства!

– Вперед! – возбужденно пронеслось по колонне. – Машины превыше всего!

Опьянение быстрой ездой не исключало постоянной борьбы с насекомыми. Эти твари бросали вызов движению автомобилей на восток. Но как только туча мух и шершней атаковала автомобиль, она сразу же лопалась с треском, разбиваясь о раскаленный капот, о надколесные дуги, рассекавшие все вокруг острыми как лезвия потоками горячего воздуха, о полированную поверхность фар, оставляя следы и на фарах, и на телах автомобилистов.

Они пересекли реку Панаро по старому мосту Сант-Амброджо и, километр за километром, к жертвам массового избиения насекомых постепенно присоединялись куры, утки и даже некоторое количество кошек. Кошки, околдованные развевающимся знаменем, сидели у самой дороги и, не успев сориентироваться в обстановке, порскали в самую гущу автоколонны.

Детей крепко держали за руки старшие сестры, не пуская их за порог дома. Хотя и старшие, и младшие не могли оторвать глаз от вереницы автомобилей, никто не обращал внимания на приветствия экипажей. Женщины, работавшие на гумне, только головами качали, провожая глазами эти странные экипажи, выглядевшие сиротами без тягловых животных, и им казалось, что перед ними величайшее проявление человеческого безумия. Что же до их мужей, то они стояли, упершись одной ногой в лезвие лопаты, загораживаясь от солнца, и испытывали к процессии автомобилей ту же ненависть, что их предки, наверное, испытывали к вооруженным грабителям, ландскнехтам или гусарам на конях, пришедшим нарушить их мир и покой.

– Эти простофили небось ни разу и автомобиля не видели, – насмешливо заметил Дино.

– В таком количестве сразу, конечно, не видели, – объяснил Фредо. – Они ревниво относятся к земле, и им противно видеть горожан, шатающихся по полям ради развлечения.

Энцо не любил причинять зло другим, и его охватило горькое чувство вины.

Только Дино мог вывести его из себя и заставить вспылить. Если подумать, то это очень странно, ибо брат был для него одновременно и гонителем, и учителем, единственным человеком, кому он сможет доверять, если наступит тот проклятый день, когда Джиза и Фредо решат их покинуть.

Вот уже полвека как границу между герцогством и владениями папы заменил обыкновенный дорожный указатель, и все-таки, когда проезжали это место, Энцо вздрогнул: они оказались в провинции Болонья, а болонцы – вечные соперники его родной Модены, с ними надо держать ухо востро.

Увидев справа среди полей очертания какого-то здания с куполом, он спросил, что это такое.

– Базилика Святого Луки, – объяснил Фредо. – Здесь болонцы хранят образ Мадонны, который почитают святым, а с центром города эту церковь соединяет очень длинный портик.

– Разве мы уже подъехали так близко? – испуганно спросил Энцо и привстал на сиденье, чтобы было лучше видно.

Лента дороги, которая разворачивалась перед ними, была совершенно пуста. Только на обочине торчали телеграфные столбы. А если обернуться на хвост колонны, то можно было заметить, что Гирландина исчезла из виду. Энцо впервые уезжал так далеко от Модены. Трехколесное сопровождение колонны тонуло за последней машиной в клубах пыли.

У въезда в Кастельфранко, самое крупное поселение между двух городов, был натянут приветственный транспарант, а под ним размахивала флагами небольшая толпа.

Славные обитатели пригорода организовали настоящий комитет для встречи гостей и приветствия водителей. Девушки в праздничной одежде горстями кидали лепестки цветов, парни бросали автомобилистам бутылки вина и еду, и Энцо оказался ловчее всех, поймав на лету картонную коробку с только что нарезанной колбасой.

Их приветствовали, а это означало, что старые распри и обиды уже позабыты.

Кортеж подъезжал к деревне Анцола Эмилия, когда машину Леонида с криками заблокировала толпа, стоявшая посередине проезжей части.

– А кто это? – спросил Фредо, в тревоге затормозив.

Остальная колонна тоже стала притормаживать, сокращая расстояние между машинами.

– У них забастовка?

– Но у них даже флагов нет, – заметил Дино. – И потом, сегодня воскресенье.

Фредо остановил машину в нескольких шагах от Бьянки и адвоката Натана и высунулся из окна, чтобы посмотреть, что происходит в голове колонны.

– Это не забастовка! – крикнул он, тяжело дыша. – Нас встречает процессия!

Возле «Дьятто» неподвижно стоял священник, рядом с ним служка высоко поднимал крест, и вдоль каравана быстро распространилась новость: священник созвал свою паству, чтобы не дать автомобилям проехать. Оказалось, что на прошлой неделе глава испано-швейцарского автомобильного клуба сбил на этом месте ребенка, и теперь священник спасал остатки своей паствы от дьявольских деяний телег с моторами.

– Дорогу! Дайте дорогу! – принялись протестовать водители. – Кончились времена папы-короля, когда законы сочиняли священники!

Леонид приказал своему шоферу форсировать блок, и вокруг них начался форменный хаос.

На «Дьятто», рассекавшего толпу, посыпались удары. Машину били кулаками вслепую, не глядя, куда приходится удар. Энцо вздрогнул, увидев, как из придорожных канав высыпали десятки ребят с рогатками и духовыми ружьями.

– Смерть прогрессу! – бросил боевой клич какой-то босоногий мальчишка – Навались на автомобили!

На кортеж со всех сторон посыпались комья грязи, камни, плевки жеваной травой. Энцо и Дино пригнулись, пытаясь защититься от этого потока. Когда пыл первой атаки поутих, старший вскочил на ноги и крикнул нападавшим:

– Бушмены! Мамелюки! Черви земляные!

Камень, выпущенный из пращи, больно ударил его в плечо, и поток оскорблений, которые он выкрикивал, перешел в жалобный вой.

Когда раненый Дино упал на него, Энцо стало очень страшно, и он сипло крикнул:

– Папа! Револьвер! Доставай револьвер!

Но отец ничего не ответил и продолжал двигаться вперед. А организованная колонна автомобилей тем временем превращалась в беспорядочное бегство, и каждый водитель пытался найти для себя траекторию движения, которая позволяла бы обходить нападавших. «Де Дион» пробирался сквозь облако пыли, поднятое в середине колонны теми, кто шел быстрее. Миновав грозный взгляд священника, Фредо презрительно пожал плечами:

– Деревенские жители хотят во что бы то ни стало остаться жить в прошлом веке.

И тут кремовый «Пежо», в котором ехали Донати и Конфучо Базалья, как-то странно подпрыгнул, потерял сцепление с грунтом и остановился поперек дороги, заняв две трети проезжей части. Ощущение, что сейчас произойдет столкновение, вынудило Энцо крепче ухватиться за поручни, и резкий поворот, которым Фредо ушел от столкновения, чуть не выбросил его наружу.

– Вот сволочь! – выругался Фредо, резким броском руля выравнивая машину. – Еще один такой фокус – и мы все свернемся в трубочки.

И спокойно продолжил движение в кильватере «Дьятто».

Энцо, все еще не веря, что ему удалось удержаться за поручень, дрожа, обнял брата.

– Ну что, дитятко, обделался? – спросил тот, истерически засмеявшись.

И беспокойство, прозвучавшее в его голосе, помогло Энцо понять реальную степень опасности, которой удалось избежать: в тот момент он запросто мог погибнуть.

