Kitobni o'qish: «Корона Двух Миров»

Name: Корона Двух Миров
Author: Энн Несбет
ISBN: 978-5-04-247376-0

Энн Несбет

Shrift:

Всем, кто готов пойти на Равнину ради друга, и особенно Исе и Джейн

Серия «Древо историй. Фэнтези для подростков»

Anne Nesbet

THE WRINKLED CROWN

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and

Synopsis Literary Agency

Иллюстрация на обложке Echoworks

Внутреннее оформление Варвары Дубровской

1
Никогда не прикасайся к лурке

Это был, возможно, самый последний день Линни – какая ужасная мысль, – но луг сверкал от солнечного света, и ничто не предвещало беды. В воздухе стоял аромат зелени, тепла с примесью запаха овечьей шерсти и чуть различимым душком помёта. Или, наверное, лучше сказать, что весь луг неуловимо пах овечьим сыром – овечьим сыром и сеном. Эгей!

Линни мотнула головой, чтобы стряхнуть паутину мыслей. Сейчас не время думать об овцах!

Завтра ей исполнится двенадцать лет, и детству придёт конец. Это не обычный день рождения, по крайней мере для девочки, живущей в Сморщенных холмах. Их ворота пропускают не всех. Даже Линни – которая однажды высосала змеиный яд из ранки на руке подруги и дерзко выплюнула его в мох, где он зашипел, как сало на сковородке, – даже храброй Линнет пришлось отмахиваться от раздумий о дне рождения, приближающемся с каждым звонким тиканьем часов на главной площади деревни – «тик-дзынь-так». Завтра ещё не наступило. Завтра ещё очень далеко.

И как непрестанное напоминание об этом, из деревни позади них раздавалось робкое нежное бренчание лурки, отчего у Линни щемило сердце.

Круглый животик, четыре струны, золотой голос – ничто не сравнится с луркой из Лурки.

Никто точно не знал, деревню назвали в честь инструмента или инструмент в честь деревни. Главное было в другом: если девочка хотя бы прикоснётся в детстве к лурке – даже нечаянно! даже если споткнётся об отцовский инструмент в темноте! – то в её двенадцатый день рождения явятся Голоса и унесут её душу Прочь.

– Ой, ну пойдём уже! – воскликнула Линни, дёргая за верёвку, которая связывала её и Сайру, неродных близнецов. – Уже поздно, а дел невпроворот!

Никто не знал, где именно находится место под названием Прочь, – где-то далеко за самой морщинистой частью самых высоких холмов, – но название не вызывало желания сбежать туда из дома.

«Отсюда туда не добраться и не вернуться назад тоже» – так любил повторять мельник. А он знал, что говорит: когда он был маленьким, Голоса забрали одну девочку.

От одной только мысли об этом Линни рассердилась настолько, что пнула землю, – и Сайра споткнулась. Это всё из-за пут. Причина и следствие. Всегда-то от них какие-нибудь неприятности.

– Не топай! – сказала Сайра, но засмеялась. – У тебя скоро день рождения! Ты должна быть на седьмом небе от счастья. Завтра ты сможешь бросить эти путы в ручей, если захочешь. Завтра ты будешь свободной.

В этом вся Сайра: она не упомянула, что и сама завтра освободится от пут. Может, она даже об этом не подумала, с неё станется (но Линни подумала об этом за неё). Нет, Сайра только собрала рассыпанные иголки и весело припрятала их.

– Так почему бы тебе не начать радоваться уже сегодня, зная, что завтра у тебя день рождения?

– Завтра! – ответила Линни. Она знала, что ворчит, но ничего не могла с собой поделать. – Если я ещё буду здесь, если не придут Голоса и не…

– Не пересказывай вслух эту легенду! – прервала её Сайра и вдобавок звонко шлёпнула Линни по руке. Здесь, высоко в Сморщенных холмах, где предания имеют обыкновение сбываться, нужно быть осторожной и не говорить лишнего. – Ничего с тобой не случится. В деревне тебя защищают путы, к тому же со всех сторон её обступает лес. А завтра тебе уже не нужно будет ни о чём беспокоиться. Чудеса, как говорит моя мама. Чу-де-са!

Действительно чудеса, потому что уже сотню лет не рождалась в деревне такая музыкальная девочка, как Линни. Отец даже соорудил клетку над её колыбелью, хотя как могут железные прутья защитить младенца, жадного до музыки? Ах, но вся деревня любила Линнет и охотно принимала крайние меры, чтобы уберечь её от беды.

Вот почему она почти целыми днями была привязана к Сайре.

В Сайре не было страсти к музыке! Природа одарила её менее опасным талантом к игле и напёрстку, а ещё девочка отличалась сияющей улыбкой, зелёными глазами и лицом, которое то и дело приводило собеседника в растерянность, когда она в мгновение ока меняла выражение от добродушия до звериного оскала, и наоборот. И глаза при этом блестели и смеялись, блестели и смеялись – и так постоянно.

Линни и Сайра знали друг друга гораздо лучше, чем близкие подруги, поскольку Линни была привязана к Сайре с тех пор, как научилась ползать.

«Ты хорошая девочка, – говорили тогда взрослые Сайре, которая и сама в то время была совсем крохой. – Не позволяй своей подруге Линни приближаться к лурке. Мы все обещали уберечь её от несчастья».

Сайра действительно была хорошей девочкой, но, слава богу, не настолько. Сказать по секрету, иногда она отвязывала Линни и позволяла ей вольно бегать по лесу, и обе были счастливы, и никто никогда об этом не узнал.

– Завтра ты будешь свободна, как кролик! Подожди… постой минутку спокойно – у тебя тут нитка болтается.

Сайра ненавидела вылезшие нитки на одежде.

– Смогу свободно скакать по Лурке, – сказала Линни, делая гримасу. Пока Сайра отрывала нитку, Линни переминалась с ноги на ногу и недовольно думала о том, как станет бегать по деревне.

Насколько девочке было известно, Лурка – очень тесный мирок. Деревня, луга, лес, холмы. И каждый житель знал: если спуститься слишком далеко по холму – пройти мимо пограничных деревьев или вдоль многочисленных изгибов ручья, – то дороги назад никогда не найти.

Можно родиться в Лурке или случайно попасть в неё, но, если отсюда уйдёшь, по своей воле вернуться нельзя. Так гласила легенда. Очень редко в деревню забредал выбившийся из сил заблудившийся путник. Давным-давно так здесь появилась мама Линни, со стёртыми ногами, высотной болезнью и изумлением, но Линни никогда не слышала, чтобы кто-то ушёл, прогулялся за пограничными деревьями и вернулся.

– Не ворчи, – ответила Сайра. – Думаю, ты сможешь свободно скакать где хочешь. И заниматься музыкой, не подвергая себя опасности. Это должно принести тебе счастье! И кстати, я хочу сделать тебе подарок на день рождения! Знаешь, я сшила его своими руками, так что лучше не привередничай.

С помощью иголки, нитки и лоскутка ткани Сайра могла смастерить в буквальном смысле что угодно.

– День рождения у меня завтра, а не сегодня, – напомнила Линни.

– Мне приснилось, что не нужно ждать. Приснилось, что надо поздравить тебе накануне, – проговорила Сайра и взглянула на Линни своими зелёными глазами, изо всех сил стараясь не отводить взгляда. Но моргание и подёргивающийся уголок рта выдали её волнение.

Линни почувствовала, как в душе снова поднимается тревога.

– Всё равно завтра все будут суетиться вокруг тебя, а я и слова не смогу вставить, – добавила Сайра.

Девочки удобно уселись на своих любимых камнях на полянке высоко в Среднем лесу, куда, кроме них, никто никогда не ходил. Сайра достала мешочек с рукоделием и раскрыла ладони так осторожно, что Линни подумала, вдруг подарок живой – цыплёнок или лягушка.

Но нет, это был чудесный сморщенный (то есть волшебный) предмет: матерчатый пояс с вышивкой, запечатлевшей знакомые им обеим лесные пейзажи. Из кармашка посередине выглядывал яркий цветочный бутон, сшитый из лоскутков превосходной атласной ткани. Лучший на свете кушак с шелковистыми лентами, которые должны завязываться на талии.

– Ах! – в восторге воскликнула Линни. Её всегда восхищали вещи, созданные тонкими ловкими пальчиками Сайры. – Волк и змея!

Они уже трижды спасали друг другу жизнь. Однажды, когда девочки были ещё совсем маленькими, они столкнулись с поджарым голубым волком с огромными клыками, и Сайра забросала его шишками, заставив отступить. Взрослые потом пошли посмотреть, где это было, но не обнаружили никаких следов и строго-настрого запретили Линни выдумывать небылицы – в Холмах это опасно. В другой раз змея ни с того ни с сего вонзила зубы Сайре в руку. Об этом подруги никому не рассказывали.

А ещё на поясе изображалось дерево, с которого Линни упала, когда забралась наверх, чтобы выяснить размеры Холмов. Сайра снова привязала её к себе, взяла на руки и пронесла всю дорогу до деревни – слабая на вид девочка на деле обладала большой силой. И это было третье спасение.

– Тихо, глупышка, ещё не всё, – сказала Сайра, прищуривая глаза цвета листвы. – Смотри: в честь твоего дня рождения я вышила нас с тобой.

Бутон, видимо, был сшит волшебными шёлковыми нитками, потому что, когда Сайра положила цветок на ладонь, он зарделся глубоким розовым цветом. (Мама Сайры устроила в доме комнату со стеклянными стенами, где маленькие шелкопряды плели свои удивительные коконы.) Ой! Бутон вдруг начал раскрываться, превращаясь в цветок красной розы. Линни от восторга захлопала в ладоши, но Сайра приложила палец к губам: и это ещё не всё. Роза потемнела, приобрела фиолетовый оттенок и, наконец, перевоплотилась в бабочку из шёлка, красивые крылья затрепетали – а на крыльях были вышиты разноцветными нитями движущиеся картинки. Девочка увидела, как она сама бежит под деревьями, крошечная Сайра склоняется над вышивкой, а рядом течёт ручей из стежков синих ниток; и ещё там были дом Сайры, и дом Линни, и даже младшие братья Линни, машущие тоненькими шёлковыми ручками. Потом бабочка сложила крылья, снова стала цветочным бутоном, и Сайра, сунув его в кармашек на вышитом поясе, положила в руку изумлённой Линни весь этот невероятный подарок – сотканную из шёлка песню с легендарным сюжетом.

Равных Сайре днём с огнём не сыщешь.

Мастерица обняла Линни.

– Хочешь спеть мне потихоньку? Мне кажется, это ни чуточки не опасно. Нет, нет, ладно. Смотри, как тебя потряхивает при мысли об этом. Тогда беги в лес, как всегда. Только будь осторожна!

– Хм, – произнесла Линни. Она и в самом деле чуть ли не тряслась от волнения, которое не могла прогнать.

– Ну правда: остался всего один день! Не приближайся к деревне, где лурка может привлечь тебя. Постарайся, чтобы тебя не поймали, и не заблудись, – произнесла наставления Сайра.

Она шутила: Линни никак не могла заблудиться в лесу. Это была одна из её личных чудесных способностей, не имеющая отношения к пылающей в ней страсти к музыке; Линни всегда точно знала, где находится. Другие дети унаследовали от одного родителя глаза, а от другого нос. Линни, со своими непослушными тёмными волосами, ничуть не походила ни на кого из родственников, но от отца ей досталась привычка напевать, а от матери – способность ориентироваться в пространстве. Мама даже не любила называть это волшебством, потому что внизу, на Равнине, откуда она пришла, предметы, места и люди не сморщиваются, и совсем не волшебные белки (по словам мамы) там такие же серые, как камни, они никогда не меняют цвет и не мигают по желанию то сиреневым, то зелёным, как здесь. Линни трудно было представить, что белки могут иметь неизменный вид.

