Kitobni o'qish: «И 1000 лет не жаль»
Энн Фокс
И 1000 лет не жаль
Константин Сергеевич прибыл в Новгород, когда колокол тринадцати купольного деревянного храма пробил начало утренней литургии. Первым сошёл с качающейся баржи на дощатый причал, окинув пристальным взглядом мостки.
Уверенной походкой, сдерживая кипящие эмоции и стараясь не выделяться из толпы, прошёл сквозь толпу мужчин, ожидающих посадки на баржу. Взгляды прохожих скользили мимо, не задерживаясь особо на нём. Обычный на вид мужчина средних лет, небогато, но опрятно и вполне достойно одетый. Купец средней руки из Ярославских или Южных земель Или мелкий помещик по делам государственным или частным. Город большой коли упомнишь всех.
Константин Сергеевич прошёл сквозь толпу в направлении Никольского монастыря, оставляя позади воняющую тухлой рыбой и нечистотами пристань. При себе у него не было пожитков, кроме потёртого мешка-торбы, в котором лежал незнакомый никому здесь пульт перемещения. Удачно получилось, что он переместился на баржу, упав на мешки с тканями. Надо сделать пометку, что машина допускает погрешность при выборе места перемещения.
Выйдя к базарной площади, огляделся. Да-а, изменился Господин Великий Новгород. Изменился. Вроде многие улицы знакомы, по некоторым он ходил с самого детства. Да только на месте торгового центра стоит тележка молочника, а далее торговая биржа, её во время войны сожгут дотла. Изменился. Но узнать можно. Тот же Волхов пронизывающий город, деливший его на две части: более спокойную опрятную Софийскую и шумную Торговую.
Поморщившись от тяжёлого запаха, остановился. У него есть не более двух суток, чтобы доказать всем, что он, Сверлов Константин Сергеевич, доктор наук, всё-таки изобрёл машину времени. Изобрёл. Он всю жизнь шёл к этому. Умерли родители, ушла жена, менялась страна, а он словно и не замечал этого всего. Он шёл к своей цели. И вот. Ему сорок шесть, и он доказал всем тем, кто называл его неудачником, что перемещения во времени возможны. Он не был пустым мечтателем и недо-ученым.
– Посторонись! Посторонись! Чего застыл, немощный? – Мимо промчалась бричка, чуть не сбив его с ног. “Пешеходные переходы, тротуары, светофоры и инспектора дпс появятся ещё не скоро”, напомнил себе мужчина. Надо быть осторожнее.
С трудом найдя постоялый двор, замялся у входа. У него имелось несколько монет «временно взятых» из музея. Но твёрдой уверенности, что историки не ошиблись и данные монеты точно принадлежат этому времени, всё-таки не было. Толкнув дверь, вошёл. За стойкой стояла женщина. Высокая, полногрудая, русая коса толщиной в кулак, он таких барышень только в кино и видел.
– Добрый день. Мне бы комнату. – Стараясь ничем не выдать волнение, обвёл взглядом помещение. Просторная комната, на задней стороне каменный очаг, который зажигают в холодное время года, десяток столов да земляной пол, густо устланный свежим сеном.
Монета явно подвела. Уж слишком долго и пристально её разглядывала хозяйка постоялого двора. Но приняла и проводила на второй, очень низкий и душный, этаж. Комната под чердаком была на удивление чистая, стены побелены, деревянные полы выскоблены, лавка застелена тканым одеялом.
Скинув на пол торбу, присел на лавку. С ума сойти, он переместился на тысячу лет назад. Конечно, эти данные нуждаются в проверке и подтверждении. Но это действительно древний Новгород. Его родной Новгород. Вернётся – Нобелевская его, презентации книги, личный кабинет, да какой там кабинет, личный корпус с лабораториями для великих дел. Весь мир будет смотреть на него с благоговением.
Главное успеть до исхода сорока восьми часов переместиться назад. Именно этот отрезок времени выдерживают заряд импульсов в машине. Вытащил из торбы наручные часы. У него ещё есть примерно сорок четыре часа.
В дверь постучали. Вошла хозяйка, держа поднос, – трапезничать принесла.
– Видать с дороги, устали, оголодали. – Подошла ближе, поставила тарелку с кашей и хлебом и кувшин на стол. Косы перекинутые на спину, ловкой змейкой соскользнули вперед задев мужчину. Ойкнув, выпрямилась, поправляя прическу.
—Откуда ж будешь?
– Местный я, Новгородский, да жил долго на Азове.
Пообедав, вернул посуду хозяйке, вышел на улицу. Куда бы направиться? Надо что-то небольшое будет попробовать забрать с собой, нет гарантии, что получится переместить, но надо же как-то доказать – он был здесь. Направился к Софийскому собору, дойдя до излучины остановился, не было еще Софийского собора, не было и детинца. Только спустя двадцать лет Владимир Ярославович начнет строительство. Значит действительно тысяча лет разница. Направился к Волхову. Постоял, всматриваясь в толщу воды.
