Kitobni o'qish: «Тихая ночь»

Name: Тихая ночь
Author: Энн Кливз
ISBN: 978-5-04-243573-7

Энн Кливз

Shrift:

Ann Cleeves

White Nights

* * *

By arrangement with John Hawkins & Associates, Inc., New York

* * *

Ингрид Юнсон с благодарностью за прекрасные дни на Ганглзунде

Благодарности

Спасибо всем, кто помогал мне с этой книгой. Элен снова так подробно рассказала об осмотре места происшествия, что даже я разобралась. Сара и Мозес свежим и опытным взглядом прочитали черновик. Сара Тернер поощряла меня, когда я только задумала серию о Шетландах. А Джули превратила редактирование в удовольствие.

Пролог

Пассажиры потоком хлынули с круизного лайнера на берег. На них были легкие куртки, солнцезащитные очки и небрежно повязанные на плечах свитера – всех предупредили, что погода здесь, на севере, непредсказуема. На фоне огромного судна, стоящего на причале Моррисона, город казался карликовым. Лайнер с несколькими рядами иллюминаторов, у каждого собственный балкон, сам выглядел плавучим мегаполисом. В полдень в Леруике слепило солнце, отражаясь в неподвижной воде, и при взгляде на сверкающе-белый корпус судна приходилось щуриться. На парковке уже ждал целый караван автобусов: туристов повезут к археологическим раскопкам на юге, к птичьим скалам, где можно сфотографировать тупиков, а затем – на экскурсию в ювелирную мастерскую. Где-то по пути их ждет «чай по-шетландски» – с плотным перекусом.

У сходней их встретил артист. Живая инсталляция или актер уличного театра – трудно сказать. Худощавый мужчина в костюме Пьеро, с клоунской маской на лице. Он не произнес ни слова, лишь разыграл для гостей пантомиму. Театрально поклонился, прижав одну руку к животу, а другую грациозно опустив к земле. Туристы заулыбались. Они были готовы развлечься. В большом городе полно попрошаек и странных личностей, и безопаснее всего отвести взгляд, но это ведь Шетландские острова. Безопаснее места не придумать. К тому же туристам хотелось пообщаться с местными. Иначе откуда возьмутся байки, чтобы потом рассказывать дома?

У клоуна была бархатная сумка, расшитая блестками. При каждом движении она мерцала как новогодняя мишура. Он перекинул ее через плечо – так пожилые дамы, опасающиеся карманников, носят клатчи. Он вытащил из сумки пачку листовок и начал раздавать их толпе.

Тут-то все и стало ясно. Рекламный трюк. Выходит, это место не так уж отличается от Лондона, Нью-Йорка или Чикаго. Но туристы не растеряли хорошего настроения. Они же в отпуске! Они разобрали яркие листовки и принялись читать. У них был свободный вечер в Леруике – может, стоит сходить на представление? Этот парень явно умел очаровывать. Он вызвал у них улыбки, несмотря на жутковатую маску.

Погружаясь в автобусы, они увидели, как он скрылся в узком переулке, ведущем в город. И по-прежнему раздавал листовки прохожим.

Глава 1

Джимми Перес мельком заметил уличного артиста, проезжая по городу, но не придал этому значения. В голове у него крутилось другое.

Он только что прилетел на аэродром в Тингволле после короткого отдыха на Фэр-Айле, на родительской ферме. Три дня мама его баловала, а отец ныл про цены на овец. И, как всегда после поездки домой, Джимми недоумевал, почему с отцом так сложно найти общий язык? Никаких ссор, открытой вражды, но каждый раз он уезжал с противной смесью вины и ощущения собственной несостоятельности.

А еще работа. Гора бумаг, которая наверняка уже ждет на столе. Отчеты Сэнди Уилсона по расходам – на их заполнение уйдет целый день. Доклад для прокурора по поводу тяжких телесных в баре Леруика.

И Фрэн. Он договорился заехать за ней в Рейвенсвик в половине восьмого. Нужно было успеть домой принять душ. Это ведь свидание, да? Первое настоящее. Они полгода проводили время вместе как друзья, но сейчас он нервничал, словно подросток.

Он подъехал к ее дому минута в минуту, с мокрыми волосами, в неудобной новой рубашке – жесткой, накрахмаленной, со следами складок от упаковки. С одеждой у него всегда было напряженно. Что надеть на вечеринку по случаю открытия художественной выставки? Когда женщина, которая сводит тебя с ума, – одна из участниц? Когда надеешься, что к концу вечера она окажется с тобой в постели?

Фрэн тоже нервничала. Это стало ясно, как только она села в машину. На ней было что-то облегающее и черное – настолько элегантное, что Перес не верил в свою удачу. Потом она улыбнулась коронной улыбкой, от которой у него все внутри переворачивалось, будто он три часа болтался на «Добром пастыре» в штормовой ветер. Перес сжал ее руку. Хотел сказать, как она ослепительна, но не нашел слов, не звучавших бы пошло или снисходительно. Так они и доехали до Биддисты в молчании.

Галерея называлась «Сельдяной дом» – раньше здесь сушили рыбу. Здание стояло на западном побережье в конце неглубокой долины у самой воды. Чуть дальше по берегу торчал каменный пирс, куда раньше причаливали рыбацкие лодки; пара местных до сих пор держала там суденышки. Выйдешь за дверь – и сразу в нос ударяет запах водорослей и соли. Белла Синклер говорила, что, когда она только выкупила это место, в стенах еще витал селедочный дух.

Белла была второй художницей на выставке. Перес знал ее, как и почти все на Шетландах. Не лично, но так, перекинуться парой слов на вечеринках. В основном по слухам, которые о ней ходили. Коренная шетландка, уроженка Биддисты. В молодости, как говорили, была оторвой, но теперь казалась неприступной и грозной. И богатой.

Перес все еще не мог прийти в себя после самолета и от мысли, что это его единственный шанс с Фрэн. Он всегда был неуклюж, когда речь шла о чувствах. А если он все испортит? Протягивая руку Белле, Перес заметил, что его ладонь дрожит. Возможно, он заразился и тревогой Фрэн – как примут ее картины? Когда гости начали расходиться по залу, разглядывая работы на голых стенах, напряжение стало невыносимым. Перес почти не осознавал, что происходит вокруг. Говорил с Фрэн, кивал знакомым, но автоматически. Давление в висках нарастало, будто перед грозой в жаркий и душный день. Лишь когда вызвали Родди Синклера сыграть для гостей, Перес наконец расслабился. Как будто хлынул долгожданный дождь.

Родди замер в луче света посреди зала. В девять вечера солнце все еще пробивалось сквозь окна под остроконечной крышей. Отражалось от полированного деревянного пола и беленых стен, освещая лицо музыканта. Он стоял с ухмылкой, выжидая, пока гости обратят на него внимание, в полной уверенности, что дождется. Разговоры стихли, в зале воцарилась тишина. Родди взглянул на свою тетю, и та улыбнулась ему – снисходительно и благодарно одновременно. Он поднял скрипку, прижал к подбородку и снова выждал паузу. Воцарилась тишина – и он заиграл.

Все знали, чего ждать, и он не разочаровал. Играл как одержимый. Это было его фишкой. Шоу. И конечно, музыка. Шетландские скрипичные мотивы, неожиданно покорившие публику, звучали на национальном радио, их расхваливали телеведущие. Не верилось, что парень с Шетландов – герой таблоидов, пьет шампанское и встречается с молоденькими актрисами. Внезапно он взлетел на вершину. Какой-то рок-идол назвал его своим любимым музыкантом – и вот Родди уже повсюду: в газетах, на телевидении, в глянцевых журналах.

Он прыгал и отплясывал, а респектабельные гости среднего возраста, арт-критик с «большой земли» и несколько важных персон, приехавших из Леруика, поставили бокалы и начали хлопать в такт. Он падал на колени, медленно откидывался на спину, ни на секунду не прерывая игру, а затем вскакивал на ноги, и музыка лилась дальше. В углу зала пожилая пара взялась за руки и с удивительной легкостью начала танцевать.

Пальцы летали по струнам с такой скоростью, что превращались в размытое пятно. И вдруг музыка оборвалась. Родди поклонился. Зал взорвался аплодисментами. Перес видел его выступления много раз, но каждый раз проникался, даже испытывал какую-то патриотическую гордость, что его смущало. Он взглянул на Фрэн. Может, ей это кажется слишком сентиментальным? Но она аплодировала вместе со всеми.

Белла вышла из тени на свет, к Родди. Театрально-величавым жестом протянула руку, чтобы отметить его выступление.

– Родди Синклер, – сказала она. – Мой племянник. – Потом окинула зал взглядом. – Жаль только, что здесь его увидят немногие.

И правда, зал был наполовину пуст. Ее слова невольно это подчеркнули. Похоже, она сама поняла оплошность и нахмурилась, будто жалея о сказанном.

Парень снова поклонился, ухмыльнулся, поднял в одной руке скрипку, а в другой смычок.

– Просто купите картины, – сказал он. – Вы же здесь ради этого. Я всего лишь для разогрева. Главное – картины.

Он повернулся спиной к публике и взял бокал вина с длинного стола у единственной голой стены.

Глава 2

Фрэн уже успела осушить несколько бокалов вина. Она нервничала сильнее, чем предполагала. Работая в лондонском журнале, она посещала десятки подобных мероприятий: премьеры, вернисажи, выставки. Легко вращалась среди гостей, болтала, запоминала имена и лица, скрывая скуку. Но сейчас все было иначе. Часть картин на стенах принадлежала ей. Она чувствовала себя обнаженной. Если работы отвергнут – это будет равносильно тому, что отвергли ее лично. Ей хотелось крикнуть поглощенным светскими сплетнями гостям, стоящим спиной к картинам: «Посмотрите на них! Можете возненавидеть, но отнеситесь серьезно».

А людей оказалось меньше, чем она ожидала. Обычно на выставках Беллы яблоку негде было упасть, но сейчас даже некоторые из приглашенных друзей не пришли. Может, они согласились прийти лишь из вежливости, а на самом деле ее творчество их не трогало? Не стоило того, чтобы отказаться от барбекю или прогулки по воде в такой прекрасный вечер? Фрэн восприняла это как личную обиду.

Сзади подошел Перес. Фрэн почувствовала движение и обернулась. Как всегда в такие моменты, первой возникла мысль: «Хочу зарисовать его». Пальцы сами потянулись к воображаемому углю. Эскиз вышел бы плавным, без жестких линий. Темным. Перес родился на Шетландах, его семья жила на островах с XVI века, но в нем не было ни капли крови викингов. По легенде, его предок оказался здесь после крушения корабля из Непобедимой армады. Хотя, возможно, он просто примерил этот миф, чтобы объяснить свою непохожесть. Необычную фамилию. Темные волосы. Смуглую кожу. На островах таких называли «черными шетландцами», но здесь он выделялся – экзотичный, чужой.

– Вроде все идет хорошо, – осторожно сказал он.

Сегодня он был странно напряжен. Может, волновался за нее. Ее первая выставка. К тому же их отношения еще только развивались. Фрэн держала дистанцию, сохраняла независимость. Связь с Пересом означала не только его самого, но и его семью, весь этот груз с Фэр-Айла. А Пересу пришлось бы принять ее – мать-одиночку с пятилетней дочерью. Слишком много пищи для размышлений. Но ведь она размышляла. В долгие летние ночи, когда темнота так и не наступала, она думала о нем. В голове всплывали образы, как слайды в старомодном проекторе.

Иногда она вставала с постели и садилась возле дома, наблюдая за солнцем, которое так и не опускалось за серую воду, и думала о том, как нарисовала бы Переса. Высокого и стройного, развернутого спиной. Угловатого, с жестким позвоночником и изгибом бедра. И все это существовало лишь в ее воображении. Перес целовал ее в щеку, касался руки, но дальше дело не заходило. Может, в его жизни есть другая женщина? Та, о которой он мечтал, когда тоже не мог уснуть из-за нескончаемого света? А может, он ждал решения Фрэн?

Вскоре после знакомства она на месяц уезжала на «большую землю» – ради дочери, как убеждала себя Фрэн. После пережитого кошмара Кэсси нуждалась в смене обстановки. Вернувшись, Фрэн получила от Переса вежливый вопрос: «Как ты? Как девочка?» Она решила – просто профессиональный интерес. Хотя надеялась на большее. Так завязалась их дружба. Фрэн не торопила события – все еще чувствовала себя здесь чужой и не понимала местных правил. После краха брака ее уверенность в себе пошатнулась. Нового разрыва она не вынесла бы.

– Все идет ужасно, – буркнула она. – Народа – кот наплакал. Хотя бы ради бесплатного вина и Родди Синклера могли прийти.

– Зато те, кто пришел, действительно интересуются, – сказал он и мотнул головой. – Посмотри.

Она обернулась. Перес был прав. Гости отвлеклись от вина и музыки, начали медленно обходить галерею, задерживаясь у некоторых работ. Выставка делилась поровну между ее картинами и ретроспективой Беллы Синклер – тридцать лет творчества, рисунки и картины, собранные из коллекций со всей страны. Само приглашение участвовать стало для Фрэн неожиданностью.

– Тебе есть чем гордиться, – сказал Перес. Фрэн толком не знала, как реагировать. Она ждала комплиментов – сейчас, когда она так уязвима, это было бы кстати. Но он смотрел на гостей. – Вон тот мужчина явно заинтересовался.

Фрэн проследила за его взглядом и увидела мужчину средних лет, одетого с небрежной элегантностью, характерной для богемы. Стройный, почти девичий силуэт. Черный льняной пиджак с черной футболкой, свободные черные брюки. Он стоял перед ранним автопортретом Беллы, где она была изображена в самой вызывающей ипостаси. Алое платье, кроваво-красные губы, волосы будто разметал ветер – изображение одновременно тревожное и эротичное. Нарисовано маслом, густыми фактурными мазками, свободными и смелыми.

