Kitobni o'qish: «Addict with a Pen. Сборник мыслей из 2019 года»

Слова – то, что интересно действительно всем людям. Именно из них рождаются слухи, сплетни; мы всем своим сердцем любим говорить: кто-то с окружающими, а кто-то с собой. Какими бы разными потрясающими и не очень личностями мы не были, как бы сильно не противоречили друг другу наши мысли и интересы, с течением веков мы все же нашли общую точку соприкосновения наших душ – слова.

14.01.2019 Шрам.

Шрам. Маленький, практически незаметный, но, как и большинство таких вещей, несоизмеримо важный. Если ты попросишь своего знакомого описать совершенно любого человека, он, не колеблясь и секунды, начнет именно с этой небольшой детали, ведь она есть абсолютно у всех жителей нашей скромной планеты. Каждый рождается с этим шрамом. У всех он в одном и том же месте и функция у него тоже единая: найти родственную душу. Но значит эта маленькая отметина на запястье для каждого что-то свое. Одни верят в эту сладкую, передающуюся из поколения в поколение сказку. Другие считают это полнейшим бредом, не понимая огромного ажиотажа вокруг этой легенды. Но есть и третий тип людей: те, кто лелеют надежду и искреннюю веру, что их человек бродит где-то в этом мире, но боятся роковой встречи аж до дрожи в коленках. По статистике, на последний тип приходится всего лишь 2% (что ничтожно мало, соглашусь). Однако именно к третьему типу себя и причислял Он. Если у вас все хорошо с математикой и вам присуща развитая логика, вы без труда догадаетесь, что оставшиеся два типа составляют по 49% каждый. Отгадайте, кто же вошел во второй отряд этих значительных цифр? Она. Еще с ранних лет детям в головы пытаются вдолбить идею поиска своей второй половинки. Делают это, как правило, фанатики, отчаянно верившие в легенду, но так и не сумевшие найти своего партнера по несчастью. Иногда людям проще поверить, что мир каким-то магическим образом предопределил им человека, нежели самим пытаться строить счастливые отношения и держать бразды управления своей жизнью в собственных руках. Гораздо проще думать, что кто-то сделал все необходимое за тебя. В это гораздо легче верить, учитывая всю идеальность бродящей по закоулкам людской памяти легенды.

– Видишь этот маленький след на запястье? Это шрам. Твой шрам. Но он не такой, как вон тот на лодыжке, который ты получил, когда лазил по деревьям с этим вонючкой-Томом. Ах, до сих пор не укладывается в голове, каким образом судьба свела вас двоих. Он же такой мерзкий, всегда потный и грязный, похоже его мать совсем не знает о существовании стиральной машины…А когда он заставил тебя украсть ту книжку? Да он же хуже любого хулигана в округе! Судьба сыграла с тобой злую шутку, когда подкинула его к тебе под маской «друга»… Кстати, о судьбе. Этот шрамик подарила тебе именно она. Он совершенно необычный, уникальный: он светится! Светится нежным, ласкающим взгляд золотистым огоньком. Красивое, наверное, зрелище… Не тыкай в него! – неожиданно прокричала Его мама, слегка толкнув плечо неусидчивого мальчишки.

– Но ты же сказала, что он светится! Я хочу увидеть, как он светится! Надо нажать, так все игрушки работают.

– Но это не игрушка! Боже… Малыш, это вовсе не игрушка. Это то, что определяет твою жизнь. Судьба дала такой же шрамик какой-то девочке, которая должна стать твоей женой. И когда вы коснетесь руками, у вас у обоих шрамы начнут светиться. А пока ты не найдешь эту девочку, шрам не будет никак отличаться от других шрамов на твоем маленьком теле.

– Девочка? Но зачем мне девочка, мам? У меня же есть ты. У нас с папой есть ты, зачем мне девочка? – его большие детские глаза невинно смотрели в глубь ее голубых омутов, показывая, что мальчик совсем ничего не мог разобрать в словах матери.

– Малыш… Ах, какой же ты еще малыш. Когда ты вырастешь, поймешь.

Но Он не понял. Не понял, хотя ему было уже 19.

Гараж, кухня, балкон, подвал, спальня, ванная комната, гостиная – так много разных комнат в этом чужом доме, но простота превыше всего. Может, потому что шрам, сыгравший главную роль в этой истории, сам по себе не очень большой, или же это все дело случая и так совпало, но именно в самой незамысловатой комнате этого гигантского ребенка строителей и архитектора состоялась игра природы. Она пришла на эту вечеринку, чтобы отдохнуть от тяжелой недели: куча экзаменов, проблемы с преподавателями, которые даже не могут адекватно воспринимать учеников, подавляя свой комплекс неполноценности; вечно торопящиеся успеть переделать 1000 дел в день родители, не видящие ничего, что дальше их носа… «Я определенно заслужила одну ночку веселья… Да, я устала, эти дни были очень тяжелые. Да и в самом деле, что такого необыкновенного может здесь произойти?» – думала Она, стоя посреди гостиной, полной незнакомых людей. Ох, сладкая моя девочка, ты и не представляешь, как ты заблуждаешься.

«Кто все эти люди? О, тебя я видел на выставке в прошлом месяце. С тобой я вроде бы пересекался в кинотеатре на той неделе. А ты точно стоял в магазине на углу моего дома, пытаясь выпросить у продавца бутылочку нездоровой жидкости… Но вы меня и не вспомните, конечно. Тогда я просто буду ходить по этому гигантскому дому, рассматривая все вокруг и делая вид, будто я веселюсь. Мне весело, люди должны веселиться, мы ведь на…»

– Хей! Ты ведь *цензура, скрывающая имя нашего главного героя по его личной просьбе, я не вру, слово скаута*, я вроде видела тебя в универе. Слушай, ты похоже единственный, кого я здесь знаю, а мне срочно нужна помощь. Не мог бы ты найти здесь какую-нибудь тряпку, а еще лучше швабру и ведро? Там на полу в кухне просто адская смесь пива, шампанского и рвоты. Но похоже это никто убирать не собирается, а находиться там невыносимо. Я хочу убрать это, иначе этот дом просто лишится кухни наутро. Поможешь мне? Пожалуйста?

