Kitobni o'qish: «Мэтти, Майло и я. История о любви, утрате и том, как собаки помогают нам жить»

Anne Abel

Mattie, Milo, and Me: A Memoir

© Яконюк А.В., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Посвящается Энди

Один

Открыв тяжелую деревянную входную дверь, я увидела на пороге сотрудника службы доставки; он был без форменной куртки, и посылок у него в руках тоже не было.

– Извините, мэм. Я только что сбил вашу собаку, – произнес он, едва дверь распахнулась.

Я как раз вернулась домой и позволила нашей девочке, ирландскому пшеничному терьеру Мэтти, выскочить через заднюю дверь. Я даже не успела снять куртку, когда раздался звонок, и не слышала шума автомобиля на нашей подъездной дорожке.

– Так, но с ней же все в порядке? – спросила я.

После такого сообщения я могла лишь надеяться на лучшее, что для меня вовсе не характерно. Я и в мыслях не допускала, что дело может обстоять как-то иначе.

– Я сбил ее насмерть. Она лежит возле грузовика, я завернул ее в свою куртку.

Он произнес это таким тоном, будто сообщал мне адрес своей последней доставки.

Я стояла, уставившись на курьера – мужчину без форменной куртки и посылок. Пыталась ухватиться за спокойствие, с которым он говорил. Но его слова пронзили меня, словно острый нож. Словно алая кровь хлынула из раны. Мои ноги подкосились, и я ничком повалилась на пол.

– Нет! – кричала я, уткнувшись лицом в ковер и колотя по полу руками и ногами. – Нет, нет, нет! – повторяла я, чувствуя, как пропитанный слезами шерстяной ковер царапает мне щеки.

– Извините, мэм, – услышала я голос курьера. Он зашел в дом и встал рядом со мной. – Я бы хотел остаться с вами, но мне нужно вернуться к своей машине и ждать полицию рядом с собакой.

Полиция? Какая полиция, зачем? Почему этому курьеру нужно вернуться к машине? Я попыталась представить Мэтти, сбитую грузовиком, но перед глазами все расплывалось. Даже эта размытая картина была для меня невыносимой. Я не могла заставить себя встать и пойти за этим мужчиной по подъездной дорожке к Мэтти, хотя и понимала, что это было бы правильно. Что я должна быть с ней, а не бросать ее на попечение незнакомца из службы доставки, который ее убил. Но сейчас это было выше моих сил – видеть, как моя собака, которую я так любила, которая всего пять минут назад прыгала от радости, встречая меня, лежит окровавленная и изувеченная. Видеть, что она мертва. Я физически не могла заставить себя подняться. Не могла видеть мою собаку мертвой.

Я подняла мокрое от слез лицо и взглянула на курьера.

– Ничего страшного, идите, – проговорила я. – Со мной все будет в порядке.

В порядке? Я правда сказала это человеку, который сбил мою собаку? Мой рот произнес «в порядке», но в голове звучало совсем другое: да какая разница, что вы там собираетесь делать? Разве теперь что-нибудь имеет значение? Вы убили не только мою собаку, но и меня вместе с ней. После того что произошло с моей милой, беззащитной Мэтти, жить я больше не хочу.

Мы смотрели друг на друга. Я – лежа на полу и задрав голову, он – стоя в паре дюймов от моего лица и глядя вниз с высоты своего роста. А потом он сделал шаг назад и двинулся обратно к входной двери.

– Ладно, – сказал он, все еще глядя на меня. – Если понадоблюсь, вы знаете, где меня найти.

Он толкнул дверь и вышел на улицу.

Скрестив под грудью руки со сжатыми кулаками, я уронила голову на влажный ковер. Даже обычный день, когда внешне все благополучно, дается мне с трудом. У меня клиническая депрессия. Как же я смогу пережить бессмысленную, ужасную гибель Мэтти?

Образы в моей голове стремительно сменяли друг друга. Мэтти, выбегающая через заднюю дверь за несколько минут до случившегося. Мэтти, лежащая неподвижно под колесами курьерского грузовика. Мэтти, свернувшаяся калачиком рядом со мной в моей кровати. Эти картинки сменялись все быстрее и быстрее, пока у меня не потемнело в глазах.

Я будто застыла во времени и пространстве. А мой разум лихорадочно метался, то перематывая на скорости те семь лет, что Мэтти была нашей любимицей, то возвращаясь в бескрайнюю ледяную пустоту.

Когда курьер ушел к своей машине дожидаться полицейских, мне наконец-то удалось собраться с силами – я поднялась с пола и отправилась на кухню. Первым, что я увидела, войдя туда, были металлические миски Мэтти. Миска для воды оказалась почти полной. Я подняла ее с пола и, выливая воду в раковину, не удержалась от стона. Затем я взяла миску для еды и, повинуясь какой-то абсурдной логике, вложила ее в пустую миску, где прежде была вода.

Меня ничто не останавливало. Сделав несколько шагов, я подняла наполовину изгрызенного плюшевого единорога – единственную игрушку, которая приехала с Мэтти, когда мы привезли ее от заводчика. И вот я уже ношусь по всему дому – холл, гостиная, спальни на втором этаже – и собираю разбросанные повсюду игрушки Мэтти. Лишь когда я поняла, что у меня уже не хватает рук, чтобы удержать всех этих потрепанных плюшевых зверей, резиновые фигурки, мячики и пуллеры, я остановилась.

Вид принадлежавших Мэтти вещей причинял мне боль – казалось, она вот-вот ворвется и схватит одну из них. Я сбежала вниз по ступеням, метнулась в гараж и сбросила все, что держала в руках, в ближайший мусорный бак. Раздался негромкий, будничный стук. Мусор вывезли накануне. Словно зачарованная, я смотрела на знакомые игрушки, сваленные на грязное дно.

Вот он, финал жизни Мэтти в нашей семье: смерть под колесами курьерского грузовика и куча наполовину изгрызенных игрушек на дне пустого пластикового бака.

Я вышла из гаража и, спотыкаясь, побрела на кухню, затем в столовую. Там я рухнула на ковер, проползла прямо на животе между стульями и затаилась лицом вниз под обеденным столом.

Прижавшись лбом к ковру, я разрыдалась. Мысли и воспоминания о Мэтти больше не терзали меня, я просто судорожно всхлипывала, сотрясаясь всем телом. К счастью, горе сделало свою работу: мои разум и тело словно погрузились в спасительную кому в безмолвном доме. Я перестала чувствовать что-либо. Даже саму себя.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я услышала, как кто-то прошел через кухню и снял трубку телефона.

– Я понимаю, сэр, – услышала я голос курьера. – Я знаю, что у нас много заказов, но я не могу просто так бросить ее здесь. Одну я ее не оставлю. Не беспокойтесь. Я развезу все заказы сегодня, обещаю. Буду работать до тех пор, пока не сделаю все, что должен. Я позвоню вам, когда буду выходить отсюда.

До Рождества 2001 года оставалось десять дней. Опасения руководителя службы доставки тронули меня даже в моем подавленном состоянии, но еще сильнее меня тронула неожиданная доброта, с которой ко мне отнесся водитель грузовика, его забота обо мне вопреки требованиям компании, где он работал.

Курьер повесил трубку, и пару мгновений спустя я почувствовала, что он проскользнул ко мне под стол. Я лежала отвернувшись, но знала, что он устроился рядом. Затылком я ощущала его теплое дыхание. Мне не становилось легче от его присутствия. Но при этом я не испытывала ни раздражения, ни неловкости, оттого что этот незнакомец – человек, который убил мою собаку, – пробрался ко мне под стол и улегся рядом. Моя собака мертва. В это невозможно было поверить. И я думала лишь о том, как бы дожить до прихода моего супруга Энди. Он вот-вот должен был вернуться с работы.

– У меня никогда не было собаки, – сказал курьер мне в затылок. – Но есть кошки, поэтому я понимаю, что вы чувствуете.

Его голос звучал спокойно и ласково, а не механически, как в самом начале, когда он сообщил мне о гибели Мэтти. Я не повернулась к нему. Меня била дрожь, мое тело сейчас было невероятно хрупким, как и сознание. Казалось, малейшее движение – и я рассыплюсь прахом.

– Моего кота тоже в том году сбила машина, – произнес он с грустью. – Когда я говорю, что понимаю ваши чувства, это не пустые слова, поверьте.

Я не желала слушать, что там случилось с его котом. Мне было наплевать на его кота. Я вообще не люблю кошек. Я и собак не особенно любила. Просто случайно влюбилась в собаку, когда в очередной раз пыталась быть хорошей матерью.

Два

«Собака» было первым словом моего среднего сына Джозефа. А первым осмысленным предложением, которое от него прозвучало – «Я хочу собаку». Я бы не удивилась, узнав, что, едва придя в этот мир, он уже мечтал о собаке. К несчастью для Джозефа, даже несмотря на то что быть хорошей матерью – моя главная цель в жизни, я категорически возражала против собаки. Меня совершенно не интересовали собаки. Как и тот труд, что ложился на плечи их владельцев.

Моим планом было найти альтернативу собаке, чтобы задобрить Джозефа. Когда ему исполнилось три года, я заказала по почте лягушку – точнее, головастика. И вот несколько недель спустя, промозглым мартовским утром почтальон оставил записку о том, что в отделении нас ожидает посылка. Я пристегнула Джозефа в его автокресле, и мы отправились за посылкой. Я протянула зеленый листочек бумаги, который нам положили в почтовый ящик, мужчине в окошке. Взамен он выдал мне маленькую коробочку с оранжевой наклейкой, на которой значилось: «Внутри головастик. Хранить при комнатной температуре».