Затем мужчина перешел ближе к Родди Синклеру и замер перед рисунком Фрэн – Кэсси на пляже в Рейвенсвике. Но было что-то тревожное в его напряженном взгляде. Хотя на рисунке не было ничего, что позволило бы узнать девочку на улице. «Не восхищение, – подумала Фрэн, – а скорее ужас». Будто он увидел нечто чудовищное. Или призрака.

– Он не местный, – отметил Перес.

Фрэн согласилась. И не только потому, что не узнала лицо. Его стиль – манера держаться, одежда, взгляд – выдавали «южанина», как называли здесь англичан.

– Как думаешь, кто он?

Она глотнула из бокала, стараясь не выглядеть слишком заинтересованной. Впрочем, мужчина, казалось, полностью погрузился в созерцание рисунка, так что вряд ли заметил бы ее взгляд, даже если бы обернулся.

– Какой-нибудь богатый коллекционер, – улыбнулся Перес. – Сейчас скупит все твои работы и сделает тебя знаменитой.

Она нервно хихикнула, сбросив напряжение.

– Или арт-критик из «Санди таймс». Напишет про очередной «новый талант».

– А почему бы и нет? Я серьезно, – сказал он.

Фрэн повернулась, ожидая увидеть привычную шутливую ухмылку, но Перес слегка нахмурился.

– Правда. – Он снова улыбнулся. – Ты на самом деле талантлива.

Она растерялась, подбирая в ответ что-нибудь остроумное и самоуничижительное, как вдруг тот мужчина резко развернулся. И рухнул на колени – почти как Родди во время своего скрипичного номера. Закрыл лицо руками и разрыдался.

Глава 3

Пересу пришло в голову, что в это время года все слегка сходят с ума. Виной тому свет – яркий днем и не исчезающий ночью. Солнце так и не скрывалось за горизонтом, позволяя читать на улице даже в полночь. После мрачных зимних месяцев летом людей охватывало какое-то безумное оживление, жажда деятельности. Как будто надо успеть насладиться каждым мгновением, побыть на воздухе, пока вновь не наступили темные дни. На Шетландах это называли «летними сумерками». В этом году все было еще хуже. Обычно погода менялась ежечасно: дождь, ветер, краткие проблески солнца. Но уже две недели стояла ясная погода. Не привыкшие к такому свету южане реагировали еще острее местных. Их смущали поющие допоздна птицы, длящиеся всю ночь сумерки, сбившийся природный ритм.

Наблюдая, как мужчина в черном рыдает в озерце солнечного света, Перес решил, что это случай «летнего помешательства», и надеялся, что кто-нибудь им займется. Слишком уж театрально. Вряд ли он пришел сюда по собственной инициативе, наверняка его пригласила Белла Синклер или кто-то из постоянных посетителей. До «Сельдяного дома» с юга добраться непросто, даже из Леруика. «Это определенно связано с женщиной», – подумал Перес. Или он художник, жаждущий внимания. По опыту Переса, по-настоящему подавленные люди не ищут публичности – они прячутся по углам.

Но никто не подошел к мужчине. Гости замолчали, смущенно и завороженно наблюдая, как он рыдает, уставившись в сторону света и беспомощно опустив руки.

Стоящая рядом Фрэн осуждала бездействие Переса, и он это чувствовал. Для нее не имело значения, что он сейчас не на службе. Он должен знать, что делать. Да и вообще… Она пользовалась его преданностью. Все должно идти в ее темпе. Сколько он ждал этого свидания? Так отчаянно желая угодить, он готов был подстраиваться под ее планы. Всегда. Раньше он не осознавал, насколько подчинен ее воле, и это понимание настигло его внезапно. Затем, сразу после вспышки раздражения, он подумал, как же мелочен. Фрэн едва не потеряла дочь. Разве ей не требуется время, чтобы прийти в себя? И уж точно она стоит ожидания. Перес подошел к рыдающему мужчине, помог подняться и отвел его подальше от любопытных взглядов.

На кухне молодой шеф-повар Мартин Уильямсон раскладывал канапе. Перес знал Мартина и мог бы за пару секунд вспомнить всю его родословную. «Сельдяной дом» славился рестораном, где заправлял Мартин. Сегодня в меню, конечно, была сельдь – аккуратные маринованные кусочки с легким ароматом уксуса и лимона на кружочках бездрожжевого хлеба. Подавали также местных устриц и шетландского копченого лосося. Перес не ел с обеда, и у него потекли слюнки. Мартин поднял взгляд.

– Не против, если мы тут посидим?

– Только подальше от еды. Санитарные нормы, – ухмыльнулся Мартин.

В детстве он был таким жизнерадостным, вспомнил Перес. На свадьбах и вечеринках всегда в центре веселья, вечно устраивал какие-нибудь проделки.

Мартин вернулся к работе, не обращая на них внимания. Из зала доносилась скрипка Родди – его вернули, чтобы разрядить обстановку и снова настроить гостей на покупки. Незнакомец по-прежнему всхлипывал. Перес на мгновение проникся сочувствием – как же бессердечно отвлекаться на еду. Он не мог представить, чтобы сам демонстрировал горе на публике. Значит, случилось что-то ужасное. Или мужчина болен. Наверняка именно так.

– Эй, – сказал он. – Не может же быть все так плохо?

Перес пододвинул стул, усадил незнакомца.

Мужчина уставился на него, будто только сейчас заметил.

Вытер глаза тыльной стороной ладони – детский жест, и на душе у Переса потеплело. Он достал носовой платок и протянул незнакомцу.

– Не знаю, что я здесь делаю, – сказал мужчина.

Англичанин, но не с юга, решил Перес. Акцент напоминал его коллегу Роя Тейлора из Инвернесса, выходца из Ливерпуля. Хотя, пожалуй, и не совсем.

– Временами всем нам так кажется.

– Вы кто?

– Джимми Перес. Детектив. Но в «Сельдяном доме» я не по работе. Я друг одной из художниц.

– В «Сельдяном доме»?

– Так называется это место. Галерея.

Мужчина не ответил, словно отключился, вновь погрузившись в свое горе.

– А вас как зовут? – спросил Перес.

И снова никакого ответа, только пустой взгляд.

– Уж имя-то можно назвать? – Перес начал терять терпение. Он представлял, что сегодня наконец определится с Фрэн. Фантазировал, как останется у нее. Кэсси ночевала у отца – Фрэн сама сказала об этом, и это был хороший знак, так ведь? Обычно Переса легко захватывали чужие эмоции, но сегодня был стимул устоять перед этим плачущим незнакомцем.

Англичанин поднял голову и посмотрел на него.

– Я не знаю, как меня зовут, – ровным тоном произнес он. Никакого надрыва. – Не помню. Не помню, как меня зовут и зачем я здесь.

– А как вы сюда добрались? В «Сельдяной дом»? На Шетландские острова?

– Не знаю. – В его голосе появились нотки паники. – Я не помню ничего до той картины. Портрета женщины в красном, висящего на стене. Как будто я родился, глядя на нее. И больше я ничего не знаю.

Перес задумался, не розыгрыш ли это. Такое вполне мог придумать Сэнди – его коллега с Уолси, известный своим ребяческим юмором. Все знали, что у шефа сегодня свидание с художницей-англичанкой. Кто-то мог решить, что испортить вечер – это отличная шутка.

У мужчины не было следов каких-либо ранений. Ухоженный, аккуратный – трудно представить, что с ним что-то случилось. Но если это игра, то очень убедительная. Слезы, дрожь… Вряд ли такое можно подделать. Да и откуда его знает Сэнди? Как убедил поучаствовать в розыгрыше?

– Проверьте карманы, – предложил Перес. – Водительские права, кредитные карты… Хотя бы имя найдем, свяжемся с родными, появится какое-то объяснение.

Англичанин встал, ощупал внутренний карман пиджака.

– Бумажника нет. Я всегда ношу его здесь.

– Значит, что-то помните?

Мужчина замялся.

– Думал, что помню. Как я могу быть уверен? – Он методично обыскал все карманы. Пусто. Снял пиджак, протянул Пересу. – Проверьте сами.

Перес убедился, что там ничего нет.

– А в брюках?

Мужчина вывернул карманы. С болтающимися на черных брюках белыми подкладками выглядел он жалко и нелепо.

– У вас ничего с собой не было? Сумки? Портфеля?

Перес понял, что в голосе звучит отчаяние. Его мечты о ночи с Фрэн таяли.

– Откуда мне знать? – почти закричал незнакомец.

– Схожу поищу.

– Нет, – сказал незнакомец. – Не бросайте меня.

– Вас кто-то преследует? Чего вы боитесь?

Тот задумался, будто ловя обрывки воспоминаний.

– Точно не знаю.

– Пойдемте со мной, если хотите.

– Нет. Не могу опять столкнуться с теми людьми.

– Вы их помните?

– Я же говорил. Я помню все, что произошло после той картины.

– В картине было нечто такое, что вывело вас из равновесия?

– Может быть. Точно не знаю.

Перес поднялся. Теперь они стояли друг напротив друга. Повар вышел, скрипка Родди умолкла. Из зала доносился приглушенный гул голосов.

– Я выясню, была ли у вас сумка, – сказал Перес. – И знает ли вас кто. Здесь вы в безопасности.

– Да, – ответил мужчина. Но голос дрогнул, как у ребенка, пытающегося убедить себя, что не боится темноты.

В зале Фрэн оживленно беседовала с дородной дамой в широком цветастом платье, больше похожем на палатку. Фрэн слегка раскраснелась. Проходя мимо, Перес услышал, что женщина купила одну картину и они обсуждали доставку на юг. «Туристка, – подумал он. – Богатая». Та восхищалась работами Фрэн и спрашивала о возможности сделать заказ. Перес вдруг ощутил гордость за Фрэн.

Белла подошла к нему, проигнорировав пожилого мужчину, пытавшегося привлечь ее внимание. С короткими седыми волосами, длинными серебряными серьгами и в серой шелковой рубашке, она напоминала крупную серебристую рыбу. Что-то в ее губах, больших бледных глазах тоже добавляло сходства. Но она все еще была привлекательна. В молодости ее считали красавицей, легендой, и даже сейчас она притягивала взгляды.

– Спасибо, что разобрался с этим несчастным, Джимми. Что с ним?

Она уставилась на него неморгающими серыми глазами.

– Пока не знаю.

Перес не делился информацией без нужды. Привычка с детства – на маленьких островах ценилась каждая крупица приватности. Да и в работе информация была валютой, которую легко растратить. В других местах полицейский мог позволить себе поболтать с супругой за ужином или рассказывать байки в баре. Никто не узнает. Здесь же любая история возвращалась бумерангом.

– Ты его знаешь, Белла? Он арт-дилер? Журналист? Англичанин?

– Нет. Думала, может, Фрэн пригласила.

– Его очень зацепил твой автопортрет.

Она пожала плечами, как будто нет ничего более естественного, чем интерес к ее работам.

– Ты видела, как он вошел?

– Перед самым выступлением. Я видела игру Родди десятки раз, так что не смотрела так пристально, как остальные.

– Он был один?

– Уверена в этом.

– Ты не заметила, у него была сумка?

Она закрыла глаза, восстанавливая картину. Как у художницы, у нее была отличная память, можно на нее положиться.

– Нет. Он держал руки в карманах. Выглядел спокойным. Стоял позади остальных, просто наблюдал. Потом подошел к моей картине, затем – к портрету Кэсси. Он был потрясен, правда?

Она застыла, ожидая ответа.

– Он в замешательстве, – сказал Перес. – Не знаю… Возможно, это срыв. Отведу его к врачу.

Но Белла уже не слушала. Она окинула зал взглядом, оценивая интерес к выставке.

– С Фрэн говорит Питер Уайлдинг. Надеюсь, она с ним любезна. Он покупатель.

Место дамы в цветастом платье занял худощавый темноволосый мужчина в белой рубашке. Он склонился к Фрэн, как будто ловя каждое слово.

Белла усмехнулась и отошла. Перес нарочно прошел мимо Фрэн по пути к кухне. Уайлдинг говорил тихо, фоновый шум заглушал слова, но по тону было ясно, что он расточает комплименты картинам. Фрэн даже не заметила Переса.

У кухни он остановился. Мартин Уильямсон стоял спиной к нему, ополаскивая кастрюли. Таинственный незнакомец исчез.

Глава 4

Кенни Томсон смотрел на «Сельдяной дом». Его лодка стояла на берегу чуть дальше – выше линии прилива, и в такую спокойную погоду там было вполне безопасно. Позже, когда начнутся штормы, он поставит ее на тележку и оттащит на траву, укрыв брезентом, чтобы приливы не утащили обратно в море. Но пока можно оставить на песке. Он прикинул, что сегодня отличный вечер для ловли сайды, но вряд ли он выйдет в море. Рыбалка уже не приносила того удовольствия, как в юности. Когда они с братом были еще мальчишками, старик Вилли из Биддисты брал их с собой в море. А повзрослев, они продолжали рыбачить вместе. В ясные вечера Кенни звонил Лоуренсу: «Может, выйдем в море на пару часиков?»

Но теперь Лоуренс навсегда покинул Шетланды, и все изменилось. Конечно, можно было позвать кого-то еще, желающие всегда найдутся, но с ними пришлось бы из вежливости поддерживать беседу – интересоваться работой, женами… С Лоуренсом никакого притворства не требовалось.

Кенни знал, что в «Сельдяном доме» сегодня вечеринка, хотя его и не приглашали. Раньше Белла всегда заезжала за ним – подкатывала на внедорожнике (зачем он ей, если она ездит только в Леруик или в Самборо, чтобы улететь на юг?), входила без стука и говорила:

– Ты же придешь, Кенни? С Эдит. Без вас не обойтись – если бы не вы с Лоуренсом, «Сельдяного дома» не существовало бы.