– Да, конечно. Я попробую найти что-нибудь, чем можно вытереть это все и принесу тебе на кухню, хорошо?

– Большое спасибо! Похоже, ты единственный тут, кто не пил и может хоть чуточку мыслить. Я буду ждать на кухне. О, посмотри, может здесь есть кладовая, обычно там хранят все для уборки. По крайней мере, в домах большинства моих знакомых она есть.

– Спасибо за подсказку! – крикнул Он вдогонку и отправился на поиски комнаты-спасителя.

«Черт, вокруг так много людей. Тут даже дышать тяжело, каким образом я собиралась здесь расслабиться? Глупая, глупая *вновь всеми любимая цензура имени*. В этом чертовом доме есть хотя бы одно помещение, не заполненное пьяными людьми?»

«Кладовка, кладовка, кладовка, где же ты? О, может это? /максимально звонкий, режущий уши девчачий крик/ Ой, простите, простите. Я искал швабру, а тут вы… простите, – надо же, какая удача: случайным образом набрести на туалет. А вообще, надо закрывать двери. Родители не учили? – Так, судьба, спасибо за этот прекрасный подарок, но мне вообще то нужна другая швабра. Ох… Так, а это на туалет непохоже. Так, так… Бинго!» – прокричал мысленно Он, открывая дверь в заветную комнату.

«Почему даже туалеты полны этих глупых девиц и озабоченных парней? Все комнаты уже провоняли этим дешевым пивом, боже. Неужели нет даже малюсенького уголка, полного спокойствия? Черт… Стоп, что за дверь? Это похоже на дверь в подвал или кладовую… Ну, надеюсь, хотя бы там очередного тупого стада»

«Темно» – проговорили мысли каждого из них, но с разницей в 60 секунд.

Он пытался найти выключатель уже добрую минуту, но безуспешно. Неожиданно для него Он услышал за спиной звук закрывающейся двери.

– Кто здесь? – тут же задал Он вопрос кромешной тьме.

– Ой, прости. Я думала, здесь никого нет. Просто тут так темно… Что ты здесь делаешь?

– Мне надо найти швабру, но первым делом моим сокровищем должен стать выключатель. Я уже минуту тут копаюсь, но не могу нигде найти.

– А фонарик на телефоне включить не хочешь? Любовь к старомодному или просто слегка опьяненное сознание?

– Я не выпил и глотка этого колдовского зелья. Но про фонарик даже и не подумал. Видимо, так сказывается старость.

– Только не говори мне, что я разговариваю в кромешной темноте со стариком.

Комнатка-метр-на-метр взорвалась звучным искренним смехом этих двоих.

– Ладно, мисс конгениальность, сейчас достану телефон, и ты увидишь мое бледное измученное лицо и поймешь, насколько я уже стар, – под небольшой смешок спутницы Он начал доставать телефон из кармана джинсов, но тот с предательским стуком упал на деревянный пол.

– Сегодня явно не мой денек.

– Сейчас поднимем, не волнуйся за свою старую спину. Я люблю помогать старичкам, – все еще слегка смеясь, проговорила Она.

1… 5… 9 секунд в полной темноте продолжался танец четырех рук, как неожиданно комнату осветил нежный золотистый огонек. Две левые руки держались друг за друга, становясь единственным источником света в кладовой. Голубые глаза яростно впивались в зеленые напротив, тонкие женские губы слегка приоткрылись, впустив весомую порцию воздуха внутрь, давая легким пропитание. После долгого молчания длиной, как казалось, в вечность, Она слегка улыбнулась, издав при этом легкий смешок. Плечи парня тут же вышли из напряжения, силуэт тела расслабился, вернув Ему былую сгорбленную спину. Она хотела было что-то сказать, но Он опередил ее, проговорив еле слышно, почти шепотом:

– Кажется, мама, я понял.

02.05.2019 Однажды ночью.

Танец, кипятящий кровь в жилах, заставляющий ее течь быстрее по синеватым венам, выступающим на крепких мужских руках. Легкая, полупрозрачная, дорогая, но только с виду, ткань плавными движениями перемещалась из стороны в сторону, создавая ощущение, будто по комнате гуляла тонкая красноватая дымка. Ноги в такт воображаемой музыке, слегка сбиваясь с ритма (что лишь прибавляло глупую и слегка смущающую романтику всему действу), щеголяли по полу, надоедая в час ночи соседям ниже этажом. Каблуки мужских туфель то и дело отстукивали по паркету чудаковатые звуки, вызванные отсутствием набойки, утерянной еще несколько недель назад где-то в переулке недалеко от кабака. Плавные движения периодически разбавлялись резкими поворотами – динамикой этот танец был явно богат. Раз, два, три… Раз, два, три… Этот самодельный вальс мог продолжаться до бесконечности. Любой, кто зашел бы в комнату в тот момент, мог бы почувствовать кучку феромонов, витающих в воздухе. Светильник в углу танцпола начал предательски помигивать, периодически оставляя танцоров в полной тьме.

– Ваши движения нежны, элегантны. Чувствуется ни один год практики. А вы говорили, что не танцуете. Неужели вы мне соврали?

– Это как посмотреть. Я танцую только с особенными.

– А кто для вас является особенным?

– Кто-то непохожий на других. Некто неординарный, я бы даже сказала выдающийся.

– Боюсь спросить, но вы считаете, что я такой?

– Именно. Иначе бы меня здесь не было.

– Никогда бы не подумал, что после наших долгих разговоров когда-либо дойдет до такой интимности – танца. А уж о разговоре во время танца я и просить не мог.

– С вами грех не потанцевать. Я встречала столько однотипных, скучных и лицемерных людей, что меня уже начало ото всех них воротить. Вы не такой. Вы и вправду особенный.

– Ты.

– Что?

– Ты. Вы никогда не называли меня иначе, всегда обращались на «вы», но мы ведь почти одного возраста. Да и общаемся уже давно.

Стук каблуков лишь изредка заглушал слова парня.

– Я думаю, что после танца мы будем еще ближе. А когда ты в таких отношениях с кем-то, ты сам хочешь чувствовать эту близость, даже если она выражается в словах.

– Хорошо, я поняла. Ты действительно невероятен.