– Понимаете, мэм, – пояснил сотрудник почты, – мы не могли оставить коробку в вашем почтовом ящике. Там слишком холодно.

– Ну конечно, – сказала я.

– Можно посмотреть? Можно? – умолял Джозеф, подпрыгивая на месте.

– Хотите, я открою для вас коробку? – предложил почтовый служащий.

– Да, да! – выпалил Джозеф, прежде чем я успела открыть рот. – Я хочу его увидеть.

– Я тоже, – признался служащий, разрезал ленту на коробке и через стойку передал посылку Джозефу, изо всех сил тянувшему руки вверх.

Одной рукой Джозеф прижал коробку к груди, а другой вытащил стаканчик из пенополистирола. Я отодвинула с крышки стаканчика защитную сетку. Вероятно, испугавшись яркого дневного света, головастик выпрыгнул из воды, в которую его погрузили на время путешествия к новому дому.

– Ух ты, взгляни, Джозеф, – сказала я. – Это он прыгает от радости, что познакомился с тобой.

– Замечательный головастик, такой сильный, – заметил почтальон, присутствовавший при распаковке. – Да к тому же везучий, раз он отправится домой вместе с вами.

Джозеф, наряженный в красную вельветовую курточку, так и сиял.

Когда, благополучно вернув головастика в пластиковый стаканчик, мы ехали к дому, Джозеф сказал: «А давай назовем его Джей-Джей – в честь Джонни и Джозефа».

– Как трогательно, Джозеф, что ты подумал про своего брата, выбирая лягушонку имя, – ответила я.

Так головастик стал Джей-Джеем, а потом – лягушкой. Полупрозрачной генетически модифицированной лягушкой. Джей-Джей обитал в акриловом аквариуме, который мы поставили на середину кухонного стола. По мере того как Джей-Джей рос, мы делали его жилище все более просторным – до тех пор, пока владелец зоомагазина не рассказал нам, что эти лягушки растут пропорционально размеру их аквариума.

Друзья Джозефа тоже завели головастиков, которые превратились в генетически модифицированных лягушек и протянули в лучшем случае всего несколько месяцев. Но не таков был Джей-Джей. Прошел год, два, три. Джей-Джей чувствовал себя замечательно. Каждое утро, когда я заходила на кухню и зажигала свет, Джей-Джей вскакивал, словно пробуждаясь от ночного сна. И каждый раз я содрогалась, воображая, как однажды войду в кухню и найду Джей-Джея бездыханным – и тогда вера нашего сына в то, что этот питомец будет с нами вечно, рухнет. Но месяц за месяцем, год за годом Джей-Джей продолжал все так же подпрыгивать по утрам, когда я заходила на кухню.

И все же, хоть Джей-Джей и казался вечным, желание Джозефа завести собаку не ослабевало. Каждый раз, когда он принимался за свое: «Можно мы заведем собаку?», я заманивала его в зоомагазин обещаниями купить более мелкого и неприхотливого зверька. Так в нашем домашнем зверинце появились песчанки, хомяки, рыбки, потом снова рыбки – и снова.

Ближе к концу третьего класса, когда Джозефу было восемь, он спросил, может ли он усыновить пятерых тритонов, которые жили в классе естествознания с начала учебного года. За четыре прожитых мной на земле десятилетия я ни разу не задумывалась о тритонах. Я знала о них только одно – что они маленькие. Малюсенькие. Этого знания мне было достаточно, чтобы с легкостью и энтузиазмом дать Джозефу согласие на усыновление тритонов. Не одного, не двух, а целых пяти! Иногда быть хорошей матерью так легко. В последний учебный день Джозеф ждал меня на тротуаре у школы, сияя и прижимая к груди шестидюймовый прямоугольный аквариум.

– Правда они милые, мамочка? – спросил он, едва устроившись на заднем сиденье и пристегнувшись, держа аквариум на коленях.

Я откинулась назад и принялась внимательно изучать стекло. Моим глазам потребовалось некоторое время, чтобы различить на покрытой мхом черной гальке крошечных черно-зеленых существ.

– Джозеф, таких милых насекомых я еще никогда не видела, – ответила я, изображая энтузиазм и одновременно вспоминая специалиста инсектицидной компании, который приходил к нам в дом в начале каждого месяца, чтобы опрыс-кать помещения от насекомых и грызунов. Тех, которые не в клетках.

– Мамочка, – прервал мои размышления Джозеф. – Тритоны не насекомые, а земноводные.

– Ого, как интересно! – я все еще разглядывала тритонов. – Я и не знала, что тритоны земноводные. Всегда узнаю от тебя что-то новое.

И это правда. Я не переставала удивляться тому, что слышала от своих мальчиков. Так, я ничего не знала о Беовульфе, пока Джонатан недавно не рассказал после занятий, как их учительница смастерила глиняные фигурки, чтобы изобразить сцены из эпической поэмы. О лиственных лесах я узнала, когда Джозеф однажды задумчиво произнес: «Джонни сказал, не надо грустить о том, что он переходит в среднюю школу, а я остаюсь в начальной. Он сказал, это как в лиственном лесу: деревья сбрасывают листья, чтобы солнечные лучи могли проникать к более низким растениям и деревьям, и что я вырасту и тоже стану высоким деревом».

Сидя в машине с Джозефом и наблюдая, как пять тритонов жмутся друг к другу в углу маленького аквариума, я в очередной раз испытала облегчение оттого, что мне удалось побыть хорошей матерью, что потребность Джозефа заботиться о ком-то удовлетворена и что при этом снова удалось обойтись без ужасающей меня собаки.

– Мамочка, – сказал Джозеф, оторвав взгляд от тритонов впервые с тех пор, как он сел в машину, и поглядев на меня. – Можно, мы заедем в зоомагазин и кое-что купим для тритонов? Мне было так грустно, когда все расходились по домам, а они оставались в кабинете одни. И раз теперь это мои тритоны, я хочу, чтобы в их вселенной все было идеально.

Я смотрела на него, сраженная наповал. Пораженная тем, какой он чуткий и сопереживающий. Тем, что он способен представить одиноких тритонов ночью в пустом классе. И что он хочет придумать и создать для них идеальную вселенную.

– Джозеф, это замечательная идея. Твои тритоны просто счастливчики, – сказала я и повернула ключ в замке зажигания. – Решено, едем в зоомагазин.

Пока я вслед за Джозефом бродила вдоль полок зоомагазина, наблюдая, как он бросает в тележку для покупок большие и маленькие камни, всякие штуки для аквариума, пластиковый пруд и какой-то корм, я поймала себя на мысли о том, как же повезло этим тритонам. Как только они поселятся в своей идеальной вселенной, обретут свободу быть самими собой. Им не придется учиться отличать добро от зла. Не нужно будет делать то, чего они не хотят. Или в одиночку отправляться исследовать большой неизведанный мир. Пять везунчиков-тритонов будут вместе жить в своей идеальной вселенной… Ну, я не знала тогда, как долго живут тритоны, но понимала, что на протяжении всей их жизни, сколько бы она ни длилась, все пятеро будут довольны и окружены заботой.

Тритоны, как и остальные питомцы Джозефа (за исключением Джей-Джея, который отвоевал себе территорию на нашей кухне), жили в комнате сына. Он любил их и заботился о них. И, что удивительно, все они, как и Джей-Джей, прожили дольше отведенного им срока.

Трое из пяти тритонов, которые, как я выяснила, живут до двадцати лет, прожили по двадцать два года.

Джозеф очень любил тритонов, как и других обитателей своей спальни. Но продолжал мечтать о собаке. За несколько месяцев до своего десятого дня рождения он, взяв в сообщники двенадцатилетнего брата Джонатана, снова начал меня обрабатывать.

– С собакой столько возни, – говорила я.

– Ну и что, мы согласны с ней возиться, – уверяли сыновья в один голос.

– Знаете, – настаивала я, – когда я еду в бассейн и выхожу из дома в половине шестого утра, в темень и холод, то вижу собачников на прогулке, и они укутаны с головы до ног. Там так холодно, что у них пар идет изо рта.

– Ну и что, холода мы не боимся.

Так мы и ходили по кругу. Уступать никто не собирался.

И вот, когда до дня рождения Джозефа оставалось две недели, мне попалась статья об африканских карликовых ежах. «Идеальный домашний питомец» – уверял заголовок. Идеальный питомец – это именно то, что нам было нужно. Я показала статью Джозефу.

– Ладно, – удрученно ответил он. – Раз уж мы не можем завести собаку, я согласен на африканского карликового ежа.

Как же я обрадовалась. Уже десять лет мне ловко удавалось отвертеться от собаки в доме. Осталось поуговаривать Джозефа всего каких-то восемь лет, пока он не поступит в колледж и не съедет от нас. Больше половины пути пройдено. Я позвонила в зоомагазин, указанный в статье, чтобы узнать подробности.

– Имейте в виду, – предупредил сотрудник зоомагазина, – африканские ежи довольно сильно колются, вроде дикобразов, и лучше взаимодействовать с ними в резиновых перчатках.

Мое сердце упало. Зачем нам животное, которое невозможно погладить, не надевая перчаток. Я представила, как Джозеф пытается подружиться с дикобразом. И поняла, что сопротивление бессмысленно. Я больше не могла оттягивать неизбежное. У нас было уже достаточно обитателей аквариумов и клеток.

Настало время завести собаку.