И это была правда. Когда Белла загорелась идеей отреставрировать здание, они с Лоуренсом приходили сюда каждый вечер после работы в огороде или с овцами. Большую часть черновой работы сделали именно они. «Труд любви», – называл это Лоуренс. Платили им гроши, но в те времена на ферме они едва сводили концы с концами, а дети росли – лишние деньги не помешают. Наверное, Белла считала, что оказывает им услугу. В те годы каждый мужчина был мастером на все руки.

После работы Кенни уходил к Эдит, оставляя Лоуренса с Беллой. Порой он возвращался так поздно, что был уверен: жена уже спит. Но она всегда ждала его. Не ложилась допоздна. Зимой вязала у огня. Он понимал, что уже поздно, только потому, что в доме было прибрано – единственное время, когда там царила чистота, пока двое детей не устроят дневной разгром. А летом Эдит копалась в саду даже глубокой ночью. Неизменно бросала колкость про Беллу, которая им пользуется, и только потом шла с ним в дом. Тогда Эрик еще не ходил в школу, трудно даже представить такое. Сейчас дети уже взрослые. Ингрид, акушерка под Абердином, ждет ребенка, а Эрик фермерствует на Оркни.

Теперь Белла даже не зовет его. Знает: не придет. Раньше Эдит, возможно, обрадовалась бы возможности нарядиться, выпить вина, послушать разговоры об искусстве и книгах – хоть какая-то отдача от Беллы. Но Кенни всегда был непреклонен. Обычно законы в доме устанавливала жена, но, когда дело касалось Беллы Синклер, он твердо стоял на своем: «Если бы не она, Лоуренс мог бы до сих пор жить здесь». Однажды он чуть не добавил: «Эта женщина разбила ему сердце», но Эдит высмеяла бы его за сентиментальность. Она с детства была остра на язык. И не изменилась. Он улыбнулся. Через тридцать лет брака он до сих пор побаивался жены.

Кенни глянул на часы. Половина десятого – позже, чем думал. В это время года легко потерять счет времени. Каждый вечер, если не было откровенно мерзкой погоды, он поднимался на холм – якобы проверить овец, но на самом деле это был повод сбежать от стука клавиатуры, когда Эдит работала, и побыть в одиночестве. В это время дом превращался в продолжение ее офиса, и Кенни становилось неуютно. Зимой он иногда брал ружье и фонарь и охотился на кроликов – они замирали в луче света, и попасть было легко. На ружье был глушитель, чтобы не перепугать остальных кроликов, когда застрелит первого.

Мясо ему не нравилось – слишком сладкое и склизкое, но с луком и беконом в пироге еще съедобно. Хотя чаще туши он просто выбрасывал.

Эдит ворчала: «Расточительство». Детство, проведенное в нужде, оставило в ней неизгладимый след. Даже теперь, когда ее зарплата, ферма и подработки Кенни обеспечивали достаток, она продолжала бояться черных дней. Нельзя тратить деньги попусту – таков ее принцип. Хотя сбережений хватало, чтобы в старости не умереть от голода и не зависеть от детей.

Он свистнул Вайле, и собака тут же оказалась рядом. Дом стоял на небольшом пригорке, почти у воды, а за ним высился «Сельдяной дом». Чуть дальше по берегу было старое кладбище. В прежние времена покойников перевозили на лодках – отсюда и традиция хоронить у воды. Кенни иногда думал, что неплохо бы и его в последний путь проводить на собственной лодке. Но времена изменились – сейчас наверняка какие-то правила это запрещают.

На дороге что-то мелькнуло. Зрение было уже не то, что прежде, но, похоже, кто-то вышел из галереи. Кенни наблюдал. Он притворялся, будто не интересуется делами Беллы, но изнывал от любопытства. Обычно ее приемы не заканчивались так скоро, а этот гость не сел в машину и не поехал в сторону Леруика. Он свернул по дороге в противоположную сторону и пошел мимо почты и трех стоящих на берегу домов к пристани. А дальше дорога вела только к старому пасторскому дому, где жила Белла, и к Сколзу, дому Кенни с Эдит. Потом она превращалась в тропу, пересекающую холм. Ходили по ней лишь туристы да Кенни, чтобы проверить овец.

Кенни стоял и наблюдал, как незнакомец скрывается за поворотом, где дорога уходила в низину. Тот бежал, странно переваливаясь и наклонившись вперед, будто вот-вот упадет. «Типично для окружения Беллы, – подумал Кенни. – Эти художники даже бегать нормально не умеют». Она всегда притягивала странных личностей. Летом в их молодые годы пасторский дом был полон приезжих – они сновали туда-сюда в диковинных нарядах, из окон лилась странная музыка и не прекращались разговоры. А теперь она совсем одна, если не считать племянника. Лучше бы осталась с Лоуренсом.

Продолжая подъем, Кенни мысленно подсчитывал овец. На следующей неделе предстояла стрижка – должны были помочь двое парней с Анста, да и Мартин Уильямсон обещал присоединиться.

Когда он добрался до дома, было уже больше одиннадцати, но Эдит все еще работала в огороде. Она пропалывала фасоль, яростно выдергивая сорняки резкими движениями. Судя по тому, что дело не особо продвинулось, большую часть вечера она провела за компьютером. Услышав Кенни, она подняла голову. Лицо ее выглядело усталым – целый день на совещании в Леруике всегда выматывал.

– Идем в дом, – сказал он. – Комары тут нас живьем съедят.

– Дай только закончить этот ряд.

Кенни смотрел, как она наклоняется над грядками, и думал о ее упрямстве и силе.

– Ты видела того человека? – спросил Кенни, когда она наконец выпрямилась и прислонила мотыгу к стене дома.

– Какого человека?

Эдит откинула прядь волос с лица. Пожалуй, сейчас она выглядела привлекательнее, чем в молодости. Тогда ее лицо было слишком худым, угловатым. То, что он чувствовал к жене в те годы, трудно было назвать любовью – по крайней мере, такой, как в кино. Не то что чувства Лоуренса к Белле. Между ними все было иначе – но Кенни с Эдит ладили, и он знал, что все получится. Теперь же, когда жене перевалило за пятьдесят, он иногда смотрел на нее с изумлением – почти без морщин, с ярко-голубыми глазами… Между ними возникла страсть, на которую в годы воспитания детей просто не оставалось сил.

– Какого мужчину? – повторила она, не раздражаясь, а с легкой улыбкой, будто читала его мысли.

– Кто-то бежал от «Сельдяного дома». Должен был пройти мимо нашего.

– Не видела, – ответила она.

Эдит взяла его под руку, и они пошли в дом.

Эдит просыпалась рано. Даже в отпуске или в гостях у детей она вставала раньше Кенни. Он слышал, как она хлопочет на кухне – ставит чайник, потом открывает дверь. Он знал, чем она занята: натягивает сапоги прямо поверх пижамы, чтобы выпустить кур. Работа у нее начиналась только в девять, и они успевали позавтракать вместе. Сам он вставал с трудом, а Эдит в это время года и вовсе почти не спала. Часто, просыпаясь ночью, чтобы сходить в туалет, Кенни чувствовал – она лежит с открытыми глазами. Густые шторы не помогали – белые ночи сбивали ее внутренние часы. Так они действовали на некоторых людей.

Если Кенни не спал, то становился раздражительным, мысли метались. Эдит же просто бледнела, никогда не жалуясь на усталость и не пропуская работу. Однажды он уговорил жену взять у врача снотворное, но таблетки делали ее вялой, и она перестала их принимать. Он радовался, когда дни становились короче и она возвращалась к обычному состоянию.

Эти полчаса за завтраком Кенни ценил особо. Пока он умывался и одевался, Эдит успевала заварить чай, и по дому разносился аромат поджаренного хлеба. Сейчас Эдит была в душе – слышно было, как наполняется бак.

Она управляла центром помощи для пожилых и инвалидов. Кенни все еще трудно было в это поверить – его Эдит отвечает за бюджет и персонал, ездит на совещания в Леруик, элегантная, с собранными в пучок волосами. Она обучала весь шетландский персонал правилам ухода за пациентами. Кенни поражали сила и решительность жены. Такси и автобус привозили стариков со всех островов. Иногда она упоминала их по именам, и его потрясало, что некогда крепкие, грозные люди теперь стали беспомощными и слабоумными. «И я таким стану? – думал он. – Буду коротать дни за бинго?»

Однажды он обмолвился об этом, и Эдит резко ответила: «Повезет, если так! С такими сокращениями бюджета центр может и не дожить до нашей старости». Больше Кенни не заговаривал об этом. Единственное утешение – он, скорее всего, умрет первым. Женщины всегда живут дольше. Одно он знал точно – остаться одному было бы невыносимо.

Кенни налил чай, намазал тост маслом, и тут вошла Эдит – уже одетая, с влажными волосами, собранными в пучок.

– Какие планы на сегодня? – спросила она.

– Прополка брюквы, – ответил он.

Эдит сочувственно поморщилась, понимая, какая это нудная, изматывающая работа – прореживать всходы, чтобы корнеплодам было куда расти.

– Что ж, – вздохнула она, – погода хорошая.

Но со вчерашнего вечера Кенни все же подумывал выйти в море. Не сказал Эдит – она так много работала, что он чувствовал себя школьником, собирающимся прогулять уроки.

Эдит допила чай и собрала бумаги в бывшей комнате Ингрид, теперь своем кабинете. Кенни проводил ее до машины, поцеловал на прощание.

Собираясь сначала пару часиков потратить на брюкву, он неожиданно свернул к пляжу, где в сарае хранились мотор, снасти и ловушки. Дул легкий восточный ветерок. Может, все же взять кого-нибудь с собой, кто сейчас свободен? Мартин Уильямсон – приятный парень, но утром он обычно час проводил в магазине перед сменой в кафе «Сельдяного дома». Кенни остановился и в тишине услышал крики тупиков на мысу. Их стало меньше, чем в детстве, но все же достаточно, чтобы наполняли все вокруг гомоном.

Чтобы срезать путь, он пересек галечную полосу между дорогой и песком, осторожно ступая. Однажды Кенни подвернул здесь ногу, и та болела несколько дней. Когда на тропу легла тень от «Сельдяного дома», он остановился. Здание казалось пустым – кафе открывалось позже, машин не было.

Сарай стоял у дороги, ближе к пристани. Они с Лоуренсом построили его на совесть, хотя часть железной кровли скоро потребует замены. Замков никогда не вешали – сараем пользовались все рыбаки из Биддисты, а чужие сюда не заглядывали. Раньше на пристань доставляли все необходимое – уголь, зерно, корма для животных. Теперь здесь иногда останавливались яхтсмены, но в этом году их почти не было.

Дверь держал массивный засов – чтобы не хлопала на ветру. Сегодня засов был отодвинут, дверь приоткрыта. «Кто так небрежен? – подумал Кенни. – Один порыв ветра, и вырвет петли». Вероятно, Родди Синклер – ему нет дела до других. Как-то раз он устроил здесь вечеринку, и наутро Кенни нашел груду красных банок, пустую бутылку из-под виски и незнакомого парня в спальнике. Кенни распахнул дверь, в нос ударил знакомый запах машинного масла и рыбы.

После мыслей о Родди сначала он решил, что висящая под потолком фигура – очередная шутка. Пьяный розыгрыш, который Родди устроил после вечеринки у Беллы. Наверняка при ближайшем рассмотрении окажется, что это мешок с удобрениями, набитый соломой, а сверху натянуты черный пиджак и брюки. Голова была гладкой и слегка блестела. «Прям как человек, очень похож», – подумал Кенни. Он толкнул фигуру. Та оказалась тяжелой – явно не соломенной. Тень качалась на стене, тело повернулось, и Кенни впервые увидел лицо – белую пластиковую маску клоуна с широкой красной улыбкой и пустыми глазами, от которой отражался солнечный свет.

Потом он разглядел настоящие руки – кожу, костяшки, аккуратные ногти, как у женщины. Но это был мужчина – лысый и мертвый. Он висел на балке, ноги чуть-чуть не касались пола. Рядом валялось перевернутое ведро – видимо, он использовал его как подставку, а потом пнул. Кенни почувствовал, как подкатывает тошнота. Ему захотелось снять маску – она казалась кощунственной на мертвом лице. Но он не смог заставить себя прикоснуться. Вместо этого он схватил тело за руки, чтобы остановить жуткое раскачивание – не мог вынести, что оно болтается, словно пугало на виселице.

Первой мыслью было позвонить Эдит на мобильный. Но чем она могла помочь? Стуча зубами, он вышел, опустился на гальку и набрал 999.

Глава 5

Перес узнал новости по телефону, когда ехал на работу из дома Фрэн. До этого звонка, одурманенный недосыпом, он машинально вел машину, полностью погрузившись в воспоминания о вчерашнем вечере. В голове звучала мелодия, которую Фрэн включила на CD-плеере, когда они вошли в дом, – женский голос, что-то кельтское, незнакомое. Перес поймал себя на мысли, что, возможно, придает слишком большое значение произошедшему. Он всегда был склонен к самокопанию. Его бывшая жена Сара говорила, что он слишком многого от нее ждет, слишком эмоционально зависим. «Нужно быть жестче, – думал он. – Быть мужчиной. Меньше зависеть от женского мнения».

Звонок заставил его собраться. Работа была его константой, ее он умел делать хорошо. Сэнди, никогда не отличавшийся красноречием, в стрессовых ситуациях и вовсе начинал говорить бессвязно. Приходилось внимательно вслушиваться в каждое слово.

– У нас самоубийство, – сообщил Сэнди. – Кенни Томсон нашел его висящим в сарае, где рыбаки из Биддисты хранят снасти.

– Кто? – спросил Перес.

Голос в трубке перебил:

– Кенни Томсон. Вы его знаете. Он всю жизнь прожил в Биддисте. У них ферма на склоне над заливом…

– Нет, Сэнди. Я не о том, кто нашел. Кто самоубийца?

– Без понятия. Кенни его не узнал. По крайней мере, не смог назвать. Я уже в пути.

– Ничего не трогай, – предупредил Перес. – На всякий случай.

Он знал, что Сэнди не нуждается в напоминаниях, хотя все равно забудет об осторожности, как только приедет, но Пересу стало легче от того, что он это произнес.

