Kitobni o'qish: «Фетишист. История Джерри Брудоса, «обувного маньяка»»

Name: Фетишист. История Джерри Брудоса, «обувного маньяка»
Author: Энн Рул
ISBN: 978-5-04-207903-0

Shrift:

Книга посвящается Альберту Говони, издателю «Настоящего детектива», с благодарностью за четырнадцать лет дружбы и огромный вклад в трукрайм литературу.

Ann Rule

LUST KILLER

Публикуется по специальному соглашению с Renaissance Literary & Talent (США) при участии Игоря Корженевского из Агентства Александра Корженевского, Россия

Пролог

Она низко склонила голову, пряча лицо от порывов ветра с дождем, и переложила тяжелый чемодан из одной руки в другую. Было 26 января 1968 года. Ей недавно исполнилось девятнадцать; она была хорошенькая, стройная и… в отчаянном положении. Разъездная торговля энциклопедиями оказалась совсем не той блистательной карьерой, какую прочил ей региональный менеджер. Работа была тяжелая и неблагодарная. Каждое утро она выходила из своего дома в Алохе – пригороде Портленда в Орегоне, – полная энтузиазма, и каждый вечер возвращалась без единой продажи. Она знала, что достаточно продать всего один набор энциклопедий и атласов вместе с пачкой полагавшихся к ним буклетов, чтобы внести месячную плату за аренду жилья, закупить продуктов, а то и позволить себе что-нибудь из одежды. Только поэтому она и продолжала – каждый день думая, что сегодня это случится. Она внимательно слушала инструкторов, наставлявших таких же, как она, коммивояжеров, и запоминала их «продающие приемы». Она даже тренировалась у себя в спальне перед зеркалом, но настоящие покупатели реагировали совсем не так, как «тренировочные» на занятиях.

Когда она стучалась в дома, люди нетерпеливо трясли головами и захлопывали дверь у нее перед носом. Если ей давали наводку, оказывалось, что клиент не особенно заинтересован в покупке – в противовес тому, что ей говорили. У большинства тех, к кому она попадала, на полках не было ни одной книги, и ей не верилось, что они готовы потратить несколько сот долларов на набор энциклопедий в переплетах из натуральной кожи. Наилучшей тактикой считалось давить на то, что их дети преуспеют в школе и вырастут докторами, профессорами и адвокатами, но ей стыдно было применять так называемый «прессинг вины».

– Вы разве не хотите, чтобы ваши дети имели преимущества, которых не было у вас? Все неравнодушные родители покупают энциклопедии для своих детей, вы же сами знаете.

Ей приходилось сидеть на диванах, настолько изношенных, что протертые места на них были прикрыты пледами или полотенцами, и убеждать их владельцев, что лучшим ответом на бедность будет приобретение ее товара. Она же видела, что этим людям и без того тяжело выживать. Она понимала, что, сделав покупку, они будут вносить платежи по рассрочке за ее дорогущие книжки несколько лет. И пускай даже никто у нее ничего не покупал, ее преследовало ощущение, что она делает этим людям только хуже, напоминая об их бедственном положении.

В богатых домах, где она порой оказывалась, энциклопедии были и так. А люди там напоминали о бедственном положении уже ей самой.

Линда Слоусон переехала в Алоху из Рочестера в Миннесоте. С чего-то она решила, что климат там теплый и мягкий. Представляя Орегон и Западное побережье, она думала о Гавайях и Калифорнии. Боже, как же она ошибалась! В Портленде выпадало столько осадков, что она постоянно промокала до нитки. Морось ли, убористый дождь или бешеный ливень – с неба постоянно текла вода. Местные говорили, что летом будет получше, что ей следовало приехать в Портленд на Фестиваль роз в июне, но…

У нее болели ноги. Не надо было надевать туфли на каблуках, но она подумала, что от остановки автобуса до адреса, который дали ей в компании, между 47-й и Хоуторн, совсем недалеко. Ей нравилось красиво одеваться – чтобы произвести выгодное впечатление на покупателей. Но туфли на шпильках в темный дождливый вечер оказались крайне неудачным выбором.

Руки онемели от чемодана, набитого тяжеленными книгами, и от их веса у нее разболелась шея. Как только она доберется до своей квартирки в Алохе, то сразу нальет себе горячую ванну и выкинет из головы эти чертовы энциклопедии. Она остановилась под фонарем, поставила чемодан на землю и поискала в сумочке листок с адресом. Под дождем чернила сразу потекли, и она не могла понять, что там указан за номер – 1541 или 1551, а может, 1451. Больше всего ей хотелось просто сунуть листок назад, сесть на следующий автобус и отправиться домой.

В нерешительности она снова пошагала по улице. И тут увидела в одном из дворов мужчину. Может, с ним ей повезет? Он посмотрел в ее сторону, а потом помахал рукой – как будто ждал ее.

Она улыбнулась незнакомцу.

– У меня назначена встреча. Я должна показать покупателю энциклопедии. Это вы?

Он улыбнулся в ответ и пригласил ее входить. Мужчина был крупный, но не толстый, с лицом, круглым, как луна.

– Входите.

– Ах, так это вы! Я уж думала, что заблудилась. – Она двинулась к центральному входу, но мужчина подхватил ее под локоть, увлекая за собой на задний двор.

– В доме слишком шумно. А внизу нам никто не помешает. У меня в подвале мастерская. Я очень хочу купить энциклопедии. Вы же не против?

Она покосилась на него, охваченная противоречивыми чувствами. Он был большой, но выглядел безобидным. Этакий увалень, к тому же он вроде бы серьезно настроен купить, а такого у нее давным-давно не случалось.

– Ну что ж…

– В доме моя мать с моей дочерью, да к ним еще и гости пришли. Там дым стоит коромыслом. А я хочу послушать, что вы будете рассказывать.

– Хорошо. Конечно.

Она прошла за ним в подвал через задние двери и присела на табурет, который он ей придвинул. Услышала шаги наверху – потолок у них над головами заскрипел.

– Итак, – начал он, – расскажите мне об энциклопедиях. Я могу приобрести их прямо сегодня?

– Вы можете их заказать. Я доставлю вам весь комплект… скажем, через неделю. Если у вас есть маленькая дочь, вы, возможно, заинтересуетесь также нашими детскими книжками. Сколько ей?

Он как будто отвлекся и ответил не сразу.

– О… ей всего шесть – но она умница. Уже учится читать.

– Прекрасно. Вот, давайте я вам покажу. – Она потянулась открыть чемодан с брошюрами и образцами книг.

– Сейчас я включу свет.

Он сделал шаг у нее за спиной. Она услышала, как он завозился там, и начала оборачиваться.

Последним, что почувствовала Линда Слоусон, был удар по голове. Она тяжело рухнула с табурета, искры посыпались у нее из глаз, в ушах загудел колокол, а потом черный бархат окутал все вокруг.

Он тяжело дышал, хотя не потребовалось практически никаких усилий, чтобы ударить ее по затылку обрезком трубы. В следующий миг раздался гулкий стук – она повалилась на пол, как камень.

Он присел рядом с ней на корточки и проверил, дышит ли она еще. Ему показалось, что ее ребра слегка шевелятся. Тогда он схватил ее обеими руками за шею и с силой сжал. Шейка была такая хрупкая – он практически чувствовал, как тонкие косточки ломаются под его пальцами. Убедившись, что она мертва, он разжал ладони и посмотрел на нее сверху вниз.

Он был в восторге. Он так долго фантазировал об этом, столько мечтал. Много раз был на самой грани, а теперь сделал это, и она принадлежала ему. Он мог делать с ней что хочет.

Ему не нравились ее волосы. Слишком короткие – из-за них она похожа на мальчишку. Он предпочел бы женщину с длинными распущенными волосами. Как на тех картинках, которые он коллекционировал. С другой стороны, это не так уж и важно – у нее отличное тело, а на ногах туфли с каблуками, именно такие, как ему нравятся.

Над головой простучали шаги, и он вздрогнул, ошеломленный. Он не сможет сделать с ней то, что задумал, если его бестолковая мамаша решит спуститься к нему вниз. К черту ее. Он всегда терпеть не мог свою мать; и угораздило же ее торчать здесь именно сегодня, когда у него все так хорошо складывается!

Он постарался успокоить дыхание, взял себя в руки и поднялся наверх. Мать была там – играла с его дочкой. О нем она никогда особо не заботилась, но теперь обожала приходить посидеть с внучкой. Да и жена пользовалась любой возможностью сбежать от него, поэтому с радостью впускала старую жабу, стоило ей появиться на пороге.

– Умираю с голоду, – буркнул он. – Но ужин готовить не надо, лучше возьми ребенка и сходите поесть гамбургеров.

– Там же ливень! Погода ужасная. Может, я сделаю…

Не слушая ее, он вытащил из кошелька пятидолларовую купюру.

– Я хочу двойной чизбургер. А себе берите, что захотите. Посидите там, поешьте, а мне закажите, когда соберетесь домой. Не торопитесь. Когда вернетесь, постучите в пол.

Наконец они ушли, и он бегом помчался назад в подвал. Проклятие! Опять шаги наверху – тяжелая мужская поступь. И кто-то зовет его по имени.

Он торопливо подхватил тело под мышки и отволок в темный угол под лестницей. Чемодан с книгами затолкал туда же. Потом вышел из задних дверей и направился к центральному входу. В прихожей маячил Нед Роулз, его приятель. Весь такой довольный – расхаживал там, будто у себя дома. Да уж, не стоило давать ему ключи.

Пришлось поболтать с Недом, стараясь не показывать нарастающего нетерпения. Вот-вот нагрянут мать с ребенком или жена с младенцем вернутся. Он посмеялся шутке Неда, потом сказал, что должен кое с чем закончить в мастерской, и пообещал позвонить позднее. Целых десять минут ушло на то, чтобы вытолкать приятеля из дома и усадить его в машину.

Снова спускаясь в подвал, он так и дрожал от предвкушения. Вытащил девушку из-под лестницы – она была ужасно бледная. С виду совсем как живая, вот только белая как мел. Как большая кукла. Вся его – готовая с ним поиграть.

Блузка и юбка у нее были неинтересные. Ему нравились изысканные вещи, а эти совсем не произвели впечатления.

Зато когда он ее раздел, его ожидал приятный сюрприз. Несмотря на мальчишескую стрижку и простенькую одежду, она носила восхитительное белье. Голубой лифчик и пояс для чулок, а под поясом ярко-красные трусики. Вот они оказались идеальными – лучше он и сам бы не выбрал.

Он смотрел на ее белье, прикасался к нему, потом стал снимать, предмет за предметом, уделив красным трусикам особое внимание. Потом опять надел лифчик, и трусики, и пояс, тщательно застегнув все крючки. В этом он поднаторел. Столько раз упражнялся!

Ему хватило времени поиграть с ней, прежде чем мать вернулась домой с гамбургером для него, – но все равно он рассердился, когда она постучала в пол. Пришлось подниматься, благодарить ее, потом сидеть и есть, словно он голоден. И все это время она терпеливо дожидалась его в подвале. Мысленно он таял от удовольствия. По крайней мере, она не уйдет и не бросит его – пока он сам не решит от нее избавиться.