Линни уже пыталась объяснить Сайре, как ей живётся с таким талантом – неспособностью потеряться, – но это было всё равно что объяснить незрячему, что значит видеть. Большинство деревенских жителей, останавливаясь где-нибудь в Холмах, становились неловкими и беспомощными, растерянно оглядывались вокруг и не знали, куда идти дальше и даже откуда они пришли. Сайра, по наблюдениям Линни, тоже слегка пугалась диких мест. От этого в голове Линнет возникла ещё одна неприятная, холодная, как лёд, мысль: «Боюсь, ты больше никогда…»

Но она прикусила язык: казалось, эти слова что-то цепляли в глубине сознания и могли вытащить на поверхность то, о чём она на самом деле не хотела думать. Неудобное, колючее предчувствие: «Боюсь, ты больше никогда не пойдёшь сюда со мной, Сайра, как только необходимость в этом пропадёт».

Девочка подавилась воздухом и сумела выговорить: «Спасибо». Она погладила Сайру по гладкой макушке – самый быстрый и самый нежный способ сказать «До свидания» подруге с иглами в руках. Как можно скорее, чтобы колючая мысль не догнала её, Линни бросилась к лесному пологу. Такое поспешное бегство, конечно, помогло. Вскоре в голове пела на все возможные лады музыка, которой можно было заполнить эти последние свободные часы, – все вероятные вариации на тему «нарушить правила».

Потому что она провела всю жизнь, нарушая их. Разве нет? О да!

Даже если бы Сайра знала… но она не знает.

Линни забралась по знакомому склону Верхнего леса к складке в холме, где стояла старая каменная овчарня, храня свои тайны. Храня тайны Линни.

Сюда никто никогда не ходил. Никто не переступал через порог, как сделала сейчас Линни, не приближался к дальнему углу и не смахивал сено со спрятанного там деревянного сундука.

А это значит, что никто не знал, чем занималась Линни все эти годы, пока жители деревни из кожи вон лезли, чтобы защитить её от беды.

2
Опасная тайна

Всё началось с украденного топора, а дальше покатилось по наклонной. Воровство по мелочи продолжалось уже много лет.

Этот топор совершенно неслучайно был тем, которым отец срубил деревья для подмастерья Элиаса, – клён и кедр. «Дерево учится медленно, как мальчишки» – так любил говорить отец Линни. В деревне всегда был праздник, когда рубили деревья для подмастерья, – солнце, ветер и время излечат древесину, и через три-четыре года, когда мальчик будет готов начать работу над своей первой настоящей луркой, кленовые и кедровые клинышки будут ждать его, крепкие и приобретшие нужные качества.

Всё украденное Линни надёжно хранила в двух сухих старых ящиках. Она даже не поленилась потаскать у овец сено, чтобы засыпать им ящики, как будто кто-то мог подняться так высоко и вывести её на чистyю воду.

Но – о, если бы! Забреди сюда кто-нибудь, он бы увидел старый сундук, перед которым Линни сейчас опустилась на колени и подняла крышку. Сундук, набитый разнообразными инструментами – шильями, рубанками, ножами, наждачной бумагой, – всё это пропало за последние годы из отцовской мастерской. А во втором, новом ящике, завёрнутая в кусок ткани и уложенная в древесные стружки и лоскуты шерсти, лежала вещь, к которой девочка никогда-никогда не должна приближаться, – иначе рок начнёт охотy на неё в её двенадцатый день рождения.

Да-да, именно лурка.

Вот что случилось с Линни. Она не только приблизилась к инструменту или украдкой коснулась полированной шейки. Вовсе не так невинно! Нет, ей пришлось самой смастерить лурку.

Ты растёшь, зная, что тебе запрещено трогать единственную вещь, а потом идёшь и создаёшь её своими руками. Почему? Линни сто или даже тысячу раз думала над этим за работой, и каждый найденный ответ становился всё неубедительнее, когда она тщательнее размышляла над ним. Дело не в том, что она не боялась последствий. Хотя её мама пришла из Равнины, где люди насмехались над проклятиями и зловещими пророчествами, Линни не смеялась, когда слышала предсказания о пришествии Голосов, забирающих девочек Прочь, – нет, сердце болезненно сжималось в груди. Порой ей даже казалось, что её рёбра сделаны наполовину из страха и только частично из костей.

Но Линни ничего не могла с собой поделать – она сама должна была выстругать инструмент. И выстругала. Видимо, неуемная страсть к музыке, с которой рождались в Лурке многие дети, полностью подчиняла девочку себе.

Саднящая зависть поселилась у неё в сердце с того дня, когда Элиас начал проводить время в мастерской отца Линни, – им обоим было восемь или девять лет. И тогда, и теперь девочка считала, что это несправедливо. Из всех детей именно она обладала подлинной любовью к музыке, к инструментам, к сочинению песен. Это её, а не растяпу Элиаса должны были обучать изготавливать лурки. И так далее и тому подобное – сердитые мысли сжимались в голове всё более плотными кругами.

И она стала бегать – или, вернее, рыскать, тоже кругами, кругами, около отцовской мастерской (куда ей, как девочке, – какая несправедливость! – заходить, конечно, строго запрещалось), высматривая щели в стенах или окнах, через которые можно было подглядывать за происходящим внутри. И она нашла их, и при любой возможности прилипала к ним, и таким образом научилась всему, чему могла, наблюдая, как отец обучает Элиаса выбирать хороший клин дерева, с гладкой поверхностью и без сучков, переливающийся на срезе, как шёлк, когда напильник рассекает его, высушивать его и придавать ему форму. Из неё вышел очень хороший шпион. Если бы её обнаружили вот так, без пут, то немедленно лишили бы свободы; девочка хорошо это знала и потому проявляла крайнюю осторожность. Она заставила всех поверить, что интересуется только деревьями и прогулками в лесу. Ей удалось одурачить всех, даже Сайру. Но всё это время её по-настоящему увлекало только одно: лурка, которую она сейчас разворачивала и с такой любовью брала в руки.

Предыдущие многолетние попытки выстругать инструмент не увенчались успехом. Шейка искривлялась, потому что Линни неправильно рассчитывала нагрузку, или из-за небрежно нанесённого лака в дереве образовывалась дыра, или неопытные руки соскальзывали и расщепляли заготовку. На ошибках учатся, и, шныряя, как вороватая жадная тень, вокруг мастерской, Линни видела, что те же самые оплошности и даже хуже совершал Элиас. Но теперь наконец, в самый последний день своего детства, представьте себе, она держала в руках самую настоящую лурку. Фантастика! Верхнюю деку даже украшал нарисованный цветок льна с пятью лепестками – тайное напоминание о процессе создания и о создателе: лак изготавливался на основе льняного масла, а название растения слегка напоминало имя Линнет.

Последний из пятнадцати слоёв лака наконец-то высох, поэтому Линни взяла старые забракованные струны, которые втихаря таскала из мастерской несколько месяцев, и чуть дрожащими пальцами намотала их концы на колки инструмента. Это был волшебный миг. Девочка почувствовала, как деревянная дека напряглась, лурка ожила в её руках, пальцы ущипнули струны, настраивая инструмент, и упругие нити издали нежные звуки.

Линни даже сочинила в голове особую песню для этого случая – гимн в честь дня рождения удивительного инструмента, который ей наконец удалось принести в мир. «Будет трудновато», – сказала она себе, обнимая лурку, как положено, правой рукой, так чтобы левая могла перебирать струны. Но сегодня ей везло, и пальцы сами собой согнулись так же, как у отца, когда он исполнял любимые песни Линни. Играть оказалось ничуть не сложно.

Девочка отдалась на волю мелодии; это было похоже на карабканье вверх по лесистому холму: она чувствовала направление, в котором вела её музыка.

Когда Линни подняла глаза от инструмента, стояла уже середина дня, солнце низко висело на небе, в животе у девочки бурлило, голова кружилась. Но главное, что она смогла исполнить свою песню более-менее стройно. У неё получилось.

Догадайся она ненадолго остановиться и что-нибудь поесть, возможно, она бы ясно мыслила и не совершила глупость. Однако способность соображать затуманили изумление и гордость.

Девочка подумала: «Теперь кто-то должен услышать мою песню, иначе зачем я так старалась?»

Разумеется, это было невозможно. Как она сможет похвастаться перед людьми своей красивой луркой, если всё с ней связанное запрещено, нарушает правила и считается порочным? Но неуёмное, горячее и упорное желание спеть кому-нибудь с каждой минутой разгоралось ещё сильнее. Нетерпение затмило ей разум и не оставило места для трезвых размышлений.

Совсем утратив здравый смысл, Линни дрожащими руками завернула лурку в мягкую ткань, тоже краденую.

«Я буду очень осторожна, – подумала она. – Только покажу её Сайре. Только исполню ей песню».

Сайра ведь всегда любила песни Линни, правда? Порой одна дикая мысль полностью поглощает благоразумие.

Линни убрала рабочие инструменты в ящик, сунула лурку в свою торбу, где лежал несъеденный обед, и направилась к тому месту, где ждала её Сайра, вниз по течению ручья, который они называли Быстриной.

Было ещё светло, но солнце уже садилось, и в тени деревьев становилось зябковато.

Глянув вниз с края оврага, девочка увидела на берегу ручья подругу.

«Сайра!» – чуть было не крикнула она, но слово застыло на губах. Сайра была не одна: рядом с ней сидел, обхватив колени, Элиас. Они как будто увлеклись серьёзным разговором. Линни вспыхнула от негодования. Ей никогда не нравилось, когда эти двое что-то делали без неё. А походы в лес без пут были секретом двух девочек. Элиасу явно не следовало об этом знать.

– Сайра! – окликнула наконец подругу Линни. Свой голос показался ей каким-то глупым и писклявым, отчего она разозлилась ещё больше. – Элиас! Почему ты здесь прячешься?

Две головы резко повернулись к ней, и выражения лиц не особенно обрадовали Линни. Элиас выглядел раздражённым и сердитым. И даже Сайра, хотя и просветлела, увидев подругу, определённо была понурой.

– Я прячусь? – с презрением почти выплюнул Элиас. – Это ты прячешься. Сколько часов ты разгуливаешь на свободе? И это в последний день! А Сайра…

Когда Элиас говорил в таком тоне, Линни хотелось исцарапать его. Но она заметила, что растяпа, вероятно, думает, будто преступление произошло только один раз.

– Оставь Сайру в покое, – перебила Линни. – Она не виновата. Это я её заставила.

– Линни, – сказала Сайра. – Пожалуйста, Линни.

Сайра ненавидела лгать. И ненавидела, когда ей лгут. Её глаза блестели предупреждением.

– А что это у тебя там? – произнёс подозрительный, навязчивый Элиас.

– Ничего, – ответила Линни. – Я хотела кое-что показать Сайре. Но теперь…

Но теперь к ней начал возвращаться здравый смысл. Нахмуренные лица, как брызги холодной воды, способны разбудить человека. В растерянности Линни развернулась и направилась было обратно в лес, но Элиас вдруг преградил ей дорогу.

– Нет, правда, что у тебя там?

– Я кое-что смастерила, – сказала Линни, стараясь обойти навязчивого мальчишку. В душе у неё сейчас горели два огня: страсть к музыке и старая тлеющая зависть. – Получше, чем можешь сделать ты.

– Ну конечно, – проговорил Элиас, с отвращением отворачиваясь. – Да что ты можешь сделать в лесу? Венок сплести? Нарисовать на желудях смешные рожицы?

– Элиас! – одёрнула его Сайра.