Только проезжая по вчерашнему маршруту, он вспомнил о человеке, который разрыдался в «Сельдяном доме». Перес не слишком усердствовал в его поисках – вышел на пляж, глянул в сторону кладбища, но следов не обнаружил. Если он что-то и испытывал, то облегчение. «Наверное, уехал на машине, – подумал он тогда. – Иначе как мог исчезнуть так быстро?» Мысль сообщить кому-то о странном типе промелькнула и растворилась. Кому? И что сказать? «Ищите рыдающего мужчину. Возможно, у него амнезия».

Постояв немного и слушая, как волны шелестят в гальке, он решил не заморачиваться. «Какой-то турист, – подумал он. – Пьяный или псих». В это время года острова притягивают таких – они ищут рай и покой, а находят белые ночи, которые сводят с ума еще сильнее.

Вместо того чтобы беспокоиться о незнакомце, он думал о Фрэн – о том, как выглядит ее тело под черным кружевным платьем и каково было бы прикоснуться к ней.

По пути обратно в галерею он увидел через окна, что вечеринка близится к завершению. Родди стоял у воды, все еще держа скрипку под подбородком, словно она часть его тела. Художники были явно разочарованы – несмотря на продажи, ожидали большего ажиотажа. Фрэн взяла Переса за руку и прошептала, что хочет домой. Даже после лести того брюнета ей требовалось утешение. Переса даже немного радовало, что Фрэн грустит, – это давало повод ее приободрить.

Теперь совпадение казалось ему слишком явным. Загадочный южанин явно был не в себе. Тело нашли в нескольких сотнях метров от «Сельдяного дома», где его видели в последний раз. Мысль о самоубийстве тогда не пришла Пересу в голову. Он винил себя в беспечности и чувствовал ответственность за незнакомца, которого видел всего один раз. Затем он стал обдумывать, как объяснит все Фрэн. Будет ли она винить его в этой смерти? Втайне он надеялся, что в сарае у пристани Биддисты окажется кто-то другой.

Дорога на северо-запад через Уайтнесс петляла между морских заливов, границы суши и воды здесь были едва уловимы. Сплошные озерца и заливчики, и земля между ними выглядела островами. В низинах цвели лютики, смолки, орхидеи – мама назвала бы все. Насмотревшись на этот пейзаж в такое время года, приезжие под влиянием порыва покупали старые дома под дачи.

Дорога сузилась до одной полосы с карманами для разъезда, затем свернула за холм, и открылся вид на Биддисту: кладбище, «Сельдяной дом» у пляжа, сарай на пристани и три одноэтажных таунхауса. В самом большом располагались почта и магазин. Далее тропа вела к пасторскому дому Беллы Синклер и ферме Кенни Томсона. Когда-то община была больше – руины домов в полях Кенни тому свидетельство.

Он скупал земли по мере того, как люди уезжали – кто постарел, кто ради лучшей зарплаты в администрации Леруика. Теперь эти дома реставрировали и продавали за бешеные деньги, но поначалу спроса не было и земли доставались Кенни за бесценок. Когда население сократилось, церковь разобрали, а камни растащили по всему острову. Теперь это и есть вся Биддиста – сообщество, отрезанное от остального острова холмами и морем.

Машина Сэнди стояла на обочине. Он сидел у пристани на парапете и курил. Перес, работавший в Абердине и видевший за месяц больше преступлений, чем Сэнди за всю карьеру, гадал, куда тот выбросит окурок. Под ноги, загрязнив место преступления? Но, увидев его, Сэнди встал, затушил сигарету и швырнул ее в воду. Другой вид загрязнения.

– Где вы были? – спросил Сэнди. – Я звонил вам домой.

Перес проигнорировал вопрос, и Сэнди не стал настаивать. Он привык, что его игнорируют.

– Я отпустил Кенни домой, – сказал он. – Незачем ему тут торчать, а мы знаем, где его найти. Он был не в себе. Меня это не так потрясло. Труп же не выглядит настоящим. С такой-то штукой на лице.

– Ты о чем?

– Разве я не сказал? Сами увидите.

Перес подошел к сараю, заглянул внутрь. Тело висело на толстой веревке, привязанной к балке под крышей. Спиной к нему, но он узнал одежду – черные брюки, черный льняной пиджак. А сделав несколько шагов, увидел маску с жуткой ухмылкой. Тошнота подкатила к горлу, но он заставил себя осмотреться и заметил перевернутое ведро. Все указывало на самоубийство.

Сзади подошел Сэнди.

– Врач приедет, как сможет. У него экстренный вызов. Я сказал, что мы подождем. Наш клиент никуда не торопится.

В его голосе звучала мальчишеская неуверенность, вызывавшая у Переса желание подбодрить, даже когда Сэнди ошибался.

– Хорошо. И кто это будет?

– Новенький из Уайтнесса. – Сэнди помолчал. – Как думаете, зачем маска?

– Без понятия.

Пересу было настолько не по себе, что он отвернулся. Блестящая поверхность, маниакальная улыбка. После полумрака сарая отраженный от воды солнечный свет резал глаза.

– Наверняка турист, – уверенно заявил Сэнди. – Не местный, иначе Кенни узнал бы его и не видя лица. В таком месте все друг друга знают. Я не проверял карманы – вы сказали не трогать.

– Правильно, – рассеянно ответил Перес.

Он вспомнил, как тот человек выворачивал пустые карманы. Документов при нем не было. Перес начал продумывать алгоритм поисков – звонки в отели, проверка паромов и авиарейсов. Возможно, имя установят, только когда он не явится на обратный рейс. Сейчас туристов здесь больше, чем местных. В любом случае Перес был заинтригован. Что привело к потере памяти, а затем к такому отчаянию, что незнакомец покончил с собой?

– Как думаешь, зачем маска?

Иногда он задавал Сэнди вопросы, не рассчитывая на ответ, а чтобы заставить его думать, надеясь выработать привычку.

– Не знаю. Может, он хотел этим что-то сказать?

И что же? Что его жизнь была шуткой? Вчера он не смеялся.

– Я уверен, что видел его вчера, – сказал Перес. – На вечеринке в «Сельдяном доме». – Затем его осенило. – Интересно, где он взял маску? Вчера ее не было.

Сэнди промолчал.

«Не стоило оставлять его одного, – подумал Перес. – Он боялся одиночества».

– Подождешь здесь врача? Я поговорю с Кенни. Может, он знает, кто этот человек, где остановился. Если кто-то в Биддисте сдает комнаты, Кенни в курсе.

Сэнди пожал плечами.

– Странное место для туриста. Чем тут заниматься целый день?

– Ты посмотри вокруг. Покой. Никакой суеты. Они за этим и едут.

Сэнди посмотрел на воду.

– Скорее, он специально приехал из Леруика и нашел самое глухое место, чтобы покончить с собой.

Но Перес считал, что незнакомец приехал сюда не только ради смерти. На вечеринке он был не просто так.

Глава 6

Перес шел по тропинке к дому Кенни Томсона. Усталость давила, мысли путались. Он надеялся, что прогулка взбодрит. Сколз, усадьба Томсонов, выглядел солидно. С тех пор как Кенни скупил окрестные земли, овец у него было больше, чем нужно самому, а на ближних пастбищах паслись коровы. Но все здесь делалось по старинке. Пересу это нравилось. Ровные ряды картофельных всходов и поле с брюквой. Многие фермеры продавали земли под застройку, но Кенни, похоже, не поддался соблазну.

Перес пытался вспомнить последнюю встречу с Кенни, но не мог. Возможно, они лишь кивали друг другу в городе или случайно сталкивались в Самборо или в баре на пароме. Однако Кенни был больше чем просто знакомым. Тем летом, когда Пересу исполнилось шестнадцать, они вместе работали над расширением северной гавани на Фэр-Айле. Кенни руководил строительством, а Перес был на подхвате – его первая настоящая подработка на каникулах. Он до сих пор помнил мозоли, ноющую спину и как легко Кенни, тогда еще стройный и темноволосый, двадцатью годами старше, подхватывал по газовому баллону под мышки, разгружая лодку, как мог работать целый день в одном ритме, без следов усталости.

Сначала Кенни жил в хостеле при наблюдательном пункте, но через пару недель перебрался к семье Перес в Спрингфилд, пусть и подальше от стройки. «Перед орнитологами неудобно, – объяснил он, – да и семье дополнительные деньги за постой не помешают». По вечерам он принимал душ и присоединялся к семейному ужину. «Кенни совсем не обуза», – говорила мать, и это была правда. Он помогал накрывать на стол, мыл посуду – идеальный гость.

Перес пытался вспомнить, о чем они говорили во время работы, копая канавы и смешивая цемент. Кенни мало рассказывал о себе, в основном слушал, как подросток жалуется на школу и говорит о планах поступления в колледж. Изредка Кенни упоминал Биддисту и соседей, но скупо. «Да и было бы мне это интересно? – думал Перес. – Кенни казался тогда скучным взрослым». Он уже был женат на Эдит, оставшейся ухаживать за свекром. Кенни редко говорил о жене с любовью. «Ей приходилось нелегко, – размышлял Перес, – присматривала за стариком, даже не родным. Кенни следовало выказывать больше благодарности».

Внезапно он вспомнил свадьбу в клубе на Фэр-Айле. Второй раунд: парень с острова женился на южанке в ее родном городе, а затем привез сюда, отпраздновать по-настоящему. Невеста была в длинном белом платье и с цветами, точно как в английской церкви. В зале накрыли столы и пригласили весь остров, а после устроили танцы. Кенни танцевал рил¹ с матерью Переса, кружил и подбрасывал ее, пока она не расхохоталась. Отец, наблюдавший со стороны, выглядел слегка раздраженным. Возможно, в тот вечер Кенни был навеселе. Сам Перес тоже выпил лишнего – так что, может, память и подводит. Вскоре после вечеринки Кенни неожиданно вернулся жить в хостел. На вопрос «почему?» он, как всегда, ответил уклончиво: «Так сейчас удобнее».

Подойдя к дому, Перес постучал в кухонную дверь. Ответа не последовало. Постояв в нерешительности, он уже собрался войти без приглашения, как вдруг сзади появился Кенни, а рядом, словно тень, его лохматая бесшумная собака.

– Я высматривал тебя, – сказал Кенни. – Сэнди сообщил, что тебя вызвал. Но я решил не терять времени даром – в конце недели стрижка овец.

– Можешь продолжить работу. Мы поговорим и так.

– Нет, я как раз собирался сделать перерыв на кофе. Присоединишься?

Кухня оказалась аккуратнее, чем обычно на фермах. Кенни остановился у порога, развязал шнурки и вошел в одних носках. Перес, проверив, не запачканы ли подошвы, последовал за ним. Кухня была квадратная, со столом по центру, плитой «Рейберн», парой кресел рядом с ней и встроенными шкафами – явно работа Кенни, но выбирала дизайн Эдит. На подоконнике стоял кувшин со смолевкой, ее насыщенный розовый цвет повторялся в узоре настенной плитки. Все продумано до мелочей. Лишь немытая посуда в раковине нарушала безупречный порядок.

Кенни заметил его взгляд.

– Успею помыть до возвращения Эдит. Негоже ей после рабочего дня еще и это убирать. Растворимый подойдет? Эдит предпочитает молотый, Ингрид подарила ей кофемашину на Рождество, но мне он кажется слишком горьким.

– Конечно, – ответил Перес, хотя втайне мечтал о крепком эспрессо, однако просить было бы невежливо.

Прежде чем задавать вопросы, он дождался, пока Кенни сядет за стол.

– В котором часу ты его обнаружил?

Кенни поразмыслил. Все его действия были обдуманными и неторопливыми. Кроме танцев, подумал Перес, вспомнив тот вечер в клубе на Фэр-Айле, тогда Кенни был неукротим.

– Утром, без десяти девять. Эдит уехала на работу в половине девятого, а я собирался прополоть брюкву. – Он улыбнулся. – Но погода соблазнила – подумал, может, стоит выйти в море. Если повезет с уловом сайды или скумбрии, можно было бы устроить барбекю.

Перес кивнул.

– Ты не видел его лица, но, может, у тебя есть предположения, кто это? Нам необходимо установить личность.

Кенни снова помедлил.

– Нет. Я никогда его раньше не встречал.

– Но какие-то догадки есть?

– Вчера Белла устраивала прием. Полный зал незнакомцев.

Не такой уж полный.

– Тебя там не было. Я думал, она всегда приглашает местных на открытие выставки. Разве не в вас она черпает вдохновение?

Загорелое, изборожденное морщинами лицо Кенни озарилось озорной ухмылкой.

– Это она для прессы рассказывает. Видел тот документальный фильм про нее и Родди? После этого я перестал верить телевизору. Меня снимали целый день, а в итоге показали, будто я какой-то богатей. – Закипел чайник. – Не верь сказкам, Джимми. Белла Синклер всегда считала себя выше нас. Еще со школьных времен, когда жила в муниципальном доме на берегу. Хотя рисовать она и правда умела – даже ребенком видела мир иначе, чем остальные.

– У нее в доме кто-то вчера гостил?

Кенни покачал головой.

– Я ж говорю, мы с Беллой не общаемся. Откуда мне знать? К тому же она вроде перестала устраивать грандиозные вечеринки, как прежде. Раньше в пасторском доме всегда толклись приезжие – художники, музыканты. А местных она чуралась. Может, наконец повзрослела и перестала нуждаться в постоянном восхищении.

– Родди был в «Сельдяном доме».

– Значит, остановился у Беллы. Снисходит до нее, пока не подвернется вариант получше.

– Он тебе не нравится?

Кенни пожал плечами.

– Избалованный мальчишка. Хотя не он виноват.

– Он играл на фестивале в Керкуолле, и Белла уговорила его приехать.