К эффекту скорости Энцо считал себя готовым, но сразу был вынужден признать, что ни к чему он не готов. Одно дело, когда движешься с крейсерской скоростью в колонне, и совсем другое – когда навстречу тебе вылетает болид, разогнавшийся до ста километров в час.

Автомобили отправлялись в заезд каждые три минуты, с таким расчетом, чтобы после первого круга прибыть с собственным счетом к крутому повороту возле пригорода Панигале, где расположилась группа из Модены. По мере приближения автомобили увеличивались в размерах, и как только публика различала на радиаторе номер следующей, распорядитель выкрикивал имя водителя:

– Алессандро Каньо, победитель самого первого Кубка Флорио! Нандо Минойя! Французский гонщик Вагнер, изумительно элегантный в своем костюме цвета ореха.

Цветущий и румяный Винченцо Ланча, известный своим рискованным стилем вождения, до самого конца производил впечатление человека, которому неохота преодолевать трудности ради того, чтобы потрясти зрителей. Он исчезал в облаке пыли, заносом поворачивая автомобиль, а когда снова выныривал из пыли на прямом участке дороги, его встречал настоящий грохот аплодисментов и голосов, в которых восхищение смешивалось с облегчением.

– Прибывает Надзаро! – услышал Энцо сквозь музыку двигателя в пять лошадиных сил, самого мощного из всех, которые когда-либо бороздили улицы Эмилии.

По мере приближения «Фиата» номер десять победный гул, порожденный движением сжатого воздуха в безупречно выверенной комбинации цилиндров и клапанов, возрастал до таких размеров, что весь мир затихал, как по волшебству, а время замедляло свой ход, пока совсем не останавливалось.

Потом автомобиль, тяжело дыша жабрами, открывавшимися по обе стороны капота, еще замедлил ход и вошел в поворот по траектории, выверенной до миллиметра, словно ехал по бархату. Когда же этот фантастический путь закончился, зрители постепенно начали приходить в себя, недоверчиво двигаться, и с их губ слетали слова ошеломления и потрясения.

Никогда еще Энцо не испытывал воздействия такой мощной магии.

До сих пор он мечтал обо всем, о чем мечтали все дети в прошлом веке: поехать исследовать черную Африку, исполнить партию Набукко в Муниципальном театре, но пьянящее гудение мотора Надзаро, пущенного во весь опор, смело все прошлые мечты.

Отец своим примером показал ему, как важно оставаться спокойным и хладнокровным при вождении, но «Летающий туринец» поднял это искусство на новую высоту. С каждым новым кругом его конкуренты постепенно наблюдали, как увеличивается расстояние между ними, и отказывались от борьбы, а он только увеличивал скорость и улучшал время.

Как ему удавалось оставаться властителем собственных нервов, зная, что за каждым поворотом его могут ожидать и трудности дороги, и чужие интриги? Каменные отбойники⁸, маленькие часовенки, ветрозащитные лесополосы и прочие смертельные препятствия готовы были обрушиться на него без надежды на спасение.

Когда самый быстрый гонщик мира в последний раз промчался мимо него, устремляясь к победе, Энцо ясно ощутил потребность еще и еще раз испытать магию рева двигателя, который сначала уносил его прочь от жизни, а потом возвращал ему эту жизнь обновленной.

В тот вечер, когда их маленький автомобиль взял курс домой в ранних сентябрьских сумерках, Фредо спросил у мальчишек, с чего это они притихли.

Энцо чувствовал внутри себя смятение, которое вряд ли смог бы описать, а потому ограничился тем, что вздохнул:

– Гоночные автомобили – самое прекрасная вещь на свете.

– Я бы сказал, вторая после женщин, – прокомментировал старший тем же высокомерным тоном, которым называл его «дитятко».

Фредо бросил на него быстрый взгляд и заметил насмешливо:

– Чтобы так рассуждать в двенадцать лет, надо хорошо разбираться в вопросе.

– Так все время говорит Леонид, – вышел из положения Дино.

– Да уж, хорошего учителя ты себе выбрал, – ядовито усмехнулся отец.

Тема была спорная, и Энцо решил над ней поразмыслить. Что такого привлекательного может быть в женщине в сравнении с тем сверхъестественным феноменом, к которому он только что прикоснулся, в котором жизнь и смерть смешивались, придавая звуку мотора разрушительную силу?

– Леонид в его возрасте все еще не понял, что из всех женщин для нас важна лишь одна, – снова подал голос Фредо. – Без нее мы не сможем жить, а вот две женщины – это уже перебор. Он же волочится за всеми подряд, как мальчишка, а в результате, когда он возвращается домой, его никто не ждет.

Эта перспектива показалась Энцо особенно жестокой. Зачем тогда быть богатым, если никто не просит тебя положить домашнюю яичную лапшу в бульон, который вот-вот закипит на плите?

– Тогда зачем ему это? – расстроенно спросил он у отца.

– Как видно, это ему по вкусу, – хитро ухмыльнулся брат, что было у него признаком некоего знания, что пока ускользает от внимания Энцо.

– Однажды ты сам это поймешь, Энцино, – успокоил его водитель, добродушно улыбнувшись в усы. – Когда-нибудь тайна откроется. И тогда ты станешь взрослым.

III
Прелесть скорости
1909 год

Поэты, которых изучали в школе, были слабыми поэтами. Они обожали душераздирающими сценами исторгать слезы из глаз читателей: у них в стихах фигурировали одинокие птицы, крохотные детские ручки и пегие лошадки.

Энцо даже не подозревал, что стихи можно посвящать вещам гораздо более волнующим и увлекательным. Он пришел в ужас, когда Дино, однажды вечером вернувшись из гимназии, на глазах у всей семьи продекламировал стихотворение, пронизанное совершенно новой страстью.

– «Мы намерены воспеть любовь к опасности, привычку к энергии и бесстрашию, – прочел брат, держа перед собой листок „Эмилианской газеты“, неизвестно, откуда взятый. – Мужество, отвага и бунт станут главными чертами нашей поэзии».

И, вдохновленный этой декларацией, вскочил на оттоманку.

– Ты с ума сошел? – запротестовала Джиза. – Слезь сейчас же, у тебя грязные ботинки!

– Да ты послушай, мама! Это нечто необыкновенное! – отмахнулся от нее старший сын и продолжил: – «Мы утверждаем, что великолепие мира обогатилось новой красотой – красотой скорости. Гоночный автомобиль, капот которого, как огнедышащие змеи, украшают большие трубы…»

– Так и сказано «автомобиль»? – захотел уточнить Энцо, пораженный этой лирикой неслыханного жанра.

Дино тряхнул головой, словно извиняясь, что не может ответить, потому что срочно должен дочитать, и громко продолжил:

– «Ревущая машина, мотор которой работает как на крупной картечи, – она прекраснее, чем статуя Ники Самофракийской».

– Чудесные строки, – пробормотал Фредо, сидевший во главе стола в ожидании ужина. – Кто это написал?

– Это называется «Манифест Футуризма», – ответил Дино, размахивая листком, – и написал его Филиппо Томмазо Маринетти.

– Да слезь ты с оттоманки, наконец, проклятие Иудино! Мы же не в остерии! – крикнула Джиза, сняв тапочку и размахивая ею перед носом старшего сына. – Немедленно слезай!

Тот подчинился, и она отобрала у него листок.

Некоторое время она молча читала, потом бросила свирепый взгляд на мужа и заявила:

– И никакой он не поэт! Он просто негодяй!