Когда он вернулся к ней, она сидела там, где он ее усадил. Он подумал заняться с ней сексом, но потом решил, что это будет лишнее. Он упрекнул себя за то, что не запасся пленкой для фотоаппарата. Это было важно – а он забыл. Но он же не знал, что девушка-коммивояжер сама заявится к нему и ее будет так легко обмануть и заманить к себе в логово.

Однако у него было много других сокровищ. Все эти скользкие кружевные трусики и лифчики, которые он крал столько лет. Он и сам не мог сказать, что ему нравится больше – прокрадываться в темные квартиры и красть белье, прислушиваясь, как дышит женщина во сне в паре шагов от него, или перебирать свою коллекцию шелка и гипюра, хранящего слабый запах их духов и кожи.

Раньше у него не было никого на роль модели. Он не мог показать коллекцию жене, потому что она стала бы его подозревать. Теперь же он выбирал бюстгальтеры, и трусики, и пояса с кружевными оборками, часами раздевая и одевая мертвую девушку. Красные трусики нравились ему больше всего. Они идеально ей шли.

Много лет он разрабатывал этот сценарий у себя в голове, никому о нем не рассказывая. Мечтал о том, что будет делать с похищенной женщиной. И нисколько не был разочарован сейчас, когда это происходило в действительности. Он знал, что не сможет держать ее у себя вечно, но хотел запомнить каждый свой шаг. В следующий раз он обязательно сделает фото.

Его жена приехала домой, поэтому он поднялся поговорить с ней. Сказал ложиться спать – ему еще надо закончить в мастерской. Он любил свою жену. Правда любил, потому что, как правило, она была милой с ним и не приставала, не досаждала ему. Однако многое изменилось с тех пор, как у них родился сын. Он хотел быть с ней в этот момент, прямо в родильной палате, но она предпочла остаться наедине с другим мужчиной. С врачом, а не с ним. Ему мучительно было думать, что она выбрала другого, а не его.

Когда они все уснули, он снова спустился в подвал. Еще поиграл с мертвой девушкой в переодевания, наслаждаясь тишиной, которую нарушал лишь мягкий шелест дождя за окнами. Надо было избавиться от тела до наступления утра. Очень жаль, но ничего не поделаешь. Однако кое-что от нее он собирался оставить себе. Не трусики и бюстгальтер – этого добра у него и так сколько угодно, от всех тех женщин, которые даже не знали, как он выглядит и что он у них украл.

У него был морозильник, но недостаточно большой, чтобы спрятать ее там целиком, да и все эти женщины, наводнявшие его дом, все равно бы ее нашли. Его разум работал четко. Он прекрасно все понимал. Он был правшой, поэтому ему показалось правильным отрезать ей левую стопу.

Он так и сделал – аккуратно отделил ее по лодыжке. Без туфли стопа выглядела какой-то неполноценной, поэтому он обул ее, прежде чем сунуть в морозильник.

Он был доволен собой. Он убедил Неда Роулза, что плавит в подвале нитроглицерин, и тем самым избавился от него. Отправил спать жену и свою мамашу, так что оставалось только сбросить мертвую девушку в реку Уилламет, чтобы никто ее не нашел. У него была заранее припасена головка блока от двигателя автомобиля – в качестве груза. Конечно, она тяжелая, но сил у него хоть отбавляй.

Реку Уилламет в Портленде пересекает много мостов. В дневное время там полно машин. Но не в два часа ночи. Он выбрал мост Сент-Джон, а чтобы никто не остановился рядом, сделал вид, что у него спустило колесо. Тупых копов не дозовешься, когда они нужны, и сейчас он очень на это рассчитывал. Он достал из багажника домкрат, отодвинув труп в сторонку, и подсунул его под задний бампер.

Домкрат сработал подобно мантии-невидимке. Ни одна из немногих машин, проезжавших мимо, даже не притормозила. Убедившись, что поблизости никого нет, он вытащил девушку из багажника вместе с грузом и поднес к ограждению моста. Она полетела вниз, а в следующее мгновение глубокие воды Уилламет сомкнулись над ней. Всплеск был на удивление тихим – слишком тихим, чтобы привлечь внимание.

Когда она скрылась под водой, он поднял домкрат, бросил его в кузов и поехал домой. Единственное, что его беспокоило, – это кольцо, о котором он вспомнил слишком поздно. У нее на руке было что-то вроде перстня из колледжа с надписью «Святой Кто-то там» и датой «1967».

Он даже не знал ее имени. Оно не имело значения. Он был уверен, что никто никогда ее не найдет.

Никто и не нашел.

В компании, торговавшей энциклопедиями, решили, что Линда К. Слоусон просто решила их бросить. Никто не помнил, куда она должна была поехать вечером 26 января. Коммивояжеры приходили и уходили. Этого следовало ожидать.

Ее семья волновалась – родные подали заявление о пропаже в департамент полиции Портленда. Однако все усилия тамошних детективов ни к чему не привели. Линда К. Лоусон так и осталась в списках пропавших, хотя о ней помнили и полиция, и семья. Вот только ее больше негде было искать. Как будто земля разверзлась и поглотила ее.

Крупный мужчина с лицом, похожим на луну, какое-то время держал у себя ее ногу. Использовал как манекен, чтобы примерять туфли. А когда эта игра ему надоела, он привязал к ней груз и тоже бросил в Уилламет.

Потом продолжил планировать, и фантазировать, и думать, что сделать дальше. То, что он проделывал с девушкой в красных трусиках, было так чудесно и доставило ему столько удовольствия, что он никогда не согласился бы остановиться.

Глава 1

Он был чудовищем. Но он не родился таким, а стал – за двадцать восемь лет, одиннадцать месяцев и двадцать семь дней, прошедших до того, как Линда К. Слоусон, к несчастью, попалась на его пути.

Джером Генри Брудос родился в Вебстере, Южная Дакота, 31 января 1939 года. Его родители были безнадежно неудачной парой. У них уже имелся сын на несколько лет старше Джерома, и они определенно не хотели еще одного; старший брат Ларри был сообразительным малышом и не доставлял родителям неприятностей. Они предпочли бы девочку. Но вместо нее Эйлин Брудос родила рыжеволосого голубоглазого мальчика, которого так и не смогла полюбить. Как все дети, он безошибочно это чувствовал. Когда Джерри вырос достаточно, чтобы облечь свои чувства в слова, он назвал ее «упертой самовлюбленной эгоисткой». Если она просто его не любила, то он возненавидел ее.

Эйлин Брудос была женщиной практичной и одевалась так же – аккуратно и без фантазий, а еще, по словам Джерома, «никогда, никогда не носила высоких каблуков».

Генри Брудос, смешной недомерок ростом всего метр шестьдесят два, постоянно перевозил свою семью с места на место. Обычно они селились на фермах – фермах, дававших столь скудные урожаи, что старшему Брудосу приходилось устраиваться в городе на работу, чтобы содержать их. Как большинство коротышек, он славился вспыльчивым нравом и мгновенно набрасывался с оскорблениями на любого, кто пытался взять над ним верх, не стесняясь в выражениях. Но какими бы недостатками ни отличался отец, Джером Брудос предпочитал его Эйлин.

Во время Второй мировой войны Брудосы жили в Портленде. Устроиться на работу тогда было легко, и их финансовое положение оставалось относительно стабильным.

Пятилетний Джерри Брудос мог бродить на свободе и однажды забрался на свалку, где нашел нечто, поразившее его. Туфли. Женские туфли на шпильках – нисколько не похожие на те, что носила его мать. Они были из лаковой кожи, с открытыми пальцами и пятками и тонкими ремешками, обхватывавшими щиколотки. Конечно, они были немного поношенные, а на декоративной пряжке не хватало одного блестящего камешка. Тем не менее они ему очень понравились, и он принес их домой.

Больше ради смеха он обул сверкающие черные туфли прямо на носки и прошелся в них по дому. Эйлин Брудос увидела его и пришла в ярость. Она сурово его отчитала резким голосом, срывающимся на визг. А потом велела отнести туфли обратно на свалку и выбросить там. Он не понял, почему мать так разозлилась и что такого плохого он совершил – ведь эти туфли никому не были нужны. Вместо того чтобы отнести их назад, он спрятал туфли в доме. Когда контрабанда попалась матери на глаза, разверзся настоящий ад. Она сожгла туфли, а Джерри надолго посадила под замок.

Когда его наконец выпустили, он побежал к соседке, местной красавице, которая всегда очень ласково относилась к нему. Джерри нравилось представлять себе, что она его настоящая мать, а к Эйлин он не имеет отношения. Уже тогда он ненавидел Эйлин.

В пять лет у Джерри Брудоса появилась подружка – девочка одних с ним лет. Она всегда была бледная, быстро уставала и не могла играть; он не знал, что она умирала от туберкулеза. Ее смерть была самым ужасным, что с ним когда-либо случалось; еще долго он тосковал по ней.

Соседская женщина, хорошо с ним обращавшаяся, тоже болела – у нее был диабет. Годы спустя у него в голове эпизод с крадеными туфлями, смерть его подружки и доброта соседки так переплелись между собой, что он вспоминал о них исключительно вместе.

К моменту, когда Джерри Брудос пошел в первый класс, семья переехала в Ривертон, Калифорния. Учительница Джерри в школе оказалась хорошенькая и всегда носила на работу высокие каблуки. У нее обычно была при себе запасная пара, чтобы переобуться, если устанут ноги, или сходить на свидание после конца уроков. Джерри уже знал, что открыто обращать внимание на женские туфли нельзя, но втайне постоянно засматривался на обувь учительницы, очарованный каблуками-шпильками. Однажды, не в силах и дальше выдерживать напряжение, он украл пару, которую она хранила в рабочем столе, и спрятал туфли на спортивной площадке, чтобы потом унести с собой домой. Но кто-то нашел их и вернул учительнице. Несколько дней спустя Джерри признался, что это он их взял.

Учительница не стала злиться, но сильно удивилась:

– Боже, да зачем тебе понадобились мои туфли, Джером?

Он покраснел как рак и выбежал из класса.

Второй класс Джерри закончил плохо. Он часто болел – то ветрянкой, то ларингитами, а то и ангиной; лежал дома с распухшими гландами и осипшим голосом. Взрослым он вспоминал, что ему делали «операции на пальцах рук и ног», вероятно, с целью лечения грибковой инфекции ногтей. Дважды ему оперировали ноги. Что стало тому причиной, неизвестно; сам Джерри Брудос помнил только, что у него плохо функционировали вены: «Они раздувались, и приходилось делать операцию, потому что они не справлялись со своей работой».

Его преследовали мигрени с частичной потерей зрения и неукротимой рвотой. Из-за них, а также потому, что он так и не выучился читать и писать, в школе решили, что ему нужны очки. Его брат учился на одни пятерки, да и у самого Джерри тесты IQ показывали результат выше среднего, но он отличался рассеянностью и неторопливостью.

Очки ему сделали, но они были лишь чуть сильнее обычных стекол – просто плацебо. Головные боли не прекратились – в большей или меньшей степени они будут преследовать Джерри Брудоса всю жизнь.