– Он талантливый скрипач, – признал Кенни. – Как Белла – талантливый художник. Но это не оправдывает того, как они обращаются с людьми. Родди вечно терся вокруг моих детей. Хоть и был младше, командовал ими. Потом начал встречаться с Ингрид – и бросил ее. Она неделю проплакала. Я сказал, что ей повезло.

– Я знаю о нем только из прессы.

– Ну, там лишь половина правды. Даже в школе он буянил – пил, занимался незаконными вещами, если верить моим детям.

Пересу было интересно послушать о похождениях Родди, хотя это вряд ли имело отношение к смерти странного англичанина. Все Шетланды зачарованы Родди Синклером – он принес на острова отсвет славы.

– Я видел, как кто-то уходил с вечеринки, – вдруг сказал Кенни. – Стоял на холме за домом. Кто-то в черном. Может, это был тот человек из сарая.

– Во сколько это было?

Снова пауза на размышления.

– В половине десятого. Или чуть позже.

Перес прикинул – время сходилось.

– Он сел в машину?

– Нет, не пошел к парковке. Направился сюда, к пасторскому дому. Но я стоял далеко. Не уверен, что это он. Он бежал. Как будто за ним гнался сам дьявол.

«Не дьявол, – подумал Перес. – Я. Я предположил, что он направился к шоссе, и если бы приложил больше усилий, то нашел бы его. Зачем ему идти сюда? Если он бежал от пляжа к пасторскому дому, то как потом оказался на пристани с петлей на шее?» Он вспомнил, как тот человек боялся остаться в одиночестве. Может, его преследовал кто-то еще.

Перес понял, что Кенни рвется обратно к работе, да и вопросов больше не осталось. Новые придут позже, разбудят посреди ночи. Он вышел в сад и подождал, пока Кенни натянет ботинки.

– Эдит могла видеть того человека? – спросил он. – Из дома обзор лучше.

Сидя на корточках, Кенни прищурился, подняв голову.

– Нет. Я спрашивал. Она не видела.

– Если мне надо будет еще раз с тобой поговорить, вы оба будете вечером здесь?

Кенни выпрямился.

– Будем где-нибудь поблизости. Но мне больше нечего сказать.

Возвращаясь к берегу, Перес слышал, как все громче становились крики моевок на скалах за пляжем. Высоту он не любил – в детстве, когда другие ребята лазили по расщелинам, он держался подальше от края. Но снизу утесы ему нравились, особенно сейчас, когда птицы выводили птенцов, и на уступах происходила шумная возня. Прилив, похоже, достиг максимума – вода почти подобралась к вытащенным на берег лодкам. Когда Перес подошел к Сэнди, по дороге мимо «Сельдяного дома» проехал «Рейндж Ровер».

Доктор Салливан оказался выходцем из Глазго, молодым и смышленым. Он влюбился в местную и последовал за ней на север, когда она затосковала по дому. «Мог бы стать блестящим хирургом, – говорили люди, – но променял карьеру на работу сельского врача. Как романтично!» «Сплошные легенды, – думал Перес. – Но как отличить, где правда?»

Судя по всему, переезд не стал для Салливана жертвой – он насвистывал, выходя из машины, и широко улыбнулся.

– Прошу прощения за задержку. Роженица в Уайтнессе не рассчитала сроки – пришлось принимать роды на дому. Прелестная девочка!

Перес гадал, сохранит ли тот свой энтузиазм зимой. Некоторые приезжие с юга не выдерживали бесконечных ночей и ветров. Нынешние светлые ночи скоро сменятся осенними штормами. Сам он любил резкую смену времен года, но не всем это по душе.

Салливан бегло осмотрел тело из дверного проема, затем вернулся к машине за мощным фонарем. Луч выхватил из темноты углы сарая, висящую на гвоздях деревянную стремянку.

– Нужно осмотреть поближе. Можно?

Перес кивнул. Окажись это местом преступления, им повезет, если криминалисты из Инвернесса прилетят сегодня же. Лучше уже сейчас собрать максимум информации.

– Постарайтесь ничего больше не трогать.

Врач установил стремянку так, чтобы оказаться на уровне висящего тела, и направил свет на шею.

– Что-то не так?

– Возможно. Пока не уверен. Похоже на смерть от удушения, но при повешении это обычное дело. Шея редко ломается сразу, особенно при падении с небольшой высоты. – Он спустился на пару ступеней. – Но если бы меня попросили сделать ставку, я сказал бы, что его задушили, а уже потом подвесили. Смотрите: веревка толстая, но на шее есть еще один след под другим углом. Отметина от толстой веревки не вполне перекрывает тонкий след. – Он встал рядом с ними. – Прежде чем объявлять это убийством, лучше получить второе мнение, инспектор. Я здесь новичок. Не хочу выставить себя дураком.

– Но вы уверены, что это не самоубийство.

– Как я сказал, инспектор, будь я игроком, поставил бы на то, что его убили до повешения. И в Глазго я не колебался бы. Но здесь не мне решать, и я не стану делать окончательных выводов, пока тело не осмотрит более опытный коллега.

Перес взглянул на часы. Если это убийство, надо срочно вызывать группу из Инвернесса – она еще может успеть на последний авиарейс. Но времени мало.

– Как скоро сможете получить второе мнение?

– Дайте мне час.

Перес кивнул. Ему хотелось, чтобы это было убийством. Из-за азарта, того самого драйва, ради которого он и пошел в полицию, а на Шетландах таких дел мало. А еще потому, что, если англичанин не покончил с собой, Перес не несет за это ответственности, не мог такого предвидеть.

Глава 7

Лежа в постели и рассматривая солнечные блики на потолке, Фрэн старалась не поддаваться обманчивому ощущению благодати. После первой ночи с Дунканом она тоже испытывала эйфорию – и чем все закончилось? Оказалось, что все время, пока они были женаты, он спал с женщиной, которая годилась ему в матери, и выставил Фрэн полной дурой. От одной мысли об этом все внутри сжималось. Легкий ветерок из открытого окна колыхнул занавеску, и Фрэн мельком увидела толстую черную овцу, жующую траву в нескольких шагах от дома. Занавеска снова опустилась, и Фрэн постаралась выкинуть из головы образ Переса.

После ухода от Дункана она испытывала искушение вернуться в Лондон, к друзьям, к анонимным городским улицам, где никто не знал о ее унижении. Но нужно было думать о Кэсси. Девочке почти шесть, и здесь, на островах, у нее куда больше свободы, чем было бы в Лондоне. К тому же дочка имела право общаться с отцом. Да и сама Фрэн полюбила Шетланды, несмотря на суровость островов, поэтому сняла небольшой дом в Рейвенсвике – на зиму, чтобы дать себе время решить, где хочет поселиться. Три месяца назад она его купила. Теперь она связала себя с Шетландами. Но вот связать ли себя с Джимми Пересом? Слишком много серьезных решений сразу.

Безопаснее сосредоточиться на провале вечера в «Сельдяном доме». Она толком не знала, чего ждала от открытия выставки, но точно надеялась на большее. Даже отчаянные попытки Родди Синклера создать праздничную атмосферу не спасли от разочарования. Полупустой зал. Лишь горстка друзей пришла разделить с ней радость. Она так долго мечтала показать свои работы, что теперь чувствовала себя обманутой. И что запомнится людям? Не искусство, а истерика какого-то странного типа.

Но даже это разочарование, детское «так нечестно», не могло помешать мыслям снова вернуться к Пересу. К их первому, неловкому поцелую с привкусом кофе. К изгибу его спины – именно такой, какой представляла ее Фрэн, к позвонкам под пальцами…

Зазвонил телефон.

Решив, что это Перес, Фрэн соскочила с кровати и босиком прошла в гостиную, служившую еще и кухней. Фрэн собиралась сказать ему, что на ней нет одежды. Это его распалит. Так ведь? Она еще так мало о нем знала. Платье, в котором она была на открытии выставки, валялось на полу. На столе – кофейник с гущей на дне, два стакана.

– Алло, – произнесла она низким, соблазнительным голосом.

– Все хорошо, Фрэнсис? Голос звучит так, будто ты простужена.

Белла Синклер.

«Она обвинит в провале меня, – подумала Фрэн. – В том, что на открытии было так мало людей. Если бы выставлялась одна Белла, зал был бы полон».

– Все хорошо, – ответила она. – Просто устала.

– Мне нужно с тобой поговорить. Можешь приехать? Который сейчас час? Полдвенадцатого. Приезжай на ланч как можно скорее.

Чего она хочет? Фрэн понимала, что это глупо, но запаниковала. Белла умела внушать тревогу. Может, ей нужны деньги? Компенсация за организацию вечера и отсутствие продаж. А денег у Фрэн не было. Но, конечно, она подчинится.

– Может, встретимся в кафе «Сельдяного дома» в половине первого? – осторожно предложила она.

Ей нужно время, чтобы одеться и доехать.

– Нет, – нетерпеливо отозвалась Белла. – Не в «Сельдяном доме». Здесь, у меня. Как можно быстрее.

По дороге в Биддисту Фрэн пришла к выводу, что надо было настоять на своем и перенести встречу. Если она восхищается работами Беллы, это еще не означает, что у нее нет своего мнения. Раньше ее считали решительной, уверенной в себе. Но то было в прошлой жизни – с работой, друзьями и Лондоном. Теперь она художница, пытающаяся найти свое место в здешнем мирке. Проезжая мимо «Сельдяного дома», она размышляла, что сказали бы о Пересе ее подруги из редакции журнала, поэтому даже не заметила машины у причала и группку мужчин у жестяного сарая. Они были частью пейзажа – рыбаки, собирающиеся в море. «Они сказали бы, что он не в моем вкусе, – решила она. – Слишком мягкий для меня. Наши отношения долго не продлятся».

Пасторский дом, массивное каменное здание, стоял на пригорке с видом на море. Фрэн видела дом только снаружи. Все их встречи с Беллой раньше проходили в кафе «Сельдяного дома» под аккомпанемент танцев Мартина Уильямсона с кофе или винными бокалами. Белла, должно быть, услышала скрип гравия под колесами, потому что открыла дверь, прежде чем Фрэн вышла из машины. На ней были джинсы и свободная льняная рубашка. Даже дома она выглядела стильно.

– Входи.

Раньше между домом и пляжем стояла церковь, и архитектура здания отражала эту связь. Внутри лестницу освещало высокое узкое окно в два этажа – как в церкви, но с прозрачным стеклом, пропускающим солнечный свет. Фрэн замерла на пороге, осматриваясь.

– Какой потрясающий дом!

Она сразу поняла, что взяла верный тон. Белла и сама знала, что дом прекрасен, но любила, когда ей об этом напоминают. Ее осанка стала чуть менее властной.

– Проходи на кухню. Боюсь, придется довольствоваться вчерашними остатками, но их много.

– Мне так жаль, что пришло мало людей из тех, кого я позвала.

– Не вини себя, – сказала Белла. – О нет, ты не виновата.

Фрэн ждала объяснений, но Белла заговорила о Биддисте и доме, а не о выставке.

– Я выросла в Биддисте. Не здесь, в пасторском доме, а в одном из муниципальных домов на берегу. Тогда это было социальное жилье. Теперь все распродано. Никто из моего поколения не смог бы их купить. Последним там жил Вилли, да и то не как арендатор.

Фрэн польстило, что Белла считает ее своей, настоящей шетландкой, говорит так, будто Фрэн знает, кто это. На самом деле она не имела понятия, о ком речь, но позволила Белле продолжать.

– В те годы здесь еще жил священник. Англичанин, бывший миссионер с Дальнего Востока, относившийся к нам как к дикарям, которых нужно просвещать. Церковь уже снесли, и службы проходили в столовой. Иногда в разгар званого ужина мне чудится, будто я слышу песнопения.

Кухня в глубине дома показалась темноватой после солнечного холла. Здесь тоже чувствовался отголосок чего-то церковного: деревянная скамья у окна, высокие потолки. Фрэн привыкла, что у себя может дотянуться до потолка рукой. Белла достала из холодильника тарелки, накрытые пленкой, и Фрэн узнала вчерашние закуски.

– Мне нужно вино, – сказала Белла. – Посмотрим, не оставил ли чего Родди. Когда я легла, он еще не спал, но вряд ли опустошил все запасы. В «Сельдяном доме» осталось несколько ящиков. – Она вернулась к холодильнику и вытащила бутылку. – Хочешь бокал? Неплохое вино.

Фрэн покачала головой.

– Родди к нам присоединится?

Она пыталась сопротивляться, но магнетизм Родди Синклера действовал вопреки ее воле. Шетландец по происхождению, он олицетворял жизнь за пределами островов – винные бары, шопинг, светские сплетни. Прежнюю жизнь Фрэн. Она убеждала себя, что тот мир пошлый и вульгарный, но скучала по нему. Иногда тайком листала глянцевые журналы.

Белла взглянула на часы.

– Родди не встает раньше трех с тех пор, как окончил школу. Разве что если ему надо на самолет.

Она расставила тарелки и столовые приборы, сняла пленку с еды.

Фрэн все еще не понимала причин срочного вызова. Неужели Белла просто хотела лишний раз напомнить, кто тут главный?

– Ты сказала, что хочешь поговорить. Я так поняла, о чем-то важном.

– Возможно, я слишком остро отреагировала.

– У меня есть дела, Белла. Скажешь, в чем дело?

В голосе прозвучала прежняя уверенность. Белла на мгновение замолчала. «Настоящая примадонна, – подумала Фрэн. – Каждый жест как на сцене». Белла встала, достала из сумки сложенный лист бумаги.

– Дело вот в чем. Сегодня утром Энди из турцентра принес вот это. Он ничего не понял – вчера у него был выходной, и он пришел на выставку прямо из дома. – Она развернула листок и подвинула к Фрэн. – Ты что-нибудь об этом знаешь?

Это была распечатанная на принтере листовка – красный и черный текст на белом. Не профессиональная печать, но дизайн неплохой. Фрэн обратила на это внимание, прежде чем прочитала слова:

Открытие выставки отменяется

из-за смерти члена семьи

Выставка картин Беллы Синклер и Фрэн Хантер

в «Сельдяном доме» в Биддисте отменена.