Три

Я не люблю делать покупки. Когда мы переехали из Бостона в Филадельфию, я осмотрела за день три дома и в тот же вечер купила один из них. Пока мои сыновья – Джонатан, Джозеф и Джош – были детьми, я дважды в год ходила в магазин одежды и покупала каждому из них по семь комплектов на неделю: спортивные штаны и толстовку либо шорты и футболку. Свою одежду я покупаю примерно по тому же принципу. Я не ищу, где дешевле. Когда мне нужна бытовая техника, я захожу в магазин, покупаю то, что порекомендует продавец, и надеюсь на лучшее.

Но при выборе собаки просто надеяться на лучшее было бы неразумно. Впервые в жизни мне нужно было стать информированным потребителем. Я отправилась в книжный и купила справочник «Все породы собак» на 536 страниц с описанием более 450 пород. Мы по очереди листали книгу и изучали разные породы. Мне вдруг стало интересно, что за собаки живут у друзей моих детей. Джозеф хотел большого пса. Мне заводить собаку не хотелось в принципе, но я полагала, что маленькая собака определенно лучше большой.

Я часто слышала, как родители подросших детей говорят: «Маленькие детки – маленькие бедки. Большие детки – большие бедки». И если про детей я не могла бы этого утверждать, то про собак – несомненно.

Прошло несколько недель. В один прекрасный понедельник Джонатан пришел домой от товарища по футбольной команде и принялся взахлеб рассказывать о его ирландском пшеничном терьере. Я нашла эту породу в нашем справочнике: собака гипоалергенная, среднего размера. Судя по описанию, умеет делать все, разве что посудомоечную машину не разгружает. Вот она, наша собака.

Я позвонила маме приятеля Джонатана и узнала имя заводчицы.

– У нас будут щенки в мае, – сказала заводчица, когда я ей позвонила. – Внесу вас в список ожидания.

Мальчишки были счастливы, ну а я – просто в восторге. Я оказалась хорошей матерью, нашла правильную собаку для нашей семьи, и это ничего мне не стоило. К тому же был только январь. До мая было еще так далеко, что казалось, будто он вообще не наступит. Впереди была целая вечность. Бродя по своему дому, свободному от собачьего присутствия, я даже смогла убедить себя в том, что тявкающая, грызущая подушки и писающая на ковер собака – фантазия, которая никогда не станет реальностью. Жизнь казалась прекрасной.

Через три дня мне позвонила заводчица.

– У нас есть Мэтти, ей десять месяцев. Мы планировали участвовать с ней в выставках, но у нее оказалась слишком короткая шея, так что мы готовы ее отдать. Если вам это интересно, можете приехать в воскресенье всей семьей. Мы познакомимся с вами, а вы познакомитесь с Мэтти. И если все сложится, сможете сразу забрать ее домой.

У меня упало сердце. Что я могла на это ответить? Мне и в голову не пришло сказать, что мы предпочли бы дождаться майского щенка, и выиграть тем самым немного времени. Мне и в голову не пришло, что детям сообщать об этом разговоре не обязательно. Я знала, что они захотят взять Мэтти сейчас, а не ждать до мая. И поэтому я могла дать только один ответ: «Это было бы замечательно».

В пятницу после школы мы отправились в зоомагазин. Мы ходили вдоль полок, выбирая миски, лежанки, игрушки, корм. Слушая, как мальчишки живо обсуждают, какая именно игрушка или миска идеально подойдет для Мэтти, я задалась вопросом, не так ли носятся по магазинам приемные родители, когда находят своего малыша. Я бы хотела сказать, что от радости моих детей у меня самой поднялось настроение и что я начала думать о появлении Мэтти с теплотой, но это не так. Правда была беспощадной. Я. Не. Хотела. Собаку. И все же стремление быть хорошей матерью оказалось во мне гораздо сильнее, чем протест против собаки.

В то воскресное утро, пока Энди и мальчики собирались в дорогу (до заводчицы ехать было пятьдесят минут), я медленно и печально прошлась по всему дому. Ему предстояло измениться навсегда.

Может, Энди и мальчики о чем-то и говорили по дороге, но я их не слышала. Меня охватил безотчетный страх. И дело было не только в собаке. Ощущение безнадежности и отчаяния, которое в целом мне свойственно, усилилось. Я чувствовала, как депрессия затягивает меня все глубже.

Заводчица и ее муж встретили нас у дома, разделенного на несколько уровней, и провели в гостиную. Они принялись расспрашивать мальчиков о школе, об их увлечениях, домашних питомцах и спортивных успехах. Заводчики явно оценивали моих сыновей, чтобы понять, можно ли доверить им Мэтти. И довольно быстро успокоились на этот счет, чему я вовсе не удивилась.

– Почему бы вам не пройти на кухню? – сказала заводчица, показывая в конец коридора. – А я пока спущусь за Мэтти.

Вслед за мальчиками я прошла на просторную, залитую ярким светом кухню и застыла посередине. У меня не было никаких ожиданий или предчувствий. Не было опасений. Мой разум словно оцепенел. И вдруг в дверь ворвалось белое облако, и не успела я глазом моргнуть, как оно очутилось у моих ног. Тогда, не понимая сама, что делаю, я упала на колени и обняла Мэтти. Мое сердце распахнулось перед ней.

Потом я просто сидела и смотрела, как Мэтти носится кругами от Энди к Джошу, Джонатану и Джозефу, виляя высоко поднятым хвостом. Но вот она снова прибежала ко мне и плюхнулась на мои колени.

Боже мой, я влюбилась! Да и разве можно было не влюбиться в это невероятное, пушистое чудо «среднего размера»? Радость и любовь, которые она излучала, оказались так заразительны.

Просто невозможно заразительны. Ну а моя собственная радость от встречи с Мэтти стала еще сильнее, когда я подняла глаза и увидела ликующие лица моих мальчиков.

Заводчица надела на Мэтти поводок. А потом Энди и муж хозяйки вынесли из дома большую металлическую клетку и поставили ее в багажник нашего универсала. Заводчица перенесла Мэтти в клетку. Прежде чем закрыть ее, она вытащила из кармана наполовину изгрызенного плюшевого единорога.

– Это особенная игрушка Мэтти, – сказала заводчица мальчикам и положила игрушку рядом с Мэтти.

Мальчики понимающе кивнули. У каждого из них тоже была особенная игрушка. Двое старших, правда, задвинули свои на дальние полки, но не убрали их совсем.

Мы попрощались с заводчиками и отправились в обратный путь. Не успели мы проехать и квартал, как я услышала поскуливание Мэтти.

– Это из-за мамы, – сказал мой шестилетний сын Джош. – Мэтти плачет, потому что скучает по своей маме.

Я обернулась посмотреть на своих сыновей. У всех троих по щекам катились слезы.

Мы приехали домой, и едва я открыла дверь, как зазвонил телефон. Это была моя мать.

– Какие новости? – спросила она.

– Мы только вернулись от заводчиков. Теперь у нас есть собака, – сказала я ей.

– Ну и как? – поинтересовалась мама. Она знала, что только мое отношение к материнству вынудило меня согласиться на собаку.

– Это просто чудо! Она ворвалась на кухню, едва заводчица открыла дверь, а я бросилась ее обнимать, как будто это моя собака, которую я давным-давно потеряла и вот теперь нашла, – я не могла сдержать восторг. – Она оказалась такой милой и ласковой. Я в нее прямо влюбилась.

– А что мальчики? Им-то вряд ли нужны эти телячьи нежности.

– Да они сами восторге, – беспечно отозвалась я. Я испытывала такое облегчение и была так удивлена тем, как легко все получилось с собакой, что даже забыла о мерах предосторожности против вечных насмешек матери. Забыла, что надо говорить четко и по делу, как на допросе. Моя мама – мастер находить плохое в хорошем.

– Заводчица проводила Мэтти, посадила ее в клетку для перевозки, и она начала скулить, едва мы выехали на дорогу. На повороте Джош сказал: «Я думаю, она скучает по своей маме». Я поворачиваюсь к мальчикам, а они плачут, все трое.

Мать молчала. Она любила повторять, что она родом из штата Мэн, а там люди умеют взять паузу и подождать, что скажет оппонент. Мне она звонила только по воскресеньям, и то, если не объявляла очередной бойкот. Но как бы она ни была со мной жестока, вычеркнуть ее из жизни я не могла. Да и отца тоже. Ничего не могла с собой поделать. Они были частью меня. Я любила их. И не переставала надеяться, что однажды они все же станут ко мне добрее.

Я не из штата Мэн, так что мне захотелось прервать молчание.

– Думаю, все будет в порядке.

– А когда Джош поступит в колледж, собака умрет, – отрезала мать.

Я прикинула в уме. Мама была права. Мэтти действительно могла умереть к тому моменту, когда Джош окончит школу и отправится в колледж. Если мне удавалось найти малейший повод для радости, мать никогда не упускала возможности его обесценить. Каждую ночь, начиная с самой первой, когда мы забирались в постель и Мэтти утыкалась носом в мои ступни, в моих ушах снова звучали мамины слова. И каждый раз я получала напоминание о том, что Мэтти с нами лишь на время, что ее жизнь быстротечна.

Еще много лет мать с неизменным удовольствием рассказывала историю о том, как она отправила подарок Джошу на бар-мицву¹, а курьер, который привез его, убил нашу Мэтти.

Четыре

Я лежала под обеденным столом рядом с курьером службы доставки, полностью растворившись в своем горе. Меня не обидело, что мужчина пытался утешить меня рассказами про своего кота. Как ни странно, я даже не злилась на него за то, что он убил мою собаку, да и меня вместе с ней.