– Ты невероятнее.

Звонок в дверь прервал идиллию. Глухой стук о пол деревянной ножки напольной вешалки раздался по всем комнатам квартиры. Быстрый поспешный топот. Скрип отворяющейся двери. Гогот двух мужских голосов, явно спорящих о чем-то. Грохот нервно захлопнутой двери. Прежний быстрый топот.

– Прости, эти глупые соседи совсем уже достали. Ну что, продолжим наш момент? – тихим нежным голосом проговорил парень, вновь взяв в руки вешалку с надетым на нее красным шелковым платьем.

17.06.2019 Нагая.

За последние года тело, как мужское, так и женское, заполучило репутацию сексуального объекта и не больше. Сексуализировать все вокруг, похоже, стало банальной привычкой современного общества. Люди утратили ту драгоценную способность видеть прекрасное в обыденном. Теперь тринадцатилетние мальчишки, увидев на выставке картину с обнаженной девушкой, без угрызения совести тыкают пальцами в самые интимные места и выпускают из своего рта самые гадкие и отвратительные высказывания по поводу тела натурщицы. Если раньше маленький паренек мог часами рассматривать подобную картину и смотреть вовсе не на те пристыженные в наше время части обнаженного тела, а, например, на складки живота, изгиб локтя или изящно выставленные большие пальцы крохотных ножек, то сейчас, когда говорят о голом теле, говорят буквально только о гениталиях и женской груди. Что случилось с человеком, что он сам добровольно выбрал видеть отвратное в прекрасном? Видеть извращенности в нежности? Что в его сознании перевернулось так кардинально и так резко, заставив забыть о той изящной красоте обнаженного тела?

– Противные джинсы. Боже, как же я их ненавижу. Они всегда закрывают кожу ног. Каким это, интересно, образом я должна увидеть родинки и шрамы, если все прячет эта грубая ткань?

– Это еще не так страшно. Ты посмотри только на эту отвратительную блузку! – девушка беспощадно ткнула пальцем в картину. – Да она же абсолютно лишняя здесь! Мало того, что у нее цвет тошнотворный, непонятный какой-то, так еще и смысла в ней совершенно никакого нет. И вот что она дает этой картине? Ничего. Абсолютно ничего. Она только нагло закрывает милый животик и грудь. А те веснушки на руках? Видишь, из-под рукава немного видны? Ты только представь, что ими усыпано все тело! А из-за этого поганого куска ткани я не могу ничего увидеть!

– Да не говори! Совсем ничего не смыслят в прекрасном. Всю красоту за этой бесчувственной ширмой скрыли. И кто так делает? Что прекрасного в том платье? – женщина указала на картину по соседству. – А в этой блузе? В тех брюках или вон в той накидке? Да таких тысячами за целый день видишь. Я уже по горло ими сыта! Они прячут от нас все самое красивое и эстетичное, а мы этому и рады. Пфф, совершенно перестала понимать этот мир!

Обе рассмеялись. Смех их был тяжёлым, сытным – таким, что его не перепишешь тонкой кистью. Вдалеке щёлкнула сигнализация: музей закрылся. И на холсте, где веками царила неподвижность, одна из женщин медленно подняла палец ко рту:

– Продолжим завтра.

25.06.2019 Дождь.

Бесконечный дождь. На протяжении уже 43 дней шел дождь. Практически без остановки. Все жители нашего городка уже так привыкли к нему, что совершенно забыли, как выглядит и ощущается солнечная погода без каких-либо осадков. На самом деле, дождь будто раскрыл в людях нечто таинственное, до этого скрытое от чужих глаз. Абсолютно каждый стал более тихим, скрытным и даже в какой-то степени мрачным, словно тень. Такие преображения не могли остаться незамеченными. Каждый день проходил мимо меня, обходил стороной точно так же, как я оббегала лужи на дорожке во время утренней пробежки в те редкие минуты, когда дождь прекращался. За последний месяц я окончательно закрылась от всех своих и без того немногочисленных друзей, плавно перестала выходить на улицу и отвыкла проверять социальные сети, хотя раньше это было неотъемлемой частью моей ежедневной рутины. В первые дни ливня было даже любопытно и с какой-то стороны весело наблюдать в соцсетях за буднями жителей других городов, смотреть бесчисленные истории людей, живущих в моем же городке, где они без остановки жаловались на резкую смену погоды. Спустя неделю это уже начало наскучивать, а по истечению двух недель и вовсе стало вызывать приступы нервозности, злости и нескрываемой зависти. Просмотр социальных сетей стал лишь еще одним нервирующим фактором, действующим весомым образом на людей вокруг. Когда отсчет дней на моем календаре уже превысил отметку в 30, моя жизнь окончательно потеряла смысл. Эти слова звучат страшно и явно преувеличенно юношеским максимализмом, но в них есть доля правды. Все дни до непрекращающегося ливня я проводила на улице в одиночестве или же в компании друзей и знакомых, постоянно бегала по утрам или каталась на велосипеде, обожала рисовать на улице или просто гулять по округе с воткнутыми в уши наушниками. Все эти незначительные и слегка клишированные действия доставляли мне непередаваемое удовольствие, оставляли приятный след на душе и составляли по-настоящему важную часть моей жизни – большую ее часть. А теперь, когда водная стихия, которую я так любила всю жизнь начиная с самого детства, лишила меня всех этих прелестей, я просто пропиталась злобой и ощутимой ненавистью по отношению к ней. А окружающие, постоянно делающие вид, что не происходит ничего необыкновенного, что все сохранилось прежним образом и вещи идут своим чередом, боятся признать всю суровость реальности – а своим страхом должным образом влияют и на меня. Так что я решила, что будет гораздо проще переносить эти несусветные муки в полном одиночестве. Думаю, это решение было одновременно одним из самых верных и ошибочных решений, когда-либо принятых мною. В 43-ий день во мне, хоть и в ничтожно малом количестве, но все же жила надежда, что дождь закончится. Он просто обязан закончиться. Я все так же лежала в привычном мне апатичном настроении и слушала музыку, закрыв глаза, представляя, что я бегу по любимым закоулкам, оглядываясь вокруг, попутно улыбаясь всем встречным незнакомцам и чувствуя порыв свежего ветра на своем лице. Мне совсем не хотелось открывать глаза, ведь я прекрасно знала, что, открыв их, все, что я так старательно сумела представить в своей голове, мигом исчезнет, развеется, как туман от дождя. Но мне пришлось открыть глаза из-за абсолютно неожиданного происшествия: звук, который за эти 43 дня стал мне таким родным, прекратился, резко остановился и оставил после себя лишь таинственную тишину. Звук падающих капель больше не отдавался эхом по всему дому. Медленными, пропитанными страхом разочарования шагами я подошла к окну своей привычно темной комнаты и устремила взгляд на занавески. Я упорно прожигала их взглядом, лишь оттягивая этим бессмысленным действием неизбежное – мне так не хотелось открывать их, мне было слишком страшно, чтобы решиться сделать это. Решив не снимать наушники, я протянула бешено дрожащую руку к мягкой черной ткани и самым быстрым и резким движением в своей жизни отдернула штору в сторону. Я не могла поверить своим глазам: солнце, скрывающееся от нас 43 сумасшедших дня, ослепило мои отвыкшие от теплого света глаза. На небе не было буквально ни одного облака или малейшей тучи. Все было ясно и чисто, даже слишком. Нервный смешок издался из моего рта, который ощущался таким чужим в тот момент. Слеза счастья и благодарности скатилась медленно по коже так незаметно, что я буквально поняла, что плачу, только когда приложила вспотевшие ладони к лицу. Таких чувств моя девственная душа никогда не испытывала. Я была по-настоящему счастлива. Отвернувшись в радостном порыве от окна, чтобы поскорее оповестить родителей и друзей о наконец-то наступившем «Дне X», я поскорее побежала к телефону, только на половине пути поняв, что все время стояла с наушниками, но без музыки и телефона. Взяв в руки свою металлическую коробочку, я начала как можно быстрее искать в списке контактов номер мамы, но вдруг все мое слабое и худое тело обдало жаром, а по коже гигантской волной прошлись мурашки. Капли… Этот ужасный, страшнейший, отвратительный, самый ненавистный звук начался снова, будто никогда и не уходил.