Очевидно, он долгое время проводил в постели, запертый в доме с матерью, которую всеми силами старался избегать, но эта часть жизни стерлась у него из памяти. Он хорошо ладил с братом, несмотря на то что Ларри был отличником в школе и Эйлин отдавала предпочтение ему. Отца Джерри видел редко, потому что тот постоянно работал – на ферме или в городе.

Увлечение женскими туфлями у Джерри только укреплялось. Однажды к родителям пришла в гости супружеская пара с дочерью-подростком. Девочке захотелось вздремнуть, и она прилегла на кровать Джерри. Он прокрался в комнату и был поражен тем, что она не сбросила свои туфельки на высоких каблуках. Один каблук проткнул вязаное покрывало и торчал оттуда; это зрелище показалось Джерри невероятно эротичным. Он хотел ее туфли. Он попытался снять их у нее с ног, но девочка проснулась, велела ему прекратить и выгнала из спальни.

Следует напомнить, что все эти эпизоды с кражами туфель происходили еще до того, как Джерри Брудос достиг возраста полового созревания. Естественно, секс был в его доме запретной темой. Как все подростки с ферм, он наблюдал сексуальное поведение у животных: видел, что быки делают с коровами и как кабаны в буквальном смысле «ввинчиваются» в свиней своими причудливыми, но весьма функциональными пенисами. У него на глазах спаривались собаки и кошки. Но он никогда бы не осмелился спросить, как происходит соитие у людей. Прикосновения и объятия – любые проявления чувств – в доме Брудосов не поощрялись. Он слышал в школе шуточки и смеялся вместе с другими мальчишками – особенно над той, где девочка съезжает вниз по перилам, – но никогда не признался бы, что сути их не понимает. И уж точно он не мог провести параллели между странным возбуждением, которое охватывало его при виде женских туфель, и своими сексуальными желаниями.

Даже ему самому это казалось странным, и он старался держать свои фантазии в секрете. Почему мать так рассердилась, когда он в пять лет принес туфли со свалки? Почему соседка-подросток выгнала его? Таинственность и загадочность этого наваждения делали его лишь более чарующим.

Глядя на светлокожего рыжеволосого Джерри, которого в школе считали глуповатым, никто не заподозрил бы в нем тайных страстей. А уж зревшая у него внутри потенциальная опасность вообще показалась бы смехотворной.

Всю жизнь женщины будут управлять Джерри Брудосом тем или иным способом. Эйлин, его мать, была авторитарной и непреклонной. Она, главная в доме, отчитывала его за малейшие проступки, а старшему брату все сходило с рук. Ларри уклонялся от домашних обязанностей не меньше, чем Джерри, но для него у матери всегда находились оправдания. Ларри был «исключительным» и «одаренным», ему требовалось время, чтобы учиться. И Ларри, и отец понимали, что Эйлин несправедлива к Джерри, но ничего не могли с этим поделать. Она правила твердой рукой, и трое мужчин в семье предпочитали тактику избегания открытой конфронтации.

Другие женщины, игравшие в жизни Джерри важную роль, покинули его; его маленькая подружка умерла, а ласковая соседка разболелась так сильно, что больше не могла уделять ему время. Учительница перестала ему доверять после истории с туфлями. Он рано осознал, что на женщин нельзя полагаться.

Он вечно пребывал в угнетенном состоянии, и бессилие порождало у него внутри ярость.

Подростком он превратился в бомбу с часовым механизмом.

К тому времени семья переехала в Грантс-Пасс в Орегоне. У их соседей было несколько дочерей, и Джерри с одним из их братьев часто прокрадывался в девичьи спальни, чтобы поиграть с их одеждой. Теперь его фетишем стало еще и женское белье. Тайные женские вещицы. Лифчики, и трусики, и пояса – вся эта сложная упряжь, которая удерживала на месте шелковистый нейлон. Он обожал прикасаться к нежной поверхности ткани – почти так же, как к женской обуви, разительно отличавшейся от мужской.

Когда Джерри было тринадцать, Брудосы переехали снова – теперь в Уоллес-Понд близ Салема, столицы штата. В 1952 году отец Джерри сделал там очередную неудачную попытку разбогатеть на фермерстве.

Ларри исполнилось шестнадцать, и он начал испытывать нормальный мужской интерес к обнаженному женскому телу. Он собирал картинки с моделями «пин-ап», а иногда рисовал подружку Супермена, Лоис Лейн, – обнаженную и в туфлях на шпильках. С учетом пуританских воззрений Эйлин Брудос Ларри предусмотрительно прятал свою коллекцию в ящичке под замком. Джерри нашел ящичек, взломал замок и принялся рассматривать картинки. И, конечно, его, а не Ларри поймали на месте преступления. Брата он не выдал и принял наказание за него. Все равно никто бы не поверил, что это коллекция Ларри, потому что Ларри был хорошим сыном, а Джерри – плохим.

В шестнадцать лет у Джерри впервые случилась поллюция. Эйлин, категорически не желавшая обсуждать тему секса, нашла пятна у него на простыне и отругала сына. Его самого ночная эякуляция сильно испугала; он задавался вопросом, возможно ли держать это под контролем. Мать заставила его вручную выстирать простыни, и на следующую ночь он спал без постельного белья, потому что комплект был только один, и доказательство его испорченности все еще сохло на веревке во дворе.

У Джерри стали возникать причудливые фантазии о возмездии. Целыми днями он торчал на холме близ фермы, где решил выкопать тоннель. Он собирался похитить какую-нибудь девушку и спрятать ее там. Когда она будет в его власти, он заставит ее исполнять все свои желания. Вот только он понятия не имел, чего хочет от пленницы. Он по-прежнему мало знал о сексе, не представлял, как происходит соитие, и уж точно не слыхал об изнасиловании. Тем не менее его возбуждали мысли о женщине, просящей у него пощады.

Примерно в то же время Джерри начал красть туфли и белье из соседских домов и с веревок, где сушилась выстиранная одежда. У него образовалась собственная коллекция, которую он любил перебирать и ощупывать; Джерри тщательно следил за тем, чтобы Эйлин Брудос не наткнулась на нее.

Любопытно, что он никогда не крал одежду матери и не испытывал желания примерить ее вещи.

Если кто-то в Уоллес-Понд и заподозрил, что Джерри ворует у соседей, то огласке это предано не было. А потом Брудосы снова переехали – на этот раз в Корваллис. В Корваллисе, расположенном в двадцати пяти милях к западу от современного шоссе I‐5, которое соединяет Мексику с Канадой, находится Университет штата Орегон; это плодородный регион, как и вся долина реки Уилламет. К востоку от города течет река Лонг-Том, а Тихий океан располагается в пятидесяти милях к западу.

К моменту переезда Ларри уже поступил в колледж – он изучал электронику. Джерри тоже проявлял к ней склонность, но его достижения меркли по сравнению с успехами брата.

Джерри было почти семнадцать, и у него уже имелись кое-какие представления о жизни. Тем не менее он до сих пор не видел обнаженной женщины и был решительно настроен это исправить. Враждебность и недоверие к женщинам нисколько не усмирили его похоти.

Джерри продолжал красть женские вещи. Дома, в своей комнате, он вытаскивал свои сокровища из тайника и ласкал их. Позднее он скажет психиатру, что от прикосновения к женским вещам испытывал «забавное ощущение». Он использовал одежду для мастурбации, но не достигал оргазма. Эякуляция происходила у него только по ночам, во сне.

В конце лета 1955 года Джерри Брудос прокрался в соседский дом и похитил белье восемнадцатилетней девушки, которая там жила. Однако кража не принесла ему желанного удовлетворения, и Джерри подумал, что гораздо лучше было бы иметь фотографии самой девушки. Он задумал целое представление, чтобы их получить.

Джерри обратился к девушке, белье которой украл, с предложением помочь вернуть пропавшие вещи. Он намекал на какую-то тайну – мол, он работает в полиции под прикрытием. У него есть инсайдерская информация. Поначалу девушка ему не поверила, но Джерри настаивал. Он ведь живет по соседству, вот полиция и решила, что он – идеальный агент под прикрытием. Никто не заподозрит, что Джерри сотрудничает с копами.

Девушка засомневалась. Ей хотелось получить белье назад – она много работала, чтобы его купить. А Джерри был совсем ребенок – всего шестнадцать лет – и выглядел как большой клоун. Она не боялась его, и, возможно, он правда что-то знал.

Джерри Брудос пригласил ее к себе в один из вечеров, когда остальных членов семьи не было дома. Услышав, что она стучит в дверь, он позвал ее:

– Поднимайся! Иди наверх!

Девушка поднялась по темной лестнице старого фермерского дома на звук его голоса. В комнате Джерри царил полумрак, она никого не увидела. И тут высокая фигура в маске подскочила к ней, размахивая длинным ножом.

– А ну раздевайся, или я тебя зарежу! – сказал голос из-под маски. – Живо!

Он прижал нож к ее горлу, и она почувствовала холодное лезвие. Ее сердце отчаянно заколотилось; жертва начала понимать, что совершила ужасную ошибку, доверившись соседскому мальчишке.

Дрожа, девушка стала снимать одежду. Она не была дурой и понимала, кто прячется под маской, но не знала, что он собирается сделать с ней. Шансов победить его в драке у нее не было, оставалось подчиниться.

Человек в маске достал откуда-то дешевую камеру со вспышкой, и она сообразила, что он не планирует насиловать ее – ему нужны ее фотографии!

Он говорил ей, какую позу принять; так он сделал несколько фотографий обнаженной и полуобнаженной жертвы. Она подчинялась его указаниям в ужасе от того, что он может все-таки пойти дальше простой съемки. Он торопился, командуя ей встать так или этак, нагнуться и повернуться.

Когда пленка закончилась, фигура в маске вышла из спальни Джерри Брудоса. Его жертва кинулась лихорадочно одеваться и уже бежала к лестнице, когда Джерри без маски появился в своей комнате. Он тяжело дышал.

– С тобой все в порядке? – спросил он. – Я был снаружи, в амбаре, и тут кто-то – я не видел кто, – подошел и задвинул засов. Мне только сейчас удалось вырваться! Ты никого тут не видела?

Она затрясла головой и проскочила мимо него. Едва выскочив на порог, девушка помчалась к своему дому.

Джерри Брудос действительно верил, что провел свою жертву, убедив ее, будто какой-то незнакомец заставил ее позировать голой. Он решил, что все сошло ему с рук, когда никто не пришел к нему с обвинениями.

Он проявил фотографии и впервые по-настоящему увидел, как выглядит обнаженная женщина. Он так торопился сделать снимки, пока никто не заявился домой, что не успел насладиться созерцанием девушки воочию. Он даже не возбудился в этой спешке. Однако фантазии Джерри Брудоса и не подразумевали взаимодействия с женщиной; в них женщины лишь подчинялись его командам. Он был Хозяином, а они – рабынями.