Хлопнула входная дверь.

– Энни? Энни? – послышался голос мужа.

– Мы в столовой, – выкрикнул курьер из-под стола, когда стало понятно, что я отвечать не собиралась. Прежде чем я опомнилась, Энди тоже забрался под стол, и теперь слева от меня лежал сотрудник службы доставки, а справа – мой муж.

Я приподнялась с залитого слезами шерстяного коврика, чтобы вытереть лицо рукавом. И увидела двух полицейских, стоявших плечом к плечу в коридоре и внимательно изучавших нашу компанию под столом.

– Кажется, здесь все более или менее под контролем, – сказал один из полицейских напарнику, покачав головой. – По крайней мере, о ней есть кому позаботиться.

Его коллега кивнул, они развернулись и вышли за дверь.

Я уронила голову обратно на колючий коврик и снова разрыдалась. Никто не произнес ни звука и не шевельнулся.

У меня тяжелая депрессия. Единственное, что помогает мне хоть как-то поднять настроение, – это физическая активность. Каждый день я изнурительно тренируюсь по часу, разгоняя пульс. Иногда после такой тренировки я хорошо себя чувствую в течение нескольких часов. В другие дни меня хватает всего на несколько минут. Но даже минута лучше, чем ничего. Я довольствуюсь тем, что получаю. Главное – что-то делать и двигаться. Пассивность и бездействие выматывают меня еще сильнее. Так что я редко позволяю себе сидеть сложа руки.

Не знаю, сколько я пролежала под обеденным столом между Энди и тем курьером, прежде чем наконец решила встать. Роняя слезы, я выползла из-под стола и торопливо поднялась в свой кабинет. Села в кресло у рабочего стола и принялась листать свой органайзер, выискивая номер заводчиков Мэтти. Взяла телефон.

– Здравствуйте, меня зовут Энн Абель, – произнесла я, когда на том конце ответили. – Семь лет назад мы взяли у вас собаку. Мэтти, помните?

– Да, точно, мы планировали участвовать с ней в выставках, но она не подошла, – подтвердил мужчина, удивив меня свой цепкой памятью.

– В прошлом месяце Мэтти сбила машина, – сказала я. С момента гибели Мэтти прошло меньше часа, но я все же не до конца утратила связь с реальностью и понимала, что не могу признаться в этом. – Мы ищем новую собаку.

Пока я говорила, под моими окнами заурчал двигатель грузовика службы доставки.

– Мне очень жаль, но мы больше не разводим собак.

Плечи мои опустились.

– А вы знаете кого-то, кто разводит?

Он дал мне номер людей, у которых собака должна была принести помет в мае. Я позвонила туда и попросила включить нас в список. Но я понимала, что у меня нет сил ждать столько времени: на дворе стоял декабрь. Гибель нашей чудесной Мэтти стала трагедией. Трагедией для нее самой и для каждого члена нашей семьи. Записывая контакты заводчика, чья собака должна была родить в мае, я думала главным образом о себе. Я писатель-фрилансер, большую часть своего времени провожу дома за рабочим столом, и рядом с ним всегда стоит лежанка, в которой клубочком сворачивалась Мэтти. Когда я делала перерыв в работе, отрывала взгляд от экрана и смотрела на Мэтти, мирно сопящую на своем месте, сердце мое наполнялось радостью, я чувствовала прилив бодрости. Лучшего компаньона нельзя было и представить. Каждые пару часов я будила ее, нежно почесывая за ушами или поглаживая животик. Потом мы спускались по лестнице, и я выпускала ее на улицу на несколько минут. Когда она возвращалась, я давала ей лакомство, и мы вместе поднимались в кабинет, где я снова принималась за работу, а Мэтти погружалась в дрему.

На следующий день после того как мы взяли Мэтти, когда все отправились в школу и на работу, Мэтти поднялась со мной в мой кабинет и тут же уснула на своей новой лежанке. Я работала и поглядывала на нее. Чуть-чуть поработаю и проверяю, как она. Собака не елозила, не открывала глаза и не смотрела по сторонам. Она просто посапывала: вдох-выдох, вдох-выдох. Я позвонила Энди на работу.

– Энди, она ничего не делает, только лежит на своем месте и спит, – сказала я. – Как думаешь, с ней все в порядке?

Энди рассмеялся.

– А что, по твоему, она должна делать? Книжку читать?

Я его услышала. С тех пор для меня было более чем достаточно, что мы с Мэтти вместе, пока я работаю, а она спит.

Рядом с Мэтти я никогда не чувствовала себя одинокой или оторванной от мира. Поэтому, когда она погибла, помимо отчаяния и боли я испытывала страх, оттого что теперь буду дома одна.

Я боялась, что от каждого взгляда на пустую лежанку Мэтти моя депрессия будет обостряться. Чтобы заполнить эту пустоту не только эмоционально, но и физически, мне была нужна новая собака. Я прекрасно понимала, что заменить Мэтти в моем сердце будет не так-то просто, если не сказать невозможно. Но надеялась, что присутствие другой собаки хоть немного отвлечет меня и поможет смягчить боль, оттого что Мэтти больше нет.

Я набирала один номер за другим, обзванивала всех заводчиков подряд. И каждый раз меня ждало разочарование. Кто-то больше не занимался разведением собак. Кто-то раздражался и говорил, что щенок нужен мне в качестве рождественского подарка, a сразу после праздников я, несомненно, верну его.

Я собиралась сделать очередной звонок, когда в дверях появился Энди, чем меня напугал. Оглядываясь назад, я понимаю, что тогда мной руководила травма. Мой инстинкт самосохранения вытащил меня из-под обеденного стола и отправил наверх, за мой рабочий стол, чтобы я смогла заняться делом, чтобы я двигалась вперед и не рухнула в разверзающуюся передо мной пропасть. А теперь, увидев Энди, я почувствовала, как моя защита – поиски новой собаки взамен Мэтти, полностью захватившие мое внимание, – рассыпается.

– Уже пора забирать Джозефа и Джоша, – сказал он, грустно качая головой.

Я взглянула на часы. Он был прав. Я снова посмотрела на Энди, и моя скорбь сменилась ужасом.

– О, Энди, как мы им обо всем расскажем? – спросила я.

До этого момента я тонула в своем собственном горе и не осознавала, что моим родным тоже будет больно. О семье я подумала первый раз. Прежде я думала лишь о себе и о Мэтти.

– Поедем за мальчиками вместе, – сказал Энди. – Мы справимся.

За те десять минут, что мы ехали до школы, ни я, ни Энди не произнесли ни слова. Мы приехали до звонка с урока, оставили машину на нижней парковке, где я всегда встречала мальчиков, и принялись ждать. Вскоре на парковке один за другим стали появляться дети, они высматривали свою машину и торопливо пробирались к ней, радуясь, что их уже встречают.

Мы с Энди вышли из машины и стояли посреди парковки, глядя на двери школы. Некоторые дети узнавали нас, здоровались или просто махали в знак приветствия. Я выдавливала из себя улыбку. Наконец мы увидели, что в нашу сторону направляются Джозеф и Джош. Заметив Энди, мальчики расплылись в улыбках и помчались к нам.

– А ты что тут делаешь? – подбежав, обрадованно спросил Джозеф.

Я смотрела на сыновей, не на Энди. И видела, как изменились их лица, когда Джозеф уже задал свой вопрос, а никто из нас еще не ответил: они поняли, что случилось что-то страшное.

– Мэтти погибла. Ее сбил грузовик службы доставки прямо на нашей дорожке, – сказала я, обняла обоих и снова начала всхлипывать.

– Нет! – закричал Джозеф. – Нет!

Он выронил рюкзак с учебниками и обеими руками крепко прижал меня к себе.

– Нет, нет, – все повторял он, уткнувшись лицом мне в плечо, отчего его голос звучал приглушенно.

Мы все вчетвером стояли посреди парковки, обнявшись, и эти семейные объятия были полны скорби и отчаяния. В какой-то момент я подняла глаза и встретилась взглядом с матерью одного из друзей Джозефа. Она грустно улыбнулась мне.

Когда мы наконец отпустили друг друга и сели в машину, парковка уже опустела. Дорога домой была такой же тихой, как и дорога в школу, разве что время от времени я всхлипывала или кто-то из мальчиков шмыгал носом.

Дома мы молча посидели за кухонным столом, изучая заплаканные лица друг друга. Спустя какое-то время Джозеф вскочил с места.

– Мне надо делать уроки, – он тряхнул головой и вытер глаза.

– И мне, – сказал Джош, поднялся и закинул за плечо рюкзак с учебниками.

Мы с Энди смотрели, как мальчики выходят из кухни.

– Я не могу просто сидеть здесь, – сказала я Энди, оставшемуся напротив меня за столом. – Пойду потренируюсь.

И хотя утром я уже отзанималась положенное время, я надела спортивный костюм и снова села на велотренажер. Это мое самое действенное успокоительное. Я устроилась на сиденье, надела наушники и включила старые хиты, которые для меня скачал Энди. Ноги устали сильнее обычного, потому что тренировка в тот день у меня уже была. Я сосредоточилась на энергичном ритме, позволила ему проникнуть в голову и спуститься ниже – в ноги, заставляя их крутить педали. Я отключила разум от всего, кроме музыкального ритма и обратного отсчета тренировки. Минута за минутой я добралась от шестидесяти минут до нуля.