Эх, батюшка Волхов, течёшь ты, течёшь и не узнаёшь меня. А я ведь только вчера ходил мимо тебя, возвращаясь с работы. Сколько ж всего ты видел и застал? И Рюриково Городище, и крещение Руси, и восстание Ярославля. А сколько всего ты ещё увидишь. Набеги полоцких князей, восстание против христианства, атаки шведов, поляков, французов, немцов. Скольких людей ты принял в свои воды, унося кровь, смерть и пепел пожарищ вдаль. Короток наш людской век. Ох, как короток. Бегаем, суетимся, а ты всё течёшь и течёшь.
Долго стоял мужчина, потерявшись в мыслях и воспоминаниях. Вспоминал, как маленький сидел на набережной, кидая щепочки-кораблики в реку, как гулял с молодой женой, встречая рассветы, и как пряталась она в его пиджак, спасаясь от холодного речного воздуха.
Только когда начало темнеть и потянулись рыбаки домой, встал, словно отряхнувшись от воспоминаний, и направился в сторону постоялого двора.
—Помочь, хозяйка? – Увидев, что женщина сидит с костяными счётами, уткнувшись в бумаги.
– Ох, помоги, если можешь. Тятя мой в приходской школе служил, грамоте обучал меня, да только тяжело мне даётся. Не разумею.
Присев рядом, мысленно поблагодарил бабушку-музейного работника, что с детства брала внука с собой. Не сразу, но смог разобраться с письменами.
– Держи хозяйка. – Вручил грамоты. – Как звать-то?
– Авдотья. А я вот сбитеньку горячего принесла с пирогами. Чай устал-то.
Сбитень был горячий и вкусный. Медовый, терпкий, с ярким запахом трав. Надкусив пирог, аж зажмурился от удовольствия. Он и забыл, как любил в детстве пироги с лисичками. Бабушка, пока жива была, постоянно пекла пироги, ковриги, расстегаи. А он в последние годы перебивался быстрым питанием. Уже и забыл вкус и запах домашней еды. Дом превратился в ночлежку. Стены, кровать, книги, компьютер. А был ли вообще у него дом? Такой, как у родителей. Там всегда тоже пахло пирогами, везде стояли комнатные цветы, и раздавался звук работающего телевизора и стук вязальных спиц. Его родители всю жизнь вместе работали на заводе, вместе жили, ездили в отпуск на дачу. Все делали вместе, и ушли вместе, оставив его одного. Семейная жизнь как-то быстро сошла на нет, когда стало ясно, что зарплата научного сотрудника невелика, а увольняться Константин Сергеевич отказывался наотрез.
– Задумался о чём? Али по семье скучаешь? Ничего-ничего, воротишься скоро, то-то семье праздник будет. Детки у тебя, наверное, тоже умные, грамотные.
– Нет ни деток, ни семьи, – вздохнул Константин Сергеевич. – Один я. А ты что ж одна управляешься тут?
– Вдовая я. Еще при восстании муж погиб. Прибрал Господь его от ран сильных. Вот одна век свой одинокий доживаю. Да сам знаешь, каково жинке одной. Горькая доля вдовья, были бы детки… Да не дал Господь.
Окинул взглядом женщину. На вид не более тридцати пяти лет. Вся такая сбитая, крепкая. Кожа белая, глаза голубые, волосы русые. Хороша. Хоть картины пиши – женщины средневековой Руси.
Зашумела, оживая улица, застучали колеса повозок по улице, прошла, переговариваясь, утренняя стража
—Ох, и рассвело уже. Совсем мы с тобой засиделись, – засмеялась Авдотья, поправляя волосы. Ты иди почивать-то. А то с больной головы дела свои торговые не решишь. А я пока тесто на хлеба поставлю.
Мужчина с легкой грустью смотрел вслед женщине.
Давно он ни с кем не разговаривал. Разве можно считать общением деловую переписку с коллегами. Тысяча лет, подумаешь. Меняется внешнее, а внутреннее человеческое остается всё то же. Также хочется тепла, понимания, любви, как и сотню, и тысячу лет назад. Поднявшись в номер, походил из угла в угол. Спать совершенно не хотелось.
Умывшись, спустился вниз. Замер на лестнице, увидев рядом с Авдотьей троих мужчин по облачению похожих на купцов. Женщина стояла склонив голову, что-то еле слышно отвечая им. И всё в её облике было настолько печальным и безысходным, что даже русые косы, до этого весело перелившиеся тёплым светом при огне лучины, безрадостно поникли вдоль спины.
Дождавшись пока гости уйдут, спустился вниз.
Зашел на кухню вслед за торопившейся спрятаться женщиной.
– Кто это был?
– Торговая гильдия, – подняв заплаканное лицо, ответила женщина. – Не по нраву им, что сама хозяйство веду, что доходы у меня большие. Так ведь я всю душу вкладываю. И чисто, и вкусно. Никогда кислого да дурного не подам гостям, никогда не обсчитаю, как родных всех привечаю, потчую. Вот и возвращаются ко мне многие постоянные купцы. Кто за товаром приезжает, кто на торговлю, почитай каждый раз у меня останавливаются. А теперь говорят, коли добром не продам, то церковь натравят на меня. А там уж запишут в супостаты, кнутом по спине и на улицу.