Она не отрывала глаз от лица Линни и, вероятно, прочитала на нём предчувствие катастрофы, потому что катастрофа определённо должна была разразиться. Пожар, полыхающий в груди Линни с удвоенной силой, рвался наружу, поглощая всё остальное. Внутри у неё уже не осталось живого места.

– Жёлуди! – воскликнула она. – Не смеши меня! А что ты скажешь на это, Элиас? Мне довелось узнать, что ты так и не сумел сделать ничего подобного!

Она выхватила из торбы новенькую лурку и подняла её перед собой: наконец-то она может отомстить Элиасу за все дни, которые он счастливо провёл в мастерской её отца, куда Линни не было ходу только потому, что она девочка.

Он уставился на лурку, и кровь отлила от его лица, а потом снова прилила вместе с гневом, и он порозовел, как лосось.

Сайра приложила руку ко рту и побледнела.

– Где ты это украла? – спросил Элиас. – Положи. Ты что, свихнулась?

– Я ничего не крала, – ответила Линни. – Я сама её смастерила. Это моя лурка. И я умею на ней играть.

– Ох, Линни, – ужаснулась Сайра.

– Ты украла лурку! – крикнул Элиас. – Вот идиотка! Накануне дня рождения!

Линни овладело подобие помешательства.

– Ты просто завидуешь, – сказала она. – Потому что это хороший инструмент, и я сама его сделала. У меня ушло на это много лет. Ты только послушай!

Она один раз ущипнула струну, и божественный, сладкий, как мёд, звук повис в воздухе. Но взять вторую ноту девочка не успела – Элиас бросился к ней, и Линни пришлось увернуться и отступить на край оврага, чтобы мальчишка не дотянулся до инструмента. Она ясно видела, как блестят яростью и испугом его глаза под густой тёмной чёлкой, но в них мелькало и какое-то другое выражение. Он увидел лурку, услышал её певучий голос – и признал, что инструмент очень хорош. Линни прочитала это в его глазах, и горькое голодное чувство в её душе получило удовлетворение.

Элиас ещё раз попытался схватить инструмент, но Линни была меньше и проворнее – для девочки, которая вот-вот выйдет из детского возраста, даже слишком щуплой, – и сумела ускользнуть.

– Тебе её не достать! – воскликнула она. – Не надейся! Ты просто завидуешь, вот и всё!

Такая злость и необузданность в каком-то смысле даже веселили, но Линни уже знала, что, как только гнев утихнет, у неё останется очень тяжёлое чувство внутри.

– Какой кошмар, – произнесла Сайра. – Что скажет твой отец? Это всё я виновата. Он меня возненавидит и будет прав. Ах, Линни! Неужели ты не могла подождать всего один день?

Наступила тишина. Только журчала вода в ручье да в кустах на другом берегу тонко пела какая-то птичка. Линни невольно подумала, что после такой долгой работы над инструментом и правда могла бы потерпеть до завтра. Потом она обратилась мыслями к отцу, и на душу лёг камень. Конечно, он не мог возненавидеть Сайру. Никто не мог злиться на добрую и весёлую Сайру, которая была способна превратить комок ниток в маленького человечка, похожего на цикаду.

Но действительно, что скажет на это её отец? Это была горькая мысль.

Все мечты, которые Линни лелеяла на протяжении многих лет, – как отец послушает нежную мелодию, исполняемую его невероятно талантливой дочерью на блестящей свежевыструганной лурке, и с гордостью и радостью воскликнет: «Ах, Линни!» – все эти мечты не имели никакого смысла сейчас, в предвечернем свете дня, в реальной жизни. На самом деле он…

Дальше мозг Линни отказался развивать мысль. Он просто замолк и замер, как упёртые овца или козёл.

– Нет, – проговорила девочка. – Отцу нельзя об этом говорить.

Сайра и Элиас посмотрели на неё, одна с грустью, другой… ну, если постараться, можно было бы назвать выражение лица Элиаса осуждением.

Повернувшись к мальчику с девочкой боком, чтобы они не видели, как дрожат у неё руки, Линни замотала лурку в ткань и бережно положила в торбу.

– Честно говоря, Линни, – сказала Сайра и с рваным вздохом вытерла внешней стороной кисти глаза, – такое впечатление, что ты всегда намеренно ищешь неприятностей.

Линни невыносимо было слышать расстроенный голос Сайры.

– И что, по-твоему, мы должны делать, если… – продолжала Сайра, – …если несчастье придёт за тобой? Я всю жизнь буду винить себя. Потому что это я обязана была беречь тебя. Сейчас нас связывают не только путы. То, что случится с тобой, может случиться и со мной. У меня плохое предчувствие.

Линни растерялась, она не знала, как ей теперь себя вести. Она ощущала себя гнусной негодяйкой и даже готова была заплакать, глаза уже защипало – а Линни никогда, никогда не плакала. Она была слишком плохой девочкой, чтобы плакать.

К счастью, её спас Элиас – мальчишка презрительно фыркнул, и Линни захотелось ударить его, а это желание мгновенно высушило подступившие слёзы.

– Не волнуйся так, идиотка Линнет, – сказал Элиас. – Если Голоса придут за тобой, мы знаем, кто виноват: ты и больше никто. Так что вот. А сейчас, думаю, тебе лучше поскорее бежать домой. Твоя мама просила меня передать, что она ждёт тебя сегодня пораньше. Я искал тебя, но ты ушла в лес.

И Линни позволила Сайре снова привязать себя и отвести домой. Она не знала, что ещё говорить или делать.

Вся прелесть этого дня испарилась. А как только солнце исчезло за вершиной холма, внезапно похолодало. Линни обхватила себя руками, повернув торбу с луркой за спину, и они с Сайрой с довольно жалким видом побрели домой.

Этот день мог бы стать самым счастливым в её жизни, поскольку она совершила невероятное для ребёнка: своими руками смастерила настоящую поющую лурку. В любом другом месте она наверняка была бы на седьмом небе от счастья!

Но Линни жила в деревне Лурка, расположенной высоко в Сморщенных холмах, и уродилась неправильной девочкой.

3
Какой голос у рока

Линни сгорбившись вошла в дом и обнаружила, что мама приготовила на ужин похлёбку и любимые дочерью клёцки. Ах, эти пышные клёцки, которые как будто поют во рту, когда за окном гуляет ветер.

Но даже вкусное угощение не могло в этот вечер заставить улыбнуться встревоженную дурным предчувствием Линни. Девочка потихоньку положила торбу в свой угол, и она лежала там, скрывая свидетельства её неслыханного и тяжкого проступка. Родители вот-вот узнают о её непослушности. Как они будут потрясены, когда увидят лурку! Линни так и представляла выражение ужаса на их лицах: этот навязчивый образ безнадёжно испортил вкус любимого блюда.

Она пришла в себя где-то в середине трапезы, когда поняла, что все четыре пары глаз смотрят на неё. Взгляды родных тоже были наполнены тревогой: даже близнецы, которые, как она только что заметила, тщательно вымылись для такого случая, выглядели взволнованными.

– Что? – нетерпеливо спросила девочка у всех сразу.

– Не надо огрызаться, Линни, – сказала мама. – Ты сидишь мрачнее тучи и думаешь, что никто ничего не заметит? Что с тобой случилось сегодня? Поссорилась с Сайрой?

Напускная беспечность в её голосе не могла замаскировать беспокойство, словно по тёмной стене слегка мазнули тонким слоем краски.

– Нет! – ответила Линни, но тут же сообразила, что это неправда. – Да, – проговорила она и насупилась ещё больше.

– Ах, – вздохнул отец. – И вы разошлись по домам, разругавшись, позволив какой-то чепухе портить вам настроение. Не надо так делать, Линни. Это всё равно что замазывать лаком мух.

Жена вопросительно взглянула на него. Она выросла в другом месте, где метафоры, связанные с изготовлением лурки, не проникли так глубоко в язык.

– Это значит, что перед нанесением следующего слоя лака нужно подождать, когда просохнет предыдущий, – объяснил ей муж.

«Пятнадцать слоёв», – подумала Линни, но стиснула зубы и не выдала своей осведомлённости.

– И удалить насекомых, если они прилипли. Иначе ты будешь просто замазывать мух. Понимаешь?

– Мух! Понятно! – ответила мать. – Думаю, ничего страшного, если подруги ссорятся. Такое часто случается. К тому же сейчас все так взвинчены из-за этих глупостей, связанных с двенадцатым днём рождения.

Мама всегда называла глупостями легенды, которые не одобряла, а может быть (закралось в душу Линни смутное сомнение), даже боялась.

Отец попытался возразить, но мама перебила его, встав и загремев тарелками, а потом шумно стала отправлять близнецов в постель.

– Завтра мы все успокоимся, – сказала она. – Наконец-то у тебя день рождения, Линни!

– Мы так долго его ждали, – добавил отец и дрожащей рукой отложил нож. Он даже не скрывал тревоги. – Наша дорогая, необузданная, вечно напевающая Линни – взрослая и вне опасности.

Близнецы, названные в честь деревьев, использующихся при изготовлении лурки, Клёном и Кедром (но с раннего детства известные как Клин и Кекс), забираясь по лестнице на чердак, вели глупый мальчишеский разговор:

– Взрослая! Может, завтра она будет выглядеть, ну понимаешь…

– Совсем по-другому…

– Непутёвой дылдой!

Смешки и шёпот.

– Вот ведь балбесы! – услышала Линни мамин голос, и этот обыденный эпизод её утешил.

Но когда девочка тоже поставила ногу на перекладину, отец остановил её.

– Мы хотели посидеть сегодня с тобой подольше, – сказал он. – Расставим кресла у камина.

– Принесём одеяла, – подхватила мама, добавляя оживление к тонкому слою хорошего настроения. – Будет уютно.

Линни, однако, было не очень уютно, поскольку живот у неё скрутило. Торба, которую она бросила в угол, снова стала притягивать её взгляд, словно ожидала, когда девочка посмотрит на неё и выдаст себя.

Нечего и надеяться, что всё происшедшее останется секретом. Элиас, без сомнения, заложит Линни, а может, и добропорядочность Сайры возьмёт верх над её шаловливой натурой и заставит сознаться, что она отпускала подругу свободно гулять по лесу. Линни нахмурилась и стала грызть ноготь, ёжась под озабоченными взглядами родителей.

Минуты текли медленно, как древесный сок. Линни считала трещины в деревянных стенах. Она скосила глаза к носу, посмотрела на раздвоившуюся в свете огня руку, пошевелила прозрачными копиями своих пальцев, а время всё не двигалось с места.

Не только она испытывала неловкость. Отец то и дело елозил в кресле.

– Я хочу кое-что сказать тебе, Линни, – внезапно произнёс он. Отец был слишком серьёзным человеком. Девочке захотелось сбежать куда-нибудь подальше. – Извини, что нам пришлось так жестоко обращаться с тобой все эти годы. Это ненормально – привязывать детей друг к другу! Но знай, что мы это делали из любви к тебе, Линни. Мы должны были двенадцать лет оберегать тебя от музыки и всего, что с ней связано. Я понимаю, что это было очень тяжело…

– Но сейчас это уже неважно, – более весёлым тоном сказала мама. – Ещё пара часов, и мы наконец закончим все эти глупости, правда? Знаешь, я редко скучаю по Равнине, но в такие моменты…

– Ирика, – почти умоляюще перебил её отец.

– Нет, это надо проговорить! – возразила мать. – По крайней мере, какой бы сложной ни была жизнь у меня на родине, легендам там не придают столь важного значения. На Равнине никакой рок не грозит девочкам только потому, что они коснулись какого-то дурацкого музыкального инструмента. Болезни там лечат снадобьями, которые здесь никто не использует. Они действуют на организм и восстанавливают здоровье, если нужно. Существуют врачи.