Когда тренировка закончилась, я уронила голову на панель тренажера. Сердце бешено колотилось. По рукам и по телу ручьями стекал пот, а майка промокла насквозь. Я сделала глубокий вдох, подняла голову и спрыгнула с велотренажера. Пока прилив энергии после тренировки не иссяк, я схватила толстовку и побежала в свой кабинет – обратно к телефону. Я по-прежнему хотела найти новую собаку.

Усевшись в кресло, я внезапно вспомнила про Джейн, жену одного из коллег Энди. У нее жили пять собак. Одна из них – бишон-фризе², маленькая комнатная собачка, которая не линяет. Джейн на звонок не ответила. Я оставила ей слезливое голосовое сообщение. Затем отправилась в постель – без душа, без ужина, надеясь поскорее уснуть и положить конец этому ужасному дню.

Пять

Уснуть той ночью мне никак не удавалось. Перед глазами стояла открытка, которую однажды мать прислала мне ко дню рождения. «Нашей замечательной дочери» – было написано золотыми буквами на лицевой стороне открытки, изображавшей букет в пастельных оттенках. Внутри, на правом развороте, тем же шрифтом – «Еще один год для единственной и неповторимой тебя». А на левом развороте черной ручкой было приписано личное поздравление от моей матери: «Дорогая Энн! Когда ты родилась, мне было 22 года. Я тебя не хотела, у меня были совсем другие планы. Но вот ты есть. С любовью, мама».

Эту открытку она прислала мне через три недели после того, как мне исполнилось сорок четыре года. И хотя с тех пор прошло уже пять лет, эти слова до сих пор меня ранят. Всю жизнь моя мать вела против меня партизанскую войну. Она редко упускала возможность нападения. А если не нападала, то затаивалась в засаде. В результате я десятилетиями боролась с депрессией. Каждую неделю я встречалась с психоаналитиком и перепробовала два десятка антидепрессантов. В основном мне удавалось держаться на плаву. Но после каждого удара матери я чувствовала себя опустошенной, несмотря на все мои усилия.

Получив ту открытку ко дню рождения, я швырнула ее на столик в коридоре, поднялась к себе и бросилась на кровать лицом в подушку. Не знаю, сколько я так пролежала, когда в комнату вошел Джозеф, которому тогда было двенадцать, в сопровождении радостно виляющей хвостом Мэтти.

– Мамочка, с тобой все в порядке?

Я села на кровати и в ответ на его вопрос покачала головой.

– Это из-за бабушки? – когда я открывала конверт с открыткой, Джозеф оказался рядом.

Я кивнула. Жестокосердие моей матери ни для кого не было секретом. Мы и раньше с этим сталкивались.

– А ты пойдешь на игру к Джонни?

Джонатану было четырнадцать. Вечером того дня мы с Джозефом планировали пойти к нему на футбольный матч.

– Я никуда не пойду, – безучастно ответила я. Джозеф застыл в дверях, не говоря ни слова.

Когда я отвернулась и уставилась в окно, он вышел, беззвучно прикрыв за собой дверь спальни.

Не отрываясь, я смотрела на голую костлявую ветку, тянущуюся вдоль оконных стекол. Я устала. Ужасно устала от всего, устала ненавидеть мать.

Вдох-выдох. Я представила Джозефа, идущего на матч без меня. Свесила ноги с кровати, встала, подошла к шкафу, скинула спортивные штаны и натянула джинсы и свитер. Припудрилась перед зеркалом и сделала шаг назад, чтобы оценить, как я выгляжу. Подбородок обвис, глаза полуприкрыты с опухшими от слез веками. Я все еще разглядывала себя в зеркале, когда вернулся Джозеф.

– Мамочка, я думаю, Вискерса придется усыпить, – голос Джозефа дрожал. – Когда он пытается ходить, ему очень больно, я вижу.

Вискерсом звали четырехлетнюю песчаную крысу Джозефа. За три месяца до этого Вискерсу сделали операцию и удалили опухоль на правой передней лапке. Теперь опухоль снова появилась. Ветеринар сказала, что в этом случае единственный выход – ампутация. Но делать ее не советовала, потому что тогда качество жизни крысы заметно ухудшится.

Я взглянула на Джозефа, сгорбившегося передо мной, а потом перевела взгляд на часы. Без десяти шесть, пятница. Я бросилась к телефону, позвонила ветеринару и попросила ее задержаться. Мне не хотелось продлевать это мучение до понедельника. Я схватила пальто, Джозеф взял Вискерса, и мы рванули к машине.

Обычно я вожу машину как придется, но в тот день мы ехали в час пик, и я была сосредоточена. На соседнем сиденье всхлипывал Джозеф.

– Джозеф, Вискерс прожил длинную и прекрасную жизнь. Ты любил его и замечательно о нем заботился.

Джозеф закрыл глаза, кивнул и сглотнул подступающие рыдания.

– Я знаю, мамочка. Но это так грустно. Я буду скучать по нему.

– Да, это грустно. Очень грустно. Но он не будет знать, что происходит. Он ничего не почувствует, Джозеф. Просто уснет, вот и все. Мы все будем по нему скучать.

И хотя я редко видела Вискерса, который жил в клетке на комоде Джозефа, в тот момент я действительно верила, что буду скучать по этому маленькому грызуну.

На парковке перед ветеринарной клиникой стояли всего две машины. Из-за стойки нам сочувственно улыбнулась женщина в клюквенно-красном медицинском костюме.

– Присаживайтесь. Мы пригласим вас через несколько минут.

Мы с Джозефом сели в пустом холле и стали ждать. Джозеф, ссутулившись, прижимал к груди клетку с Вискерсом. Я обнимала сына, поглаживая его плечо. Руки и ноги у меня были холодными, плечи – напряженными; я вспомнила золотые буквы на открытке: «Нашей дочери». Тут медсестра вышла пригласить нас в смотровой кабинет, и я замешкалась в нерешительности. Но когда Джозеф вскочил на ноги, инстинктивно последовала за ним.

Ветеринар извлекла Вискерса из клетки и обхватила зверька ладонями. Вискерс дрожал. Она гладила его по голове указательным пальцем и что-то ворковала, пока прощупывала правую лапку и изучала опухоль. Врач держалась так спокойно, ее мягкость так убаюкивала. Я надеялась, что вот сейчас она посмотрит на нас и предложит другое решение. Но этого не произошло.

– Ты прав, Джозеф. Опухоль Вискерса растет теперь очень быстро. Ему ужасно неудобно передвигаться с такой лапой, – ветеринар, миниатюрная женщина лет тридцати, все еще гладила Вискерса по голове. Она немного наклонилась к Джозефу, чтобы быть с ним на одном уровне.

– Он прожил очень долгую, очень хорошую жизнь. Ему не будет больно. Его жизнь останется прекрасной до самого конца, а на небесах он будет счастлив.

Джозеф кивнул. Он застыл неподвижно и не отрываясь смотрел на Вискерса, которого ветеринар все еще сжимала в ладонях. Женщина грустно улыбнулась мне и вышла, унося Вискерса с собой. Когда дверь за ней закрылась, Джозеф повернулся ко мне и уткнулся лицом в мой пуховик. Мы стояли обнявшись и плакали. Я могла бы плакать вместе с ним вечность. Первым объятия разомкнул Джозеф. Он принялся вытирать глаза рукавом своей куртки, пока я не отыскала в кабинете упаковку салфеток. Истребив кучу салфеток и сделав несколько глубоких вдохов, мы решили, что достаточно успокоились и можем пройти обратным путем через холл.

Добежав до машины, мы захлопнули дверцы, посмотрели друг на друга и снова расплакались. Я обнимала Джозефа одной рукой, а другой гладила его по голове. Мимо прошли ветеринар и медсестра, они грустно улыбнулись нам и сели в свои автомобили. На полу в машине тоже лежала упаковка салфеток, и мы с Джозефом по очереди передавали ее друг другу.

Движение на дорогах и тротуарах уже стихло, но никто из нас и не заикнулся о том, что пора домой. Мы затаились в машине под покровом темноты. Держась за руки, мы с Джозефом время от времени легонько пожимали друг другу ладони. С каждым пожатием я делала глубокий вдох и старалась стереть из памяти написанные моей матерью слова: «Я тебя не хотела».

– Хочешь, поедем и купим тебе другую песчанку? – спросила я через некоторое время. Зоомагазин находился всего в десяти минутах езды, и я подумала: не поможет ли новая крыса сгладить горе Джозефа.

– Да нет, мамочка, – сказал он. – Я не могу просто заменить Вискерса другой крысой.

Я улыбнулась ему, тронутая глубиной его чувств.

Когда мы въехали в гараж, свет в нашем доме уже не горел. Я выключила зажигание, но никто из нас не шелохнулся, и наши рыдания возобновились с новой силой. Фонари в гараже погасли.

– Мамочка, а ты плачешь из-за бабушки? – мягко, но настойчиво спросил Джозеф.

– Да, Джозеф. Я плачу из-за Вискерса, из-за бабушки, и… Джозеф, я плачу вообще из-за всего.

Он потянулся ко мне через сиденье и вложил свою ладонь в мою.

– Мамочка, теперь мы твоя семья, и мы тебя любим.

От его слов я расплакалась еще сильнее. Потом, крепко сжав его руку, закрыла глаза.

– Пошли домой, – наконец произнесла я и открыла дверцу машины. На кухню поздороваться с нами прибежала Мэтти.

– Мэтти, как хорошо, что ты здесь, – сказал Джозеф, плюхнулся на колени и обнял ее.