– Но стих об автомобиле, что несется, словно подгоняемый картечью, просто прекрасен! – возразил Фредо.

– Вот послушай, что он еще тут пишет,– сердито сказала она.– «Мы будем восхвалять войну – единственную гигиену мира, милитаризм, патриотизм, разрушительные действия освободителей, прекрасные идеи, за которые не жалко умереть, и презрение к женщине!»

– Это поэзия авангарда, – сдавленно сказал Дино, вроде как оправдываясь. – Она сможет послужить делу воспитания юношей, но не надо воспринимать ее буквально.

Джиза выпустила из рук листок, словно он был запачкан, и вдруг торжественно провозгласила:

– А мы будем восхвалять гармонию, которая рождается при взаимном уважении, равенство мужа и жены, право голоса для женщины на выборах и мораль, требующую уважения к работе женщины.

Мужчины притихли.

– В каком смысле, любимая? – тоненьким голоском спросил Фредо.

– А в таком, что берите-ка тряпочки и оливковое масло, – приказала выведенная из себя Джиза. – Давайте, лодыри, вперед! – подгоняла она тоном, не терпящим возражений. – Вычистите хорошенько оттоманку, иначе ужин вам будет готовить ваш Маринетти!

«Манифест» воодушевил круг зажиточных драйверов Модены.

Они устали от того, что были вынуждены терпеть оскорбления от тех, кто видел в «повозках с моторами» демонстрацию хозяйского высокомерия. Им покоя не давали постоянные жалобы католиков, по мнению которых автолюбители, с их отчаянными маневрами, рисковали драгоценным даром Господним, то есть самой жизнью.

А теперь наконец появился поэт, знающий, как истолковать их чувства и понять души современников, избравших обаяние скорости.

Горячее всех поддерживал Маринетти граф Леонид ди Рипафратта, который услышал в нем наиболее оригинальный голос итальянской культуры, где уже утвердился неувядаемый Габриэле д’Аннунцио.

– Перед нами гений, – уверенно заявлял он, пользуясь только превосходными степенями, – он единственный, кто умеет воспевать наше время, единственный, кто предсказывает, что искусство и техника, однажды разогревшись до высокой температуры в общем горниле, создадут новую материю.

Он не мог сдержать восхищения, когда, возвращаясь поздней ночью во дворец на виа Каналькьяро, запирался в библиотеке, окруженный драгоценными фолиантами, принадлежащими отцу, и писал послания Маринетти, в которых называл его «Мастером брожения умов», железным сердцем, апостолом электричества.

Он настолько погрузился в свой восторг и восхищение, что отважился пригласить поэта для проведения в городе конференции по вопросам футуризма, которую разрекламировал как театральный спектакль.

В экстазе от такой перспективы, Леонид, не колеблясь, зарезервировал для своего нового идола театр Сторки, заплатив из своего кармана за временное изгнание из театра неаполитанского варьете с певицей Бебе Ламур. Кончилось тем, что он крупно рискнул, но был счастлив, как никогда. После того как он пригнал в Модену первый автомобиль, теперь его ожидала честь представить жителям города самого настоящего гения нового века.

Теоретически детям вход не был разрешен, но граф ди Рипафратта для себя и близких друзей зарезервировал центральную ложу. Фредо настаивал на том, чтобы сыновей тоже пустили, и капельдинер в конце концов сдался.

Когда они начали рассаживаться в ложе Леонида, к ним присоединился массивный Фермо Корни, король ключей и замков, вместе со своим наследником и правой рукой Гвидо.

Гвидо был вежливым молодым человеком, который закончил учебу в Швейцарии, но, не удовлетворившись только дипломом химического факультета, решил поступить еще и на юридический. Аккуратный твидовый костюм и залысины на лбу придавали ему вид слишком серьезный для его двадцати шести лет, но Энцо всегда охотно с ним общался. Мало того что молодой Корни проводил много времени за книгами, он уже давно вынашивал один необычайный проект: сконструировать самому летающий автомобиль, чтобы бороздить небо Модены.

Едва только Гвидо устроился между ним и Дино, как Энцо атаковал его вопросами о проекте.

– В прошлую субботу летательный аппарат наконец оторвался от земли, – объявил Гвидо. – Правда, всего на пару метров, но оторвался.

Энцо недоверчиво на него посмотрел, а Дино воспользовался возникшей паузой и задал вопрос, который давно вертелся у него в голове.

– А как это – летать?

– Ощущение невероятное, но полет был слишком короткий, – признался молодой Корни. – Я очень быстро пошел на снижение, совсем как Икар, и структура крыльев не выдержала удара. – Он пожал плечами и объяснил: – Все надо переделывать, и я чувствую, что сейчас речь идет о многообещающем провале.

Энцо восхищенно кивнул и про себя решил сохранить в памяти это парадоксальное выражение, «многообещающий провал», в котором сконцентрировался весь оптимизм новой эры.

– По сути дела, из неудачного приземления я вышел невредимым, – продолжил Гвидо, – и, как только разберусь с крыльями, попробую еще раз.

– Я слышал, что Маринетти за рулем умеет еще меньше, чем ты в роли авиатора, – насмешливо вставил его отец. – И кажется, он разбил в кювете свою «Изотту Фраскини», которая стоила целое состояние.

– Мы сюда пришли, чтобы послушать гения, а не поболтать об автомобилистах, – примиряюще сказал Гвидо. – Неужели Данте или Леонардо никогда не испытывали растерянности?

Ответа он дожидаться не стал, а обвел умными, внимательными глазами просторный партер, все еще освещенный электрическими лампами, и осторожно пробормотал:

– Будем надеяться, что публика проявит чуткость. Футуризм не каждому по вкусу.

Энцо высунулся вслед за ним, чтобы понять, что его так озаботило.

Первые ряды заполняли студенты, гимнасты из спортзала Панаро в желто-голубых шарфах и военные в форме, привлеченные словом «футуризм». А дальше места занимали провинциалы, которыми явно двигало желание услышать Бебе Ламур. Они решили пойти только для того, чтобы оправдать поездку в город, но не скрывали своего недовольства из-за изменения программы и уже начали переругиваться с теми, кто сидел ближе к сцене. Энцо не сразу заметил, что сегодняшний спектакль, в отличие от обычных оперетт, привлекавших публику в театр, собрал в основном мужскую часть населения.

– Прелесть в том, что сегодня все должно пойти шиворот навыворот, – удивил его Леонид.

Его небесно-голубые глаза блестели, и он приказал шоферу Оресту открыть большую морскую сумку, которую привез с собой и принес в ложу. Оттуда, к величайшему удивлению, выглядывали уже размякшие помидоры, пучки салата-латука с почерневшими листьями и еще много другой зелени.

– Разбирайте овощи, – скомандовал седьмой граф ди Рипафратта и заговорщицким тоном объявил мальчишкам: – Маэстро хочет, чтобы его освистали и закидали гнилыми помидорами в самой энергичной манере. По его сигналу мы должны открыть заградительный огонь.

– Мы что, и вправду должны закидать его вот этим? – спросил молодой Корни, пока Орест распределял боеприпасы.

– Он сам так распорядился, – убеждал всех устроитель вечера, пока в зале постепенно гас свет. – Наша антиовация необходима, чтобы спектакль удался.

Энцо досталась здоровенная белая луковица больше кулака, его брату две картофелины, а Гвидо Корни смущенно получил пригоршню редисок.

– Я скажу вам, когда бросать, – предупредил Леонид, – и в нужный момент уж не жалейте сил.