Отец смотрел на неё в ужасе.

– Сейчас это не имеет никакого значения, – сказал он. – Главное, что мы здесь и через час откроем напитки, чтобы отпраздновать. Наша Линнет вышла из детского возраста, не коснувшись лурки, несмотря на то что страсть к музыке так сильно пылает в ней. Когда она родилась таким поющим ребёнком, многие сомневались, что её можно уберечь, – не прятать же всё время от неё инструменты.

– Хм, – произнесла Линни и случайно покосилась на лежащую в углу торбу.

Отец, скорее всего, и не заметил этого, но от мамы её взгляд определённо не укрылся.

– Что такое, Линни? – спросила она с тревогой. – Ты хочешь нам о чём-то рассказать?

– Но ты ведь не веришь во все эти легенды, правда, мама? В то, что девочка, даже если она случайно наткнётся на лурку…

Она не закончила – оказалось, что слова мамы про «все эти глупости» были почвой у неё под ногами, а сейчас по этой почве прошлось землетрясение.

Отец старался сохранять спокойствие, но с отчаянием выдохнул.

– С тобой такое случилось, Линни? Ты что-то припоминаешь?

– Нет! – ответила Линни. Строго говоря, это нельзя было назвать ложью. Но страх, который девочка с таким трудом пыталась держать на расстоянии, начал осаждать её со всех сторон. – На Равнине людям лучше знать, правда, мама?

Мать поёрзала в кресле.

– На Равнине всё по-другому, – сказала она. – В том-то и дело. Тyт, в Холмах, легенды управляют миром. Ты же знаешь. Здешние жители видят сову с хрустальным клювом и крыльями, роняющую в полёте замёрзшие капли, и говорят: «Кто-то снова рассказывает сказки о ледяных совах». Верно? На Равнине всё иначе, это уж точно. И иногда я действительно думаю, что легенды – это глупости. Но, с другой стороны, мне лучше всех известно, как они могут претворяться в жизнь. Взгляни на меня! Я пришла сюда в поисках девочки, такой же, как ты, и вот ты появилась на свет! Поэтому я вздохну с облегчением, когда завтра опасность минует и мы сможем жить дальше и забыть обо всём этом, забыть…

И на этот раз она даже не произнесла заветного слова. «Глупости». Под ногами у Линни, там, где совсем недавно была твёрдая почва, теперь осталась лишь тень. Это было жутковато.

– Итак, – подвёл итог отец, – я уверен, что мы все вздохнём с облегчением. Давайте не будем волноваться без необходимости. Все эти годы мы были так осторожны.

Сердце у Линни падало ниже и ниже.

– Линни, – обратилась к ней мама, – подумай, дорогая, очень внимательно, просто на всякий случай. Ты когда-нибудь, хотя бы слегка, даже по чистой случайности, пусть одним локтем, например когда ходила во сне или если кто-нибудь столкнулся с тобой на дороге, – ты когда-нибудь прикасалась к лурке? Не помнишь?

Услышав, как её разумная мама с произношением Равнины заговорила таким образом, Линни почувствовала, как в животе зашевелился страх. Она снова бросила взгляд на лежащую в углу торбу. Шарики страха начали ворочаться внутри неё, как кубики льда.

– Мама, папа, – прошептала она. – Вы будете меня ненавидеть.

– Ни за что, – в один голос сказали родители.

– Расскажи нам немедленно обо всём, – добавила мама. – Что ты сделала? Прикоснулась к лурке, или взяла в руки, или выпросила её у кого-то?

Это было всё равно что прыгнуть со скалы в ледяное озеро. Обратной дороги не оставалось. Линни даже не могла сейчас думать о том, что ей следовало сделать, или, наоборот, не следовало, или момент для правильного решения был упущен уже давно. Она неосознанно подошла к мешку в углу, вынула и развернула лурку и повернулась, встретив ошеломлённые лица объятых ужасом родителей, как раз в тот миг, когда часы на стене отсчитали последнюю перед полночью минуту.

– Я ничего ни у кого не выпрашивала, – сказала девочка. – Не было необходимости. Это моя собственная лурка. Изготовленная моими руками. Я сама смастерила её.

В это самое мгновение на улице поднялся ветер, распахнул дверь в дом и со свистом влетел в комнату, так что в очаге поднялся фонтан искр и огонь потух, отчего всё вокруг погрузилось в зловещий полумрак.

В этом тусклом свете что-то было не так. Линни видела, как родители вскочили с кресел, слышала, как они с тревогой вскрикнули, но её сердце опутал, как ледяной удав, холод, и какое-то время она не могла даже пошевелить губами и закричать. Потом студёный воздух снова вылетел из комнаты и забрал с собой её дыхание. Как странно.

В пустоте, которую оставил ветер, зазвучали голоса.

Не те, что можно услышать, – это было бы не так страшно, – но отзвуки голосов, которые (девочка откуда-то знала) бормотали ей что-то злобное, насмешливое и горькое всего мгновение назад, уже затихли. Линни обнаружила, что стоит с луркой в руке, но обеими руками отчаянно и неуклюже пытается закрыть уши, чтобы отгородиться от звуков, которых здесь нет, и от ужасных слов, которых никто не говорил.

Это было не эхо, поскольку эхо – это звук. Это было звенящее отсутствие чего-то находившегося там раньше, в невозможном предыдущем отрезке времени, – только лишь ощущение, будто всего секунду назад здесь раздался душераздирающий крик, прорезал воздух и исчез. Там, где только что звучали голоса, теперь господствовало молчание, и ничего хуже Линни никогда в жизни не слышала.

Сердце у девочки трепетало и стучало резкими толчками, и слух, напрягаясь, силился уловить то, чего нельзя различить обычным человеческим ухом. Комната погрузилась в полную тишину, но воздух дрожал несуществующими звуками. Призраками звуков.

Незримый чародей держал в кулаке эти молчаливые, отсутствующие голоса. Линни смутно знала, что родители тоже прижали руки к ушам, но не могла пошевелиться.

«Нас поглотил кошмар», – подумала она, но тут же осознала, что снова ощущает твёрдый пол под ногами. Это был знак того, что чары рассеиваются. Девочка повернула голову (оцепенение прошло), увидела пепельные лица родителей, которые одновременно повернулись к ней, и поняла, что оба уже не боятся, а испытывают облегчение, убедившись, что дочь никуда не делась.

– Линни! – воскликнула мать, словно издалека. – Что…

Но тут из другого конца деревни послышались уже не призрачные, а настоящие крики. Истошно кричали люди. Вой беды. Линни стала замечать, что происходит с ней и вокруг неё: её трясёт от холода, лурка зажата у неё в руке; отец, видимо, уронил стакан сока, потому что вокруг его ног растекалась лужа тёмной жидкости с осколками стекла. Вопль с улицы послышался громче. Линни холодными, как лёд, руками натянула потуже одеяло, которое всё ещё было накинуто на её плечи.

– Не может быть, – сказала она, и тут её затрясло не на шутку.

Она узнала этот голос. Это был плач матери, чьё сердце разрывалось на части. Произошло ужасное, ужасное, ужасное…

– Так значит, значит – они забрали Сайру! – произнесла Линни, наконец-то очнувшись.

Лурка выскользнула у неё из рук и упала на пол. Линни бросилась через комнату к двери и выбежала в прохладную ночь, в мир, где легенды, очевидно, воплощаются в жизнь самым худшим образом.

4
Я найду её!

Над деревней стелился тонкий туман, и сквозь него проглядывала круглая сияющая луна, так что карнизы, углы, стены, колодцы казались одновременно и более яркими, и более размытыми, чем обычно. Голыми ногами Линни чувствовала прохладную, плотно утоптанную землю. Словно во сне, она бежала одна по деревне посреди ночи к побитому непогодой коттеджу, где жила Сайра с матерью. Сколько раз она ходила по этой дороге? Сотни? Тысячи? Но одна – никогда.

Странно было выйти в деревню без Сайры, Линни как будто потеряла частицу себя. Честно говоря, она чувствовала себя уверенно без подруги только в двух местах: дома и в глубине леса. Но не среди этих домов. Линни даже слегка мутило: она на улице ночью, одна, и любой может увидеть её. Она привыкла красться и прятаться. Но теперь девочка летела по дороге, как призрак, как сплетня, как беда, и уже различала вдалеке нечёткую фигуру матери Сайры, согнувшуюся от горя около своего жилища, и слышала рыдания и причитания:

– Сайра! Доченька!

Разумеется, из соседних домов вышли жители. Одна женщина крепко обняла мать Сайры за плечи – это была добрая Моллин, мать Элиаса. Она шептала что-то бессмысленное, участливое, разрывающее сердце. Другие соседи столпились на крыльце и на пороге. Линни промчалась мимо скорбящей матери и взлетела по таким знакомым ступеням к двери, где кто-то поймал её, схватил за руку и грубо развернул.

– Это ты! – воскликнул Элиас. Он был лохматым, с выпученными глазами, как ребёнок в лихорадке (недавно близнецы сильно болели, и Линни знала, как выглядят симптомы). – Голоса забрали Сайру. Что ты здесь делаешь?

– Отпусти меня, – сказала Линни. – Мне надо войти в дом. – Но с запозданием она поняла, что он имел в виду, и не смогла больше произнести ни слова. Действительно, ей нечего здесь делать, если тут нет Сайры.

Они стояли в полутьме, глядя друг на друга несчастными глазами, и оба вспоминали, как накануне около Быстрины Линни положила руку на гладкую шейку лурки, желая похвастаться глупым (но таким красивым) звучанием инструмента. Оба знали, что Голоса должны были прийти за ней, а не за Сайрой, такой хорошей девочкой, которую любила вся деревня.

«Почему? Почему?» – вопрошали два жалких сердитых лица.

И вдруг так же пронзительно, как вой синего волка, так же остро, как ядовитый зуб змеи, Линни вспомнила, что вчера сказала Сайра: «То, что случится с тобой, может случиться и со мной».

И всё, легенда изменилась. Беда стряслась не с Линни, а с Сайрой. Какая ужасная мысль! Может быть, Сайра знала, что это могло произойти? Яд дошёл до сердца Линни и почти остановил его биение.

Вся неприкрытая правда обрушилась на девочку, как стена дождя, как камнепад, а Элиас просто повернулся и спросил у матери Сайры:

– Где она?

Женщина с разбитым видом – такие слова эхом отдавались в голове Линни: разбита, искалечена, сломлена, – поднялась на крыльцо. Её взгляд просто метнулся к двери, за которой, как хорошо было известно Линни, находился коридор, ведущий к комнате Сайры, – и её плечи поникли. Элиасу этого оказалось достаточно. Спотыкаясь, он побрёл в темноту, чтобы посмотреть на девочку своими глазами, чтобы сказать бесчувственному телу бедной Сайры, что это Линни, а не её должны были забрать, а может быть, и рассказать о своей неувядающей любви, и так далее и тому подобное, таков уж он, Элиас.

Хотя Линни переполняло чувство вины и отвращения к себе, в ней пробудился слабый огонёк.

– Мне тоже нужно её увидеть, – сказала она, обращаясь к пустому месту, где только что стоял Элиас.

– Она думала о тебе, – глухо произнесла мать Сайры. – Весь вечер волновалась за тебя, да.

Линни приняла это за разрешение. Она бросилась в дом и пошла по коридору, быстро-быстро, чтобы пугливые шаги не выдали её.

Ей одновременно хотелось и не хотелось посмотреть на Сайру. Что остаётся от человека после того, как Голоса уносят его душу Прочь?