Вместо песчанки размером с ладонь передо мной теперь была Мэтти, и мне нужно было перестроится на ее габариты, ее отзывчивость и активность. Наблюдая, как Мэтти галопом несется за Джозефом в холл, я содрогнулась, представив, какую печаль испытает Джозеф, когда умрет Мэтти, раз сейчас он так горюет по Вискерсу.

За ужином Энди сказал несколько слов о Вискерсе, о любви Джозефа к животным. Все остальное время мы молчали. В конце ужина Джозеф позвал Мэтти и, когда она, виляя хвостом, прибежала из холла, мы все потянулись погладить ее. Наблюдая, как беззаботно раздает свою любовь Мэтти и как веселятся мальчики, я немного зарядилась энергией, поднялась со своего места и поплелась наверх в ванную умыться.

В ванной было холодно, а мое лицо в зеркале над раковиной казалось ужасно бледным из-за кафельной плитки цвета авокадо. Я взяла из стаканчика зубную щетку. Еще одно дело, и этот жуткий день с запоздалой открыткой от матери и смертью Вискерса закончится. Я выдавила зубную пасту на щетку и сунула ее в рот.

– Мамочка, я уже выучил наизусть две молитвы для бар-мицвы. Хочешь послушать? – спросил Джозеф, возникнув в проеме двери в ванную.

Его кожа насыщенно-оливкового оттенка, его темные волнистые волосы, казалось, затмевали яркий свет беспощадной флуоресцентной лампы, сочившийся из шкафа позади него. Сейчас этот бодрый парнишка, принесший свернутую в рулон голубую брошюрку о бар-мицве, совсем не походил на того мальчика, который плакал навзрыд у меня на груди в ветеринарной клинике всего пару часов назад. Он робко улыбнулся и переступил с ноги на ногу. Вернуть Вискерса мне не под силу, но выслушать молитвы я вполне могу.

– Ага, – пробормотала я, гадая, как он додумался вечером в пятницу – вечером того дня, когда случилось такое несчастье, – готовиться у себя в комнате к бар-мицве, празднику, до которого еще целых девять месяцев.

Расправив плечи и подняв подбородок, Джозеф замер на пороге ванной.

– Благословен Ты, Господь, – начал он, глядя мне прямо в глаза. Лицо сына, с которым мы несколько часов назад вместе оплакивали потерю, озарилось улыбкой. Я вытащила щетку изо рта, сглотнула зубную пасту, облокотилась на край раковины и вся превратилась в слух. Голос Джозефа был таким нежным. Я не чувствовала жжения зубной пасты во рту, не обращала внимания на бледно-зеленое отражение в зеркале.

Прежде я слышала эти мелодичные строки только в синагоге. Казалось, Джозеф стоит в ярком столбе света, льющегося с потолка. Яркий образ матери, господствовавший в моем сознании, отошел на второй план и превратился в призрак.

Давящее меня чувство ненужности постепенно ослабевало. Я представила себе Джозефа в день его бар-мицвы и мысленно проследила весь его путь – от кулечка, принесенного мной из роддома и обладавшего разве что рефлексами новорожденного, до сына, который пришел ко мне в ванную с песнопениями в этот грустный вечер пятницы, через три недели после моего дня рождения. Годы идут, но это воспоминание греет меня до сих пор.

Шесть

Проснувшись на следующий день после гибели Мэтти, я не сразу вспомнила, что произошло, и инстинктивно посмотрела в изножье кровати в поисках собаки. Там было пусто. Там не было Мэтти, которая глядела бы на меня, выжидая, когда я встану. Мэтти, которая радовалась бы новому дню. Внутри меня все сжалось, мое тело словно окаменело. Я с трудом поднялась с кровати и машинально оделась – благо моя мышечная память и без меня знала, что делать. Спускаясь по ступенькам, я не могла отделаться от мысли, что белое пушистое облачко энергии и радости, которым была Мэтти, не скачет передо мной по лестнице. Не пройдя и половины, я почувствовала, как мои ноги подкашиваются, словно предлагая мне сесть и разрыдаться. Но я мысленно заставляла их продолжать идти, так же как минуту за минутой заставляла себя двигаться во время тренировки. Шаг, другой. Ступенька, еще одна.

Джозеф и Джош уже сидели за кухонным столом и завтракали хлопьями. Они подняли на меня глаза. Я с грустью покачала головой. Всего двадцать четыре часа назад Мэтти вбежала на кухню вперед меня. Всего двадцать четыре часа назад на этом самом месте улыбающиеся Джозеф и Джош произнесли в один голос: «Мэтти, доброе утро. Вот и ты!» Двадцать четыре часа назад, сорок восемь часов назад. Несколько дней назад, несколько недель, несколько месяцев. Несколько лет назад. Разве мы могли не замечать, сколько в ней радости. Разве можно было не реагировать на ее неудержимую энергию и жизнелюбие.

– Мэтти, доброе утро, как я рад тебя видеть, – говорил Джозеф.

– Ага, Мэтти. Ура, вот и новый день, – вторил Джош.

– Какие планы на сегодня? – выспрашивал Джонатан, когда еще не уехал в колледж.

Мэтти подходила к мальчикам, которые гладили ее или чесали за ушком, и бежала к дверям, чтобы ее выпустили на улицу.

И вот сегодня я вошла в кухню одна, никто не возвестил о том, что я спускаюсь. Я подошла к сыновьям, склонилась к ним и обняла каждого дольше обычного. Никто не произнес ни слова. Да и что было говорить. Мы не понимали, как выразить словами терзающие нас боль и горе. Не могли придумать ничего, совсем ничего, что могло бы хоть как-то облегчить тяжесть случившегося. У Мэтти не было опухоли, как у Вискерса. Она не страдала. Она не была ни обузой, ни помехой. Не доставляла нам никаких хлопот. От ее смерти никому не стало и не могло стать лучше – ни ей, ни миру, ни нам, – и не было ни единого повода думать иначе.

За молчаливым и печальным завтраком последовала молчаливая и печальная дорога в школу. Я наблюдала, как мои сыновья выходят из машины и закидывают за спины рюкзаки с учебниками. Когда я нахожу эти рюкзаки где-нибудь в доме, беру их в руки или пытаюсь отодвинуть в сторону, чтобы не мешали, то поражаюсь, до чего они тяжелые, для меня так просто неподъемные. А мальчишки носят их так, словно те набиты перьями. Но не сегодня. Сегодня вместе с этими рюкзаками ребята как будто взвалили себе на плечи огромный груз тягот этого мира. Я проследила из машины, как они плетутся прочь и скрываются из виду.

Придя домой, я обнаружила Энди на кухне с телефонной трубкой в руке.

– А, вот как раз и она, – проговорил он, пока я расстегивала молнию на куртке. Я взглянула на мужа.

– Это Джейн, – шепнул он.

Джейн – жена коллеги Энди, которой я звонила предыдущей ночью и оставила сообщение. Энди передал мне трубку.

– Очень сожалею из-за Мэтти, – сказала Джейн.

Я не слишком близко знала Джейн. Мы пересекались с ней раз в году, когда финансовый факультет Уортонской школы³ устраивал традиционную сентябрьскую вечеринку. В основном я слышала о Джейн от своего мужа: он вместе с ее супругом Ричем занимался делами факультета.

– О, спасибо, – ответила я машинально. – Я сейчас общаюсь с заводчиками, мне с ними так трудно. Почти все злятся на меня, они уверены, что щенок мне нужен только на Рождество, а в январе я его верну.

– Меня это не удивляет, – ответила Джейн. – Заводчики – люди довольно странные. Мне кажется, они сами привязываются к щенкам и им тяжело отдавать их новым хозяевам.

– Я знаю, что у тебя бишон. Как ты думаешь, у твоего заводчика могут быть еще щенки?

– Вроде бы их собака должна родить весной. Но, похоже, ты не хочешь ждать так долго.

– Нет, – я покачала головой. – Я понимаю, что другая собака не избавит меня – вернее, нас – от тоски по Мэтти. Но мне нужно переключиться. Не могу объяснить почему, но я чувствую, что мы должны завести собаку прямо сейчас. Не откладывая, – пока я говорила, слезы текли по щекам. Боже, как бы я хотела вернуть Мэтти. Я хотела, чтобы прямо сейчас она была со мной. Чтобы с ней все было в порядке. Чтобы она была счастлива.

– А ты бы взяла собаку из приюта? – спросила Джейн.

– Я бы взяла кого угодно, – услышала я свой голос.

Я ничего не знала о собаках из приютов. Как и о собаках вообще. Все, что я знала, – это то, что мне нужна помощь больше, чем когда-либо, просто чтобы остаться на плаву. Мне был нужен спасательный круг, соломинка, чтобы удержаться. И единственная соломинка, за которую, как мне казалось, я могла бы ухватиться – это собака.

– Я волонтер в службе спасения животных «Мэйн Лайн», – продолжила Джейн. – Я попрошу Билла Смита, который там всем заведует, тебе позвонить.

– А можно, я сама ему позвоню? – тут же выпалила я.

Я понимала, что ожидание звонка от этого Билла Смита измотает мне все нервы. Я была уверена, что он очень занятой человек. Может пройти несколько часов, а то и дней, прежде чем он соизволит мне перезвонить. Мне хотелось ощутить, что я хоть как-то контролирую ситуацию. Почувствовать себя хоть чуточку спокойнее, зная, что я позвонила ему и оставила сообщение. И еще одно сообщение, а потом еще одно и так далее. Я буду звонить снова и снова, пока не дозвонюсь. Это как-то меня займет. Это даст мне ощущение того, что я небольшими шагами двигаюсь вперед. Всякий раз, когда Энди или мальчики не хотят «беспокоить» кого-то по поводу важного для них вопроса, я говорю: «Под лежачий камень вода не течет. Бери телефон и звони».