Тем временем занавес рывками начал открываться.

Мальчишки удивленно переглянулись и дружно кивнули, а погрузившийся в темноту зал наполнился какофонией звуков: кашлем, перебранками, смехом.

Роль задника на сцене выполняло туго натянутое сукно с беспорядочными брызгами краски, наляпанными как попало. Шум постепенно начал стихать, и тогда на сцену вышла белокурая девушка с прекрасной фигурой и впечатляющей грудью.

На этом прелестном создании было платье из очень легкой материи, и прозрачность платья заставляла позабыть об экстравагантной прическе и необычном серебристом гриме, который вокруг глаз сгущался и терял контур.

– Я – скорость! – провозгласила примадонна и сделала ленивый пируэт, в ходе которого совсем обнажилась. Этого хватило, чтобы по залу прокатилась дрожь. Никто больше не сожалел о том, что в спектакль включили Бебе Ламур.

– Я существовала всегда, – продолжала актриса, снова повернувшись к залу с победной улыбкой. – Я – порыв, я – галоп, я – молния!

Казалось, она позабыла о робости, с какой вышла на сцену. Распустив пышную гриву волос, она улыбнулась, полностью уверенная в своем магнетическом воздействии на зал.

– Я – стрела, выпущенная из настоящего в самое сердце будущего, – торжественно объявила она и распахнула руки, выгнув спину назад, словно желая открыться взглядам всех присутствующих. – Но с кем же пойду я под венец?

– Со мной, дорогая! – крикнул какой-то весельчак из первого ряда, и тут же дождем посыпались еще кандидатуры. Но девушка отреагировала с такой силой, что все голоса затихли.

– Нет! – услышали все ее голос, в котором зазвучали нотки гнева.

Она затопала ногами по сцене, словно хотела вырваться из держащих ее тисков.

– Нет, о боже, нет! Тысячи уже делали мне такие предложения, но я буду принадлежать только одному!

– Ему повезло, – тихо сказал Гвидо, поудобнее устраиваясь в кресле.

– Это уж точно, – отозвался Дино, – повезло так повезло.

Энцо не хватило смелости вставить словечко. Эта живая аллегория скорости навела его на мысли о сошедшей на землю богине. В нем вдруг пробудилась чувственность, которая присутствовала и в покое, и в приступах гнева, а вместе с ней – какой-то незнакомый инстинкт.

– Только тому, кому предназначена, буду я принадлежать, – ясно и звонко сказала девушка. – Я с ним обручена, и его я заключу в электрические объятия, и мы станцуем с ним танец жизни и смерти между цилиндрами и клапанами, в непрерывном соединении прошлого с будущим. – Произнеся эти пламенные слова, она сгруппировалась в позу защиты, словно собиралась войти в некую невидимую скорлупу, в загадочную оболочку. Когда же она закрыла лицо руками, Энцо – это он-то, совсем еще ребенок! – вдруг испытал абсурдное желание защитить ее от непристойных реплик этих разгоряченных мужиков.

– Отдайся мне, красавица! – предлагали снизу. – Я тебе такой пистончик предоставлю!

– Заткнись, мужлан! – крикнул чей-то запальчивый голос. – Ты что, не слышал, синьорина помолвлена!

– Вот он, он идет сюда! – вздрогнуло на сцене прелестное создание и выпрямилось во всем своем великолепии. – Это он! Властитель нового века! Автомобиль!

В этот момент откуда-то из глубины сцены донеслась музыка, которую Энцо хорошо запомнил: густой гул двигателя «Фиата» Надзаро. На миг Энцо показалось, что сейчас он покажется на сцене вместе со своим пилотом-асом.

Было большим разочарованием понять, что гул доносился из граммофона и ему совершенно невпопад отвечал актер, изображавший автомобиль. Он носился по сцене в цирковом трико, и его точеная фигура никак не соответствовала смешному цилиндру на голове с приделанным на макушке клаксоном. Бррррумммм! Бррррумммм! – рычал он. – Врроммм! Но когда он начал изображать переключение скоростей, его звукоподражательство стало очень смешным, как у детей в песочнице, и партер расхохотался без всякого почтения.

– И вот этот чичисбей станет твоим владыкой? – возмущенно крикнул юношеский голос.

Но блондинка не обратила на него никакого внимания. Ее внимание было поглощено вновь прибывшим, и она не сводила с него влюбленных глаз.

– Вру-вру-вруммм! – старался придать силы своему «автомобилю» актер.

– Скрииик! – взвизгнул он, удивленно застыв перед блондинкой, словно увидел ее в первый раз.

– Возьми меня, о Автомобиль! – приказала она, сраженная нетерпением. – Здесь и сейчас! Обожги меня своим огненным дыханием под звездами нового века!

– Значит, верно, что автомобиль мужского рода, – пробормотал Дино, пока парочка сливалась в страстном объятии, что привело публику в полный восторг.

– Кто считает его мужчиной, а кому-то хочется, чтобы он числился женщиной, – примирительно сказал Гвидо Корни, изображая максимальную отстраненность, но Энцо заметил, как он расстегнул жилет, словно ему стало душно.

Что же до Энцо, то уши у него пылали. С одной стороны, ему хотелось оттолкнуть актера от блондинки, так же смело, как святой Георгий, когда вырвал принцессу из лап дракона, а с другой – он мечтал оказаться на его месте, прижав к себе Скорость. Такие качели чувств привели его к странному состоянию, в котором полное изнеможение и пик жизненной энергии, казалось, соприкасались друг с другом.

Из зала раздались протестующие крики, часть зрителей требовала прекратить эту порнографию и даже собиралась вызвать полицию. Но подавляющая часть партера подбадривала актеров продолжить сцену.

– Так вот почему спектакль запретили смотреть детям, – шепнул в темноте голос старшего Корни.

– Ладно, пусть будет авангард, но такой сцены я не ожидал, – признался Фредо.

– Маэстро мне об этом не говорил, – согласился Леонид. – Ну да ладно, надо признать за поэтом право на эту вольность.

Жаркое объятие, которое изображали актеры, слегка охладилось, когда на сцену вышел человек средних лет с лихо закрученными кверху усами и металлическим конусом мегафона в руке. Он щеголял в шляпе-котелке, в сногсшибательном галстуке, сверкавшем, как алюминий, а из-под куртки выглядывал разноцветный жилет, напоминавший грубый рисунок на сценическом заднике.

– Это он! – объявил Леонид, возбужденный, как маленький ребенок, когда в зале раздались аплодисменты тех, кто узнал вошедшего в зал. Филиппо Томмазо Маринетти во плоти и крови!

Энцо подумал, что одетый таким образом поэт похож на сумасшедшего, но едва он заговорил с публикой, Энцо, как и все, разинул рот.

– Народ Модены, вставай! – принялся пророк нового мира подстрекать толпу. – Круши музеи, разоряй школы, сожги свой нудный университет! Подправь динамитом ненадежную вертикаль Гирландины! Присутствуй при ее разрушении, как при падении Вавилонской башни, а потом возведи ее снова, из армированного цемента и в десять раз выше!

Изрядная часть публики, смущенная такими радикальными проектами, отреагировала довольно грубо, но вдохновенный поэт и не собирался падать духом.

– Механизируйся, Модена! Металлизируйся, Модена! – скандировал он в мегафон, а двое актеров молча застыли рядом с ним. – Грандиначчайо гальванизато! Трибомбарда тонитруанте! Авиаплан аввениристико!