От порога она видела, как нечто похожее на Сайру лежало в кровати под окном, на маленьком столике рядом горела лампа, а около кровати опустился на колени лохматый Элиас и шептал что-то спящей (она выглядела так, будто видела сон) девочке, держа её за руку. Линни ступила в комнату, Элиас повернулся и посмотрел на неё.

– Уходи, – рявкнул он. – Это всё из-за тебя.

Огонёк в груди у Линни поколебался и совсем ослабел, но не погас.

– Дай мне посмотреть на неё, – проговорила она. – Пожалуйста, Элиас.

– Это всё из-за тебя, – повторил мальчик. – Ты виновата. Мужчины собираются идти в Холмы искать Край страны Прочь, чтобы выторговать её. Но им ни за что не найти ни этой страны, ни Сайры.

Но Сайра ведь была здесь и выглядела сама собой, только спящей.

– Мне не кажется, что она куда-то ушла, – возразила Линни. – Позволь мне посмотреть на неё поближе.

Девочка рванулась вперёд. Вообще-то ей не нужно разрешение Элиаса. Линни подошла к Сайре, своей сестре-близнецу по путам, так странно и спокойно лежащей на кровати, и отпихнула растяпу Элиаса. Он всегда считал, будто любит Сайру больше, чем остальные, но Линни-то знала, что это не так.

Свеча как-то странно освещала комнату. Линни почему-то не могла сфокусировать внимание на руке Сайры. Она потёрла глаза и снова постаралась сосредоточиться.

– Да, думала о тебе, – сказала от двери мать Сайры. – Волновалась за тебя.

Рука была явно размытой. Свет больше не выделял её очертаний. Линни сделала глубокий вдох и схватила руку подруги – ничего необычного, рука как рука. Тёплая, как всегда у Сайры. Странно, что она такая нечёткая.

– Сайра! – позвала Линни, невольно начиная паниковать. – Пожалуйста, ответь мне, Сайра!

– Разве ты не понимаешь? – спросил Элиас. – Её забрали Прочь. Здесь осталась только оболочка. Моя мама сказала, что в конце концов она зачахнет. Это может занять несколько дней, а может – несколько месяцев, но мы уже потеряли её. Сайры больше нет. И всё из-за тебя.

Линни приготовилась услышать ещё более жестокие обвинения, но Элиас захлебнулся словами, и плечи у него задрожали. Он быстро отвернулся и, шатаясь, вышел из комнаты.

Что это выглядывает из-под подушки Сайры? Кончик верёвки, слишком хорошо знакомой Линни. До этого момента девочка не знала, что делать, но путы подсказали ей. «То, что случится с тобой, может случиться и со мной». У них одна судьба на двоих, так? Нельзя позволить своей названой сестре-близнецу зачахнуть, пока её украденная душа пребывает в стране Прочь, расплачиваясь за твои грехи. Даже необузданным и невоспитанным людям порой приходится исправлять положение.

Линни низко наклонилась к голове подруги.

– Сайра, послушай, – прошептала она так тихо, что только лежащая девочка могла услышать её, если она вообще способна была слышать. – Мне всё равно, где ты. Где бы ты ни была, дождись меня. Ты должна подождать. Я отыщу тебя даже в стране Прочь. Я найду средство, которое тебе поможет, а потом пойду Прочь и приведу тебя домой, Сайра. Я верну тебя, обещаю. Оставайся на месте и жди меня…

Тyт Линни замолчала и достала из кармана подаренный Сайрой на день рождения пояс. Пояс, сделанный руками подруги. Это лучше, чем путы. Что она тогда говорила? Во сне ей сказали… отдать подарок Линни… сегодня… не ждать…

Вопль боли поднялся из сердца девочки к горлу и стал рваться наружу. Некоторое время она не могла говорить – трудно было сдерживать крик.

Кончиками пальцев она вынула из кармашка на поясе маленький шёлковый бутон. Он мерцал в тусклом свете и согревал ладонь, стремясь раскрыться и снова спеть свою чудесную песню.

– Сайра, – прошептала Линни.

Сайра смастерила для неё эту удивительную вещь. В ней заключена частица их обеих – Сайра ведь сама так сказала.

Не успев даже осознать, что делает, Линни сунула бутон в исчезающую руку Сайры.

– Не отпускай его, – попросила она. – Сайра, держи его. Я найду тебя, только не отпускай цветок.

Потом ей не осталось ничего, кроме как провести ладонью по всё ещё гладкой макушке Сайры и быстро встать.

– Позвольте, – говорила она, проталкиваясь мимо людей, собравшихся в комнате, коридоре и на крыльце. Теперь девочка торопилась. Она начала понимать, что нужно делать, чтобы вернуть правильный порядок вещей.

Линни снова помчалась по дороге, стремясь скорее ухватиться за соломинку определённости.

Мама ждала её на пороге дома со слезами на глазах и с тёплым одеялом в руках, чтобы согреть холодные плечи дочери.

Линни не помнила, когда сбросила это одеяло.

– Мне надо идти, – быстро, чтобы не растерять храбрости, сказала она матери. – Ты говорила, на Равнине есть лекарства? Я пойду за ними. Потому что это я во всём виновата. Голоса должны были забрать меня, а не Сайру.

– Они никого не должны были забрать! – ответила мать с напором, который Линни не привыкла слышать в её тоне.

– Но Сайру всё же забрали, а значит, мне надо идти. Я найду снадобья, которые могут спасти её, и принесу их в деревню.

Легко сказать: спуститься на Равнину, подняться в страну Прочь. Девочка боялась, что если остановится хотя бы на минуту, то обязательно вспомнит, насколько это невозможно. А потому она не останавливалась.

Вместо этого Линни спросила у мамы:

– Расскажешь мне, где на Равнине можно достать лекарства?

Она ведь была уже не ребёнком. А не быть ребёнком значило – совершать смелые, рискованные поступки.

Но тут Линни заметила, как тихо в доме.

– А где папа?

– Ушёл вместе с остальными, – ответила мать. – Они взяли музыкальные инструменты и пошли в самые высокие холмы искать Край страны Прочь – так он сказал. Это их долг, сказал он, постараться с помощью музыки вернуть бедную девочку домой.

– Однако раньше из этого никогда ничего не выходило, – заметила Линни.

Исполнить самую красивую музыку, чтобы выманить блуждающую душу назад в наш мир, – затея, конечно, благородная, но Линни не помнила преданий о том, как потерянную девочку удавалось снова привести в деревню.

– Может, в прошлые разы люди не нашли Края? – предположила мама. – Так можно называть эту топографическую шараду – Край страны Прочь.

Иногда мама Линни говорила как человек, только что пришедший из Равнины.

– Мама, ты заговариваешься, – заметила Линни.

Отец в таких случаях спрашивал: «Это осмысленные слова или просто длинные?»

– Я просто хочу сказать, что холмы бесконечно сморщиваются, а Край находится за складками. На Равнине тебе бы нарисовали карту. А без неё Край найти нельзя.

– Мама, – сказала Линни. Ей хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать этих слов. – Лурку тоже невозможно найти, но ты нашла. Ты пришла в Сморщенную страну мимо всех деревень, расположенных ниже по склонам, тебе становилось всё хуже из-за здешней магии, но ты шла и шла и, несмотря на высотную болезнь, в конце концов нашла нас.

Так гласила легенда. Сейчас Линни с отчаянной надеждой уцепилась за неё. То, что сделала её мама, было практически немыслимо, но ей всё-таки удалось.

– Я действительно нашла тебя, – ответила мать. – Слава богу. Правда, сначала я нашла твоего отца.

И даже посреди этого кошмара на мгновение её глаза озарила улыбка, но тут же погасла, как задутая свеча, едва мама снова посмотрела в лицо Линни.

– Ах, Линни. Я теперь даже не знаю, что в этом мире возможно, а что нет, – проговорила мать. – Мы все дорожим Сайрой.

«Но не так сильно, как я», – подумала Линни, и упрямство, которое, как лесной пожар, захватило весь её страх и горе, стало толкать её вперёд, вперёд, в путь.

– Ну, то, что я собираюсь сделать, вполне выполнимо, – проговорила девочка. – Равнина ведь на самом деле существует, правда? Тyда можно дойти пешком. Иди вниз по холму и придёшь. Я отправлюсь немедленно и принесу лекарства. Не смотри на меня так, мама!

На лице у матери появилось очень странное выражение – словно она решила обмануть мир, убедив всех, что не была ни несчастной, ни испуганной.

– Надеюсь, не босиком?

– Ой! – спохватилась Линни, глядя на ноги.

Пока она натягивала тёплую одежду и завязывала шнурки, мама суетилась на кухне, собирая ей котомку в дорогу.

– Здесь еда и кое-какие вещи, – объяснила она Линни. – Я ждала много лет, когда можно будет вручить их тебе. И ещё я положила подарок тебе на день рождения – он завёрнут в ткань. Я сама его сшила с помощью Дженни. Ах, бедная Дженни! – Она говорила о матери Сайры. – Так что посмотри его, когда будет время. Но ты должна знать, добрая девочка: ты не виновата, и лурка тут ни при чём.

Инструмент лежал на столе, аккуратно уложенный в чистый полотняный мешок. Линни взглянула на него и помотала головой.

– Конечно же, виновата. И дело именно в лурке, – произнесла она и снова вспомнила лежащую на кровати чахнущую Сайру. – Я сглупила.

Мать покачала головой.

– Ах, но ты кое-чего не знаешь, Линни – ну, на самом деле ты много чего не знаешь. Но главное и, может быть, самое важное – я пришла сюда из Равнины, ища тебя. Я появилась здесь, поверив в легенду, что найду Девочку с луркой. Мне казалось, мир нуждается в ней. У меня в голове сложилось представление, какой она может быть. Я, конечно, тогда не понимала, что иду в такое место, где легенды способны сбываться. И вот на свет появилась ты! Ну, теперь речь не об этом. Дело в том, что вина лежит не только на тебе. Ладно, слушай. На Равнине тебе понадобится помощь. Поэтому пойди к своей тёте, моей сестре Мине, которая живёт в Расколотом городе…

Ну и название!

Мама заметила в глазах дочери вопрос.

– Жители двух берегов реки плохо ладили друг с другом и потому разделили город надвое.

– Как яйцо? – спросила Линни. Она имела в виду яйцо в мешочек, с которого близнецам нравилось ложкой срезать верхушку.

Мама удивилась.

– Не совсем. Река стекает со Сморщенных холмов и делает крутой поворот, разделяя сморщенную и равнинную части города…

– Направо или налево? – Неизвестная местность уже начала приобретать очертания в уме Линни.

– Поворачивает налево, – ответила мать, поняв, что речь идёт о направлении. – Когда стоишь на холме и смотришь вниз, то поворот выглядит таким же острым, как угол стола. Будь у нас больше времени, я бы нарисовала тебе карту – это рисунок местности. Потом река течёт через город и берёт вправо, может быть, даже резче, чем в первый раз, и стремится на Равнину.

– Ага, – кивнула Линни, впитывая объяснения. Она, конечно, знала, что их маленький ручей в конце концов впадает в реку, но не имела представления, куда она направляется, когда спускается с Холмов. – Так значит, это река расколола город?

– Русло пересекает город, но раскалывать на части – это людское дело, – сказала мама, и Линни уловила в её голосе незнакомый призвук горькой печали. – Со стороны Сморщенных холмов город называется Излучина, а на другом берегу, на Равнине, лежит та часть, которую мы всегда называли Обитель Ангелов. Как давно я не вспоминала эти названия!

Она протянула Линни клочок бумаги (сделанной собственными руками, с оттиском в виде крошечного цветка на кремовой поверхности).

– Итак, пойдёшь к тёте в Расколотый город. Она позаботится о тебе и подскажет, где найти лекарства. Вот здесь я написала тебе её адрес; береги его, Линни. Я положу его в сумочку с другими вещами – для чего они, думаю, ты поймёшь позже. Ни в коем случае не теряй сумочку.