В дни скорби семья просит оставить ее наедине

со своим горем.

Фрэн в замешательстве смотрела на листовку. Белла явно ждала реакции, но Фрэн чувствовала себя глупо – она не понимала, что это значит.

– Что это? Почему я должна что-то знать?

– Вчера они были по всему Леруику. В турбюро, на доске объявлений в библиотеке, их раздавали туристам с круизных лайнеров. И в Скалловее тоже. Неудивительно, что на открытии выставки было так мало людей.

– Конечно, я ничего об этом не знаю, – сказала Фрэн. – В моей семье никто не умирал.

– В моей тоже. Так в чем дело? – Белла снова поддала драматизма. – Ошибка? Дурная шутка? Саботаж?

– Кому понадобилось саботировать художественную выставку?

Белла пожала плечами.

– Зависть. Злоба. Вряд ли я кого-то так разозлила в последнее время. А ты? Первая выставка – важное событие. Кому-то могло прийти в голову его изгадить?

– Ужасная мысль. Нет. Совершенно точно.

– Может, твой бывший решил пошутить?

– Сейчас мы с Дунканом поддерживаем цивилизованные отношения – ради Кэсси. Да это и не в его стиле. У него непростой характер, но это мелко и подло. К тому же анонимно. Дункан предпочел бы, чтобы все знали, что это он. – Она кивнула на листовку. – Для него это ниже собственного достоинства.

– Значит, розыгрыш, – тихо сказала Белла. – Розыгрыш, который зашел слишком далеко.

Раздался звонок в дверь. Как в старые времена – надо было дернуть за ручку, и где-то в холле дребезжал колокольчик. Белла вскочила и вышла – кажется, она была рада прерваться. Через мгновение она вернулась с Пересом. Он кивнул Фрэн, смущенно улыбнулся.

– Я увидел твою машину.

– Ты искал меня?

Фрэн растерялась, будто события дня вышли из-под контроля. Не выспалась, решила она. Ей вдруг страстно захотелось темных ночей, грозовых туч, ливня.

– Нет. Мне нужно поговорить с Беллой. По работе.

– Тогда мне лучше уйти.

Она обрадовалась предлогу скрыться. Не хотелось разбора полетов по поводу вчерашнего провала. Эти листовки явно были частью идиотской игры Родди и его приятелей. На такие идиотские розыгрыши он был мастер. Мишенью служила Белла, а Фрэн просто попала под раздачу. Позже она рассердится. Сейчас же чувствовала лишь неловкость – будто кто-то застукал, как она подслушивает скандал между супругами.

– Нет, – сказал Перес. – Мне и с тобой надо поговорить.

Фрэн вдруг ощутила панику.

– Что произошло?

– Не с Кэсси, – ответил Перес. – Ничего похожего на тот случай.

Белла подошла к холодильнику, машинально плеснула себе вина.

– Если это о вчерашних листовках с отменой выставки, мы уже в курсе. Вряд ли это повод для полицейского расследования, даже здесь. Мы не собираемся подавать заявление.

«А я, может, и собираюсь, – подумала Фрэн. – Не решай за меня».

– Ты пришел по этому поводу, Джимми?

Белла подняла листовку кончиками пальцев, будто брезгуя, и бросила на стол перед ним.

Перес нахмурился, читая. Фрэн поняла: для него это новость.

– Из-за этого вчера было так мало народу, – пояснила она. – Их расклеили по всему Леруику, и из-за последней строчки никто не решился даже позвонить.

Ей хотелось, чтобы он знал: у нее есть друзья, и они пришли бы, поддержали ее, если б не эта пакость.

– Мне придется забрать листовку.

– Я же сказала, – отрезала Белла, – мы не будем писать заявление.

– Как думаете, могла быть связь между этим и вчерашней сценой? – спросил он. – Истерика англичанина, который утверждал, что ничего не помнит?

– Еще одна попытка сорвать вечер? Возможно. После его спектакля народ потянулся к выходу. Он всех напряг.

Белла наблюдала за ним поверх бокала.

– В сарае на причале нашли труп, – сказал Перес. – Скорее всего, это тот самый человек, устроивший сцену.

– Да ты что?! – На мгновение в Белле встрепенулась простоватая жажда сплетен. – Как он умер?

– Пока неясно. Обстоятельства… неочевидны.

«Что ты скрываешь?» – подумала Фрэн.

– Боже, – прошептала Белла. – Жуть какая-то. Эти листовки. «Смерть члена семьи». Может, он предсказал собственную смерть?

– Но он же не был членом семьи, да?

– Не глупи, Джимми. Конечно нет. У меня никого не осталось. Только Родди, а он еще жив, слава богу.

– Мы хотим сообщить родственникам, а у того человека нет документов. Вы уверены, что его не знаете? Вы обе?

– Я совершенно уверена, – ответила Фрэн.

– Вчера я его не вспомнила. – Белла повертела бокал. – Но это не значит, что мы не пересекались. В прошлом. В моем возрасте память уже не та, а знакомых пруд пруди. Я старая женщина, Джимми.

Она улыбнулась, ожидая возражений.

Похоже, он не сразу понял правила игры. Фрэн задержала дыхание. Белла так явно напрашивалась на комплимент. Неужели Перес осмелится это проигнорировать?

Наконец он улыбнулся.

– Ты никогда не состаришься, Белла.

Повисла тишина. Фрэн увидела эту сцену как картину: мрачный голландский интерьер с темным деревом и тенями. Профиль Беллы с напряженным, почти испуганным лицом, морщины у глаз превращают слова Переса в жестокую насмешку.

– Можно поговорить с Родди?

Он наклонился вперед. От него пахло мылом – мылом Фрэн.

Белла, кажется, собиралась отказать, но в коридоре раздались шаги. Дверь распахнулась, и в кухню вошел Родди Синклер, залитый светом из высокого окна в холле. Он зевнул, потянулся, прекрасно осознавая, что все на него смотрят.

– Вечеринка? – произнес он. – Отлично. Обожаю вечеринки.

Фрэн припарковалась напротив «Сельдяного дома», подальше от причала – не хотела выглядеть как любительница зрелищ вроде аварий и крови. Но пляж здесь был прекрасен, и требовалось проветрить голову. Фрэн села на парапет и глядела на воду.

По дороге к ней шел тот темноволосый мужчина, что вчера восторгался ее картинами. Тогда его страстные похвалы польстили ей, и она надеялась продать картины. Судя по знаниям и уверенности, он мог быть арт-дилером. Удивительно, что он все еще здесь. Его имя вертелось на языке, но Фрэн никак не могла вспомнить. Он же вчера представлялся… Питер Уайлдинг. Знакомое имя. Где-то она его слышала.

– Мисс Хантер. Надеюсь, вы не возражаете…

– Конечно нет, – ответила она.

Он присел рядом.

– Хотел еще раз сказать, как восхищен вашими работами.

В голосе сквозила легкая самоирония: дескать, понимаю, как это банально – так открыто восхищаться.

– Вы очень любезны, мистер Уайлдинг.

– Прошу, зовите меня просто Питер.

И тут она вспомнила. Статья в «Обозревателе». Что-то о современной жанровой литературе. «Автор фэнтези для интеллектуалов» – так, кажется, его характеризовали.

– Вы же писатель.

– Да.

Он явно обрадовался, что она наконец поняла, кто он.

– Вы остановились в Биддисте?

– Да, снимаю дом. Только на время. Но Шетланды меня очаровали. Подумываю перебраться сюда. Есть идея для цикла по мотивам скандинавских мифов. Как думаете, получится? Пейзажи тут идеальные для книги.

Фрэн льстило, что он всерьез спрашивает ее мнение. Он ждал, как будто ответ и впрямь много значит.

– Звучит захватывающе, – сказала она.

Порой ей не хватало лондонских бесед о книгах и театре. Питер явно мог бы стать приятной компанией – он интересен, полон новых идей.

– Может, согласитесь поужинать со мной? – неожиданно предложил он. – Готовить у меня негде, но можно сходить куда-нибудь.

Приглашение потрясло Фрэн. После нерешительности Переса прямота Уайлдинга ошарашивала. И конечно, льстила. Похоже, это свидание, но она не могла сказать, что «занята». Вдруг он просто хочет обсудить ее творчество, покупку картины.

– Да, – неожиданно для себя ответила она. – С удовольствием.

Он кивнул.

– Отлично. Ваш номер есть в телефонной книге? Я позвоню.

Он развернулся и ушел.

Позже Фрэн удивится, что ни он, ни она не упомянули полицейских и висящий в сарае у пристани труп. Хотя Уайлдинг наверняка знал. Он из тех, кто всегда в курсе.

Глава 8

Перес решил поговорить с Родди снаружи. Не хотел разговаривать при Фрэн и Белле. Родди обожал публику – мог на ходу сочинить историю, лишь бы произвести впечатление.

– Может, пройдемся немного? Свежий воздух не помешает.

Родди скривился, будто свежий воздух был ему совсем ни к чему, но все равно пошел за Пересом. Угождать было в его природе, даже если это не сулило выгоды. Благодаря обаянию он неплохо зарабатывал.

Когда они вышли из дома, Перес услышал, как Фрэн говорит Белле, что тоже уходит. Наверное, ей надо забрать Кэсси из школы. Он представил, как она ждет у ворот, а девочка выбегает со школьного двора и бросается в объятия. Ему нравилось наблюдать за ними.

Родди шел впереди, миновав ворота на массивных каменных столбах. Его шаг был размашистым, и Пересу пришлось прибавить ходу.

– Что ты вчера делал в «Сельдяном доме»? Я думал, ты теперь играешь только на пафосных концертах.

– Белла попросила. Я и так был на Оркнейских островах из-за фестиваля Святого Магнуса. Не такая уж проблема заскочить сюда. – Он помолчал. – Моя тетя, знаешь ли, не любит, когда ей отказывают.

– Надолго задержишься?

– На пару дней. Потом тур по Австралии. Жду не дождусь – никогда еще не был в стране Оз.

– На Шетландах ты всегда останавливаешься у Беллы?

– Обычно да. Теперь из родни здесь осталась только она.

Объяснений не требовалось – это была часть легенды, и Родди считал, что Перес ее знает. Что отец умер, когда он еще был маленьким, а мать влюбилась в американского нефтяника и уехала с ним в Хьюстон. Что Родди отказался уезжать. В тринадцать он заявил, что не покинет острова. Он шетландец. Эта история красовалась на обложках его дисков и звучала в интервью. «Я шетландец».

И как же за это его любили на островах! Белла предоставила дом в его распоряжение. Баловала без меры, по словам Кенни Томсона. Сделала из него артиста. Поддерживала амбиции. Оплатила первый альбом. Сама нарисовала обложку и разослала всем своим богемным друзьям на «большой земле». Но эту историю в прессе не упоминали. Официальная версия гласила, что его «открыл» продюсер, случайно оказавшийся в Леруике на отдыхе и услышавший, как Родди играет в баре «Лаунж». По этой версии, успех пришел к нему мгновенно.

– Тебя не раздражает, что она выставляет тебя напоказ на своих выставках?

– С чего бы? Я перед ней в долгу. Да и мероприятия у нее всегда забавные.

Они шли по тропинке, ведущей через земли Сколза. Подъем становился круче. В конце концов они окажутся на краю утеса, рядом с огромной расселиной, известной как «Пропасть Биддисты». Перес хотел закончить разговор до этого. Родди резко остановился и повернулся к нему.

– В чем дело? Они там выглядели так серьезно. Это из-за моей матери? Она заболела?

– Нет, – сказал Перес. – Ничего такого.

Наступило молчание. Перес гадал, перебирает ли Родди в голове другие причины визита полиции. Если обыскать его комнату, там наверняка обнаружится что-нибудь незаконное. А может, из отеля после особенно буйной вечеринки поступила жалоба.

– Ты не заметил, что вчера на открытии было меньше народа, чем ожидала Белла?

– Да, я удивился. Обычно у нее аншлаг.

– Кто-то вчера разбросал эти листовки по всему Леруику и Скалловею.

Перес достал листовку, запечатанную в прозрачный пакет, и протянул Родди. Тот остановился, прислонившись к скальному выступу.

– Ты же не думаешь, что я к этому причастен?

– Может, чья-то шутка.

– Но не моя. Я же сказал – Белла приютила меня, когда я захотел остаться здесь. Если бы не она, я сейчас говорил бы с техасским акцентом и играл музыку кантри. Я перед ней в долгу.

– Есть идеи, кто мог это сделать?

– Нет. И ничего смешного тут не вижу. Фраза про «смерть члена семьи» – просто мерзость.

– Смерть действительно была, – сказал Перес. – Поэтому я здесь.

– Кто умер?

– Вчера на выставке был незнакомец. Устроил сцену сразу после твоего выступления – упал на колени и начал рыдать.

– Мужик в черном? С бритой головой?

– Да.

Они пошли дальше. Перес чуял запах птичьего помета и соли. Трава здесь была коротко подстрижена. Кое-где росли куртинки² армерии и голубые весенние пролески. Когда они почти поднялись на вершину утеса, Перес замедлил шаг.

– Ты видел его раньше? До срыва он очень внимательно рассматривал картины. Не просто так, а будто разбирается в искусстве. Может, ты встречал его на других мероприятиях Беллы?

– А Белла что говорит?

– Она не стала утверждать ничего наверняка. Может, знакомый, но она не уверена. Говорит, память уже не та.

– Чушь! – Родди хохотнул – ему хватило дыхания. А Перес уже слегка запыхался. – Белла все так же отлично соображает. Даже лучше, когда дело касается бизнеса. Если бы тот тип был арт-дилером или критиком, она узнала бы его с первого взгляда.

– А ты? Ты его узнал?

– Нет, извини. Видел впервые в жизни.

До края утеса было еще далеко, но отсюда уже виднелась вода, сверкающая и пенящаяся у прибрежных скал. Перес сел на траву. Над ними парила олуша³.