Я записала номер Билла Смита на желтом стикере и попрощалась с Джейн. Кухонные часы показывали без пятнадцати девять. Я решила проявить вежливость и подождать до девяти, прежде чем начинать осаждать этого человека звонками. Я отошла от телефона, чтобы повесить куртку на вешалку, и в этот момент раздался звонок.

– Здравствуйте, это Билл Смит. Можно поговорить с Энн?

– Да, – воскликнула я, и мое сердце забилось. Может быть, я даже улыбнулась.

– Сочувствую вашей потере.

– Спасибо. Мы очень расстроены. Я понимаю, что никакая другая собака не заменит Мэтти. Но рано или поздно мы заведем новую собаку, и лучше сделать это поскорее, так как он или она могли бы нас очень отвлечь от случившегося, – сказала я, стараясь, чтобы мой голос не звучал как у женщины, оказавшейся на краю пропасти.

– В этом есть смысл, – согласился Билл. – Я часто слышу такое от людей.

Для меня стало откровением, что и другие проходили через подобное. Мне казалось, что моя агония уникальна. И я почувствовала облегчение, узнав, что не одинока.

– Мне бы подошла маленькая собачка, которая не линяет, – продолжила я, не видя причин, чтобы не перейти прямо к делу.

– О, у нас очень много собак. Но позвольте рассказать вам про Майло, – вмешался Билл, не дав мне договорить, какую собаку я бы хотела завести.

Я достала из ящика блокнот с желтыми разлинованными страницами и ручку, уселась за кухонным столом и написала наверху страницы большими синими буквами МАЙЛО.

– Майло – собака Дорис Дэй, – сказал Билл будничным тоном, будто сообщал мне название породы.

– Что значит «собака Дорис Дэй»? – я была порядком озадачена.

– Ну это такие собаки, которых можно увидеть в старых фильмах с Дорис Дэй. Или в диснеевских мультиках. Лохматые, обаятельные. Правда очень красивый пес, просто уникальный. Мне кажется, он на какую-то часть ирландский пшеничный терьер, как Мэтти.

«Пшеничный терьер» – это было как раз то, что я хотела услышать.

– А почему прежние хозяева от него отказались? – задала я стандартный первый вопрос.

– Мать вышла на работу, и у семьи не хватает времени заботиться о собаке.

– А Майло – маленькая собачка? – продолжила я расспросы.

– Ну, когда я пришел за ним, он лежал на диване, положив голову на колени ребенку, – как-то с запинкой произнес Билл. Он говорил как школьник, который не подготовился к уроку и теперь пытается выкрутиться. Я отложила ручку и уткнулась лбом в кухонный стол. Собака, которая может положить голову на колени ребенку, никак не подходила под мое определение «маленькой собачки».

– Он правда чудесный, – уверял Билл. – Вы можете прямо сегодня приехать и посмотреть на него. А если он вам не понравится, у нас много других собак. Даже бишон есть.

Я поняла, что Билл – мой человек. Человек действия, который не откладывает дела в долгий ящик. Правда, он путается в формулировках и слегка напоминает продавца, который считает, что продажа начинается, когда покупатель скажет первое «нет». «Но с другой стороны, – подумала я, – он же не принуждает меня ни к чему. Он просто предлагает поехать и взглянуть на Майло. Дать Майло шанс. Если Майло мне не понравится, есть и другие собаки». Мы договорились встретиться на конной ферме, где располагалась служба спасения животных «Мэйн Лайн», в четыре часа, после того как я заберу детей из школы.

Энди работал на втором этаже. Я положила трубку и пошла к нему обсудить план действий.

– Энди, – начала я, – мне кажется, надо позвонить доктору Стюарт и спросить у нее, не подаем ли мы детям плохой пример, пытаясь заменить Мэтти так быстро.

– Верно, – согласился Энди. – Ты в терапии у доктора Стюарт уже довольно долго. Думаю, стоит с ней это обговорить.

Я опустилась в кресло рядом с его рабочим столом и снова взялась за телефон.

Когда доктор Стюарт ответила, я коротко рассказала ей о Мэтти и о своей идее как можно скорее завести новую собаку. Потом я сделала глубокий вдох и задала главный вопрос.

– Как вы думаете, не подадим ли мы плохой пример детям? Не решат ли они, что их тоже можно заменить? Что я думаю, будто заменить можно любое живое существо? И что другие люди тоже так думают? – я помолчала. У меня снова потекли слезы. – Доктор Стюарт, но мне просто необходимо как-то отвлечься. Я не представляю, как жить, когда дома целый день тихо и пусто. Мэтти больше нет, мне так больно от того, что с ней произошло, и я тону, все глубже и глубже.

Говоря все это, я еще сильнее расплакалась. И передала трубку Энди в надежде на то, что они с психотерапевтом сами взвесят все за и против и решат, как будет правильнее поступить. Выберут из двух зол меньшее: резкое ухудшение моего психического состояния или возможные негативные последствия для мальчиков в случае, если мы сразу же возьмем вместо Мэтти другую собаку.

Едва ли я могла доверять кому-то больше, чем доктору Стюарт и Энди. По моему мнению, доктор Стюарт понимала меня лучше, чем я сама. Я не сомневалась, что она сумеет адекватно оценить, насколько мне необходимо завести другую собаку, чтобы не погрязнуть в пучине депрессии из-за смерти Мэтти, и насколько пагубной может оказаться такая быстрая замена для эмоционального благополучия моих детей.

С Энди мы были женаты уже двадцать три года. Может, он не всегда понимал меня так, как смог бы понять профессиональный психолог, но это не мешало ему неизменно поддерживать меня, когда я пыталась справиться с токсичным воздействием моих родителей или с мучительными эмоциями, которым, казалось, не было конца. У него не было психологических инструментов, чтобы помочь мне оправиться от эмоционального насилия со стороны родителей, – как совершенного в прошлом, так и нынешнего, – но он постоянно вставал между ними и мной, иногда отвлекая их, а иногда и защищая меня. На семейных сборищах он отыгрывал роль профессора, пользуясь тем, что мои родители живо интересуются экономикой и финансами. Когда он возвращался воскресным утром, отвезя мальчиков в еврейскую школу, и находил меня на полу кухни, корчащейся и рыдающей после телефонного разговора с матерью, он садился рядом и обнимал меня до тех пор, пока мои рыдания не утихали, а дыхание не выравнивалось.

Помимо моего душевного равновесия и благополучия наших детей, Энди заботили только его исследования, преподавание и обязанности сотрудника кафедры в Уортоне. Материальные потребности у него были весьма скромные. Его не интересовали ни одежда, ни машины, ни гаджеты. В свободное время он предпочитал писать статьи по экономике. Каждый вечер после ужина он прибирал на кухне, проводил время с мальчиками и смотрел со мной телевизор. Когда я ложилась спать, он уходил в свой кабинет и работал до двух-трех часов ночи.

Моей задачей было внимательно следить за тем, что происходило в душе каждого из детей, и направлять их. Я записала их в футбольную секцию, в младшую лигу, и на тренировки по баскетболу в субботу утром. Но на игры ходил Энди. И тренировал их тоже Энди. Он мог по несколько часов сидеть за рулем, развозя мальчиков на различные соревнования по всему штату.

Энди предоставил мне полную свободу действий, чтобы я могла делать то, что считала нужным для нашей семьи. Когда я решила, что Джозефу пора завести собаку, Энди не стал возражать. Но ему не было интересно выбирать или искать собаку. Его устраивало любое мое решение. А теперь, когда Мэтти сбил грузовик доставщика, Энди спокойно воспринял мое желание как можно скорее найти ей замену.

Вот почему на следующий день после гибели Мэтти, когда я не могла прийти в себя от горя и позвонила своему психотерапевту, чтобы узнать, нормально ли, по ее мнению, столь быстро заменить Мэтти, я без колебаний передала трубку Энди и предоставила им двоим обсудить ситуацию.

Через несколько минут Энди повесил трубку и посмотрел на меня.

– Доктор Стюарт считает, что мальчики уже достаточно взрослые, чтобы понять, что происходит, – начал он. – Она сказала, что мы можем использовать эту ситуацию как воспитательный момент, и лучший способ развеять опасения детей в том, что их можно заменить, – обсудить все с ними. Мы можем сказать им, что благодаря Мэтти мы полюбили собак, и что завести другую собаку – это возможность почтить память Мэтти; это станет свидетельством того, как сильно мы ее любили. И будем любить.

Я кивнула в знак согласия.

– Доктор Стюарт считает, – продолжил Энди, – что сейчас самое главное – помочь тебе. Она согласна с тем, что забота о новой собаке поможет тебе отвлечься и не позволит еще сильнее погрузиться в тоску из-за гибели Мэтти. Мы объясним мальчикам, что, учитывая твою депрессию и боль от потери Мэтти, лучшее, что мы можем сделать, – это завести еще одну собаку прямо сейчас.

Я вздохнула с облегчением.