Линни посмотрела на написанные слова и цифры. Мама потратила много сил, чтобы научить её читать, но эти значки плавали перед глазами, как рыбки в ручье. Обрывок бумаги быстро отправился в котомку, и Линни не успела взять в толк, что там обозначено.

Чуть поколебавшись, мама наклонилась к дочери и прошептала едва слышно, как будто весь мир мог ополчиться на её слова, если бы прослышал о них:

– Подумай, Линни, как ты пойдёшь назад домой. Хотя мне и повезло, Лурку не так-то легко найти. Говорят, она прячется или Холмы скрывают её.

– Я могу отыскать дорогу домой, – заявила Линни с уверенностью, которой вообще-то не ощущала. – Во что бы то ни стало нужно принести Сайре лекарства. Ведь для этого я и отправляюсь в путь. Я обязательно вернусь. По крайней мере, мне так кажется.

Где-то далеко залаяла собака, и мама как будто очнулась от морока.

– Я не хочу тебя отпускать, – сказала она. – Но если ты решилась, то лучше не терять времени. Линни, дорогая моя девочка! Ты хорошо ориентируешься на местности, на это вся надежда.

– И я не могу заблудиться, – добавила Линни.

– Да, – согласилась мама, перекидывая котомки через плечи Линни. Ей удалось пристроить их так, что они не казались тяжёлыми. – Так же, как и я, ты всегда знаешь дорогу. Но если ты действительно пошла в меня, Линни, то это не всегда защитит тебя от чувства потерянности. Поцелуй меня, милая. Ты храбрая девочка. О, ты ещё слишком мала, чтобы проявлять такую отвагу!

– Мне уже двенадцать, – подчёркнуто произнесла Линни. Мама всё время забывает: она уже не ребёнок!

– Ты моложе, чем должна быть, дорогая. Ну, тут уж ничего не поделаешь. Помни, что, куда бы ты ни отправилась, моя любовь всегда с тобой. Ты действительно та девочка, которую я искала в Сморщенных холмах.

И Линни снова вышла в ночь. Мать открыла ей дверь. Вот они ступили за порог и пересекли двор, и мать дрожащей рукой уже открывала ворота.

– Быстро, осторожно, скорее! – напутствовала она дочь, и вот Линни уже за воротами.

Попрощалась ли она хотя бы? Не помнится.

Однако когда девочка завернула за угол, в её озадаченном разуме всплыла одна беспокойная мысль – но было уже поздно что-то предпринимать.

5
Растяпа Элиас

Как оглушённая, Линни минут пять шла по дороге; потом собака снова залаяла, где-то ещё дальше, чем в первый раз, и девочка решила, что лучше ей пойти по лесу, где она со своими котомками странника не будет выделяться как белая ворона. И может быть, если постараться и хорошо спрятаться, ей удастся бросить последний взгляд на отца перед тем, как спуститься из Сморщенной страны на Равнину. Она хотела попрощаться с отцом. От этой мысли сердце у девочки сжималось, и она прибавила шаг, чтобы вытряхнуть её из головы. Однако не успела она войти в лес, как кто-то поблизости споткнулся о корень дерева и с довольно громким и смутно знакомым «Ой!» врезался (судя по звуку) в ствол. Линни быстро повернула голову и, конечно, сразу узнала, кто тут пыхтит.

Это был растяпа Элиас.

Девочка отскочила с его дороги, но лунный свет уже просочился сквозь ветви над головой и выдал её.

– Линни? – окликнул Элиас. – Это ты? Что ты здесь делаешь?

– Прогуливаюсь в лесу, – ответила Линни. Одной из её плохих привычек было всегдашнее непреодолимое желание поддеть Элиаса. – А тебя каким ветром занесло?

– Но как ты сюда попала? Тебе нельзя ходить так высоко.

Линни не на шутку озадачилась.

– О чём ты говоришь? – переспросила она. – Ничего мы не высоко. Мы на границе папиного участка леса. Вон с того дерева в прошлом году он срезал ветку, чтобы вытесать колки для лурки. Ты что, не помнишь?

Элиас осел на землю и закрыл руками голову. Видимо, здорово он треснулся о тот ствол.

– Я иду уже несколько часов, – проговорил мальчик. Он действительно настолько устал, что даже был не таким надоедливым, как обычно. Линни это понравилось. – Шёл вверх и вверх по холму. Как я мог оказаться здесь, у самой деревни?

Линни присела рядом с ним на корточки, котомки неуклюже прыгали по бокам. Когда человек заблудился, он почему-то всегда теряет присутствие духа. Линни уже такое наблюдала.

– И куда ты направлялся? – Потом она увидела у него за спиной лурку и сама всё поняла. – А, ясно.

Элиас шёл Прочь. Надеялся найти потайное место, куда не так-то просто попасть, в вышине, где Сморщенные холмы заканчиваются и начинается Край. Хотел попытаться исполнить сладкозвучную песню, чтобы вернуть украденную душу Сайры в этот мир (хотя раньше такого ещё не бывало). Деревенские мужчины, без сомнения, не взяли его с собой. Какой им толк от растяпы Элиаса?

Но Линни понимала его чувства. Он, конечно, неуклюжий и вообще недотёпа, но даже такому человеку обидно, когда мужское население деревни без него отправляется спасать девочку, которую, как ему кажется, он любит больше всех. Однако из-за этого Линни опять захотелось его подколоть. Не верилось, что самое очевидное решение не пришло ей в голову.

– Слушай, Элиас! – сказала она. – Только я могу песней вызволить душу Сайры из страны Прочь! Я знаю её, как никто другой, и уверена, что смогу найти её. Ей нравятся мои песни. Если я сыграю, она выйдет. Мне сразу надо было об этом подумать и в первую очередь попробовать пойти таким путём.

Линни ожидала, что Элиас скажет грубость или шлёпнет её, но он только смотрел на девочку в темноте, придавленный усталостью.

– Я потерялся, – объяснил он. – Пытался идти за твоим отцом, но Холмы начали чудить, и в конце концов я оказался здесь. Всё равно это безнадёжное дело. Холмы не пустят людей так далеко. Я слышал разговоры мужчин, когда они выдвигались в путь. Они сказали, что на самом деле никому не известно, как попасть Прочь. Это всё равно что жить на дне блюдца со скользкими краями. Так они выразились. Никто даже не знает, где именно находится страна Прочь.

– Я знаю, – возразила Линни. – И могу дойти туда.

– Врёшь, – ответил Элиас.

В общем-то, да. Насчёт этого Элиас был прав. Но Линни поразмыслила и решила, что это враньё скорее обнадёживающее, чем безумное. Раньше она уже заходила в Холмах довольно далеко и замечала, как они пытаются сбить путника с дороги. Но Линни никогда не терялась в лесу.

Зато если она сумеет найти Сайру в стране Прочь и привести её домой, то не придётся одной спускаться на Равнину. От этой мысли горло перехватило, и девочке пришлось дышать размеренно, чтобы не зарыдать.

Итак, решено. Линни вскочила на ноги, уже разрабатывая в голове новый маршрут. Прикинула, как расположены Холмы и где углубляются сморщенности. Где-то высоко, в самой сморщенной части Холмов, находился Край страны Прочь. Хорошо, она найдёт его. Пойдёт всё время вверх по Холмам и наконец как-нибудь достигнет цели.

– Эй! – окликнул её растяпа Элиас. – И куда ты собралась?

Линни, не обращая на него внимания, прикидывала высоту склонов.

Но Элиас с шумом потопал за ней. Он никогда не умел ходить по лесу так же тихо, как Линни и Сайра. Даже олени всегда разбегались от страха, когда неуклюжий Элиас пробирался сквозь кусты, и мальчик останавливался с обиженным видом, потому что ему нравились олени. Он вообще любил всякую живность. Ягнята без опаски подходили к нему, чтобы потереться курчавыми мордочками о его ноги. Он просто очень сильно шумел и не знал, как найти дорогу.

– Ступай тише, – бросила Линни через плечо. – Ты меня выдашь.

Ещё одна ложь – никто их, конечно, не услышит. Но ветки уже не так громко трещали под ногами Элиаса.

– Слушай, Линни, – сказал он, часто дыша и едва поспевая за ней, – а что это у тебя за спиной?

– Вещи, – ответила Линни.

Теперь, когда девочка тащила котомки в гору, они стали казаться тяжелее. Но если спрятать их под каким-нибудь деревом, придётся возвращаться за ними перед спуском на Равнину. Это в том случае, если она не найдёт Край страны Прочь.

Пока Линни пробиралась по знакомому лесу, ей не нужно было особенно думать, куда идти: она шла, наклонившись вперёд, по тропинке, вьющейся мимо её старой мастерской, не приближаясь к ней, чтобы Элиас не увидел её потайное место и не начал задавать вопросы.

Дальше нужно было взять немного вправо. Линни остановилась у журчащего ручья, высматривая, где лучше его пересечь, и заметила, что небо понемногу начинает светлеть. Тёмная ночь миновала. Это почему-то застало девочку врасплох. Значит, время бежит незаметно! А казалось, оно должно было остановиться в ту самую минуту, когда Голоса пришли за Сайрой. Ход всех остальных вещей прервался – почему же время шло вперёд?

Линни резко тряхнула головой, чтобы прояснить мысли, и поспешила к дальнему берегу ручья ещё быстрее, чем шла; Элиас силился угнаться за ней.

Как только пересекли ручей, девочка почувствовала, как дорога становится всё тяжелее. Элиас недовольно заворчал.

– Голова болит, – пожаловался он. – Ты уверена, что знаешь, куда идти?

– Ш-ш-ш, – прошептала Линни. – Конечно, уверена.

Чем больше врёшь, тем легче у тебя это получается. Откуда ей знать, как попасть Прочь? Умение ориентироваться в лесу не означает, что тебе известно расположение всех мест на свете, даже тех, где никогда не был. Но зато Линни знала, как идти по земле, которая все больше углубляется и становится труднопроходимой.

– Разве мы ещё здесь не были? – заныл Элиас.

Он почти догнал девочку, когда она остановилась, прислушиваясь к голосу земли, чтобы понять, куда идти дальше.

– Туда? – задумалась Линни. – Нет.

– Мне тут не нравится. Все лощины выглядят одинаково.

Линни огляделась. Слова Элиаса удивили её, потому что дорогу она находила интуитивно и даже не видела ничего вокруг.

Окрестности заливал густой серый мрак предрассветного часа, звёзд уже не было видно, но и утро ещё не наступило. Линни и Элиас стояли в очень маленькой долине. Во всех направлениях от неё разбегались узкие ущелья, отчего казалось, что весь ландшафт пошёл трещинами. Осмотревшись, девочка подумала, что человеку, в отличие от неё способному заблудиться, в этом месте легко растеряться. Обычно она не пыталась встать на место, и от усилия увидеть мир таким, каким он представлялся Элиасу, у неё закружилась голова. Чтобы прийти в себя, Линни поморгала и услышала, как совсем близко её спутник тихо произнёс:

– Я уже не понимаю, какая дорога ведёт наверх, а какая вниз. А ты?

– Ш-ш. Не отвлекай меня. Тyда.

Но как только она двинулась с места, Элиас взвизгнул, и пришлось возвращаться к нему.

– Ты свернула за угол, – заныл он. Глаза у него были вытаращены. – Я не видел, куда ты пошла.

– Тогда держись, – сказала Линни и протянула ему руку.

Пришлось замедлить шаг. Элиас положил руку ей на плечо – хорошо хоть, он не опирался на неё всем весом, потому что, отягощённая котомками, которые тянули её к земле, Линни была не расположена тащить на себе ещё и этого растяпу.