– Прости, – сказал он. – Я не в форме. В последнее время работаю только с бумагами.

Он надеялся, что Родди сядет рядом, но тот отошел и встал спиной к нему, раскинув руки. Солнце било прямо ему в лицо, как прожектор. Пересу казалось, что еще шаг – и Родди сорвется в пропасть. Выглядел он так, будто может дотянуться до кончика крыла олуши. Иллюзия, конечно. Игра света и рельефа – здесь начинался резкий спуск к краю утеса. Но от этого зрелища Пересу стало не по себе. На лбу выступила испарина. Он понадеялся, что Родди не заметит.

– Ты не спросил, как умер тот англичанин.

Перес рассчитывал этими словами привлечь внимание Родди. Тот обернулся и сделал несколько шагов к нему.

– И как же? Авария?

Самая вероятная причина внезапной смерти на островах. Слишком много выпил. А дороги узкие и опасные. Особенно для приезжего.

– Кенни Томсон нашел его повешенным в сарае у причала.

– Самоубийство?

– Скорее всего.

Официальная версия, пока врач из Уайтнесса не даст второе заключение.

– Вот бедолага, – сказал Родди и плюхнулся на траву рядом с Пересом.

Но говорил он легкомысленно, бездумно. Он был молод и удачлив и не мог представить, насколько надо отчаяться, чтобы свести счеты с жизнью.

– Или убийство.

Слова прозвучали резко, и Перес понял, что не стоило этого говорить. Еще нет подтверждений. Но он хотел, чтобы Родди отнесся к делу серьезно. Пока что для того это была игра. К тому же Перес доверял молодому врачу из Глазго, а к моменту прибытия группы из Инвернесса все Шетланды уже будут в курсе.

– Убийство? – Уголок губ Родди дрогнул, будто это тоже шутка, слишком нелепая, чтобы быть правдой.

– Возможно, – сказал Перес. – Теперь ты понимаешь, почему мне нужно выяснить, кто он такой.

– Честно, я его раньше не видел.

– Вы вообще разговаривали вчера на выставке?

– Он стоял у картины Фрэн Хантер. Силуэта ребенка на пляже. Шедевр, ей-богу. Не хочу быть неблагодарным, но это лучшая работа на выставке. До сих пор стоит перед глазами. Если еще не продана, я куплю. Оставлю тут, пока свое жилье не найду. Я рядом остановился, тоже смотрел. И он заговорил: «Хорошо, да?» Вот и все.

– Как насчет акцента? – спросил Перес. – Я не мог определить, а ты путешествовал больше меня.

Сколько сейчас Родди? Двадцать один? Двадцать два? А он уже играл на скрипке по всему миру. Кроме Австралии, но скоро и там побывает.

– Север Англии. Йоркшир? Но он сказал всего два слова. Не уверен.

– Каким он тебе показался?

– Просто человек, любующийся картиной. Спокойный. Обычный. Я отошел, а через пять минут он уже закатил истерику – стоял на коленях и рыдал. Полный бред.

Что же случилось за эти пять минут? Внезапный провал в памяти, который так напугал незнакомца? Или это был спектакль, разыгранный для зрителей? Чтобы сорвать мероприятие, как и листовки с «отменой», разбросанные по городу.

– Чем ты занимался после выступления?

– Наклюкался. Вечеринка была так себе, но надо же поддержать боевой дух.

– С кем пил?

– С теми, кто подвернулся, но все рано разошлись. В конце остались только мы с Мартином. Он убирался. Вряд ли я помог, но хотя бы составил компанию, подливал ему.

– Вы давно знакомы?

– Ну, он постарше. Но по меркам Биддисты мы оба еще дети. Когда я гощу у Беллы, мы обычно встречаемся. Если Дон его отпустит.

– Во сколько ты ушел из «Сельдяного дома»?

– Не помню, извини. В это время года и не поймешь – вся ночь как сумерки. Мартин, может, и знает. Он был чуть трезвее меня.

– Вы ушли вместе?

– Ага. Помню, как стоял снаружи, ждал, пока он все закроет. В каждой руке по бутылке вина. Предложил ему продолжить у меня. Ну, знаешь, в такой момент всегда кажется, что это гениальная идея.

– Кто-нибудь еще был поблизости?

– Нет. Полная тишина. Я тогда как раз задумался об этом. В других местах всегда есть какие-то звуки – гул машин, музыка, сирены. А здесь только птицы. Плеск воды на гальке. Потом я начал петь, и Мартин велел заткнуться, не то разбужу его дочь.

– Мартин пошел с тобой к пасторскому дому?

– Нет, в последний момент образумился. Сказал, Дон убьет его, если он не вернется вовремя, а утром надо помогать в магазине. Я проводил его до дома, а дальше пошел один.

– И вокруг по-прежнему никого не было?

– Ни души.

– Белла еще не спала, когда ты вернулся?

– Нет. Дом был пуст. Тихо, как в могиле.

На причале машины врача уже не было. Сэнди все еще торчал там один. Похоже, он никогда не страдал от скуки. Перес гадал, о чем думает Сэнди, сидя без дела. Возможно, о какой-нибудь женщине. Он был склонен к коротким и бурным увлечениям. Отношения никогда не длились долго и каждый раз оставляли его растерянным и разочарованным.

Перес подумал, что его собственные достижения в этой области немногим лучше. Теперь и он увлекся. Может, он выглядит таким же дураком, как и Сэнди. Он усмехнулся и решил, что ему все равно. Посмотрел на часы, чтобы скрыть глупую ухмылку. Был почти час дня. Сэнди уже наверняка проголодался и скоро начнет намекать на обед. Увидев Переса, он спрыгнул с парапета.

– Я как раз пытался дозвониться.

– На холме нет сигнала, – сказал Перес.

На островах хватало мертвых зон.

– Врачи уехали.

– И?

– Оба сошлись на том, что это убийство.

Глава 9

Теперь все происходило по должной процедуре. Нельзя было просто вызвать медиков, снять незнакомца в черном с веревки и передать тело в морг. Перес взглянул на часы. Группа из Инвернесса не успеет на паром из Абердина, но должна успеть на последний вечерний самолет. Он уже набирал номер, чтобы сообщить новости своим подчиненным в Леруике и запустить процесс.

– Останешься здесь, Сэнди? Огороди место преступления и никого не подпускай. Я постараюсь как можно скорее прислать тебе замену.

Пересу надо было вернуться в город – начать рутинную процедуру, связанную с подозрительной смертью. Первым делом предстояло установить личность погибшего, связаться с прокурором, запустить официальное расследование. Но ему хотелось остаться в Биддисте. Стоило поговорить и с другими людьми, и он чувствовал, что добьется от них большего, чем приезжие следователи.

– Умираю с голоду! Можно сбегать в магазин за шоколадкой?

Сэнди мог ныть как двухлетка. Порой Перес думал, что у него и мозги двухлетнего ребенка, но потом тот неожиданно проявлял техническую смекалку – разбирался в компьютерах лучше всех в отделе. Перес не мог ему не симпатизировать.

– Оставайся здесь. Я принесу тебе чего-нибудь.

Не дав Сэнди возразить, он уже переходил дорогу. Тот крикнул ему вслед:

– Тогда «марс»! И чипсы. С солью и уксусом. И банку колы. Только не эту отстойную диетическую.

Магазин был пристроен к последнему дому в ряду таунхаусов и по размеру не превышал гараж. Полки вдоль стен, холодильник с куском оркнейского сыра и вакуумными упаковками бекона. В углу – почтовое отделение: стойка с бланками и весы для посылок. За прилавком стоял молодой человек. Перес узнал Мартина Уильямсона, шеф-повара, готовившего закуски для вчерашней выставки. Отец Мартина владел гостиницей в Скалловее, пока все не пропил, после чего семья продала бизнес и перебралась в Леруик. Вскоре отец погиб – в пьяном виде свалился в воду у паромного терминала. Ходили слухи, что он спрыгнул сам, но свидетелей не нашлось.

Однако Мартин славился жизнелюбием. Даже на похоронах отца он отпускал шутки. Кто-то осуждал его за это, другие считали, что он просто пытается держаться. Эта история навсегда прилипла к нему: Мартин Уильямсон – тот парень, который смеялся на отцовских похоронах. «Он всегда был клоуном», – якобы сказала его мать, когда до нее дошли сплетни. Без осуждения.

Над дверью магазина красовалось имя Агги Уильямсон – она жила в прилегающем доме. Те же сплетники, что обсуждали смерть ее мужа, объясняли внезапное богатство, на которое она купила магазин, страховкой после его гибели. Она выросла в Биддисте и всегда мечтала сюда вернуться. Шум гостиничного бара в Скалловее и толпы туристов выводили ее из себя. Магазин приносил весьма скромный доход, но почта давала небольшую прибавку, да и хозяйке нравилось, когда в помещении пусто. Тогда она садилась на высокий табурет у почтовой стойки и читала исторические любовные романы.

Мартин жил в соседнем доме с женой Дон и маленькой дочерью. Помогал матери, когда не был занят в «Сельдяном доме». Мечтал открыть собственный ресторан.

Все это Перес знал, хотя и мало общался с ними. Порой он задумывался, каково жить там, где никто не знает прошлое соседей. Заманчиво, считал он. Можно создать себе новую личность. Но, пожалуй, чувствуешь себя слишком одиноко. В Биддисте было даже меньше жителей, чем на Фэр-Айле, где он вырос. Но он не сомневался, что и здесь у каждого свои секреты. Никому не хочется, чтобы соседи знали о тебе все.

Он понял, что выглядит странно, застыв в раздумьях, и встряхнулся. В магазине было темно – свет проникал только через дверь. В тени он разглядел играющую на полу малышку, рядом стояла коробка с игрушками. В руках девочка сжимала странную вязаную зверушку с длинными лапами и вытянутой мордой. Она держала игрушку за середину и дергала над полом, будто в танце. Стоящий за прилавком Мартин заметил его взгляд и рассмеялся.

– Даже не спрашивай, что это. Элис влюбилась в эту штуковину на распродаже, и теперь мы не можем отобрать ее даже для стирки. – Он ухмыльнулся. – Второй раз за два дня? Что снова привело тебя в Биддисту?

Вопрос Перес проигнорировал.

– Я думал, ты управляешь кафе в «Сельдяном доме». Разве ты сегодня там не работаешь?

– По вторникам галерея закрыта. Я немного помогаю матери в магазине.

Перес прошелся вдоль полок, набирая шоколадные батончики и чипсы. Картошки с солью и уксусом не оказалось. Сойдет ли с сыром и луком? Сэнди иногда привередничал в еде. «Неужели я правда переживаю из-за этого? – подумал Перес. – Начинаю расследование убийства, а волнуюсь из-за снеков для Сэнди».

– Тот мужчина вчера в галерее, – сказал он у прилавка, доставая кошелек. – Ты видел, что он расстроился. Ты его узнал?

Мартин покачал головой.

– Похоже, он приезжий.

Он начал пробивать покупки на кассе.

– Я оставил его с тобой на кухне. Почему он вдруг сбежал?

Мартин поднял взгляд, держа в руке пачку чипсов.

– Ну уж точно не из-за меня. Я еще готовил закуски. И только зря потратил время – половину даже не тронули. Народу было меньше, чем ждала Белла. Она в ярости.

– Так что случилось? Он просто встал и ушел без единого слова?

– Не знаю. Я вынес поднос с закусками в зал. Когда вернулся, его уже не было. Может, пришел в себя и отправился домой.

– Нет, – понизил голос Перес, хотя девочка была увлечена игрой. – Он не пошел домой. Он до сих пор в сарае Кенни Томсона. Мертвый. Висит на балке.

Лицо Мартина дернулось от попытки сдержать нервный смешок.

– Ты шутишь?

– Нет. С чего бы мне шутить на такую тему? Его нашел Кенни. Он тебе ничего не говорил? – Пересу трудно было поверить, что Мартин не в курсе. В таком месте, как Биддиста, новости распространяются сами. – Тебя не смутило, что Сэнди и врачи копошатся у сарая?

– Я в магазине с самого открытия. И страдаю от похмелья.

– А с какой стати ты решил, что я шучу?

Ничего себе шуточки, подумал он. В том же духе, как объявить, что выставка отменена из-за смерти члена семьи.

– Да я просто ошалел. Он покончил с собой? – Мартин вдруг подхватил дочь на руки и покосился на сарай. Сэнди все еще сидел рядом на парапете. – Почему он вдруг решил повеситься в сарае Кенни?

– Помимо Кенни кто-то еще пользуется сараем?

– Мы называем это сараем Кенни, потому что построил он. Все в Биддисте оставляют там снаряжение. Кенни, я, новый жилец в конце улицы, Белла, Родди.

– Что за новый жилец?

– Англичанин. Писатель. Питер Уайлдинг. Приехал дописать книгу. Вилли, который раньше жил в том доме, переехал в дом престарелых, и Уайлдинг занял его место. Я не слышал о нем, но, видимо, он неплохо зарабатывает, если может позволить себе поселиться здесь на все лето. Писать он, кажется, не торопится. Чаще сидит у окна на втором этаже и смотрит на воду. Ждет вдохновения, наверное?

Девочка вырвалась из его объятий и побежала обратно к игрушкам.

– У Уайлдинга есть лодка?

– Нет. Я как-то пригласил его выйти в море со мной и с Кенни – просто из вежливости. Но стоило подуть ветру, и он занервничал. Кажется, ему стало плохо. Вряд ли он рискнет еще раз.

– Зачем ему тогда сарай?

– Он попросил оставить там пару коробок со своими вещами. Дом Вилли очень маленький.

– Если он из Англии, возможно, и знал погибшего.

– Вряд ли они были друзьями. Странная дружба – увидеть, что знакомый расстроен, и не помочь.

– Ты о чем?

– Уайлдинг был вчера на выставке. Его пригласила Белла – она обожает знаменитостей. Он видел, как тому человеку стало плохо. Если бы Уайлдинг знал его, то сказал бы.