– Пошел вон, паяц! – кричали ему. – Мы пришли только из-за девушки!

– М-м-молния п-п-призрак! – рыкнул электрический пророк и пошел по сцене походкой автомата. – Та-хо-ме-тр, спи-до-ме-тр!

– Гений, каких, пожалуй, еще не было, – упивался Леонид. – Этот вечер останется в анналах!

– Нет, серьезно, без обид, но этот Маринетти кажется мне обыкновенном горлопаном, – заметил Корни-старший. – Болтает, болтает, а в результате так ничего и не сказал.

– Трели подлого триумфа! – не унимался поэт, прыжками двигаясь вглубь сцены. – Переливчатый цемент, закрытый поворот, шум цилиндров!

Что касается шума, то с избытком хватало уже воплей разгневанного партера.

– И мы платили деньги, чтобы слушать этого вахлака? – раздавались снизу визгливые голоса. – Да он придумывает слова, как ребенок!

Добравшись до середины сцены, пророк громовым голосом заявил:

– А теперь, друзья будущего, я прочту для вас молитву завтрашнего дня.

Гвалт на миг затих, все ждали, что вот сейчас прозвучат ясные и добрые слова. Но поэт воспользовался передышкой, чтобы насмешливо завизжать:

– Дрин-дрин! Здренгете! Пеппереппе!

– В психушку его! – кричали снизу ему прямо в лицо, но он, как ученый, заинтересовавшийся неизвестным явлением, с любопытством разглядывал публику.

Потом снова приложил ко рту мегафон и крикнул изо всех сил:

– Да здравствует Италия моторов и пушек, великая мощь нового века! Да здравствует война, единственная гигиена мира!

Зал снова погрузился в хаос.

– Да здравствует война! – возбужденно кричали первые ряды, а сзади им возражали:

– Нет, войны отвратительны, ибо воюют всегда только бедные, а богатые умудряются избежать поля боя.

– Какое потрясающее фиаско! – развеселился Леонид. – Простой народ ничего не понял и разозлился! Именно на это он и надеялся!

– Зато авангард согласен, хотя и излишествует, – заметил Корни-младший, с тревогой указывая на разбушевавшийся партер.

А в партере уже завязалась драка, контуры которой определить было трудно. Под звуки кулачных ударов и звон пощечин одни кричали, что война нужна, чтобы вырвать Ливию из рук турецкого султана, а другие призывали ко всеобщей забастовке против буржуазных милитаристов. Одни криками приветствовали величие футуризма, а другие требовали линчевать его трибуна. И во всем этом бедламе раздавались угрозы разрушить театр, если не вернут деньги за билеты.

– Чудо свершилось! – торжествующе кричал Маринетти в мегафон. – Я считал вас умершими, моденцы, а вы, оказывается, еще живы! Город расшевелился, и теперь здесь восторжествует действие!

– Это ключевое слово к действию, – с трепетом объявил Леонид. – Пора пустить в ход наше оружие!

И, не тратя времени попусту, швырнул в зал пучок латука.

– Пли! Пли! – кричал он публике, и в это время из партера на сцену посыпался целый дождь овощей.

– Все правильно, так и должно быть!

Прелестная блондинка рука об руку со своим женихом поспешила ретироваться со сцены, чтобы скрыться от обстрела. Энцо загрустил.

Только Маринетти гордо стоял посередине сцены, невозмутимый, как кормчий корабля, отважившийся отплыть в грозу. Когда Дино бросил картофелину, Энцо покорился веселой атмосфере всеобщего шабаша и что было сил метнул свою луковицу. Он внимательно следил за траекторией полета снаряда: сначала это была безупречная дуга, потом в дуге появилась неровность, потом снаряд пропал из виду, потому что оказался против света. Но когда он увидел, как бомбочка отскочила от бритой головы Маринетти и упала к его ногам, он понял, что цель поражена.

– Я попал! – крикнул он, сам не веря в такую удачу. – Я попал!

– Однако, похоже, ему это не очень понравилось, – заметил Гвидо Корни.

Пророк растирал себе лоб с таким свирепым видом, словно прикосновение луковицы к его персоне было под запретом какого-то неписаного закона.

– Ну ты даешь! – фыркнул Дино. – Это же должен быть символический обстрел, а не побиение камнями.

Тут Энцо испугался, что артист будет теперь его ловить, чтобы расквитаться.

Потасовка тем временем перешла в полное светопреставление, в котором страдали кресла, яростно сталкиваясь друг с другом, и разлетались на осколки круглые лампы, которым доставалось палками.

– Пошли домой, Гвидо, – сказал Корни-старший, поспешно надевая пальто. – Еще немного – и театр может рухнуть.

Организатор вечера тоже перешел от энтузиазма к тревоге и подавленности.

– Какой позор провинциалам! – бормотал он, побледнев.

Потом, схватив своего водителя за руку, приказал:

– Беги в полицию, Орест, иначе эти мужланы подожгут зал!

– Ну-ка, бегом, пока не перекрыли выходы! – приказал Фредо, нахлобучивая шапку, и, пока он подталкивал сыновей к выходу, Энцо бросил последний взгляд на просцениум. Белокурая аллегория скорости уже, наверное, заперлась в своей гримерке, навсегда спрятанная от его глаз и навсегда недоступная.

Тогда он еще не знал, сколько раз это создание, постоянное, как святая, и коварное, как дьяволица, будет навещать его в бессонные ночи юности. И представить себе не мог, что эта тайная страсть, способная изнурить его, станет неотделима от работы на токарном или фрезеровальном станке в мастерской, от грохота механических прессов, от гула моторов на прямых участках дороги, работающих на пределе и постепенно становящихся все лучше.

IV
Пока есть время, не cледует его терять
1911 год

Однажды летним утром Дино и Энцо спустились из своей комнаты с твердым намерением позавтракать и отправиться на пустырь играть. Внизу их ожидал сюрприз: родители в ночных рубашках сидели по обе стороны стола и сердито смотрели друг на друга, не притрагиваясь ни к кофе, ни к тостам.

Как оказалось, мать отказалась идти на рынок и хотела, чтобы, хотя бы сегодня, о покупках позаботился муж. Фредо упрямился, ибо его обязанностью в семье было работать в мастерской, а не стоять у плиты. И от этого специфического спора они перешли к обсуждению масштабных систем.

– А ты подумал, дурья твоя башка, что скажут историки будущего, когда заглянут в наше время? – воинственно спрашивала Джиза, не обращая внимания на мальчишек. – Сочтут ли они ясным и понятным, что признаком новой цивилизации станет женский труд? Сумеют ли они объяснить хотя бы себе, с чего бы это вдруг он ниже оплачивается и хуже охраняется, чем мужской?

– Но у тебя нет необходимости работать вне дома, – заметил Фредо. – О том, чтобы все в доме были сыты, забочусь я.

– Нет, ты объясни мне, почему работницы хлопчатобумажной фабрики работают, как и их коллеги-мужчины, по десять часов в день, а в конце месяца денег получают в два раза меньше?

По всему было видно, что его возражение Джиза в расчет не приняла.

Фредо уже собрался сказать, что эта несправедливость, печальный анахронизм неудержимого прогресса, достаточно скоро исчезнет, но в вопросе гражданских прав своих позиций уступать не собирался.

– На данный момент дать женщинам право избирать было бы большим риском, – утверждал он, вызвав тем самым безоговорочное одобрение Дино. – Большинство женщин ничего не понимают в политике, и дело кончится тем, что они будут голосовать, как прикажет им приходской священник. И тогда прощай светское государство, народное образование и право на собственное мнение!