Первое впечатление от обнаженного женского тела было у него следующим: «она выглядела ужасно смешно». Однако со временем он стал получать большое удовольствие от просмотра этих фотографий. При этом он перебирал краденые трусики и лифчики, включая девушку, свою узницу, в свои фантазии.

Позднее его жертва сказала полиции:

– Я все время знала, кто это был. Меня не обманула ни маска, ни эта дурацкая история с запиранием в амбаре, но я боялась его. Я боялась, что, если признаюсь, он меня убьет…

Прошло восемь месяцев после эпизода с принудительной фотосъемкой; Джерри больше не волновался насчет того, что его могут разоблачить. Однако он так часто рассматривал снимки, что они уже не оказывали желанного эффекта. К тому же они затрепались и поблекли.

Ему нужна была новая пленница.

Джерри Брудос не мог найти девушку, которая согласилась бы встречаться с ним. Он был большой и неловкий да еще страдал от подростковых прыщей – доктор называл их «акне вульгарис». Прыщи становились еще заметнее, когда он краснел. А когда Джерри нервничал, то невольно опускал голову, а его голос становился хриплым.

Однако дело было не только в его внешности и неуклюжести; что-то еще в Джерри Брудосе отпугивало девушек – что-то жуткое, провоцировавшее почти животную реакцию, говорившую им держаться от него подальше.

Тем не менее в теплый апрельский вечер 1956 года Джерри Брудосу удалось хитростью заманить семнадцатилетнюю девушку к себе в машину. Он начал говорить так, будто они на свидании, и она, изумленная, вытаращилась на него. Девушка согласилась лишь немного покататься.

Ее изумление превратилось в панику, когда Джерри помчался на полном газу прочь от главной дороги. Потом свернул на заросший травой проселок и припарковался возле заброшенной фермы, обшитой посеревшей дранкой. В выбитые окна фермерского дома задувал ветер.

Она огляделась по сторонам и поняла, что соседние фермы находятся в нескольких милях от них, и, случись что-нибудь, никто не придет к ней на помощь.

Не говоря ни слова, Джерри Брудос выволок девушку из машины и начал избивать. Его кулаки молотили ей по лицу и груди; во рту появился соленый привкус крови. Понимая, что это не поможет, она все-таки закричала. Странный парень-переросток продолжал ее бить. Он дергал ее за одежду, приказывая раздеться. С трудом переводя дыхание, он сказал, что хочет увидеть ее голой. Она извивалась, брыкалась и пыталась убежать.

Солнце уже садилось, и ей стало ясно: если помощь не подоспеет прямо сейчас, к рассвету ее не будет в живых. Девушка закричала во всю силу своих легких, и его кулак с тошнотворным чавкающим звуком врезался в ее переносицу.

К счастью, супружеская пара с фермы, расположенной неподалеку, проезжала мимо на автомобиле. Муж вывернул руль и въехал на заросший травой двор. Там стояла старая машина, а высокий крупный парень склонялся над девушкой, лежавшей на земле.

– Она выпала из салона, – объяснил он, протягивая всхлипывавшей девушке руку, чтобы ее поднять. – Ну и плачет, потому что перепугалась.

Девушка яростно затрясла головой, пытаясь что-то произнести распухшими губами.

Супруги с подозрением уставились на парня, и тот пожал плечами.

– Ну ладно, на самом деле на нее кто-то напал. Какой-то придурок. Я проезжал мимо и остановился ей помочь. Она отбивалась от него, а когда я появился, он сбежал через поле, вон туда.

Эта версия произвела на супругов не большее впечатление, чем первая, и они настояли на том, чтобы увести девушку и Джерри Брудоса, отнюдь не горевшего желанием следовать за ними, к себе домой, откуда муж позвонил в полицию штата Орегон.

Полицейским Джерри Брудос признался, что девушку избил он. Сказал, что хотел напугать ее, чтобы она разделась и он мог ее сфотографировать. Он отрицал, что уже проделывал подобное раньше. Выглядел крайне смущенным и оправдывался тем, что поддался эмоциям. Однако полицейские нашли в его машине фотоаппарат и сочли действия Джерри предумышленными.

Жертву Брудоса отправили в отделение скорой помощи местной больницы с обширными гематомами и переломом носа.

Детективы обыскали комнату Джерри на ферме в Далласе, Орегон, и нашли тайник с женской одеждой и туфлями. А еще с фотографиями. Фотографиями женской одежды и обуви плюс снимки обнаженной девушки. Но и на это у Джерри нашлось объяснение. Он настаивал, что фото сделал другой парень, а он их только проявил.

– Я был вынужден… он сказал, что побьет меня, если я откажусь…

Джерри Брудоса арестовали за нападение и побои. Им предстояло заниматься департаменту по делам несовершеннолетних округа Полк.

Эйлин Брудос была разгневана, а Генри потрясен. Ни у кого в их семьях не было психических заболеваний или склонности к насилию. Что, черт побери, не так с Джерри?

Материалы дела, по которому его арестовали, наличие предметов фетиша в его комнате и показания восемнадцатилетней соседской девушки, которая теперь решилась рассказать о случившемся, убедили власти, что проблемы Джерри Брудоса куда серьезней, чем у обычных малолетних правонарушителей.

Весной 1956 года он был направлен на диагностику и лечение в центральный госпиталь Орегона.

Его обследовала длинная череда психиатров, с которыми он держался крайне скованно. Говорил, что учится в старшей школе. Любит спорт, но не командные виды.

– Мне не нравится драться или толкать людей и не нравится, когда меня толкают, поэтому в командах мне делать нечего.

Своими хобби он называл радиотехнику, электронику, механику и… фотографию. Был участником 4-Н, бойскаутов и Фермерского союза. Джерри Брудос, сидевший перед врачами в госпитале Орегона, нисколько не походил на маньяка-садиста. Он отчаянно краснел, когда его спрашивали про сексуальный опыт – точнее, его отсутствие. Говорил, что «страдает» от ночных эякуляций – «мокрых снов», – которые случаются у него примерно раз в два месяца. Старается вести здоровый образ жизни, не пьет и не курит.

Нет, у него никогда не было сексуальных отношений с девушкой. Он никогда не оставался с девушками наедине, но изредка бывал в больших группах, где девушки присутствовали. Да, он сделал фотографии соседки, и она была первой женщиной, которую он увидел голой.

Доктора зашли в тупик с постановкой диагноза. Один психиатр писал 15 апреля 1956 года:

«Мальчик не производит впечатления психически больного. На беседах ведет себя застенчиво, сидит в закрытой позе, о своих проблемах рассказывает, сильно стесняясь. Ему сложно вступать в коммуникацию с врачом, хотя в ходе разговора он немного открывается. Нормально ориентирован во всех областях жизни; темп речи и мыслительных процессов, а также психомоторная активность в пределах нормы.
Мыслительные процессы логические и связные. Может уклоняться от ответов на вопросы в результате крайней застенчивости, проявляет излишнюю многословность, пытаясь рассказывать о себе. На настоящий момент пребывает в подавленном состоянии, испытывает скованность. Аффект соответствует содержанию мыслей. Нет признаков суицидальных наклонностей или тяги к насилию и убийству. Считает, что иногда ему трудно держать себя в руках, но никогда раньше это не приводило к неприятностям, за исключением последнего случая, который он, по его словам, не может точно вспомнить – ему просто сказали, что у девушки сломан нос.
Галлюцинации или бред не отмечаются. Наличие страхов отрицает, за исключением страха за свое будущее, говорит, что испытывает чувство вины за то, что попал в неприятности, но за фотографии себя виноватым не ощущает… Интеллект функционирует нормально в пределах уровня образования. Самооценка под вопросом; считает, что с ним что-то не в порядке, и надеется, что здесь это выяснят и вылечат его…»

Предварительный диагноз, поставленный Джерри, звучал так: «Подростковая реакция адаптации с сексуальным отклонением – фетишизмом».

Джерри не стали запирать в психиатрическом госпитале. Днем он посещал старшую школу Северного Салема; среди учеников он выделялся разве что своими габаритами и прыщами, от которых никак не мог избавиться.

Он был умен, даже одарен в сфере математики и физики, однако никто его не запомнил – ни учителя, ни ученики. Много лет спустя один из адвокатов его защиты с изумлением осознает, что они с Джерри одновременно учились в старшей школе Северного Салема, но ничего не вспомнит о нем – как и все остальные.

Когда имя Джерома Брудоса печально прославится на всю страну, учителя и одноклассники попытаются его припомнить. И не смогут. Он закончил школу, не оставив по себе никакого следа. То, что после уроков он возвращается в госпиталь, хранилось в секрете. Всем в школе было известно, что он никогда не участвует в футбольных и баскетбольных матчах и не показывается на танцах, где играют «Ботинки из голубой замши» и «Отель разбитых сердец» Элвиса Пресли.

Он принадлежал к другому миру.

Фантазии Джерри Брудоса, какими бы черными и жуткими они ни были, оставались у него в голове. Когда он смотрел на хорошеньких одноклассниц, на их одежду и особенно на их чудесные туфли, то делал это втайне.

Врачи в госпитале много беседовали с Джерри. Его уточненным диагнозом было «пограничная шизофреническая реакция» – расхожая формулировка для того времени.

Джерри провел в госпитале восемь или девять месяцев. Генри и Эйлин Брудос настаивали на том, чтобы его не выписывали, пока он полностью не вылечится.

Однако не прошло и года, как он все-таки вернулся на семейную ферму в Далласе. Никто по нему там не скучал. Эйлин работала на хлопчатобумажном комбинате, а Генри на ферме и в городе. Ларри прекрасно справлялся в колледже. Джерри был в семье единственной проблемой.

В конце концов доктора в центральном госпитале Орегона решили, что Джерри в целом нормален. Да, немного незрел, слишком застенчив и склонен болтать попусту, но опасности он не представляет. При выписке из госпиталя ему посоветовали «повзрослеть».

В Корваллисе Джерри вернулся в старшую школу. Вместе с ним выпускалось 202 человека. Он записался на курсы звукооператоров и рабочих сцены. Была доля иронии в том, что юноша, не умеющий общаться, выбрал курсы, напрямую связанные с коммуникацией – с обращением к другим людям по радио или со сцены. То, чего он не мог делать непосредственно, при личном общении, Джерри пытался получить кружным путем. Его целью было выучиться на звукооператора, чтобы работать на радио- или телестанции.

Он отлично разбирался в электронике; некоторые даже считали его «блестящим специалистом», но сразу за этим добавляли «только очень ленивым». Не хуже он управлялся и с электрикой, а еще был неплохим механиком.

Джерри Брудос окончил школу 142-м в рейтинге из 202 человек со средней оценкой 3,1 балла. Он недолго проучился в Университете Орегон, потом в Технической школе Салема, попробовал свои силы еще в двух колледжах.

9 марта 1959 года Джерри был призван в армию и отправлен в форт Орд, Калифорния, а оттуда в форт Гордон, Джорджия. Он служил в корпусе связи в звании рядового. С его увлечением радиотехникой и электроникой армия могла стать для Джерри идеальным выбором.

Однако наваждение не оставляло его.

Он уверился в мысли, что какая-то кореянка ночью проникла в казарму, забралась к нему в койку и пыталась соблазнить.