– И что делать?
– А что тут сделаешь? Думала найти, может, калеку какого перехожего. Обвенчаться, якобы есть муж. Другой статус, понимаешь. Но теперь уже поздно. Это не поможет.
Разговор перебил шум в торговом зале, вышли вдвоем. Стражники.
Кинув на стол монету, стражники уселись в углу, обсуждая слухи про польские войска. Авдотья захлопотала с кувшинами. Константин Сергеевич вышел на улицу. Окинул взглядом маленький постоялый двор. Коновязь, двор усыпанный сеном, двухэтажный деревянный терем. Старое потемневшее от непогоды и времени дерево, цветы около крыльца. Сквозь открытые ставни увидел Авдотью. Женщина стояла, расставляя глиняные кувшинчики в ряд. Горчичного цвета сарафан, вышитая рубаха, косы уложенные вокруг головы. Несмотря на грустный вид, женщина держала голову прямо.
“Княжна”, – улыбаясь, подумал мужчина. Сарафан понаряднее, драгоценное очелье, и ни дать ни взять, княжна. Хотелось чем-то помочь облегчить её ношу. Но как? Переместить женщину с собой он не мог. Заряда импульсов хватит только на него одного.
В тяжёлых раздумьях дошёл до торговых рядов. Лавки с яркими кафтанами и кушаками, расписные платки, вышитые сорочки висели по обеим сторонам торгового ряда, привлекая внимание. Остановился около лавки, увидев красивый яркий сарафан изумрудного цвета.
– Из самой Византии, – хвастливо сказал продавец, заметив его интерес. За два золотых отдам.
Золотых монет у него не было. Но очень уж хотелось увидеть Авдотью в таком наряде, достойном её.
Мысль мелькнула, заставив судорожно рыскать в торбе.
– Вот, перо заморское, не проливающееся. – Уверенно протянул графитный карандаш торговцу. Увидев, как загорелись его глаза при виде такой диковинки, мысленно похвалил себя, что по старой привычке всегда носил с собой несколько карандашей, записать-зарисовать при необходимости.
С торговой площади Константин Сергеевич возвращался, прижимая к себе сверток. Сторговались на сарафан, рубаху и бусы.
Авдотьи в зале не было видно, оставив сверток на столе, зашел на кухню. Хозяйка сидела уставившись в стену, а в печи, судя по запаху, подгорали пироги. Вытащив подгоревшее тесто и усевшись напротив, заговорил.
– А кто тут самый главный у Вас в гильдии? Кто супротив тебя всех настраивает?
– Бажен с Неревского конца. Он давно зло на меня держит. Отказали ему родители, когда сватался ко мне. Очень уж вспыльчивый он, чуть что – кулаком. Отдали меня за соседского парня. Хороший, добрый был. Слова плохого не сказал, да прожили пять лет всего. Приходил сегодня, падлюка подколодная. Злобствовал.
– Что делал?
– В услужение звал, в кухарки. Да знаю я его услужение. Лучше в Волхов, чем на перину к нему.
Вздохнул мужчина, не зная, что сказать. Времена такие сейчас в Новгороде, что у женщины выбор действительно: или в реку, или в постель. Сжались руки от бессилья. Почему-то ему совсем не хотелось видеть, как белых красивых плеч женщины касаются чьи-то руки, как чьи-то чужие пальцы расплетают русые тяжелые косы, ласкают пухлые красиво очерченные губы. Волна ярости и возмущения поднялась такой силы, что он сам испугался своих эмоций, а когда увидел, что по щекам Авдотьи потекли слёзы, подскочил.
– Дуняша, ну что ты? Что ты? Будет тебе. Все образумится,. – зашептал он, целуя ее руки. Тонкие пальцы, хоть и привычные к грубой работе, но невероятно красивые. Целовал волосы, распуская косы.
– Никаких Баженов, слышишь. Никому не позволю…
Мужчина лежал, перебирая волосы Авдотьи. Раннее летнее солнце врывалось в комнату, настойчиво призывая проснуться. Улыбаясь, наблюдал за спящей женщиной. В ореоле мягких пышных волос, она была похожа на котенка. В голове теснились мысли.
Вытащив руку из-под женщины, встал, оделся. Достал сверток, положил на кровать рядом со спящей женщиной. Вышел во двор. Яркое солнце приветливо смотрело с яркого синего, как глаза Авдотьи, неба. Дул прохладный ветер с Волхова, принося рыбный запах.
Подошёл к сваленным во дворе дровам, вытащил топор из колоды.
—А что ж ты так рано-то встал? Не спится? – Авдотья стояла на крыльце, застенчиво улыбаясь. Изумрудный сарафан подчеркивал пышную грудь, красивую осанку. Распущенные волнистые волосы рассыпались под напором ветра. Она стояла, держась за перила крыльца, и улыбалась. Улыбалась как-то сразу вся: губами, глазами, мимикой.
—Да вот дрова тебе колю, – ответил мужчина, отшвыривая в сторону разбитый на куски пульт перемещения.