– С такими оправданиями мужчина на площади изображает поэта, который вздыхает о женщине-подруге, женщине-утешительнице, а потом в стенах дома обращается с ней как с рабыней, – возмущалась Джиза. – Ты считаешь справедливым, когда правительство дает право голоса неграмотным мужчинам и отказывает в нем образованным женщинам, таким как докторесса Монтессори?

– Но ты подумай, ведь, если женщины получат право голоса, у нас может в парламенте получиться женское большинство!

– Ну и что с того? – взвилась Джиза, и в голосе ее прозвучали резкие нотки. – Ты думаешь, они будут принимать менее взвешенные решения, чем мужчины?

– Да ладно тебе! – вздохнул Фредо, заговорщицки взглянув на мальчишек. – Ты можешь себе представить министра иностранных дел или председателя совета министров – женщину? Ты видишь этих дам, вяжущих носки и в то же время обсуждающих законы и трактаты? Какое впечатление будет производить Италия на международных конференциях?

У мальчишек эта странная идея вызвала хохот, и веселье окончательно пустило под откос настроение Джизы.

– А вы попробуйте сами поработать вязальным крючком! – взорвалась она. – И если хотите, чтобы у вас был вкусный обед, ступайте на рынок: у меня сегодня забастовка!

По крайней мере в одном пункте родители были согласны друг с другом: на образовании сыновей никто не экономил, и оба имели свои открытые счета в лучших книжных магазинах города.

Старший, щеголеватый пятнадцатилетний аспирант, всегда в костюме и при галстуке в тон костюму, предпочитал знаменитый магазин Винченци под портиком колледжа Сан-Карло. Побродив среди этих шкафов из потемневшего от времени дерева, он покупал книги, чей диапазон простирался от «Жизни цезарей» с параллельным переводом до тевтонских волнений «Бури и натиска» и от готических легенд о вампирах до нездоровых романов Габриэле д’Аннунцио, идола юных изнеженных нонконформистов.

Раз в неделю Дино заглядывал в «Эстенсе» и покупал последний номер периодического издания «Национальная идея», которое восхищало его своими умными высказываниями против меркантильной «Итальетты» в домашних тапочках правительства Джолитти. Ему, который с гимназической скамьи испытывал потрясение от последнего объятия Гектора и Андромахи и от самопожертвования спартанцев в битве при Фермопилах, тоже казалось, что нация пребывает под наркозом собственной меркантильности, которым она надышалась, и у нее есть возможность после пробуждения унаследовать героизм Возрождения.

Энцо же был сделан из другого теста.

Более практичный, он не давал себя обмануть разговорами о политике и молча изучал огромный цирк этого мира, осторожно обдумывая каждое движение.

В самом факте, что он закончил начальную школу, хоть и со скромными оценками в табеле, он не находил ничего само собой разумеющегося. Из двадцати шести одноклассников, с которыми он вместе ввязался в эту авантюру, с полдюжины провалили экзамены и пропали из поля зрения. Мингради уехал с родителями в Америку, не завершив последнего триместра, Нассетти поместили в туберкулезную клинику, а беднягу Обердана никто больше не видел: в один из скверных туманных дней он пытался проскочить под шлагбаумом на переезде, чтобы раньше приехать домой, но угодил под колеса Миланского экспресса.

В качестве награды за окончание пяти начальных классов Энцо разрешили сменить короткие штанишки на длинные брюки, но свободы ему это не прибавило.

Если бы он мог сам все решать, он бы сразу же пошел учеником-практикантом к отцу в мастерскую.

Он уже давно решил как можно скорее обучиться чудесному ремеслу Фредо, а потом отложить все в сторону и отправиться в путешествие по миру, как Филеас Фогг.

Там, в мастерской, он мог надышаться поэзией железных дорог, сеть которых уже оплела всю Италию, и почувствовать себя частью нового века. Проходя практику слесаря-жестянщика, он мечтал о путешествиях, когда цепь случайных совпадений приведет его на край света: на Гаити, в Сиам или в новорожденную Южно-Африканскую Республику. В людях, владеющих обработкой металла, нужда будет везде.

У его родителей, однако, был иной взгляд на вещи. Прежде чем, ухватив нужный момент, пробивать себе дорогу в новом веке, надо получить диплом.

Техническое училище находилось возле земляного вала Сан-Пьетро, а потому каждое утро Энцо должен был проезжать весь город с севера на юг на своем трехскоростном велосипеде «Дюркопп».

Чтобы сбросить с себя тягостное ощущение, что он едет в ссылку, он по дороге фантазировал о судьбах других велосипедистов и пешеходов, спешащих по тротуарам.

Военным училищем, расположенным в старом герцогском дворце, руководил один из пьемонтских генералов, чудом бежавших от абиссинцев во время резни в Адуа. По городу ходили чудовищные слухи об участи тех, кто попал в руки врагов. Говорили, что африканцы их жестоко истязали: вырывали им языки, а потом кастрировали одного за другим. Поэтому Энцо не завидовал ни мундирам, ни кепи своих сверстников, решивших стать военными.

За виа Эмилиа и богачи, и бедняки жили фактически друг у друга на головах. Дома, где был водопровод, стенка в стенку соседствовали со старыми сырыми кварталами и грязными дворами, где туалеты бараков располагались вблизи колодцев. Говорили, что в городе таких колодцев было больше тысячи. Джиза категорически запретила Энцо пить и из них, и из уличных кранов: в Модене еще не было своего водопровода, и случалось, что грязные стоки попадали в водоносные слои, вызывая эпидемию тифа.

За перекрестком с университетской улицей виа Сан-Карло раздваивалась: левая ее ветка шла к училищу для девочек-сирот, и оставалось уже в последний раз крутнуть педали, чтобы издали показалась колонна, переходящая в крест перед церковью Сан-Пьетро. Эта колонна была воздвигнута еще во времена язычества и принадлежала храму Юпитера. Прижавшись к церкви, возвышалось печальное здание, в котором когда-то жили монахи, а теперь учился он. До обеда учеба, а потом скучная повинность выслушивать бестолковые речи и ругань мужиков, которые, не умея объяснить как следует, выплескивали свое раздражение на учеников.

В конце первого года Энцо едва удалось избежать полного провала.

Он умолял родителей разрешить ему сменить училище, но Фредо был непреклонен: он уже потерял старшего сына, увлекшегося гуманитарными науками и витавшего в облаках, и теперь настаивал, чтобы хотя бы младший пошел по пути, который приведет его к профессии инженера или по крайней мере химика, как Гвидо Корни.

Прослушивать еще раз диссертации профессоров, которые докучали ему целый год, вряд ли доставит ему радость, к тому же не хотелось тратить часы на учебу. У него были другие неотложные интересы: стрелять по гипсовым мишеням, выстроенным на пустыре, разводить и воспитывать птенцов на чердаке в надежде сделать из них почтовых голубей, бренчать на фортепиано оперные арии – в общем, куча всего, чем можно заняться, держа положенную дистанцию от учебы.

В сравнении с одинокими учебными занятиями, коллективный труд рабочих в мастерской казался ему праздником. Он не понимал, зачем родители приговорили его к получению аттестата, а потом обрекли на защиту диплома. Удел мужчины – работать, и начинать надо было сразу. В таком расположении духа он продолжал приносить домой плохие оценки. Джиза изводила его упреками, что он не берет примера с брата, предсказывала очередную вспышку гнева Фредо, и, когда отец отправлял его в комнату, оставив без ужина и называя нарушителем, скотиной и невеждой, Энцо охватывал глухой гнев.