– Я ее не хотел и стал отталкивать, а потом сильно избил.

Вымышленная девушка возвращалась еще не раз, и Джерри удивлялся, почему никто из сослуживцев не поддразнивает его на этот счет. В конце концов он пришел к выводу, что девушка нереальна – она являлась ему во сне. Никто ведь не жаловался на шум, который неизбежно должен был возникнуть, когда он ее бил. И никто не видел, как она по ночам ласкает и дразнит его.

Джерри волновался, что может в порыве гнева убить девушку. Он пошел к армейскому капеллану, а тот направил его к доктору Барри, психиатру. Доктор Барри установил, что Джерри непригоден к военной службе из-за его странных наваждений, и рекомендовал демобилизацию по статье AR635–208. 15 октября 1959 года Джерри уволили из армии; он был сильно разочарован и не понимал, почему наказан за такую мелочь.

И вот двадцатилетний Джерри Брудос вернулся в Корваллис, штат Орегон, и поселился у родителей в доме с двумя спальнями. Ему позволили занять вторую спальню; однако вскоре из колледжа приехал Ларри. Как обычно, ему было отдано предпочтение – Джерри пришлось уступить комнату брату, а самому переселиться в сарай на участке. Он заклеил там все окна, чтобы никто не мог подсматривать за ним и «потому что не хотел много света».

Старая злость на мать вернулась снова. Ларри досталась хорошая комната, а ему сарай.

Генри Брудос с Ларри советовали Джерри больше не пытаться добиться расположения матери.

– Она никогда не общалась с тобой хорошо и уже не будет.

Кажется, они сочувствовали ему, но ничего не могли изменить.

Он старался больше времени проводить вне дома, а когда возвращался на участок, то сразу нырял в свой темный сарай. И гнал от себя мысли о том, что мать по-прежнему контролирует его жизнь.

Как-то вечером Джерри поехал в Салем за покупками. На улице ему попалась хорошенькая девушка, выходившая из офиса телефонной компании. На ней было ярко-красное платье, и он не мог отвести от нее глаз. Он пошел за ней, возбужденный ее красным нарядом. Девушка не замечала, что ее преследуют, пока не зашла в подъезд жилого дома. Оказавшись в полутемном безлюдном холле первого этажа, она услышала за спиной тихие шаги. Перепуганная, оглянулась, уже открыла рот, чтобы закричать, но не успела издать ни звука – Джерри схватил ее обеими руками за шею и душил до тех пор, пока она не повалилась на пол в полубессознательном состоянии. Он посмотрел на нее, беспомощно лежавшую на полу, решая, что с ней сделать.

Ей повезло – он только взял ее туфли.

То же самое повторилось в Портленде. Преследование женщины в красных туфлях. Опять он придушил свою жертву, но на этот раз она отбивалась, и ему удалось отнять только одну туфлю.

В своем сарае он спал с этими туфлями, вспоминая о власти, которую имел над их владелицами – пускай и на короткое время. Каким-то образом это придавало ему сил, когда приходилось иметь дело с матерью.

Глава 2

Несмотря на приниженное положение дома, в карьере у Джерри Брудоса все шло по плану. Он получил лицензию звукооператора и работу на радиостанции в Корваллисе. Это придало ему немного уверенности, и он стал, по крайней мере внешне, не так одинок. Работа была узкоспециализированная – только для мужчин. Другие сотрудники радиостанции приняли его.

Он был крупным парнем. При росте метр девяносто и почти девяноста килограммах веса он значительно превосходил габаритами отца.

Но до сих пор оставался девственником.

У Джерри Брудоса была старая машина, отремонтированная собственноручно, и он мечтал завести отношения с девушкой. Хотя в целом он женщинам не доверял, ему казалось, что должна найтись его идеальная половинка – девушка, которая будет полностью ему предана и согласна на сексуальный контакт в любой момент, когда он пожелает. Как только он найдет ее, то сразу оградит от остального мира. Она будет принадлежать ему одному.

Джерри познакомился с ней, когда ему почти сравнялось двадцать три года, причем довольно необычным способом. Поскольку он не отличался общительностью, некому было его знакомить с подружками. Но на станцию приходил мальчик-подросток, обожавший сидеть за звукорежиссерским пультом. Он заваливал Джерри вопросами и постоянно заглядывал к нему.

Этот мальчик и познакомил их с Дарси. Как-то раз Джерри спросил его, не знает ли он девушки, с которой они могли бы сходить на свидание, и мальчик, стремившийся завоевать его благосклонность, представил ему Дарси Метцлер.

Еще много лет Дарси предстояло расплачиваться за роман, который начался в точности как в популярной песне.

Дарси было семнадцать, когда она познакомилась с Джерри Бурдосом. Она была хорошенькая, большеглазая, темноволосая, очень тихая и застенчивая, но довольно популярная у противоположного пола. Она часто ходила на свидания, предпочитая «видных» парней. Дарси выросла в семье, где командовал отец – немец по национальности, – и мечтала вырваться из дома и зажить сама по себе. Она слишком привыкла подчиняться, чтобы восстать против отца, да к тому же любила своих родителей. Но она горела желанием отделиться от них и принимать решения самостоятельно.

Тот самый тип женщины, который искал Джерри.

Когда мальчик привел Джерри к ней домой и они впервые увиделись, Дарси не была особо впечатлена. Сказать прямо, он вообще ей не понравился. Его одежда не была ни модной, ни аккуратной. Он показался ей обычным парнем в мятых штанах, перепачканных краской. Дарси подумала, что он мог бы и приодеться, идя на первое знакомство. У него были редеющие рыжеватые волосы и двойной подбородок; определенно, его нельзя было назвать видным, в отличие от тех парней, с которыми она обычно встречалась.

– Наверное, я бы не согласилась пойти с ним на свидание, но он пригласил меня поплавать, а я очень люблю плавать.

По какой-то причине – вероятно, потому что она сама была застенчивой, – Дарси не вызывала у Джерри ни страха, ни злости. Она смеялась над его шутками, и это было очень приятно.

– Он постоянно шутил, – вспоминала она. – Я была ужасно застенчивая и даже в школе стеснялась встать, чтобы ответить на вопрос, а он казался таким уверенным.

Вполне вероятно, что на ровесницу Джерри Брудос не произвел бы подобного впечатления, но Дарси Метцлер была на шесть лет младше него. Она восхищалась его работой и им самим. И дарила ему внимание и поклонение – все то, чего он не знал прежде.

Он был с ней очень нежен и ухаживал так, как не умеют мальчики-подростки. Придвигал ей стул, открывал дверь, приносил цветы и маленькие подарки. Он поставил ее на пьедестал, и ей это нравилось.

И было еще кое-что, отчего она с ума сходила по Джерри, – ее родители невзлюбили его и не скрывали этого. Ничто не толкает девушку в объятия парня так быстро, как родительское неодобрение.

Джерри относился к будущей теще точно так же, как к матери, – то есть очень плохо. Считал ее «упрямой и своенравной – как я». Тестя он тоже терпеть не мог. «Тот думал, что раз он старше, то может решать, что нам делать, куда идти и все такое».

Джерри очень ревновал Дарси. Отчаянно ревновал. Поначалу это ей льстило, поскольку она считала ревность признаком настоящей любви. Поскольку она и так проводила почти все свое время с Джерри и не интересовалась другими мужчинами, его собственнические замашки внушали ей чувство защищенности.

Оглядываясь назад, после всего, что произошло и что едва ее не разрушило, Дарси считает, что никогда по-настоящему не любила Джерри Брудоса. Но в 1962 году она думала, что любит. «Хотя дома мне жилось неплохо, у меня было чувство, что выйти замуж – гораздо лучше, чем слушаться родителей».

Брудос вспоминал об их помолвке в более приземленных выражениях: «Я искал ту, с кем смогу спать, а она хотела выбраться из дома».

До Дарси у него ни разу не было секса с девушкой – только в эротических фантазиях. Вскоре после того, как они начали встречаться, это упущение было исправлено. Очевидно, с сексуальной точки зрения Дарси находила его совершенно нормальным – либо ей не с чем было сравнивать. Она ничего не знала о том, что он лечился от психического заболевания.

И уж точно не подозревала о его фетишизме и озлобленности на женщин.

Поскольку ее родители яростно сопротивлялись их отношениям с Джерри, влюбленные решили, что, если она забеременеет, им позволят пожениться. Дарси забеременела практически сразу, и через шесть недель состоялась свадьба.

Дарси была на седьмом небе от счастья. Она не считала, что вышла замуж «по залету», раз они планировали беременность с будущим мужем – таким заботливым, да еще и с успешной карьерой.

Джерри испытывал громадное облегчение. Он очень боялся, что Дарси познакомится с его братом и предпочтет ему Ларри. Поскольку до этого Ларри доставалось все хорошее в его жизни, он был уверен, что и Дарси он тоже отберет.

В 1962-м у молодоженов родилась дочь Меган, и первые три года их брака прошли безоблачно. Джерри легко устраивался на работу, но за должности не держался. Это не беспокоило Дарси, поскольку он всегда мог перейти на другое место. Он тратил много денег на подарки ей по праздникам и годовщинам, оставался заботливым и ласковым. Постоянно занятая с ребенком, она пока не понимала, что оказалась пленницей в собственном доме.

Она не знала, что, когда говорит мужу нечто, «вгоняющее его в депрессию», он отправляется на охоту и крадет женское белье и туфли, чтобы почувствовать себя лучше. Она не замечала его вспышек, которые «до чертиков пугали» их знакомых.

В интимной сфере Джерри тоже руководил. Дома они ходили исключительно голыми. Продолжали «носиться по дому без одежды», пока Меган не подросла и не начала ходить. Тогда Дарси стала стесняться разгуливать перед дочкой нагишом.

Джерри, по-прежнему увлеченный фотограф, настаивал на том, чтобы снимать Дарси обнаженной, а порой делал это без ее согласия, втайне. Он сделал несколько ее фото до свадьбы, а потом и в брачную ночь. Ей было неловко, но он заверил ее, что теперь она его жена и это совершенно нормально. Она была не против черно-белых снимков, потому что он проявлял их сам, но возражала насчет цветных. У Джерри и на это был ответ. Он объяснял, что, если первой и последней сделать фотографии какого-нибудь пейзажа или еще чего-то невинного, никто и не взглянет на остальные. В больших лабораториях проявляют столько пленок, что у персонала нет времени рассматривать все подряд.

– Дарси, – убеждал ее он, – они могут взглянуть только на первый и последний кадр, не более.

Она уступила, но ей это по-прежнему не нравилось.

Позы, которые Джерри предлагал, тоже были странные. Он заставлял обнаженную Дарси кататься на трехколесном велосипеде Меган – то к нему, то от него. Ягодицы Дарси свисали с крошечного сиденья, груди висели над рулем. Когда она увидела отпечатанные снимки, то вся сморщилась. Она просила мужа порвать их, и он пообещал так и сделать.

Но не сделал.