И я поняла самую пугающую правду в моей жизни: дождь никогда не прекратится.

29.06.2019 Белое.

Белый. Много белого. Кристально-белый. Грязно-белый. Белый, как совершенно новая простыня и белый, как чашка из любимого кафе. Белый цвет той самой единственной в твоем гардеробе рубашки. Белый стол на веранде бабушки. Белый лист бумаги перед тем, как полностью исписать его. Белое пятнышко, украшающее спину старого пса семьи. Белая тушь, которую девушка из магазина купила для своих фотографий. Никому ненужный белый карандаш из набора цветных деревяшек для рисования. Белый кожаный ремень, который ты надел один раз за 7 месяцев. Белая панамка, слетевшая с головы старушки в парке. Мягкая игрушка в виде белой нерпы, доставшаяся мне в подарок. Идеальные белые кроссовки прямо перед тем, как мальчишка прыгнул в них в лужу. Белый лист программы Word 2016, именуемый «Документ1», на котором я пишу прямо сейчас. Альбиносы, известные за счет своей противоестественной белизны. Белые пятна на теле коровы и белая пенка на кофе. Все вокруг так и кричит: «Чистота. Новизна. Идеальность. Новое начало и новые возможности». Но вот в чем суть: затасканная рубашка говорит о своей важности для хозяина; пятна на кроссовках рассказывают интересную историю о маленьких путешествиях ребенка, познающего мир; никому, казалось бы, ненужный карандаш белого цвета играет невероятно важную роль для художника, а иногда только им и создаются картины; идеальная белая пенка на кофе только и скажет о нежелании его пить – не то, что почти исчезнувшая пенка и грязная от следов помады и кофе чашка. А скучный белый лист бумаги станет куда более значимым, если его исписать.

Белый идеален по своей природе, но нарушив ее, мы создаем новые идеалы.

20.07.2019 Альбом.

За всю жизнь я ни разу не видела моря. Уточню, чтобы вы меня не поняли неправильно. Я не видела эту водную стихию вживую. Естественно, я с детства любовалась картинками в книжках, фотокарточками родителей и даже изображениями на магнитах. Но я никогда не была там, где так отчаянно хотела побывать. Осознание того, что мне перекрыты все дороги к моей маленькой мечте, не покидало меня никогда, постоянно вводило в замешательство и естественную для такого состояния грусть. Возможно, а даже скорее всего, если бы я родилась в другой семье, другом городе или стране, на день позже или раньше, а может и на год, в другом родильном доме, ходила бы в другой детский сад или же выбрала вместо фисташкового мороженого клубничное, гуляя по парку с папой, то, может быть, я бы была на море прямо сейчас. Но, увы, я все еще здесь, передо мной наскучивший и до боли знакомый вид из окна, а четыре года назад я предпочла фисташковый вкус. Я не в праве жаловаться на жизнь, учитывая обстоятельства жизни других. Я абсолютна счастлива со своими родителями и старшим братом, мне нравится моя школа, меня поддерживают мои друзья практически во всем; я всегда сытая, одетая (весьма, кстати, модно) и умытая. Мне просто не на что жаловаться в таком положении. Но знаете, то странное чувство неполноценности, когда тебе не хватает буквально одной малейшей детали. Это похоже на ситуацию, когда ты загружаешь самую желаемую тебе игру, а вместо 100% видишь на экране 99%. Ты просто-напросто не можешь быть счастливым, когда понимаешь, что тебе осталось чуть-чуть для полной радости, но этого микроскопического одного процента ты достичь не смог. И мне так же не хватает еще капли этого огромного мира для полного чувства счастья. В этом году мы с семьей в очередной раз не едем на летний отпуск, а остаемся в городе. Как только я узнала эту «потрясающую» новость от родителей, во мне вновь моментально сгнила еще одна надежда увидеть море. Я даже свыклась с этим чувством разочарования. Мне всегда казалось, что жизнь просто насмехается надо мной, как это делают некоторые мальчишки в нашей школе по отношению к более младшим ребятам. Возможно, я сама внушила себе эту обостренную потребность в море. Но такую неразрывную связь с чем-либо другим я никогда не испытывала: единственное, что могло успокоить меня в младенчестве – звук морской волны; когда я плакала ночами из-за нелепых издевок одноклассников, моим спасителем были видео других людей о море на Youtube; когда я убираюсь, делаю домашнюю работу, прогуливаюсь по улице или просто рисую, читаю, я постоянно ставлю фоном звуки моря. У меня уже развилась хроническая жажда в этой капле природы. И так же, как море породило во мне все приятнейшие и лучшие эмоции и воспоминания – точно так же оно прорастило во мне первые злобные и противнейшие мысли.