Она побрела дальше. Выражение Элиаса «свернуть за угол» заставило Линни по-другому посмотреть на окружающий пейзаж – узкие каньоны действительно стали похожи на углы. Проходишь мимо дерева – и словно сворачиваешь за угол; и так идёшь от одного дерева до другого, все они совершенно разные, и одно из них усижено золотыми птичками, уже начавшими приветствовать щебетом наступающее утро. А потом сворачиваешь за очередной «угол» и снова видишь там ручей, который занимает большую часть ущелья, если можно назвать так крошечную расселину. А за следующим поворотом следующее дерево, высокое и узкое.

– Ой, помогите, – хныкал Элиас, рука его дрожала на плече у Линни. – Пожалуйста, помогите кто-нибудь. Мы заблудились. Совсем пропадаем.

Он обращался к каким-то воображаемым людям, так что девочка не стала принимать его нытьё всерьёз. Местность была такой сморщенной, что приходилось тщательно сосредотачиваться, чтобы почувствовать, какая дорога ведёт выше (и глубже).

Наконец они забрались на очередные скалы, снова повернули и оказались в расщелине размером не больше, чем шкаф. Стоя посередине, можно было дотронуться до всех стенок. Но (Линни ощущала это нутром), если сделать ещё шаг, окажешься совсем в другом месте. А впереди творилось что-то странное со светом: там было всё размыто, словно они зацепили взглядом мир до того, как он окончательно сформировался.

– Не двигайся, – сказала Линни Элиасу и очень осторожно, стараясь не шевелить ногами, скинула с плеча тот мешок, в котором лежала лурка.

– Что это ты задумала? – шёпотом поинтересовался Элиас, и зубы у него слегка застучали.

– Ш-ш-ш, – произнесла Линни.

Девочка вынула лурку и сунула её под правый локоть. Пальцы левой руки немного помедлили на струнах, подбирая ноты. Потом правая рука ущипнула струну, и звук наполнил этот угол-каньон, набрал силу, отразился от стен и перелился через края.

– Нельзя этого делать! – прошептал Элиас девочке в ухо. – Ты с ума сошла! Что ты вытворяешь?

Но Линни прищурившись всматривалась в муть, которой заканчивалось ущелье. Звук лурки что-то изменил в находившейся впереди скале, девочка была в этом уверена. Она сыграла ещё две ноты, чтобы посмотреть, что будет дальше.

А дальше вокруг них вдруг поднялся ветер, словно воздух навострил уши и заинтересовался музыкой. Скала слегка задрожала. Затряслась сильнее. И истончилась.

Рука Элиаса трепетала на плече девочки.

Линни по-прежнему вовсю старалась не замечать мальчишку. Она покосилась на струны, попыталась сложить ноты в мелодию. Вчера днём ей это превосходно удавалось, так что и сейчас должно было получиться.

Прозвучали несколько красивых звуков подряд – а вот, не забыла! Линни с ликованием посмотрела наверх, и скала перед её глазами мгновенно растаяла в воздухе и стала частью другого пейзажа, туманного, непроницаемого, где на краю чего-то сидел кто-то, поворачивая голову…

Но пока пальцы девочки неуверенно перебирали струны, произошло сразу много событий. Ветер, вертевшийся вокруг её головы, что-то щебеча, в один миг прекратился и сменился полной тишиной, которая была хуже шума. Голоса вернулись. А может, они уже давно были здесь.

Некто в другом месте обернулся и, вероятно, протянул руку, но всё замерцало, и стало совсем плохо видно. А из-за дрожащих в воздухе призрачных Голосов трудно было сосредоточиться. Они бормотали повсюду, на чём-то настаивая, упорно и неотступно. Отзвуки этих Голосов мешали думать, и видимость ухудшалась всё больше. Линни очень хотела разглядеть, что там впереди, потому что была почти уверена: там, за мерцанием, кто-то есть.

Она сделала шаг вперёд, расталкивая локтями последние осколки скал и протягивая руку к фигуре, которая находилась одновременно там и не там и тоже тянулась, тянулась к ней.

– Сайра? – прошептала Линни, и даже такой слабый звук грубо нарушил тишину, созданную Голосами.

На мгновение девочка ясно почувствовала, как тонкие пальцы коснулись её руки, прижав что-то мягкое и прохладное к её ладони, вроде послания, и с радостной поспешностью Линни подумала: «Выходит, у меня получилось, это Сайра, Сайра…»

И вдруг кто-то с криком схватил её со спины – это был Элиас. Зачем он это сделал? Что он задумал? Между ним и какой-то невидимой и неслышимой сущностью завязалось нечто вроде борьбы, и Линни оказалась в середине, как льняное семя, подхваченное вихрем. Ветер снова вернулся, теперь он визжал.

Тем временем Элиас, этот растяпа, выхватил из рук у Линни лурку и стал размахивать ею, крича какую-то чепуху:

– Убирайтесь! Убирайтесь! Вы её не получите! Это я! Это я играл!

– Нет, не ты, – буркнула Линни, но тщетно: Элиас продолжал вопить.

Тогда девочка сильно дёрнула к себе прекрасную лурку, которая принадлежала ей, потому что она сама смастерила её, потянула инструмент на себя, но Элиас держал его крепко, и что-то с ужасным треском оторвалось, а что-то ещё ударило Линни по голове, и скалы в конце ущелья снова отвердели и стали больно царапать вытянутые руки Линни, и она бы закричала от боли, но вокруг всё завертелось, девочка потеряла равновесие, перевалилась через какой-то край и под истошный крик ветра пропала…

6
Крутые повороты

Линни несколько раз пыталась открыть глаза и каждый раз видела разные картины: скопление деревьев с уходящими в голубое небо острыми вершинами; муравей, с невероятным, душераздирающим терпением ползущий вверх по стволу; встревоженное лицо в синяках, которое смотрит на неё и что-то произносит. Девочка понимала, что должна узнавать это лицо, и попыталась вспомнить, почему она спит и где находится, но от размышлений заболела голова, поэтому Линни больше не пробовала открыть глаза и пряталась в темноте, пока мир вокруг не перестал кружиться.

– Линни, – позвал её кто-то потом.

Она ожидала услышать не этот голос. Он принадлежал не Сайре и не маме. Линни снова заставила себя открыть глаза и увидела, что свет изменился, день клонится к вечеру и лицо, которое смотрит на неё с такой тревогой и растерянностью, – это лицо растяпы Элиаса. Только в этот миг он вовсе не выглядел недотёпой – он весь был покрыт пылью и казался потрёпанным. Кроме того, Линни внезапно поняла, что чувствует себя так, словно упала с обрыва в реку. Всё тело ныло, как побитое, и руки жгло.

– Ой, – произнесла она, стараясь посмотреть на руки. Левую кисть ей кто-то замотал куском ткани, а правая рука крепко сжимала что-то маленькое и мягкое. – Элиас?

– Ты узнала меня? Пришла в себя?

В голосе его прозвучали огромное облегчение и усталость. Всё это приводило в замешательство. Беспокоиться о Линни – это было не похоже на Элиаса. «Я, наверное, чуть не умерла», – подумала Линни. Другое разумное объяснение в голову не приходило.

– Где мы? – спросила девочка, поскольку на самом деле не понимала, что само по себе было странным для неё чувством. Сюда она попала, вероятно, когда была без сознания.

– Не знаю, – ответил Элиас. – Когда эти ужасные Голоса схватили тебя, мне кажется, я слегка ошалел. А потом как тряхнуло, я упал, и мы как будто прокатились мимо всех углов сразу. Понятия не имею, где мы остановились, но думаю, гораздо ниже Лурки. Я здесь никогда не был.

Линни стала вспоминать. Она нахмурившись посмотрела на Элиаса, но тут же поморщилась: всё лицо болело.

– Я почти дотянулась до неё, – сказала она, припоминая произошедшее. Пальцы на правой руке хранили собственную память: они крепко сжимались, так, будто, держась за что-то, могли изменить прошлое. – Она была совсем рядом. Кажется, я даже коснулась её. Но ты схватил меня и всё испортил.

– Никого ты не касалась, идиотка, – ответил Элиас. Это уже было на него похоже. – Ты вынула свою дурацкую лурку, и в одну минуту они чуть не схватили тебя. Мне нужно было остановить тебя быстрее, но в голове помутилось. Это я должен был играть. Но сейчас уж поздно. У нас ничего не вышло, и теперь она ушла насовсем, по-настоящему.

Мальчик сердито и с отчаянием вскочил и ушёл в лес. Линни проводила его взглядом, и от поворота головы в дополнение к другим неприятным чувствам перед глазами всё поплыло – девочка даже испугалась, что серьёзно ранена. Но она спокойно полежала, и, когда Элиас вернулся с котелком расплёскивающейся воды, опасения прошли.

Линни узнала котелок и задумалась о том, где остальные её вещи, но пока не могла осмотреться вокруг, чтобы найти их.

Поэтому она продолжала лежать, прокручивая в голове тревожные мысли. Правду ли сказал Элиас? Действительно ли её чуть не заманили в страну Прочь? Трудно было припомнить подробности.

Левая рука пульсировала от боли. Пальцы правой руки по-прежнему не разжимались, стискивая что-то. Казалось, что в руке ничего нет.

– Что такое? – спросил Элиас, взглянув на неё. Так же внимательно он относится к ягнятам и котятам, подумала Линни, – всегда замечает, когда животное беспокоится.

– У меня что-то в руке, – объяснила девочка. – Но пальцы не двигаются, и я не могу разжать кулак.

– Так было весь день, – сказал Элиас, осторожно указывая на её руку. – Это судорога, потому тебе и кажется, что внутри что-то есть. Давай я попробую сделать, как моя мама.

Он сел рядом и начал растирать пальцы по одному, возвращая в них жизнь. Когда Линни взвизгнула, мальчик покачал головой.

– Извини, будет немного больно, – проговорил он, но не зло. – Просто кровь возвращается, и онемение проходит. Ой, погоди…

Он наклонился над её рукой.

– Что это?

Линни повернула голову, стараясь рассмотреть, что увидел Элиас, но к горлу снова подступила тошнота.

– Платок? Нет. Цветок? Почему ты…

– Отдай! – сказала Линни. Потому что она внезапно всё вспомнила и поняла, что это: чудесный шёлковый бутон, который Сайра смастерила для неё из жатого шёлка. Подарок на день рождения. – Мне дала это Сайра.

– Сайра? – удивился Элиас. – А что это? Выглядит очень странно.

Линни с трудом присмотрелась: не один, а два шёлковых бутона плавали у неё перед глазами. И когда она героическим усилием сфокусировала зрение и двоящиеся образы слились в один, цветок всё ещё казался ей сотканным из прозрачного и зыбкого розового дыма.

– Верни его мне, – произнесла Линни, закрывая плохо видящие глаза. – Сайра подарила мне этот цветок на день рождения, а я отдала его ей, вернее её оболочке, в её комнате в Лурке, а потом, когда я нашла её… почти нашла… в стране Прочь, она вроде как отдала мне его назад… и у меня кружится голова, Элиас, так, как будто я выпала из мира в пустоту…

– Лежи спокойно, – сказал мальчик.

Линни почувствовала, как он снова сунул ей в ладонь полупризрачный бутон, и задремала.

В следующий раз она открыла глаза, чувствуя себя немного лучше. Она снова разжала руку, и хрупкий, как дым, розовый бутон распустился у неё на ладони, словно в него вдохнули магию. Видимо, Сайра так крепко сжимала этот шёлковый цветок в кулаке, что он оказался вместе с нею в стране Прочь, и за время, которое бутон провёл в том невозможном месте, он изменился. Линни бережно положила его в кармашек на сумке и повернулась к Элиасу. Он копошился слева, колдуя над веточками и сухой травой.