Муж обращался к ней с неожиданными просьбами. Например, позировать ему, сидя на полу, с чулком на голове, натянутом до шеи, отчего лицо превращалось в подобие гротескной маски. И, конечно же, она была обнаженная. На некоторых снимках на Дарси были только туфли из лаковой черной кожи на шпильках.

Однажды эти фотографии вместе со многими другими станут вещественными доказательствами. Застенчивая Дарси Брудос, страдавшая из-за того, что в фотолаборатории могут увидеть ее голые фото, и представить не могла, что ее наготу выставят на обозрение множества незнакомцев и что в суде ее спросят, зачем она соглашалась позировать подобным извращенным образом.

Точно так же она не могла представить, что ее интимная жизнь с Джерри станет объектом пристального внимания и изучения.

Даже когда они не фотографировались, Джерри хотел, чтобы Дарси ходила в туфлях на каблуках – не только на улице, но и дома. У нее болела от них спина и колени. Она пыталась объяснить это Джерри, но от ее аргументов он погружался в депрессию.

В каком-то смысле – хотя тогда она этого не сознавала – Дарси Метцлер Брудос стала той самой девушкой из фантазий шестнадцатилетнего Джерри Брудоса, которую он хотел спрятать в секретном тоннеле и заставить выполнять любые свои желания.

Обычно они хорошо ладили. Дарси привыкла подчиняться. Раньше ею командовал отец, а теперь муж. Она немного побаивалась его, хоть и не могла сказать почему. Раз за разом она уступала настояниям супруга, брак с которым поначалу описывала как «очень хороший», а потом, по прошествии трех или четырех лет, начала считать «каким-то странным». Застенчивая миниатюрная молоденькая женщина хотела всего лишь иметь счастливую семью – но эта перспектива постоянно от нее отдалялась.

Дарси больно было видеть, что Джерри отстраненно и холодно относится к их дочери. «С Меган он держался совсем неласково». Если малышка пыталась забраться к Брудосу на колени или поцеловать его, он всегда ее отталкивал. Он избегал любого физического контакта с собственным ребенком, и Меган казалось, что отец почему-то ею недоволен. Однажды, в порядке исключения, Брудос повел Меган на пруд посмотреть уток, и ребенок был счастлив получить от него толику внимания, но это произошло всего раз, а потом Брудос снова спрятался за невидимую стену, которую возвел между Меган и собой.

Дарси задавалась вопросом, не ревнует ли он к дочери, на которую она тратит все свое время. Возможно, этим действительно отчасти объяснялось его поведение. А может, он не доверял себе в отношениях с ребенком женского пола и ощущал к ней противоестественное влечение. Если последнее было правдой, Меган спаслась от чего-то куда более худшего, чем равнодушие.

В глазах Брудоса Дарси была идеалом. Он успешно удерживал под спудом свою тягу к насилию, и, если бы она оставалась такой же покладистой и полностью управляемой, статус-кво в их браке сохранялся бы дольше.

Но вышло по-другому. Джерри стали раздражать любые мелочи. Крошечные ошибки разрастались у него в голове до предательств гаргантюанских масштабов.

Брудосы постоянно переезжали с места на место; за семь лет брака они сменили около двадцати съемных домов. Из Корваллиса в Портленд, потом назад, потом, ненадолго, в Салем. Дарси привыкла паковать вещи и переезжать, но всегда боялась новости, что снова надо собираться. Она знала, что Джерри отличный специалист по электронике, и не волновалась, что он не найдет работу. Но ей хотелось иметь собственный домик, нечто постоянное, где она сможет развесить шторы и высадить луковицы на клумбе, зная, что будет здесь, когда из них проклюнутся цветы. Но так никогда не получалось; к приходу весны они уже были на другом месте. И она начала тревожиться за Меган, которой вскоре предстояло идти в школу. Каково будет ребенку постоянно переводиться?

Конечно, Джерри все детство провел в разъездах, кочуя по Западному побережью. И не понимал, почему, если он справился, Меган не сможет.

В 1965 году Джерри работал в фирме, торгующей электроникой, в Западном Салеме техником. Босс находил его «кем-то вроде Каспара Милкетоста»¹. Но также он запомнил Брудоса «лучшим специалистом по электронике, с которым мне приходилось работать. Не было ничего, что бы он не знал про электричество и сети».

Боссу он очень нравился, хоть и казался слишком пассивным и терпеливым. Брудос проработал в компании несколько месяцев, ездил с боссом рыбачить и никогда – ни разу! – не показал своего темперамента. Он был покорным и послушным. Не стремился к карьерному росту, и единственным объяснением, которое босс этому находил, была его любовь к работе техника.

– С лицензией звукооператора первого класса он запросто мог возглавить любую теле- или радиостанцию в округе. Но он хотел только читать – читать и учиться, – больше ничего. Он всегда носил с собой портфолио в канцелярской папке с рекомендательными письмами. Каждое письмо лежало в полиэтиленовом конверте, и он очень ими гордился. Письма были от профессоров колледжей и экспертов по электронике – очень и очень лестные. Он показывал их мне четыре или пять раз; хотел, чтобы люди ценили его по достоинству.

Но было кое-что, чего Джерри Брудос никогда не обсуждал с приятелями на работе. Женщины. Он изображал примерного семьянина и никогда не участвовал в провокационных мужских разговорах. Не пил, не курил, и работодатель был очень опечален, когда лишился его.

Примерно через год Джерри наведался в компанию в гости. Он по-прежнему не возглавлял ни теле-, ни радиостанцию, пусть даже самую маленькую.

У Брудоса имелось тому объяснение – история, на поверку оказавшаяся полнейшим вымыслом. Он сказал, что поступил в десантные войска и получил контузию при взрыве снаряда на борту судна. Якобы двое его товарищей погибли, а сам он год пролежал в военном госпитале. Травмы были такие тяжелые, что ему полагалась служебная пенсия.

Разумеется, Джерри лгал. Его уволили из армии по психиатрическим причинам и уж точно не зачислили бы в десантные войска. Конечно, бывший босс об этом не знал, но все равно история показалась ему неубедительной.

Тем не менее, несмотря на попытки Брудоса выставить себя героем, бывший работодатель продолжал симпатизировать ему. Он казался таким жалким, когда сидел с выражением побитой собаки, сгорбившись, ожидая насмешек. Ну и что такого, что он хотел выставить себя мачо! Прежний начальник повез Джерри к себе домой познакомиться с семьей и не стал спрашивать о том, что с ним действительно происходило после увольнения.

В 1967-м с Джерри Брудосом случились две вещи, из-за которых извращенные импульсы, до этого дремавшие в нем, вырвались наружу. С учетом масштабов его отклонений что-то должно было послужить для них триггером. Чудовище у него внутри выходило из-под контроля. Его мигрени стали чаще и мучительней, у него начались – как он их называл, – «отключки».

Ему удавалось справляться с эпизодами депрессии – ужасной беспросветной тоски, наваливавшейся на него, когда ему казалось, что Дарси его не любит, – ночными выходами на охоту, когда он воровал белье и туфли. Каждый раз после этого ему становилось легче. Но эти периоды облегчения были такими короткими!

Когда Дарси снова забеременела, Джерри пришел в восторг – он радовался куда больше, чем ее беременности Меган. Он как будто вынашивал ребенка вместе с ней. Ему хотелось во всем участвовать, обязательно находиться в родовой палате, когда появится на свет его сын. В том, что это будет сын, Джерри не сомневался.

Его собственный отец был замкнутым и недоступным, когда ему хотелось с ним поговорить, а большую часть времени вообще отсутствовал дома. Однако, отдавая ему предпочтение перед матерью, Джерри считал, что отец хотя бы старается. Сам он собирался стать своему сыну куда лучшим отцом – с самого начала.

В каком-то смысле, на подсознательном уровне, Джерри видел в рождении сына свое возрождение тоже. Когда у него на глазах ребенок появляется на свет, он освободится от всех плохих вещей, которые делал до сих пор.

Он думал, что Дарси понимает, как для него важно находиться с ней в родовой палате. Считал, что может доверять ей и что она пришлет за ним, когда наступит время.

Она поступила иначе. Он хотел пойти в родовую за ней, но его не пустили. Доктор оставил распоряжение не впускать его к жене! Даже сообщение о том, что у него родился сын, не умерило гнева Брудоса; поначалу он не желал и смотреть на младенца.

В еще большее отчаяние он погрузился, когда Дарси, вернувшись домой, сказала, что сама попросила врача не пускать его.

– Но почему? – ошеломленный, спросил Джерри. – Ты же говорила, я смогу присутствовать.

– Я не хотела, чтобы ты смотрел, как другой мужчина забавляется со мной, – ответила она. – Мне показалось, это неправильно.

Это было довольно странное описание роли врача при родах; с другой стороны, он всегда говорил Дарси, что не вынесет, если «другой мужчина будет тебя трогать», вот она и подумала, что любые прикосновения выведут мужа из себя.

Слезы брызнули у Джерри из глаз, и она долго не могла его утешить. Он ушел в ночь и украл очередную пару туфель. Но теперь этого было мало. Обида и злость никуда не делись.

Некоторое время спустя, проходя по центральной улице Портленда, он увидел девушку в красивых туфельках. Вместо того чтобы ударить ее по голове и забрать их, он решил проследить за ней до дома и украсть их оттуда. Он часами ходил за ней, пока она делала покупки, потом проводил до автобусной остановки и запрыгнул в задние двери, когда те уже закрывались. Джерри видел, как она вошла в многоквартирный дом, и заметил, какое окно принадлежит ей.

Он подождал, пока она заснет, а потом проник в квартиру. Он был в восторге от того, что изменил привычной схеме. Теперь он знал, что за женщина спит совсем рядом, пока он копается в ее шкафу. Он говорил себе, что совсем ее не хочет – он пришел только за туфлями.

Но она проснулась и увидела темную фигуру, стоящую на коленях у нее в спальне. Прежде чем она успела закричать, он подскочил к ее кровати. Ему пришлось ее придушить, потому что иначе она могла запомнить его внешность. Если она быстро потеряет сознание, то не успеет включить лампу на прикроватном столике. Ее шея была такой нежной, а он давил изо всех сил своими большими руками. Она испустила вздох и обмякла.

Он не думал насиловать ее, но, когда она оказалась беспомощной перед ним, его охватило возбуждение. Он стал гладить ладонями ее тело. Она полностью принадлежала ему. От этой мысли он ощутил мощнейшую эрекцию – самую сильную в жизни.

Он изнасиловал ее в полной темноте, а потом, закончив, взял те туфли и сбежал.

Это были лучшие туфли из всех, что он крал.

Рождение сына в его отсутствие стало худшим событием из всех, какие с ним происходили. Он компенсировал себе разочарование, изнасиловав ту женщину.

Второе событие 1967 года едва не убило Джерри. Уйдя с радиостанции в Корваллисе, он устроился на работу электриком. Джерри прекрасно знал технику безопасности и всегда соблюдал ее, но тут чуть было не погиб от удара током.

Он работал на одном верстаке и потянулся к другому, чтобы подключить зачищенный провод к напряжению. Внезапно его тело окаменело – заряд силой 480 вольт прошел через его правую руку и грудную клетку до левой руки, повалив Джерри на землю.