Это произошло пару дней назад, когда я была в гостях у знакомой. Она, как и всегда, усадила меня на свою кровать и принялась рассказывать события последних дней. Все шло абсолютно обыденным образом, но она неожиданно сказала, что поедет через две недели с родителями на море в десятый раз – это был своеобразный юбилей для них (они всей семьей впервые поехали на море, когда ей было 7 лет). Когда она поведала мне эту новость и упомянула, что это не первый раз, когда она побывает на море, она достала небольшую книгу, ужаснейшим образом обклеенную наклейками с барахолок.

– Это мой памятный альбом, – с необычайно торжествующим видом произнесла эта дрянная девчонка. – В первое наше посещение моря папа сделал фото на только подаренный мне пленочный фотоаппарат и отдал мне, сказав, что каждое воспоминание, которое я хочу положить глубоко в душу, мне следует запечатлеть на камеру. Поэтому в каждую нашу поездку я буквально делаю стопку фотографий моря каждый день, а иногда и несколько раз в день фотографируя морские просторы. Так я собрала уже альбом, но тут как раз осталось пару страниц для этой поездки. Вот, посмотри, – с этими словами она отдала мне свой драгоценный альбом.

…

В моих дрожащих руках без остановки трясся обклеенный страшными наклейками альбом. Я умудрилась запачкать ковер в прихожей, и теперь он усыпан красными пятнами – мама явно будет не в восторге. Я не знаю, сколько часов прошло после того, как я отворила дверь дома. По всей комнате эхом раздавался голос ведущего новостей, вещавшего из «зомбоящика»: «Сегодня около 5 вечера в доме М-ых нашли окровавленное… тело… семнадцатилетней…. По результатам экспертизы, смерть девушки наступила в результате многочисленных ножевых ранений. Убийца скрылся с места…, и сейчас следователи берут показания у… свидетелей с целью найти преступника. Как только появится какая-либо подробная информация, мы сообщим немедленно. А теперь, к новостям спорта…» – меня всегда поражало, как ведущие искусно переходят с самых ужаснейших известий на простейшие ежедневные темы всего за долю секунды.

Руки продолжали трястись. Я облизнула кончики пальцев, смочив их, чтобы перевернуть следующую страницу. На языке остался красный след. С каждой фотографией я становилась счастливее. Море в моем сердце разбушевалось и больше никогда не стихало.

27.08.2019 Читай это, когда ты один.

Музыка заполняет каждую частичку твоего маленького тела. Тебе 7 лет. Да, это очень красивая цифра, соглашусь. Откуда исходит музыка? Давай, это будет проигрыватель. Твой 9-ти летний лучший друг бережно уложил пластинку The Killersв какую-то странную синюю коробку, похожую на тайник для конфет, и тайком передал тебе на годовщину вашей дружбы со словами «только не показывай родителям». Он прекрасно знает, что ты влюблен в пластинки. Его родители не против того, что он слушает такую группу, но он также знает, что в твоих родителях моментально бы зародился протест и резкое презрение к нему – доброму другу, подарившему пластинку группы убийц. За 3 года общения он изучил от и до и тебя, и твой дом, и твоих высокоморальных родителей. И вот, родители ушли на работу, а ты остался внутри дома. Такого одинокого и пустого дома. И по всему дому разносится ветром звук – звук, именуемый «Дружба».

Наушники стали буквально частью, продолжением тебя; они похожи на тоненькие синеватые вены, плавно выходящие из твоих ушей и в буквальном смысле никогда не пропадающих с твоего тела. Тебе 17. Да уж, целых 10 лет прошло… Много, да? Дом так же пуст и так же одинок. Теперь ты замечаешь все больше ненужных вещей, захламляющих такое важное пространство. Интимная тишина уже не пугает тебя, а лишь добавляет интереса. Ты стал чересчур часто злиться и нервничать. Срывы и скандалы стали заполнять пустые уголки дома. Снова крики, снова ссора. Родители буквально ничего не понимают и даже не хотят тебя слышать. Что с ними не так?! Идешь в комнату и снова затыкаешь свои локаторы этими, всегда находящимися рядом друзьями. Звук «Непонимание» уже здесь, поджидает тебя за очередным углом твоей личной клетки.

Ты никогда не думал, что «Разочарование» так скоро поймает тебя в свои сети. Задуваешь старую, откопанную где-то в старых коробках с хламом из родного дома свечу и загадываешь какое-то немыслимое желание, грустно глядя на цифру 27. Что ты сделал за половину жизни? Ничего. Боль, тоска, разочарование и ненависть к себе словно никуда и не уходили. Все эти десять лет ты жил лишь скрывая их, но не выгоняя из своей жизни. «Скрыть – не избавиться» – именно это повтором играло в твоей пропитанной twenty one pilots голове (клише так же стало частью твоей свиты).

Думаешь, будет продолжение? 37, 47 и 57? Нет. Его не будет. Нет дальнейших цифр. Это конец. Не веришь мне, читатель?

Конец.

А сейчас поверил? Я знаю, ты не хочешь, чтобы это было завершением. Только не таким. Ведь здесь нет никакого счастливого или трагичного конца, совершенно никакой кульминации или определенной точки. Лишь пустота и недосказанность. Но таков конец. Это конец моей истории, но не твоей. Ты лишь потратил пару минут на знакомство с потоком моих мыслей в 2:18 ночи после просмотра сериалов и видео на всем полюбившемся Youtube. Включив музыку, я почувствовала ее всем своим телом, в моей голове возникла история. Она не моя и абсолютно никаким своим заостренным углом не относится ко мне и к моей жизни. Но такой я представила себе чью-то жизнь. Ты можешь бесконечно представлять десятки различных жизней и их продолжения и концовки, но лишь у одной истории будет завершение. Так что, друг, попробуй, не уходя от своих фантазий на большое расстояние, придумать красивый конец своей истории, а прежде дополни и середину рассказа. История должна быть цельной. Шел, упал, очнулся – в гипсе… Надеюсь, ты на этапе «шел», на самом начале. Так и иди спокойным, неспешным шагом под песню David Bowie «Heroes» и просто дыши. Глубокий вдох. Выдох.