Тут Перес вспомнил, что Белла упоминала Уайлдинга, но назвала его коллекционером.

– Ты не знаешь, кто еще здесь мог приютить погибшего? Мы не нашли его машину.

– В Биддисте никто не сдает комнаты.

– Во сколько ты ушел из «Сельдяного дома»?

– Где-то в одиннадцать, когда все убрал.

– Как я понял, Родди Синклер составил тебе компанию.

– Мы выпили. Бутылки-то уже были открыты – жалко было не допить. – Мартин усмехнулся.

«Неужели он и впрямь такой беззаботный? – подумал Перес. – Может, и правда, что смерть отца его не тронула».

– Он звал тебя в дом Беллы для продолжения банкета?

– Сказал, что обещал ей не пить в одиночку. Она за него волнуется. Он иногда перегибает палку. В прошлый приезд она предлагала ему пройти реабилитацию.

– Он согласился?

– Конечно нет. Он молод. Пьет много, как все шетландские парни его возраста, просто у него больше денег. Перерастет.

– Так ты не пошел с ним в пасторский дом?

– Нет, я знал, что это затянется до утра. Когда мы вышли из галереи, он вел себя очень шумно. Дон встает рано, и ей это не понравилось бы. Это меня отрезвило.

– Кто-нибудь был на улице?

– Никого.

– В домах горел свет?

– Точно не знаю. В это время года, когда не темнеет окончательно, просто незаметно. – Он помолчал. – Кажется, Уайлдинг уже сидел у окна наверху.

– Ты не помнишь, когда он ушел из галереи?

– Нет. Я весь вечер бегал туда-сюда. После сцены, которую устроил тот тип, народ быстро разошелся. Родди сыграл пару песен, и все ушли. Думаю, Уайлдинг тоже.

– Ты что-нибудь знаешь об этом?

Перес положил на прилавок листовку об отмене выставки.

Мартин нахмурился, читая.

– Не понимаю. А кто умер? Белла ничего не говорила об отмене.

– Никто не умер, – сказал Перес. Только англичанин в черном. – Похоже на чью-то шутку. Или попытку сорвать открытие выставки. Листовки вчера распространили по всему Леруику.

– Как жалко это выглядит.

Мартин наконец стал серьезным. Даже напрягся.

– Ты о чем? – спросил Перес.

– Белле завидуют. Потому что у нее талант и она хорошо зарабатывает.

– Ты имеешь в виду кого-то конкретного?

Прежде чем Мартин ответил, девочка повернулась к ним.

– Поглядите на меня!

На ее лице была клоунская маска. Зацепившиеся за резинку волосы торчали во все стороны. Маска была точь-в-точь как та, что до сих пор оставалась на лице незнакомца, висящего в хижине в ожидании криминалистов из Инвернесса. Желудок Переса сжался, как утром. Маска будто лишила ее человеческого облика, мелькнуло у него. Словно у девочки украли душу.

Но Мартин только рассмеялся.

– Ого, Элис, – сказал он. – Где ты это взяла? Жуть какая.

Девочка захихикала и, не ответив, выбежала из магазина на солнце.

Глава 10

Девочка вбежала в бабушкин дом и оставила дверь приоткрытой. Ее матери дома не было – Перес знал это, как и все остальное о семье. За долгие годы эти сведения накапливались сами собой. Дон Уильямсон преподавала в Мидлтонской начальной школе. А пока она работала, за девочкой присматривали Мартин и Агги. Дон была приезжей, поэтому ее прошлое Перес знал смутно. Она уже жила на Шетландах и работала в школе, когда начала встречаться с Мартином.

Перес отнес Сэнди пакет с едой, поставил его на парапет и снова перешел дорогу, пока Сэнди не обнаружил, что его запросы выполнены не совсем точно. Перес постоял на тротуаре перед домом Агги и постучал. Агги ему нравилась. Когда погиб ее муж, Перес уже вернулся на Шетланды и брал у нее показания. Ее спокойствие и отказ осуждать покойного вызывали уважение.

Агги впустила его. И сразу узнала.

– Джимми Перес, что привело тебя в Биддисту? – В голосе сквозила нотка тревоги. Полицейский на пороге всегда означал проблемы. Не дождавшись ответа, она продолжила: – Ладно, заходи. Расскажешь, когда сочтешь нужным.

Он не видел Агги со времен похорон ее мужа, но она почти не изменилась – стройная, миниатюрная, хотя ей за шестьдесят. Она собиралась заняться выпечкой. На квадратном столе, застеленном клеенкой, перед ней стояли весы, фарфоровая миска, пакеты с мукой и сахаром, три яйца на блюдце, деревянная ложка. Перес как будто оказался на кухне своей матери на Фэр-Айле – у нее была точно такая же бледно-желтая миска. Агги смазывала противень оберткой от маргарина. Элис сидела на высоком табурете и пила сок из пластикового стаканчика. Маска клоуна была сдвинута с лица на макушку.

Агги вытерла руки полотенцем.

– Ну что, выпьешь чаю, раз уж зашел?

Она поставила чайник на плиту. Первое удивление от его визита уже прошло. Впрочем, ее, похоже, ничто не могло потрясти. Даже когда муж шагнул с причала в воду.

Перес взглянул на девочку, и Агги поняла, что он не хочет говорить при ребенке.

– Сходи погуляй, Элис, – сказала она. – В такую прекрасную погоду грешно сидеть в доме. В школе еще насидишься. Иди гуляй.

Она открыла дверь в сад и подтолкнула внучку. Та немедленно забралась на деревянные качели, по-прежнему сжимая в одной руке вязаную игрушку – девочке приходилось держать той же рукой и веревку от качелей, которая выглядела так, словно ее сняли с корабля. Как и веревка, затянувшая петлю на шее англичанина.

– В сарае Кенни нашли мертвеца, – сказал Перес.

Вряд ли это было новостью для Агги. Она наверняка видела Сэнди, все утро сидевшего на парапете, и вышла спросить, что он там делает. Но если и знала о покойнике, то не подала вида.

Она уже начала взбивать сахар с маргарином и резко подняла голову.

– Не Кенни? Нет, конечно, не Кенни. Он только что прошел мимо. Быстро, будто не хотел разговаривать. Кого же тогда?

– Англичанина. Чужака. Вчера он был на выставке у Беллы Синклер, но никто вроде бы его не знал.

– Как он умер? – спросила она.

– Пока не все ясно. Он висит на балке. – Перес помолчал. – Тебя вчера не было на вечеринке.

Это был не вопрос, и она уловила.

– Но ты-то был? Я слышала, ты подружился с бывшей женой Дункана Хантера.

– Она уже не его жена, Агги.

Зачем он это сказал? Его раздражала собственная реакция. Может, потому, что Агги напоминала ему мать, а перед ней ему всегда приходилось оправдываться.

– Ну, это не моего ума дело. – Она явно колебалась. – Белла звала меня, но, знаешь, Джимми, это не мое. Столько незнакомых людей.

– И не мое, если честно.

– А Белла меня пугает. Даже после стольких лет.

Он улыбнулся. Понял, о чем она. Белла пугала и его.

– Вы же росли здесь вместе. В Биддисте.

– Да, – сказала она. – Мы все жили в этих домах. Вилли – в крайнем. Он так и не женился, а его мать умерла, когда мы были еще совсем малявками. Синклеры – в среднем. А я здесь, с родителями.

– То есть ты вернулась туда, откуда начала.

– Я и не хотела уезжать.

– У Беллы был только один брат?

– Алек, отец Родди.

– Каким он был?

– Ну, он был тихоней. Совсем не такой, как сын. У него был рак, знаешь ли. Так грустно, когда умирают молодые. Под конец он страшно исхудал. Должно быть, это было ужасно для Родди. Может, поэтому он и вырос таким необузданным.

Перес уловил легкий румянец на ее щеках и задумался, не питала ли она особых чувств к Алеку Синклеру. Хотя, возможно, щеки раскраснелись просто от жары на кухне.

– Кенни Томсон тогда тоже жил в Сколзе, – продолжила она, будто торопясь сменить тему. – С родителями и братом Лоуренсом. Так что ничего, по сути, не изменилось. Лоуренс переехал в Леруик, а потом и вовсе покинул Шетланды.

– Ты не слышала о каких-либо приезжих? Может, где-то в доме по дороге в Мидлтон сдается комната?

Она покачала головой.

– Не слышала. – Она разбила яйцо о край миски и разломила скорлупу большими пальцами. – Может, это Питер Уайлдинг? Он живет в доме Вилли. Англичанин.

– Мартин его узнал бы. Вчера он видел того неизвестного типа.

– Тогда ничем не могу помочь.

– В магазин за последние дни заходили незнакомцы?

– Несколько человек. Группа молодых австралийцев в начале недели – прохладительные напитки покупали. А вчера был туристический автобус. Остановился у «Сельдяного дома», чтобы люди могли выпить кофе. Большинство потом зашло сюда – размять ноги, купить открытки и сласти. Но все были пожилые. Сколько лет твоему покойнику?

– Не так уж много. Сорок – сорок пять.

– Совсем молодой, – сказала она, разбивая второе яйцо.

Она просеяла ложку муки и аккуратно перемешала тесто.

Перес подождал, пока Агги закончит.

– Откуда у Алисы маска клоуна?

– А тебе это зачем, Джимми? Хочешь купить такую же для дочки Фрэн Хантер?

Агги лукаво улыбнулась. Снова попыталась его спровоцировать.

– Нет, не поэтому.

Он помолчал, но затем решил, что можно сказать. Все равно поползут слухи.

– Покойник был в такой же.

Агги замерла с ложкой в руке и обхватив миску другой. Возможно, попыталась представить незнакомца с детской маской на лице.

– Я ее Элис не покупала.

– И Мартин тоже.

– Значит, Дон купила. Если хочешь, я поговорю с девочкой. Узнаю, помнит ли она. Если это важно…

Он пожал плечами.

– Вдруг это поможет его опознать. Других зацепок почти нет.

Он подумывал расспросить саму Дон – она должна знать о маске больше. Совпадение интриговало Переса, и он был готов поехать в Мидлтон, чтобы поговорить с ней. Но время поджимало. К приезду группы из Инвернесса нужно подготовить оперативный штаб. Нельзя, чтобы гости решили, будто шетландская полиция не справляется с серьезными преступлениями. В прошлый раз все затянулось. К тому же он не хотел раздувать историю с маской. Если он появится в школе и вызовет Дон из класса, по островам мгновенно расползутся слухи. Перес вспомнил прошлое убийство на Шетландах – страх, сковавший местных жителей и сделавший их другими людьми. Теперь все иначе. Жертва – чужак. Но леденящая паника не должна повториться.

– Если Элис не знает, может, ты поговоришь с Дон? – сказал он.

– Конечно.

– И пока не надо никому сообщать. Сначала нужно уведомить родственников. Если мы их вообще найдем.

– Не волнуйся, я никому не скажу и Дон попрошу молчать.

Она говорила со спокойной уверенностью, что ее просьбу выполнят. Перес не мог представить, чтобы Фрэн так же легко подчинилась указаниям его матери. До переезда на Шетланды у нее была успешная карьера. В последнее время она стала менее уверенной в себе, но все равно знала, чего хочет. Фрэн и его мать… Что из этого получится?

Агги отставила миску и проводила его до двери. Перес вдруг осознал, что она торопится его выпроводить.

– Прости, – сказал он. – Наверное, это тяжело для тебя. После смерти Эндрю… Мне следовало догадаться.

Она пристально посмотрела на него.

– Мой муж погиб в результате несчастного случая. Совсем не так.

– Конечно.

Он почувствовал, как краснеет, и поспешно вышел.

Вдалеке прозвучал гудок береговой сирены, предупреждающий о тумане. По-прежнему светило солнце, и сначала Перес решил, что это проверка. Иногда так делали, и это всегда пугало – громкий звук в ясный день. Затем он увидел на горизонте полосу тумана. Пока далеко, но она приближалась. Южнее туман наверняка уже накрыл землю.

Сэнди огородил сарай сине-белой лентой. «ПОЛИЦИЯ. ПРОХОД ВОСПРЕЩЕН». У причала стояла полицейская машина, перекрыв проезд. Теперь Перес мог отправить Сэнди обратно в Леруик. Главное – сохранить место преступления в неприкосновенности до прибытия криминалистов. Он задумался, не забыл ли Сэнди сказать врачам, что понадобятся их обувь и, возможно, одежда для сравнения. Перес сам виноват – надо было напомнить.

Он был на полпути, когда зазвонил телефон. Мораг из участка. Он поручил ей забронировать места на последний рейс для группы из Инвернесса.

– Как у вас там дела? – спросила она.

– В смысле?

Она что, просто вежливо интересуется? Совсем не понимает, что дело срочное?

– Мне только что звонили из аэропорта Самборо. У них густой туман.

– Есть шанс, что к вечеру разойдется?

– Я переговорила с Дэйвом Уилером. – Дэйв был метеорологом с Фэр-Айла. Он делал замеры для судовых прогнозов. – Он считает, это маловероятно. А в аэропорту заявили, что сегодня больше рейсов не ожидается.

Перес выключил телефон и замер. Солнце уже скрылось за молочной пеленой. Значит, группа из Инвернесса сегодня не приедет. Если туман задержится и придется ждать парома до вечера, они доберутся только послезавтра к семи утра. Расследование в его руках. Он здесь главный. Перес всегда этого хотел.

Телефон снова зазвонил.

– Привет, Джимми. Это Рой Тейлор. Из Инвернесса.

Значит, расследование все-таки не в его руках.

– Вот что тебе нужно сделать до нашего приезда…

1.Рил (англ. Reel) – тип традиционного танца, распространенный в Ирландии и Шотландии, а также музыкальный ритм, под который можно танцевать этот танец.

2.Куртина – обложенная дерном гряда для цветочных и других растений, клумба.

3.Олуша (лат. Sula) – род крупных морских птиц из семейства олушевых.

Bepul matn qismi tugad.