Сознания он не потерял, но был оглушен и получил ожог. У него пострадал шейный отдел позвоночника и спинной мозг.

Человек послабее точно погиб бы, но Брудос выжил. Ему даже не понадобилась госпитализация.

Так что он сохранил прежнюю силу и мог и дальше поднимать тяжелые предметы – включая мертвое тело с привешенным к нему автомобильным мотором, – 26 января 1968-го. Он бил женщин, крал у них белье и туфли, душил их и, наконец, одну изнасиловал. Но он никого не убивал.

До тех самых пор, пока Линда Слоусон не вошла в его двери, надеясь продать энциклопедии…

Глава 3

Любопытно, что пока ментальные проблемы ее мужа перерастали в смертоносную ярость, Дарси Брудос считала, что их отношения налаживаются. Он, конечно, был сильно недоволен обстоятельствами рождения Джейсона, но, кажется, забыл о них, когда она объяснила причину своего поступка. Он обожал младшего сына и уделял ему куда больше внимания, чем их первому ребенку. Повсюду таскал Джейсона с собой и говорил о том, как будет учить его пользоваться инструментами у себя в мастерской, когда он немного подрастет. Дарси было больно видеть, что муж по-прежнему игнорирует Меган, но хотя бы Джейсона он полностью принимал.

Самой Дарси он тоже стал давать больше свободы, позволяя ей выходить куда-нибудь с подругами или играть в боулинг. Она знала, что он не в восторге от частых визитов матери, являвшейся посидеть с Меган, но открыто он свою неприязнь не показывал. В любом случае он обычно сидел у себя в подвале, возился с какими-нибудь проводами или ездил с друзьями по свалкам и закупал детали моторов.

Однако его головные боли усиливались. Ей приходилось большую часть времени следить за тем, чтобы дети не шумели, потому что во время приступа мигрени он не мог переносить ни малейших звуков. Легче было увезти их обоих с собой к подругам – там дети хотя бы могли свободно играть. Она думала, что, возможно, электротравма привела к усилению головных болей. Но ей никак не удавалось убедить Джерри сходить к доктору.

Период спокойствия после рождения Джейсона продлился недолго. Дарси винила себя за то, что их отношения разладились. Она больше не получала удовольствия от секса с мужем. Она и сама не знала почему, но, когда он обвинял ее в том, что она им не интересуется и вздрагивает от его прикосновений, Дарси была с ним согласна – хоть и не признавалась в этом вслух. Они больше не были молодоженами во время медового месяца, и она не собиралась и дальше расхаживать по дому голой. Она терпеть не могла позировать для обнаженных фото и подчиняться его командам принять ту или иную позу.

Он хотел, чтобы она одевалась «покрасивее», говоря, что другие женщины выглядят хорошо, а она – нет. Но невозможно постоянно ходить в соблазнительных нарядах, когда ты должна мыть посуду и стирать пеленки.

Он звал ее на танцы. Но у нее болело колено, а от постоянного ношения высоких каблуков еще и ломило спину. Когда она сказала ему об этом, он обиделся и куда-то уехал. Она понятия не имела, куда и зачем.

Она знала, что он подвержен смене настроений, и понимала, что с ним лучше не спорить, но она больше не была той послушной девочкой, как перед их свадьбой. Она хотела вырваться из изоляции, в которой они оба существовали.

Джерри потерял работу в Портленде, и весной 1968-го они решили выехать из дома на пересечении 47-й и Хоуторн и перебраться в Салем. В каком-то смысле Дарси была этому рада – особенно когда они нашли симпатичный небольшой домик на Сентер-стрит. Он был не особо роскошным, зато уютным. Серого цвета, с просторным двором, засаженным можжевельниками, розами и цветущими деревьями. Двор ограждал низенький заборчик белого цвета, достаточно высокий, чтобы помешать детям выбежать на Сентрал-стрит, главную улицу Салема. В доме имелся чердак, где можно было хранить вещи, а рядом стоял гараж с мастерской – там Джерри собирался разместить свои инструменты. От гаража к дому тянулся крытый навес. Джерри осмотрел жилье и счел его идеальным для них.

У Дарси были подруги в Салеме, и ей больше нравилось жить в маленьком городке, чем в Портленде.

Для Джерри Брудоса переезд в Салем стал своего рода возвращением к истокам. Психиатрический госпиталь штата Орегон, где он провел десять лет после того, как избил девочку-подростка на свидании, располагался всего в паре кварталов от серого дома на Сентер-стрит. Однако его близость Джерри не беспокоила; он никогда не заговаривал о нем.

Салем, штат Орегон, один из красивейших городов на Западном побережье и столица штата. Здание тамошнего Капитолия сияет белизной; его венчает статуя пионера-переселенца – золотая фигура, видная за несколько миль. Улицы обсажены розовыми кустами, которые цветут с мая по декабрь. Заботливо отреставрированные старинные особняки соседствуют с современными, а земли вокруг Салема зеленые и плодородные. Там выращивают фасоль, кукурузу, горох и клубнику, после чего урожай консервируют и замораживают на местных фабриках.

Есть в Салеме и хлопчатобумажные комбинаты, и когда дует ветер, едкие запахи от них бьют в нос и оставляют во рту металлический привкус.

Лучшие выпускники школ Орегона съезжаются в Университет Уилламет в Салеме, а политики – в государственные институты. Другие – как некогда Джерри Брудос, – сидят в исправительных учреждениях, расположенных в округе Марион (за исключением колонии для мальчиков в Вудберне, в нескольких милях к северу). Тюрьма штата Орегон, школа для девочек Хиллкрест, Центральный психиатрический госпиталь и школа Фэйрвью для умственно отсталых располагаются в окрестностях Салема. Некоторые заключенные, освободившись, уезжают отсюда, но те, кто вышел условно или под опеку, остаются и селятся близ городской черты, пытаясь влиться в общую жизнь.

Полиция Салема и офис шерифа округа Марион сталкиваются с чуть большим количеством правонарушений, чем обычные правоохранительные органы, поскольку процент населения «со странностями» здесь выше.

Джерри Брудос не считался человеком «со странностями» – он был для этого слишком закрытым и редко выходил из своего домика на Сентер-стрит. Несмотря на возможность устроиться на пищевое производство или хлопчатобумажные комбинаты, он никак не мог найти работу. Возможно, не очень-то и искал – у него участились мигрени и сильно болела шея.

К тому же ему было о чем подумать.

Он слонялся по дому или возился в гараже, быстро набирая килограмм за килограммом. Все новые и новые складки жира нарастали у него на талии и подбородке. Как-то раз Дарси намекнула ему, что он поправился, но он в ответ пробурчал что-то неразборчивое и закрылся в другой комнате. Какое-то время его не было, а когда он вернулся, Дарси застыла на месте, ошеломленная. Джерри стоял перед ней, одетый в женский лифчик – набитый чем-то, имитирующим груди, – пояс для чулок, чулки с резинками и самую гигантскую пару черных лаковых лодочек на шпильках, виденных ею за всю жизнь. Невероятным образом ему удалось затолкать гениталии под пояс для чулок, так что он стал похож на женщину. Он крутился и позировал перед ней. Единственное, что ему еще требовалось, – это парик…

Джерри выглядел нелепо: толстенный веснушчатый здоровяк в женском белье. Вроде бы смешно… или нет? Дарси нервно усмехнулась, но в действительности ей было неловко и страшновато. Как-то это странно.

Дарси была крайне наивной. Она понятия не имела, что такое фетиш. Не знала о трансвеститах и сексуальных маньяках. Она слышала о гомосексуалистах, но Джерри всегда был демонстративно мужественным. Они занимались лишь самым обычным сексом – если говорить непосредственно о соитии. Он никогда не просил ее сделать что-нибудь извращенное или грязное. Кроме позирования голой перед камерой.

Кажется, ее реакция его немного разочаровала. Повисла неловкая пауза, а потом он вышел из комнаты. И вернулся уже в прежнем виде.

Она гадала, откуда Джерри взял пояс и лифчик, но спрашивать мужа не стала. Ей не хотелось расстраивать его или злить. Она и сама нервничала, вспоминая о том, как ее муж переоделся в женщину, и потому выбросила эти мысли из головы. Ей и так было о чем беспокоиться: чтобы были деньги на оплату счетов, чтобы дети не шумели и Джерри не раздражался.

Даже в самом страшном кошмаре ей не могло привидеться то, что ждало их впереди.

Глава 4

В десятке кварталов к северо-западу от дома на Сентер-стрит, где поселились Брудосы летом 1968-го, в столетнем здании городской ратуши Салема, трудился детективом Джим Стовал. За двадцать лет службы в полиции, пятнадцать из которых он проработал в криминальном отделе, Джим повидал немало тяжких преступлений, но и он не представлял себе, с чем ему предстоит столкнуться. Когда все закончится, он назовет дело Брудоса самым шокирующим за всю свою долгую карьеру.

У каждого знаменитого преступника есть свой личный враг, свое альтер эго – детектив, готовый положить жизнь, чтобы разоблачить его. Джерри Брудос – несмотря на свои жуткие фантазии – был человеком на редкость хитрым и продуманным. Его оказалось трудно поймать, а поймав, трудно разговорить.

Если и был в Америке детектив, олицетворяющий идеализированный образ блестящего следователя из криминальных романов, то это точно Джим Стовал. То, что именно ему выпало жить и работать в Салеме, Орегон, в мрачный период убийств 1968–1969 годов, одно из немногих светлых пятен в этой кошмарной истории.

Летом 1968 года Брудос и Стовал не знали друг друга, хотя, очень возможно, виделись на улицах Салема, когда Брудос проезжал мимо городской ратуши, возвышающейся над соседними зданиями, или Стовал проезжал мимо серого домика на Сентер-стрит. Словно по наитию, задолго до реальной встречи с Брудосом, Стовал составил психологический профиль убийцы, которого разыскивал, такой точный и подробный, будто был ясновидящим.

Но это случилось позднее, гораздо позднее того лета 1968-го, наполненного запахом роз, потому что Брудос еще не перешел к исполнению своих новых планов. Пока что он выжидал, наслаждаясь идеальным убийством Линды Слоусон.

У Джима Стовала и Джерри Брудоса было кое-что общее. Оба были женаты и имели сына и дочь. Оба примерно одновременно служили в армии. И оба умели планировать и уделять внимание деталям. Вот только один спасал жизни. А другой…

Одни хорошие детективы опираются на логику, другие на интуицию – они «просто знают», хотя не могут объяснить почему. Стовал сочетал интуицию с логикой и был проклятием для любого преступника, попавшего в его поле зрения.

Высокий привлекательный мужчина с прозрачными серыми глазами, вьющимися темными волосами с проседью и фигурой атлета, он выглядел как директор банка, ведущий теленовостей или – о да! – детектив из телесериалов. Он был очень похож на актера Рори Кэлхуна, но сильно смутился бы, скажи ему кто-нибудь об этом.

Во Вторую мировую войну Стовал служил в армии в десантных войсках, инструктором по стрельбе. А после конца войны решил, что естественным продолжением карьеры будет поступление в департамент полиции Салема.