Он считал, что не заслуживает таких слов, поскольку ему нравились книги, конечно, за вычетом школьных учебников.

Он вдруг полюбил заходить в новый книжный магазин «Тарантул», где покупал тома Сальгари и Жюля Верна, Диккенса и Стивенсона, «Итальянскую иллюстрацию» и журнал «Туристический клуб».

Именно здесь в одно весеннее утро он, прогуляв училище, нашел книгу, которая подействовала на него, как яркая вспышка магния, и навсегда вычеркнула из его памяти и черных корсаров, и путешествия на воздушном шаре, и двадцать тысяч лье под водой.

У этой книги, элегантно изданной издательством Hoepli, на обложке соседствовали китайские пагоды, с их изящными обводами, и Эйфелева башня. Она была написана асом журналистов-путешественников Луиджи Барцини и называлась «Полсвета, увиденные из окна автомобиля».

В отличие от выдуманных романов, корреспондент «Коррьере делла Сера» рассказывал подлинную историю: несколько лет назад директор назначил его ехать в беспрецедентный автопробег Пекин – Париж. Только пять отважных экипажей достигли столицы Поднебесной, чтобы испробовать свои силы. Барцини прикомандировали к экипажу выдержанного и благородного князя Сципиона Боргезе, сочетавшего в себе черты спортивного джентльмена и античного полководца. Шофером и механиком в команде был уроженец Романьи Этторе Гвиццарди.

Троица поехала в путешествие на «Итале», сорокасильном автомобиле князя, преобразованном специально для узких каменистых дорог, бесконечных степей и ненадежных переправ Центральной Азии, и книга, которую издатель поспешил перевести на одиннадцать языков, завоевала огромный успех. Это был правдивый и блестящий отчет о шестнадцати тысячах километров, преодоленных на одном дыхании до Сияющего Города.

Чтобы уверить читателей, что здесь нет никакого обмана и никаких трюков, книга снабжена огромным количеством удивительных фотографий, где изображения словно стремятся выпрыгнуть за пределы рамок.

Описание борьбы «Италы», лишенной кузова, которая, лицом к лицу с трудностями, доказала свою мощь и красоту, описание путешествия в самое сердце Пекина на автомобиле «на горючем топливе» и трогательного отъезда из дипломатической миссии с неизгладимой силой воздействовали на фантазию Энцо: он словно угадал свое предназначение.

Эту удивительную книгу он проглотил за каких-нибудь три дня, а потом без конца ее перечитывал. Ему хотелось раз за разом чувствовать себя рядом с Барцини и его товарищами, проехать с ними по старым расшатанным мостам, ведущим в Нан-коу, откуда хорошо видна зубчатая Великая Китайская стена.

Он воображал себя рядом со своими героями на неровном каменистом дне горных потоков, через которые «Италу» на руках перетаскивали кули⁹, рядом с гигантскими статуями Будды, высеченными прямо в скалах, и в мрачной долине, которая служила императорам династии Мин мавзолеем под открытым небом.

Он неделями мечтал оказаться перед удивленным взором крестьян в соломенных шляпах, защищающих от солнца, встретиться лицом к лицу с гордыми монгольскими всадниками на бескрайних просторах Сибири, миновать границу владений царя, где деревни, снабженные почтой и телеграфом, филиалы Русско-Китайского банка и хранилища топлива разделяли несколько дней пути.

Он был готов на любые испытания, только бы получить возможность совершить такое путешествие.

В один из весенних вечеров Энцо обмакнул перо в чернильницу с фиолетовыми чернилами, которыми отец заполнял реестры мастерской, и дрожащей рукой стал писать письмо Луиджи Барцини в редакцию «Коррьере делла Сера» на улице Сольферино в Милане.

Ему хотелось выразить журналисту свое восхищение, однако в конце послания он дерзнул спросить у путешественника совета: что должен сделать двенадцатилетний подросток из Модены, студент технического училища, страстно влюбленный в автомобили, чтобы осуществилась его мечта о таком же путешествии?

Как и все путешественники, Барцини все время был в движении и колесил по миру, к тому же один только Бог знал, сколько писем он получал каждый день.

Когда Энцо уже перестал надеяться на ответ, из Лондона пришла открытка с изображением колонны Нельсона на Трафальгарской площади. На обратной стороне стоял красивый штамп с изображением лысого профиля короля Эдуарда VII, а под посланием стояла необычная подпись Барцини.

Энцо вздрогнул, горло у него сжалось. Автор самой лучшей в мире книги ему ответил! От волнения он не сразу разобрал текст, а потом прочел следующее:

«Дорогой Энцо, мой юный друг, не обижайтесь, если сейчас я буду вынужден вас огорчить, – писал ему человек, проехавший всю Азию, избороздивший океаны на трансатлантических судах и летавший в небе на дирижабле „Зодиак“. – В вашем нежном возрасте действительно все кажется возможным, даже научиться в любом месте на земле чувствовать себя как дома. Впрочем, как сказал мудрец: „Пока есть время, не следует его терять“. Искренне ваш, Луиджи Барцини».

Не веря своим глазам, Энцо вертел открытку в руках. Он снова и снова возвращался к адмиралу Нельсону, прислонившемуся к колонне, к дворцам, которые элегантным полукружием опоясывали площадь, разглядывал профиль короля на обратной стороне, там, где на марке стояла печать.

– Пока есть время, не следует его терять, – пробормотал он вполголоса, размышляя над глубоким смыслом этих слов как над пророчеством сибиллы. И вдруг ему показалось, что он понял. То была подсказка от знаменитого отправителя, который слов на ветер не бросает.

– Нам с тобой надо основать газету, – предложил он Дино в тот же вечер.

Брат сердито на него посмотрел.

– Сказать по правде, я недавно тоже об этом подумал, – принялся он отстаивать свое первенство в полной уверенности, что попал в точку.

– Чтобы встряхнуть эту страну, которая уже задохнулась в благоразумии ризницы, – продолжил Дино, – понадобится какой-нибудь сногсшибательный документ.

С тех пор как Дино начал посещать гимназию, ему доставляло удовольствие говорить как по писаному.

– Сенсационные передовицы и ядовитые эльзевиры!¹⁰

– Ну разумеется, – поддержал его Энцо, – начальник у нас – ты, и ты сможешь писать столько критики, сколько захочешь. А с меня хватит и должности корреспондента.

– У меня в голове уже сложились несколько примеров любопытнейшей литературной полемики, – объявил Дино и принялся фантазировать на тему лишенного предрассудков ночного мира редакций, занимающихся культурой.

Это был не совсем тот тип газеты, который задумал Энцо, но к компромиссу можно прийти всегда.

– Достаточно, чтобы у нас были фотографии и рисунки, – заранее обговорил он. – Корреспонденции без иллюстраций нагоняют тоску.

– А как ты думаешь, почему я до сих пор не пытался издавать газету? – не без сарказма спросил Дино. – Ты разве не знаешь, что, для того чтобы отправить текст в типографию, нужны деньги?

– Ну деньги мы найдем! – заверил его Энцо, у которого на этот случай было готово решение: разбить молотком копилку, глиняную свинью.

– Это будет ежедневная газета или еженедельник? – перешел он сразу к делу.

Но брат быстро укротил его порыв.