Ты не один. Мы все похожи. Мы рядом. Мы твоя музыка.

01.09.2019 Разговор обо всем и ни о чем.

– Вы до невозможности неприятны. С вами пытаешься завести разговор о политике – вы против самодержавия. Вам пытаешься поведать о видах искусства – вы не признаете ни одного художника. Хочется восхититься музыкой и стихами – так вы и этого не силитесь понять. О чем же вы бы хотели побеседовать со мной?

– О любви.

– Простите?

– С вами мне хочется говорить о любви. Понимаете меня?

– …

– Почему же вы молчите? Вы всегда так стремились поговорить со мной хоть о чем-нибудь, о любой мелочи, которую только могли вспомнить, а тут, когда я напрямую сказала, о чем могу и хочу поговорить, вы неожиданно стали чрезвычайно тихим и неразговорчивым. Что случилось с вашим рвением? – проговорила Сионе с напряженным удивлением, но какой-то еле ощутимой долей понимания в глазах.

– Почему вы никогда не хотели говорить о картинах? О стихах? Книгах? Почему вы всячески избегали малейшего упоминания хоть об одном творце искусства? Какую не сумевшую зажить рану оно вам оставило?

Его дрожащий и непривычно тихий голос буквально ввел ее в замешательство: она знает Компрена уже два года, и он ни разу за все это время не был настолько незаметным в своих выражениях.

– Знаете, вы не первый человек, который задает мне этот вопрос, – выговаривая подавленным голосом каждое слово, Сионе еле закончила это предложение. Но неожиданно для нее самой в ней пробудилось желание говорить и говорить как можно больше. – Я не помню, какое событие так перечеркнуло мое восприятие мира, что я настолько закрылась в себе и перестала даже пытаться завести с кем-то беседу. Мне все люди просто-напросто перестали быть интересны, они будто наскучили мне своей чрезмерной разговорчивостью, а я…

– Если вам так все надоели, почему вы все эти года не покидали меня и всегда слушали мои часовые монологи? Просто веселились, слушая мои нелепости? Наверняка постоянно смеялись громким хохотом у себя в мыслях, пока старательно держали образ слушателя передо мной? Ведь так?! – перейдя на нервный крик, Компрен был не в силах сдержать порыв эмоций, по большей части представляющих собою злость.

– Нет. Нет, это не так. Я думаю, вам не привыкать, что я позволяю себе перечить вам, ведь я всегда так делаю почти на каждое ваше утверждение, – еле заметная улыбка проскользнула по его лицу. – Так вот, сейчас я тоже не согласна с вами. Вы никогда, ни разу за эти весьма долгие два года не наскучили мне и на секунду.

Теперь его лицо во всей красе освещалось счастливой, действительно счастливой улыбкой. Она исчезла только тогда, когда девушка вновь начала говорить.

– Хоть я и не помню, когда и из-за чего конкретно я перестала интересоваться людьми… Но, только не вами, – тут же добавила она. – Но я точно, будто это было вчера, помню, почему во мне зародилось такое отторжение к искусству. Хотите первый раз за последние года послушать меня? Побыть в моей шкуре слушателя часового монолога? – с какой-то по странному приятной и необъяснимо нежной улыбкой проговорила Сионе.

Компрен лишь кивнул, устремив свой взор на ее особенно красивое именно в этот момент лицо.