– Что ты делаешь? – спросила девочка.

– Готовлю ужин, – ответил мальчик. – Не похоже, что ты в состоянии идти домой.

– А ты умеешь? Разводить костёр, готовить?

– Ну как же. А ты?

Линни покачала головой и поморщилась. Элиас высек искры из огнива и, опустившись на колени, аккуратно раздул маленькое пламя. Она никогда не видела на его лице такого выражения тихой сосредоточенности – как у её отца, когда он полирует особенно хороший кусок дерева.

– Мама говорит, ты не можешь считаться взрослым человеком, пока не умеешь накормить себя и ещё по крайней мере шесть человек, – сказал Элиас. Подкладывая веточки в огонь, он даже слегка улыбнулся. – И это не случайное число! У нас такой порядок в семье: все по очереди готовят еду. Всего нас семеро, и мой день – среда. Так что я поднаторел в этом.

Пламя разгорелось и затрещало. Элиас продолжил изучать содержимое котомок Линни, вынимая всё съедобное.

– Можно у тебя спросить, Линни, зачем ты носишь с собой котелок, если не умеешь готовить? Чтобы кого-нибудь хрястнуть им по башке?

В другое время девочка рассердилась бы на такие слова, но сейчас у неё не было на это сил.

Вопрос, однако, был закономерный. Какой прок от её поклажи, к чему она? Все эти вещи так же бесполезны, как и сама Линни. Вздумала изготавливать запретные инструменты, которые навлекают проклятие на самых любимых ею людей. Хвасталась, что не может заблудиться, и вот пожалуйста – сбилась с дороги. Да и вообще, зачем постоянно знать, где находишься, если не можешь найти путь к спасению лучшей подруги, которая потерялась где-то за границами мира?

Что останется от Сайры после того, как она проведёт столько времени в стране Прочь?

– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовался Элиас.

Видимо, Линни громко всхлипнула. Девочка разозлилась на собственную слабость, приподнялась с земли и села, опершись спиной о ближайшее дерево. Пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы прояснить мысли, но из такого положения удалось охватить взглядом окружающую местность. Линни различила очертания холма, лежащего внизу; с одной стороны от него через деревья виднелся горный хребет.

– Ну надо же! – удивилась она. – Как мы сюда попали?

– Разве ты не помнишь? Холмы выплюнули нас, – ответил Элиас. – Ну, что-то в этом духе.

– Мы так далеко от хребта, – произнесла Линни. – Я не помню, чтобы мы долго шли.

Они находились намного дальше пограничных деревьев.

– Да нет же, говорю тебе: нас буквально вышвырнуло. Это было довольно странное ощущение. И мне пришлось тащить на себе тебя и все твои вещи.

– Жуть.

Линни не особенно порадовало, что Элиас тащил её на себе, и она постаралась выбросить это из головы.

– Ты пробовал воду, которую принёс из ручья? – спросила девочка. – Это наш ручей?

– Попробуй сама. Тебе всё равно нужно много пить, чтобы встать на ноги. Так моя мама говорит.

Он выудил из котомки миску, зачерпнул ею воды и передал Линни. Вода была холодной, со слабым привкусом болотной мяты и послевкусием, напоминающим тост с маслом. Ручьи в Сморщенных холмах всегда отдают предпочтение каким-то вкусам, хотя иногда экспериментируют.

– По большей части это вода из нашего ручья, – заключила Линни, ощутив знакомый вкус тоста. – Но, похоже, в него влился другой. Мы, вероятно, очень далеко от деревни. Точно за пограничными деревьями.

– Ты ведь найдёшь дорогу назад? Утро вечера мудренее, как говорит моя мама. К завтрашнему дню ты отдохнёшь и сможешь идти. Допивай.

Как ему это удалось? В котелке уже что-то булькало и аппетитно пахло супом. Линни тут же забыла о тошноте, и капризный желудок заурчал от голода.

– Вообще-то я пока не собираюсь домой, – сказала Линни.

Элиас недовольно изогнул губы. Всё-таки он растяпа.

– Хочешь сбежать? – спросил он. – Глупо. Так поступают маленькие дети, когда их кто-нибудь обидит.

– Я не глупая, – ответила Линни со всем возможным в её слабом состоянии достоинством. – У меня важное дело. Мне нужно спуститься в Расколотый город.

– Хочешь сказать, что пойдёшь в Излучину? На край Равнины? Здорово придумала. Поешь супу. Ничего особенного, но по крайней мере горячая пища.

Линни догадалась, что он ей ни чуточки не поверил. Но потом Элиас налил ей своего чудесного супа, и через несколько минут ей пришлось простить его.

Доев, девочка сказала:

– Я иду в город, чтобы достать снадобья для Сайры. Мама сказала, что на Равнине её бы вылечили. Вот я и решила отправиться туда.

Элиас удивился. Линни видела, что он переосмысляет всё, что думал о ней.

– Ты собираешься идти в Излучину одна? – медленно произнёс он. – Это очень далеко. И ты сама говоришь, что не умеешь ни огня развести, ни еды себе приготовить. Ты сумасшедшая.

– Сайра мне как сестра-близнец, – возразила Линни. – Голоса должны были забрать меня, а не её. Тебе это хорошо известно. Я должна всё исправить. Я пообещала Сайре, что спасу её, и не отступлю от своего слова.

Элиас задумчиво хмыкнул.

Он больше не следил за костром. Небо уже темнело. Как быстро прошёл день с тех пор, как они потерпели неудачу на Краю страны Прочь. Хотя у девочки было впечатление, что это произошло сто лет назад.

– Ложись спать, – посоветовал Элиас. – Завтра ты, возможно, передумаешь. К тому же… Да ладно, неважно.

– Что неважно?

– Я тоже дал Сайре обещание, – продолжил Элиас, отворачиваясь и заливая костёр водой из ручья. Оба знали, что в лесу нужно быть осторожными с огнём.

Линни была рада, что стемнело, – она закатила глаза, и Элиас, этот сентиментальный растяпа, не заметил.

Ну кем он себя возомнил?

Деревья уже устремили острые верхушки в море ярких звёзд. Элиас свернулся клубочком и мгновенно уснул, как один из щенков, которые всегда дремали по углам в переполненном доме доброй Моллин.

Может быть, утром она улизнёт одна, размышляла Линни, засыпая, и тут же вспомнила, что они находятся за пограничными деревьями и что Элиас, скорее всего, не сможет найти дорогу к дому. Потом мысли её спутались, и наконец девочка вообще перестала о чём-либо думать.

Однако через мгновение – или так ей показалось – Линни распахнула глаза. Сердце стучало, как дятел по дереву. Утро смыло с неба звёзды, и кто-то только что дико, испуганно кричал неподалёку, где-то внизу по склону, вроде бы около ручья.

– Что это? Что случилось? – в тревоге спросила девочка, поворачиваясь, чтобы разбудить Элиаса.

Но на том месте, где вчера уснул мальчик, была только коричневая земля, усыпанная сосновыми иголками. Элиас исчез.

Тот крик – его крик? – повис в воздухе.

Линни вскочила, нащупала в кармане нож и только на полпути к ручью, скользящему между деревьями, заметила, что голова больше не кружится и в глазах не двоится. Слава богу! Иначе пробираться по лесу было бы очень трудно.

Линни умела двигаться бесшумно, это уж точно. Она столько времени провела на природе, что поневоле научилась обходить хрустящие веточки. Девочка не выходила из-под укрытия лесного полога и неподалёку от берега ручья стала всматриваться и вслушиваться, тихо переходя от одного дерева к другому. Вскоре до неё снова донёсся шум – два коротких крика, протестующий восклик и ещё какой-то звук, который Линни не могла истолковать на расстоянии. Буквально слыша стук своего сердца, она как можно быстрее пробралась между деревьями и, поднявшись на небольшую горку, увидела на противоположном берегу тесную кучку людей. Линни быстро пересчитала их: пятеро, все в сером без единого яркого пятна. Оставалось только догадываться, зачем взрослым людям рядиться в одинаково скучную уродливую одежду.

Но больше всего в этих серых людишках встревожила Линни не их невзрачная одежда. Её насторожило, что они, сгорбившись, стояли в кругу и беспокойно спорили, кашляли и сердито, нервно размахивали руками. Девочка подкралась к удобно расположенному кусту и попыталась расслышать, о чём они говорят, но не могла уловить подробностей. Собравшиеся ругали друг друга дураками, идиотами и словечками покрепче. Линни пыталась разобрать, по какому поводу они так ожесточённо спорят, и тут один из незнакомцев раздражённо отошёл в сторону, и она смогла увидеть, вокруг чего они собрались. В середине круга на коленях стоял бедный Элиас. Кто-то из серых, вероятно, сбил его с ног, и он пытался подняться, одной рукой упираясь в землю, а другой потирая голову.

– Говорю вам, это маленький шпион маджи, – сказал один мужчина, вытирая пот со лба. Слово «маджи» он выплюнул, как грязное ругательство. У него был хриплый грубый голос, и между словами он порывисто глотал ртом воздух.

Они все выглядят больными, подумала Линни: бледные, шатающиеся, словно едва держатся на ногах. Но это не делало их менее опасными. Больные животные агрессивнее здоровых – это Линни знала по опыту наблюдений за лесными обитателями.

– Идиот безмозглый! Куда мы из-за тебя вляпались? – прошипел другой человек – Линни не сразу поняла, что это женщина. Она почему-то злилась на предыдущего мужчину. – Ну давай, свяжи ему руки, теперь мы тут застрянем.

– Они с нами не церемонятся и берут нас в плен при первой возможности, – недовольно пробурчал первый. – А этот явно много знает. Например, где здесь что расположено. Правда, маленький маджи?

Элиас что-то пробормотал, и мужчине это не понравилось. Он замахнулся на него, но женщина отдёрнула его руку. Видимо, она была у серых главной.

– Ну расскажи нам, мальчик: ты пришёл сюда с друзьями?

Элиас помотал головой.

– Нет, – ответил он, – один.

Линни слышала, что он изо всех сил пытается скрыть дрожь в голосе. «Молодец, растяпа!» – подумала она.

– Остановитесь и раскиньте мозгами, – сказала остальным серая женщина. – Высотная болезнь лишила вас разума. А ещё называете себя землемерами! Что нам теперь с ним делать, тупицы?

– Мы отнесёмся к нему лучше, чем они обращаются с нашими. Помните ту женщину-офицера, которую они забрали несколько лет назад? От неё осталась только форма, аккуратно сложенная под скалой.

– Не говори ерунды, – ледяным голосом отозвалась женщина. – Нельзя отпускать его. Подумай своей головой.

– Могу поспорить, что он приведёт нас в затерянную деревню. На вид он пришёл сверху, из этих абсурдных Холмов. С его помощью мы сможем нанести на карту большой участок земли. Эй, парень! Откуда ты?

Но Элиас только чуть покачнулся на коленях и не сказал ничего отчётливого.

– Оставьте его пока, – велела женщина. – Он всё равно связан. Остальные за мной. Быстро.

Серые отошли поодаль и продолжили свой раздражённый спор. Они явно не хотели, чтобы бедный пленник услышал их разговоры. Элиас тем временем пытался развязать верёвки на запястьях и кисло качал головой – ничего не получалось.

Линни вспомнила о лежащем в кармане ноже. Она тайком перебежала вперёд к скале, находившейся поближе. Что делать? Если бросить нож Элиасу, то он скорее ударит мальчика по голове, чем попадёт ему в руки. Ладно.

Придётся перебраться через ручей и самой разрезать верёвки.

Bepul matn qismi tugad.