– Для начала издадим один номер, а дальше продолжим, если он хорошо разойдется. Однако мы не можем издавать газету только вдвоем. Если я директор, то я хочу, чтобы в редакции были те, кого я назову.

– Ну и ладно! – согласился Энцо, которому не терпелось поэкспериментировать, как Барцини, а потому он предложил:

– Что ты скажешь насчет названия «Бесстрашный»?

Дино с порога отмел это предложение:

– Это похоже на название детского журнала. Для газеты, которую задумал я, нужно название зрелое, динамичное, способное заставить людей мечтать.

– Эй, погоди! – запротестовал Энцо. – Директор ты, но газета наша общая!

– «Модерниссимо»! – провозгласил Дино, не обращая на него внимания. – Вот как она будет называться.

Энцо сначала возражал, но, несколько раз повторив название про себя, пришел к выводу, что оно вполне годится. Такой заголовок за стеклом газетного киоска должен был произвести впечатление. Теперь оставалось только найти правильные слова, чтобы поделиться с братом, какой захватывающий репортаж он задумал.

Он заставил Дино поклясться, что, даже если он отвергнет идею, то никому не скажет ни слова, а потом объявил голосом, дрожащим от волнения:

– Мы поедем на Сицилию, на гонки «Тарга Флорио».

– Одни? – прошептал брат, которого захватила врасплох эта идея, столь же неожиданная, сколь и привлекательная.

– На папином «Маршане», – заговорщицким шепотом раскрыл Энцо свои карты.

Несколько месяцев назад Фредо сменил прославленный «Де Дион» на новый четырехместный «Маршан» бутылочного цвета с кузовом ландо. Водительское сиденье было ограждено вертикальной поверхностью лобового стекла и твердой крышей, а пространство, предназначенное для пассажирских сидений, с боков было завешено портьерами и могло быть полностью изолировано.

На этом автомобиле, похожем на шкатулку на колесах, отец преподал Дино первые уроки водительского искусства. Поэтому Энцо с уверенностью заявил:

– Если ты умеешь управлять машиной во дворе, сумеешь и на дороге.

– Само собой, – высокомерно ответил Дино. – Но, пока я не получу права, папа никогда не даст мне машину.

– Не строй из себя дурачка, – возразил Энцо, которого уже захватило ощущение, что он ступил на тонкий лед. – Ты все прекрасно понял.

На следующие несколько дней Фредо вместе с рабочими уехал по делам на грузовике. Как и каждый год, ему нужно было проехать вдоль побережья Адриатики и установить на стоянках оборудование, подготовленное зимой, и «Маршан» оставался один-одинешенек в гараже.

Надо было только дождаться, пока уедет отец, а там можно будет его позаимствовать и поехать сначала в Неаполь, а потом переправиться на Сицилию и присоединиться к гонке по гористой местности.

– И не говори мне, что ты уже наложил в штаны, – подначивал брата Энцо. – Ты давно ростом с папу, а в больших очках и берете вполне сойдешь за взрослого.

Брат покосился на него, потом закрыл лицо руками и прошептал:

– Это уже будет через край! Действительно слишком!

Казалось, он колеблется, балансируя на лезвии ножа, но было ясно, что и он поддался искушению.

– Ну так что? – торопил его Энцо, протянув руку. – Едешь или нет?

– По-моему, все кончится тем, что нас лишат наследства, – отозвался Дино, но в голосе его слышался смех.

Потом он посерьезнел и, сжав руку Энцо в своей, изрек:

– Потенциально все мы герои. Однако, как говорил Аристотель, наибольшая добродетель состоит в том, чтобы трансформировать потенциальные возможности в реальные действия.

Отец уехал на своем грузовике в первый понедельник мая на рассвете. Вечером того же дня братья сидели у себя в комнате при свете свечи и подводили итоги: бак полный, уровень масла нормальный, запас провизии на три дня. В кассе, которая хранилась в жестянке из-под чая, было негусто: всего двадцать пять лир. Но Дино где-то разжился старой военной палаткой, которая позволит им не тратиться на гостиницы.

Что же касается маршрута, то восемнадцатая страница дорожной карты Италии, достойного творения Клуба путешественников, предназначенного для автомобилистов, не оставляла сомнений: перевал Абетоне, расположенный в самом сердце Апеннин, на приемлемой высоте в 1388 метров, был просто создан для того, чтобы по нему спуститься во Флоренцию, Рим и дальше на юг.

До дороги на перевал можно доехать по улице Джардини, открытой в конце XVIII века. Поэт Витторио Альфьери находил эту дорогу «самой прямой и очень поэтичной». И даже Наполеон, спускаясь в Италию, предпочел для своей армии именно эту дорогу.

Относительно высокого исторического статуса перевала сомнений не было. Но ни Альфьери, ни Наполеон не путешествовали на автомобилях, а потому сомнения оставались в другой области: кого из работников дорожного фонда они найдут за водоразделом? И где смогут пополнить запасы горючего и масла?

Свечу украсили натеки воска. Возможно, что Барцини, когда ехал по Монголии и Сибири, все-таки мог рассчитывать на какую-то уверенность?

– Ответы нам даст само путешествие, – коротко отрезал Дино. – Самое важное сейчас – это стартовать.

На Энцо такое решение произвело впечатление, он кивнул и резюмировал:

– Завтра утром, мы, как обычно, выйдем из дома, как будто собрались в школу. А как только мама выйдет за покупками, потихоньку вернемся, погрузим багаж – и вперед, на Сицилию.

И в тот момент, когда он произносил экзотическое название острова, страстное до дрожи желание отбыть поскорее вдруг смешалось с чувством вины.

– Однако все-таки мы должны оставить записку маме, – тихо сказал он.

– Что верно то верно… Бедная мама, – вздохнул старший, доставая перья и чернильницу. – Я не прощу себе, если она воспримет наше путешествие, движимое самыми высокими намерениями, как простой побег из дома, – прибавил он, подвигая листок бумаги поближе к свечке.

Он обмакнул перо в чернильницу, своим безупречным курсивом проставил дату завтрашним днем и уставил глаза в темноту, ища соответствующие случаю слова.

– Напишем маме, как писали когда-то солдаты и моряки, – подсказал Энцо, вдохновленный мыслью проявить к Джизе сыновнюю заботу. – Давай напишем, что очень любим ее и быстро вернемся.

1.Дуомо – собор. Как правило, Дуомо называют самый большой, главный собор города. (Прим. пер.)

2.По-итальянски «ferro» – железо. (Прим. пер.)

3.Бьолька – мера площади в том регионе, где происходит действие книги. (Прим. пер.)

4.Здесь, как и во многих местах романа, фраза произносится на ломбардском диалекте. (Прим. пер.)

5.Фьяска – крупная винная бутылка, обычно круглая, часто в оплетке. (Прим. пер.)

6.Тортеллини – сорт пельменей. (Прим. пер.)

7.В начале XX века большинство автомобилей в Италии были праворульными, поскольку их закупали в основном у английских производителей, и поначалу движение было левосторонним. (Прим. пер.)

8.Каменный отбойник, paracarro,– каменная полоса, защищающая угол здания на уровне кузова кареты или дна телеги. (Прим. пер.)

9.Кули – в Китае батрак, которому поручают переноски тяжелых грузов. (Прим. пер.)

10.Эльзевир – типографский шрифт, которым в то время в прессе обычно набирали критические статьи. (Прим. пер.)

Bepul matn qismi tugad.