Как большинство полицейских ветеранов, Стовал не раз бывал в переделках. На первом году службы, зеленым новичком, он поехал на самый опасный вызов, какой может поступить патрульному по рации: «Семейная ссора». Разъяренный муж выбежал из дома с криками и угрозами убить жену. Поскольку немало разъяренных мужей свои угрозы выполняли, его объявили в розыск вместе с автомобилем. Стовал заметил его машину, просигналил, велев съехать на обочину, и подошел к водительской двери. Но вместо прав, которые он потребовал, мужчина наставил на Стовала «люгер».

Стовал видел, что парень за рулем весь трясется и готов выстрелить. Глядя ему прямо в глаза, он ровным голосом сказал:

– Слушай… ты плохо меня знаешь… даю тебе последний шанс опустить оружие…

Палец водителя заплясал на курке; Стовалу казалось, он слышит, как мысли кружат у него в голове. Они смотрели друг на друга пять… десять… пятнадцать секунд, а потом стрелок опустил пистолет и сдался.

Все могло сложиться по-другому, и департамент полиции Салема лишился бы чертовски хорошего копа.

Стовал был лучшим стрелком в департаменте на протяжении восемнадцати лет и до сих пор выбивает на стрельбах в ФБР 98–99 очков. Однажды он следил за зданием, где в последнее время участились кражи. После скучной ночи без всяких происшествий он внезапно услышал где-то наверху тихий звон стекла. Стовал встретил грабителя в холле – наставил фонарик ему в лицо и велел сдаваться. Тот нырнул в подсобку и запер за собой дверь. Стовал прицелился в тень за матированным стеклом и выстрелил. Он услышал хлопок, а потом звук убегающих ног.

Он уже было решил, что промахнулся, но из отделения скорой помощи городского госпиталя сообщили про мужчину, обратившегося с «раной от гвоздя». Стовал помчался в госпиталь и опознал преступника, которого успел увидеть в свете фонарика. Грабежи прекратились, а вор отправился выздоравливать в тюрьму.

Повышенный до детектива всего после пяти лет службы, Стовал пользовался любой возможностью, чтобы учиться. Он получил диплом по криминальной медицине в медицинском колледже Гарвардского университета, прошел несколько курсов в юридической школе Университета Уилламет, изучал полицейское администрирование в Институте профессиональной переподготовки в Чикаго, посещал полицейский институт в Луисвилле, Кентукки, а также курсы визуального анализа и анализа данных в департаменте юстиции Калифорнии. Изучал психологию продвинутого уровня и гипноз. Был блестящим фотографом и лицензированным пилотом.

На его рабочем столе на видном месте всегда торчал клочок бумаги с напоминанием: «ДЛЯ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ НАУЧНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ ТРЕБУЮТСЯ НАУЧНЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА».

Джим Стовал раскрывал убийства благодаря пристальному вниманию к деталям, разыскивая и находя крупицы драгоценных улик, с помощью которых раскручивал дела, поначалу казавшиеся безнадежными.

Когда красивую двадцатитрехлетнюю девушку избили и зарезали в ее спальне в Салеме, Стовал определил, что орудием убийства стала стеклянная бутылка, зеленые осколки которой сверкали на простыне рядом с трупом.

Были опрошены все мужчины, которых девушка знала и с которыми встречалась, и подозрения с них были сняты. Но тут мать жертвы вспомнила семнадцатилетнего парня, с которым как-то столкнулась на улице.

– Он сказал, что его год не было в городе, но он позвонит моей дочери и заедет к ней повидаться – я правда не думаю, что он звонил, потому что она об этом не упоминала.

Имя парня показалось Джиму Стовалу знакомым – в школьном возрасте его уже арестовывали за мелкие правонарушения, а сейчас разыскивали по обвинению в ограблении. Когда его нашли и арестовали, он, хоть и неохотно, позволил детективам забрать его обувь и одежду для лабораторного анализа.

На одежде подозреваемого было обнаружено несколько красных пятнышек – слишком маленьких, чтобы установить их происхождение. Но в одной из подошв Стовал заметил крошечный осколок зеленого стекла.

В криминальной лаборатории штата Орегон этот осколок сравнили с фрагментами бутылки, найденными на месте убийства, проверив их под электронным микроскопом, а затем под электроспектрометром с лазерной насадкой для определения состава и светопреломления. Образцы были идентичны. Они могли происходить только из одной партии бутылок, что указывало на высокую вероятность происхождения из одной бутылки.

Когда подозреваемому предъявили эту информацию, он сознался, что убил жертву, когда она отвергла его сексуальные поползновения.

Одним из самых странных дел, которые раскрывал Джим Стовал, было классическое «мужчина найден застреленным в запертой комнате, оружия нет».

Расследуя заявление о пропаже человека, поданное в полицию, Стовал с напарником, сержантом Джоном Келли, проверили двери его дома – те были заперты, за исключением передней, но вход туда преграждал сетчатый экран с замком. Окна также были закрыты изнутри. Стовал взломал дверь с экраном и вошел внутрь. Хозяин лежал на полу лицом вниз в нескольких футах от двери. В правой руке он сжимал щипцы для орехов, и во рту у него были ореховые ядра. Пока его не перевернули, все выглядело так, будто он скончался от сердечного приступа. Но у него на груди, прямо над сердцем, краснело пулевое отверстие.

Стовал и Келли стали искать пистолет, который должен был находиться поблизости. Конечно, самоубийство выглядело странноватым, но ведь убивать себя вообще не очень нормально. Поскольку все двери и окна были заперты изнутри, а покойный находился в доме один, потенциальный убийца мог проникнуть в дом только через дымоход, как Санта-Клаус. Но пистолета нигде в доме не оказалось. Так как же объяснить самоубийство?

Мотив для убийства подсказали соседи: покойный встречался с женой другого мужчины, а тот отличался необузданной ревностью. Ничего удивительного, что любовника убили. Но только как?

Стовал, всегда делавший на местах убийств не меньше сотни фотографий, уселся просматривать их и дошел до снимка сетчатого экрана. Увеличил его. Потом еще раз. И еще.

Оно было там – крошечное отверстие в экране. От маленькой пули 25-го калибра. Когда она прошла через проволочную сетку, то оставила дыру, но потом металлические нити, выпрямившись, сомкнулись обратно. Разглядеть отверстие невооруженным глазом было невозможно, но в фотолаборатории оно проявилось. Стовал действовал не вслепую. Взвесив все обстоятельства дела, он решил, что отверстие должно быть там, хотя его и не видно.

Целью Джима Стовала всегда было докопаться до правды, а не посадить человека за решетку. Если правда говорила в пользу подозреваемого, он его освобождал и продолжал копать дальше.

Один салемский муж едва не оказался за решеткой за убийство жены, поскольку патологоанатом схалтурил при вскрытии.

«Не делать расширенную аутопсию и не сохранять материалы для токсикологического анализа – опасная практика, даже если на текущий момент у вас есть убедительная версия», – говорит Стовал.

Убийство заставляет многие вещи казаться не такими, какие они есть. Картина загадочной смерти сорокалетней жены архитектора внешне подтверждала то, что он убил ее, устав возиться с ее эмоциональными проблемами. Чем не мотив?

Стовал с командой нашли тело женщины на кухне, в луже крови, с раной на затылке. Патологоанатом заключил, что жертва была убита – ее либо ударили тупым предметом по голове, либо задушили. На шее остались кровоподтеки, характерные для странгуляции, а трупное окоченение зашло достаточно далеко, когда труп был обнаружен. На этом основании было установлено время смерти – десять часов утра.

– Что-то показалось мне странным, – вспоминает Стовал. – Ее руки были скрючены, и я обратил на это внимание.

Муж заявил, что в полдень заезжал домой на ланч, и тогда с женой все было в порядке.

– Я достал из морозилки два контейнера с малиной, потому что она собиралась печь пирог.

Вскрытие проводилось по сокращенному протоколу, патологоанатом бегло осмотрел шею и горло, а время смерти указывало на то, что муж лжет. В полдень он никак не мог видеть жену живой.

К вящему неудовольствию патологоанатома, Стовал настоял на дополнительных анализах, и в содержимом желудка жертвы нашли яд – стрихнин. Это придавало делу совсем другой оборот.

Стовал обыскал ящики на кухне над тем местом, где жена упала, и на верхней полке нашел старый флакон с ядом. Проверил все места в Салеме, где можно было купить стрихнин, – оказалось, что за предыдущие двенадцать месяцев было продано четыре с половиной фунта яда, крошечными объемами, примерно из дюжины магазинов.

Муж, ошеломленный новостью об отравлении, согласился пройти проверку на детекторе лжи, и тот показал, что он говорит правду. Он вспомнил, что много лет назад покупал крысиный яд, но совсем забыл, что тот вообще есть в доме.

– Эта бедняжка покончила с собой, – объяснял Стовал. – Свидетели говорили, что она скатилась в депрессию, от которой давно страдала. У нее было достаточно времени, чтобы принять яд, сполоснуть стакан и поставить флакон обратно на верхнюю полку. Потом начались конвульсии, и она упала, ударившись головой об угол столешницы.

Стрихнин убивает, изматывая организм спазмами; кровоподтеки на горле тоже были вызваны ими, а не странгуляцией. А когда причиной смерти являются конвульсии, трупное окоченение развивается быстрее. Она действительно была жива в полдень – как и говорил ее муж.

Суд присяжных снял с него обвинение в убийстве и объявил причиной смерти самоубийство.

Джим Стовал постоянно держал напоминание о внимании к деталям у себя на рабочем столе, а под столом у него обычно стояла пара лыжных ботинок. Лыжи были его увлечением и страстью – помимо работы в полиции. Он катался тридцать пять лет, был членом Ассоциации профессиональных инструкторов США, а в отпуск проводил тренировки в Орегоне и Колорадо. Лыжами увлекалась вся его семья. Сегодня его дочь – лыжный инструктор, а сын – лыжник и адвокат.

В 1970 году Джим Стовал получил титул «Детектив месяца», и о нем написали в журнале «Парад», официальном печатном органе правоохранительных служб, в числе десяти наиболее выдающихся офицеров полиции Америки.

Никогда еще он не встречался с таким сложным делом, как то, которое по-настоящему начнется 26 ноября 1968 года – ровно десять месяцев спустя после исчезновения Линды Слоусон. Второе дело было частью паттерна, но паттерна со множеством переменных, проявившихся не сразу. Серийный убийца никогда не останавливается. Он убивает снова и снова, пока кто-то другой не остановит его. Он тщательно продумывает свои убийства, запоминает, какие из приемов сработали, и в дальнейшем добавляет их в схему.

Но для детектива, который знает, что искать, он оставляет след – очевидный, как дорожка из хлебных крошек.

1.Каспар Милкетост – персонаж комикса, созданный американским художником Х. Т. Вебстером. Вебстер описал его как «человека, который говорит тихо и получает удары большой палкой». Термин milquetoast вошел в язык как обозначение робкого, зажатого и вечно извиняющегося человека. (Прим. ред.)

Bepul matn qismi tugad.