– Моя мать всегда любила искусство, – начала тихим голосом говорить девушка, приковав свой взгляд к полу, абсолютно не желая усложнять процесс раскрепощения лишними взглядами в глаза собеседника. Ей и так было тяжело выскочить из своей комфортной оболочки под названием «слушаем и только слушаем». – Еще с 4 лет она постоянно бегала по дворам, выискивая уличных музыкантов, танцоров или выставлявших свои работы на барахолках художников. Она была готова спустить хоть все свое незначительное состояние на непонятные, никому не нравившиеся картины. Бабушка мне как-то рассказывала, что мама в 9 лет убежала на два дня из дома, ничего никому не сказав, чтобы побыть с группой музыкантов, которые приехали в наш городок с выступлениями и остановились там как раз-таки на эти два дня. Моя бабушка – просто удивительный человек: она терпеть не могла крики и ссоры в доме, поэтому просто за ужином сказала, чтобы в следующий раз – а она была твердо уверена, что следующий раз точно будет – мама просто предупредила ее, что собирается «утонуть в искусстве» на пару дней. У меня не было такой же, как у мамы, горящей страсти по отношению к искусству. Наверное, этим я в папу, ведь он тоже не особо разделял любовь мамы. Но не суть. Эм… Как-то раз, когда мне было 11 лет, мы с мамой гуляли в очередной раз по рынку, и она неожиданно, схватив меня за тоненькую ручку, понеслась через всю улицу, абсолютно не замечая проходивших мимо людей. Мы бежали таким образом не очень долго, но для меня наш забег длился вечность. Когда мы остановились, я начала осматриваться по сторонам, чтобы понять от чего мы так усердно бежали. Но мне нужно было не оглядываться назад, а смотреть вперед, чтобы увидеть, к чему мы бежали. Это был дедушка, ему, наверное, было где-то около 80 лет. Я так подумала, потому что у него все лицо было усыпано морщинами и этими старческими родинками, – Сионе на секунду улыбнулась, явно вспомнив что-то необычайно веселое, связанное с этими «старческими родинками). – Вокруг него на коробках стояли картины: по большей части это были небольшие пейзажи местных плантаций, дворов и улочек города. Но одна картина всем своим видом выделялась на фоне остальных: это была большая, по-настоящему большая картина, изображавшая двух обнаженных девушек. Они стояли спиной к зрителю, а их голова была лишь слегка повернута в бок так, что создавалось ощущение, будто они оглядывались на тебя. В их еле заметных глазах был выражен только один вопрос, и даже я, будучи в таком малом возрасте, сразу прочитала этот вопрос в их глазах: «Ты смотришь?». Мне было очень жутко от этих взглядов, и я начала отходить назад. Думала, мама заметит это, но она даже не смотрела на меня… Она смотрела только на этих девушек. Их спины были полностью изрезаны, из порезов сочилась кровь и вместо белых спин, таких же белых, как и их руки, я видела лишь кровавый водопад. Моя мама тут же загорелась желанием купить это странное и пугающее творение. Тогда-то я и увидела этот взгляд, который навсегда отпечатался в моей памяти. И каждый раз, когда я думаю о маме, я ненароком вспоминаю тот взгляд. Тот бешеный и нечеловеческий взгляд. После этого я больше никогда не видела прежнюю маму. Придя домой, она сбросила со стены все мои рисунки, которые мы собирали в течение нескольких лет – это была наша маленькая традиция: на каждый свой день рождения я рисовала один небольшой рисунок, и мы вешали его на стену. Теперь на месте моих творений висело это. В тот вечер мама просто села на кресло напротив и смотрела несколько часов на этих двух девушек. Папа удивился, но ничего не сказал, приняв такое поведение в какой-то степени даже за должное. Он ведь знал мамины причуды, касающиеся любого искусства, так что просто решил, что на следующий день все снова придет в норму, как и всегда это было… Но в норму ничего не пришло. Больше не было понятия «нормально» в нашей семье, когда речь заходила о маме. Мама могла часами сидеть и любоваться этой жутью, а иногда и днями. Так продолжалось долго – достаточно долго, чтобы мы с папой и бабушкой даже привыкли к этому. Но мы… для меня не было большой потерей, когда мама так отстранилась, ведь буквально каждый день я была с папой или бабушкой, а иногда весь день гуляла, так что мне даже… нравилось, что мама забыла обо мне. Но в один день ни папа, ни бабушка не смогли со мной посидеть, потому что оба уехали за новыми вещами для дома и небольшим количеством продуктов, а на улицу идти совсем не хотелось, ибо шел очень сильный ливень. Поэтому я осталась дома… Но дома была и мама, – Компрен заметил, как ее голос начал слегка дрожать. – Она так же, как и всегда, сидела в кресле напротив картины и смотрела отсутствующим взглядом на тех девушек. Я на цыпочках начала проходить мимо нее сзади, чтобы тихонько добраться до лестницы и побыстрее подняться наверх, в свою комнату. Когда я была на середине пути, она неожиданно еле-еле слышным голосом позвала меня по имени, – голос Сионе начал не на шутку скакать в интонации и уже четко выражать страх и одновременные желание и нежелание рассказывать эту историю. – Я посмотрела на ее затылок и на секунду подумала, что мне просто послышалось, но она тут же добавила уже более твердым тоном: «Хочешь поиграть?». Я не знала, что мне делать, ведь практически несколько месяцев я даже не говорила с ней, а тут она сама проявила инициативу. Мне было скучно, поэтому я согласилась. На самом деле, я даже обрадовалась ее предложению, ведь мне все еще хотелось быть близкой с ней, со своей мамой, – нервная гримаса украсила лицо девушки. – Она сказала, что для нашей игры я должна… должна, – Сионе запиналась и жадно проглатывала воздух, будто уже не могла говорить. Она посмотрела в самые нужные в этот момент глаза напротив и сделала глубокий вдох. Компрен не отрывался от ее глаз и еле заметным движением головы дал ей понять, что он рядом и не настаивает на продолжении истории. Но Сионе хотела рассказать это. Рассказать именно ему и облегчить собственную ношу. Ношу длиной в 11 лет. – Она сказала, чтобы я села на ее место, повернувшись спиной к картине, и закрыла глаза. А она в это время сходит на кухню за нужными вещами, и мы начнем играть. Я радостными прыжками, прямо как кузнечик, за долю секунды приблизилась к креслу и так же быстро, как добралась до него, уселась в той позе, в которой меня попросила мама. Я закрыла глаза… И лучше бы после этого я никогда их больше не открывала.

В комнате повисло минутное молчание, длящееся для каждого целую вечность. Никто не осмеливался нарушить эту моментально создавшуюся атмосферу уюта, пропитанную ностальгическим страхом. Компрен прекрасно понимал, как тяжело говорить о чем-то личном, сокровенном, как неприятно выворачивать свою душу наизнанку и показывать все, что ты так тщательно скрывал. Он понимал, что чувствует Сионе, поэтому не решался хоть как-то прокомментировать уже ею сказанное: он просто ждал. Ждал, когда она найдет силы продолжить.

– В тот день на мне было мое любимое платье. Мне оно так нравилось, потому что у него очень красивый вырез на спине, который всегда напоминал мне по форме грушу. Это платье мне подарила бабуля на мое десятилетие, и мы в тот же день, когда она его подарила, прозвали его «грушевым счастьем». Я всегда по утрам, когда хотела надеть его, кричала из своей комнаты сигнальную фразу: «Сегодня будет грушевый счастливый день!» – первый раз за весь рассказ на лице Сионе проскользнула улыбка, показывающая мимолетное счастье, завернутое в боль. – Пока я сидела с закрытыми глазами, я успела досчитать до 44. Я была готова считать хоть до 100, но, когда мой внутренний голос проговорил «44», на открытом участке спины я почувствовала резкую жгучую боль. Это было настолько неожиданно и так пронизывающе больно, что я подпрыгнула и перевернулась лицом к опасности за долю секунды. Я встретила глаза мамы, с бешенством смотрящие на меня… Я никогда не видела таких глаз… В них будто отражалось все то зло, что в ту минуту совершалось на земле. На меня смотрела не мама, а какой-то дьявол… А в ее руках я увидела нож… С него очень медленно, не торопясь, падали капли крови. Моей крови, – глубокий вдох. – Я… Я хотела кричать. На подсознательном уровне мне захотелось истошно кричать. Но я не смогла. Я открыла рот и набрала воздуха, но ни единого звука не раздалось. Была просто гробовая тишина, – будто куда-то отчаянно торопясь, Сионе ускоряла темп рассказа все сильнее и сильнее. – Я смотрела в ее глаза и плакала, но не сумела издать и звука, чтобы позвать помощь. Я просто смотрела. И тут мама улыбнулась, не как человек, и сказала: «Повернись. Мы будем рисовать» – каждое слово далось Сионе с невероятным трудом. – Я не сделала и малейшего движения. Поэтому мама просто схватила меня за плечи, развернула в кресле и уткнула мое лицо в подушку. После этого все, что я помню – это жуткая режущая боль… Снова и снова я чувствовала это своей кожей, своей плотью, ощущала холодное и мерзкое, совершенно отвратительное лезвие ножа в глубине моей кожи, мяса… Я не понимала, что происходит. Мне казалось, что это все какой-то странный сон или пьеса в театре, может, я вычитала эту историю в какой-то книге с отцовской полки. Я не чувствовала, что эти ужасы происходили действительно со мной, мне казалось, что я лишь зритель… слушатель собственного дыхания и смеха мамы… Я… Я знаю, что должна была защитить себя. Не позволить ей без остановки наносить порезы – вот, что я должна была сделать. Но я не сделала… Я… Я не знаю, сколько это длилось, я практически ничего не помню. Время для меня остановилось, и все, что я могла ощущать – лишь реакция тела на нож в руках этой женщины… Когда папа и бабушка вернулись домой, я лежала на кровати у себя в комнате лицом вниз. Мне было больно лежать на спине, так что последующий месяц я постоянно спала на животе, – неожиданно Сионе улыбнулась. – Я и сейчас так сплю, это вошло теперь в привычку… В ту ночь я боялась закрыть глаза: передо мной постоянно появлялись те обнаженные девушки с картины. Да, это даже немного странно… У меня не было кошмаров ни с мамой, ни с ее голосом, ни с лицом или глазами: все, что мне представлялось вместо ожидаемой тьмы – спины и лица тех девушек. И их ужасные улыбки и печальны глаза будто говорили: «Нам жаль тебя… Но теперь, ты с нами и знаешь, какого это». И это ужасно. После того дня я больше никогда не надевала «грушевое счастье». И никогда не оставалась с мамой одна дома. Если такое случалось, я любой ценой вырывалась на улицу, и даже если там был дождь, ливень, да хоть гроза, я не возвращалась в дом. И больше я никогда не смотрела маме в глаза. Никогда… – в комнате раздался едва слышный всхлип.

Сионе аккуратным, показывающим всю боль этого действия движением спустила с плеча платье и повернулась спиной к нему, обнажив ее часть. Она боялась взглянуть на его лицо и даже слегка повернуть голову: она никогда никому еще не показывала эти раны. Тот участок спины, который был предоставлен взору Компрена, был буквально исполосован ножом: об этом свидетельствовали многочисленные шрамы цвета красного разбавленного вина, разбросанные по ее нежной спине в хаотичном порядке. Это зрелище напоминало рисунки маленького ребенка. Компрен заметил, что хрупкие плечи подруги начали слегка дергаться. Он прикоснулся своей массивной рукой к ее плечу. Любой бы другой мужчина точно бы насладился моментом прикосновения к обнаженной коже девушки – только эти грязные и пошлые мысли и были на уме практически у всех окружающих кавалеров в те года. Но Сионе знала Компрена слишком долго и слишком хорошо, чтобы так о нем подумать. Именно поэтому она даже не удивилась и не отклонилась от его прикосновения: она буквально знала следующий его шаг. Парень прикрыл плечо бедной девушки, и, только когда шелковая ткань обвила кожу Сионе, скрыв вновь все старые раны, он медленными успокаивающими движениями начал с лаской и заботой водить рукой по спине, даже не вспомнив, что именно так делал его отец каждый раз, когда мать плакала, а почувствовав необходимость этого действия своим нутром.

– Любовь? Думаю, это прекрасная тема для разговора. О любви можно даже и помолчать.

09.11.2019 Секрет.

Я помню тот день, когда началось это безумие. Все вокруг было настолько непримечательно, что становилось тошно. Однообразие выплескивалось на улицы, а люди с замученным видом поспешно шагали на ненавистную работу, пока их маленькие сорванцы радостно бежали в школу, еще не зная всю правду про этот десятый круг ада. Мы наблюдаем это зрелище изо дня в день, даже не представляя, что может скрываться за серыми лицами прохожих. У каждого есть секреты, это очевидно. Но насколько глубоки они могут быть? Какой ужас таят в себе нерассказанные истории незнакомцев? Сколько ночей прошло в попытках уснуть и забыть один кошмарный случай?

Убийство.

Мою соседку по парте с уверенностью можно было назвать неохотным собеседником. За первую неделю учебы она контактировала со мной лишь из необходимости и только незначительными жестами: нужно было передать работу ученика учителю или попросить меня немного пододвинуться и освободить часть стола. Я не знала, кто она. Никто, кажется, толком не знал. Я привыкла. Даже не пыталась её разговорить. Я сама не особо горела желанием заводить с ней глубокую дружбу. Но внутри что-то чесалось – мне отчаянно хотелось хоть как-то разбавить томную атмосферу учебы. Она была словно черной дырой, которая втягивает звук, но ничего не отдает назад.

И вот однажды, когда учитель вышла, а в классе воцарилась привычная неразбериха из гогота, надрывного смеха и неуместных шуток, она вдруг повернулась ко мне. Впервые.

«Я убила ее»

Вокруг гремели голоса, кто-то смеялся, кто-то листал телефон, кто-то спорил о домашке. Но эти три слова прозвучали отчетливо, будто разрезав собою воздух.

Секунду спустя она уже отвернулась и снова уставилась в тетрадь, как будто ничего не было. Как будто мне лишь почудился ее монолог длиною в один человеческий чих.

На следующий день ее в классе уже не было. Ни через день, ни через два она так и не появилась и никто не решился спросить, куда она пропала. Она просто исчезла, как будто ее никогда и не было и все это время она была лишь плодом воображения – наша общая групповая иллюзия.

После нее остались только те три слова. Это были единственные слова, которые я услышала от нее.