В два часа того же дня мы встречали нашего старшего сына Джонатана в аэропорту. У него только завершился первый семестр в Гарварде. Накануне вечером Энди позвонил Джонатану и рассказал о случившемся. Я считала недели до возвращения сына с того самого дня, когда он уехал в Гарвард. Но после гибели Мэтти мрак настолько поглотил меня, что я уже и не пыталась заставить себя как-то взбодриться. Жизнь казалась отстоем. Полным отстоем. Мне не хотелось тратить силы на то, чтобы попытаться убедить себя в обратном. Я не могла заставить себя ждать с нетерпением чего бы то ни было, даже возвращения Джонатана домой.

Увидев, как Джонатан с рюкзаком и чемоданом на колесиках выходит из терминала и направляется к нам, мы с Энди вышли из машины. Обнялись – все трое. А потом Джонатан обнял меня отдельно. И я с удивлением почувствовала, что на душе, на сердце и в голове становится не так тяжко. Я боялась отъезда Джонатана в колледж с тех пор, как сыну исполнилось три дня и мы привезли его домой из роддома. И очень по нему скучала.

– Мне так жаль, мамочка, – сказал он. – Мэтти была просто невероятной собакой.

Мы сели в машину и отправились забирать из школы Джозефа и Джоша, чтобы потом всем вместе поехать в службу спасения животных «Мэйн Лайн».

– Мам, – раздался голос Джонатана с заднего сиденья. – Вряд ли я тебе рассказывал об этом. Но в тот день, когда я получил извещение из Гарварда о том, что меня приняли, дома никого не было. Я позвонил на работу папе, но попал на голосовой почтовый ящик и решил не сообщать такую хорошую новость автоответчику. Когда я повесил трубку и посмотрел вниз, то увидел Мэтти: она глядела на меня и виляла хвостом. Я так хотел произнести мою чудесную новость вслух, так хотел поделиться с кем-нибудь. И я сказал: «Мэтти, у Джонни большая радость. Джонни поступил в Гарвард». Опустился на пол и обнял ее.

– Джонни, какая хорошая история, – повернулась я к сыну. – Не сомневаюсь, Мэтти почувствовала, как ты был счастлив.

Мне было приятно услышать рассказ про Мэтти. Я невольно вспомнила похороны и траурные речи. Вспомнила, как люди делятся с родными и близкими вдохновляющими историями о покойном. И как появляется ощущение, что человек все еще жив – по крайней мере, в наших мыслях. На пару мгновений мы забываем о своем горе.

После рассказа Джонатана о той радости, с которой Мэтти приняла его новость о поступлении в Гарвард, я вспомнила, как на эту же новость отреагировала моя мать. И, вспомнив, содрогнулась.

Мы позвонили ей по громкой связи.

– Бабушка, я поступил! Мне только что сообщили, что я зачислен в Гарвард, – выпалил Джонатан, глядя на меня и сияя.

Несколько секунд моя мать молчала. Джонатан снова взглянул на меня, теперь уже вопросительно. Я пожала плечами и покачала головой.

– Просто твоя семья принадлежит к среднему классу, и родители могут платить за учебу, – сказала моя мама, как будто констатируя очевидное. – Но раз ты будешь в Бостоне, значит, сможешь приходить ко мне на Хануку⁴, – добавила она довольным тоном. – Ладно, у меня полно дел. Мне пора.

В трубке раздался щелчок, и связь прервалась.

– Мне очень жаль, Джонатан, – сказала я и повесила трубку.

– Да, я понимаю, – ответил Джонатан с сочувствующей улыбкой. – Все нормально.

– Нет, не нормально. То, что она сказала – неправда, и ей не следовало так говорить. Просто она резкая и злая. Что ей следовало сделать – так это засыпать тебя поздравлениями. Тебя приняли в Гарвард. Это настоящее достижение, и ты должен гордиться собой. Ты поставил перед собой сложную цель. Знал, что шансы были не на твоей стороне. Но ты не позволил этому остановить себя. Я так горжусь тобой – и за это, и за многое другое.

– Я знаю, – ответил Джонатан, закидывая рюкзак за плечо. – И вообще неважно, что там бабушка думает. Ты мне это сто раз говорила, и я думаю, что ты права. Пойду наверх и начну делать уроки.

– Дай только сначала тебя обнять, – сказала я, сделав шаг к нему. Я обхватила его руками вместе с рюкзаком и притянула к себе. – Джонни, я так тебя люблю и так горжусь тобой. И всегда гордилась. За многое, но больше всего за то, что ты – это ты.

– Спасибо, мамочка. Я знаю. Все хорошо, – сказал он, отстраняясь. – Даже не просто хорошо, а отлично! – его лицо расплылось в улыбке. – Я поступил в гребаный Гарвард. Можешь в это поверить?

– Еще как могу! – заверила его я.

После злобных выходок моей матери, которые каждый раз заставали меня врасплох, я обычно впадала в отчаяние. И то, что с Джонатаном действительно все было в порядке, меня искренне порадовало. Он не пострадал от уничижительных комментариев моей матери. Это было еще одним доказательством того, что мне удалось вырастить психически здорового человека – мальчика, достаточно уверенного в себе, чтобы не позволить бабушкиным нападкам испортить счастливый миг его жизни. Я могла надеяться, что мое стремление создать атмосферу безусловной любви приносит результаты.

Семь

Когда мы с Джонатаном и Энди подъехали к школе, дети уже начали выходить на улицу. Мы остановились на нижней парковке в ожидании Джозефа и Джоша. Был последний день перед зимними каникулами, и радостное ожидание, исходившее от детей, сбегающих вниз по холму, так и витало в воздухе. К сожалению, в отличие от своих одноклассников, Джозеф и Джош еле плелись к парковке. Джонатан вышел из машины и направился к братьям поздороваться. Они крепко обнялись. Потом Джозеф заметил, что в машине сидим мы с Энди, и на лице у него появился ужас. О том, что Джонатан едет домой, он знал, так что не удивился, когда старший брат пришел встретить их с Джошем. А вот увидев в машине нас с Энди, Джозеф инстинктивно приготовился к худшему – я почувствовала это.

– Ты подумал, мы снова с плохими новостями? – спросила я, как только Джозеф сел в машину.

– Да, так и подумал, – выдохнул Джозеф, с облегчением качая головой.

Как только мальчики пристегнулись, я повернулась к ним.

– Вы, наверное, слышали, как вчера вечером я обзванивала разных людей насчет новой собаки, – сказала я, и Джозеф с Джошем кивнули. – Так вот, сегодня я разговаривала с одним мужчиной, он работает в центре спасения животных недалеко от нас. У него есть собака, которая, как ему кажется, может нам понравиться. А если нет, он обещал подобрать другую: у него много разных собак, – сказала я и поочередно посмотрела на Джоша и Джозефа, ожидая реакции. С Джонатаном мы уже обсудили наш план, пока ехали из аэропорта.

Оба сына молчали.

– Вы знаете, как я любила Мэтти, – продолжила я. Они вместе кивнули в ответ. – Раньше я не хотела заводить собаку, но Джозеф так просил, что я сдалась. А потом увидела Мэтти на кухне у заводчика и тут же в нее влюбилась. Я знаю, что с новой собакой я не стану меньше грустить о Мэтти. Но мне правда нужно отвлечься на кого-то. Большую часть дня я провожу в доме одна. И мне придется очень тяжело, когда никто больше не будет повсюду ходить за мной или сворачиваться клубком у меня в ногах.

Я остановилась в надежде, что кто-нибудь произнесет хоть слово. Но все по-прежнему молчали.

– Я не торопилась бы с новой собакой, если бы так сильно не любила Мэтти. Не думайте, пожалуйста, что раз я завела разговор о другой собаке, значит, Мэтти была неважна. Это лишь подтверждает, какой она была чудесной. Но, если вам трудно принять, что прошло так мало времени, мы можем подождать.

– Мамочка, – начал Джозеф, – если бы это касалось только меня, я бы подождал. Мне правда очень грустно из-за Мэтти. Он прожила с нами почти семь лет – с тех пор, как мне исполнилось десять. Не думаю, что я готов к новой собаке. Но я понимаю, как тебе будет тяжело оставаться дома одной и как важно, чтобы ты могла отвлечься. Если ты считаешь, что новая собака хоть немного скрасит твои дни, я не буду против. Просто я не уверен, что смогу ее полюбить.

– Я понимаю, Джозеф, – ответила я с грустной улыбкой. – И очень ценю, что и ты понимаешь, каково мне.

Я взглянула на Джоша.

– Все нормально, мам, – сказал он. – Я согласен с Джозефом. Я тоже очень любил Мэтти и не знаю, смогу ли любить другую собаку. Но если ты считаешь, что так будет лучше для тебя, то я за.

Я улыбнулась.

– Ребята, вы невероятные. Для меня очень важно, что вы пытаетесь понять мои чувства. Я правда подумываю о том, чтобы взять собаку из приюта. Собаку, у которой нет своей семьи. Нет ничего хорошего в том, что Мэтти погибла. Но, если мы возьмем собаку из приюта, хотя бы одному животному станет лучше, чем пару дней назад.

Все сорок минут, что мы ехали до центра спасения животных «Мэйн Лайн», прошли в молчании. Я смотрела в одну точку, погрузившись в размышления о Мэтти. Пока она у нас не появилась, даже самые смелые мои фантазии об идеальной собаке не могли сравниться с тем, насколько идеальной для нашей семьи оказалась она. Мэтти была словно плюшевая игрушка, которая дарила и принимала любовь. Но этого мало, чтобы описать ее очарование и кажущуюся врожденной способность заставлять каждого из нас останавливаться, улыбаться и обнимать ее всякий раз, когда мы переступали порог дома.

Только заслышав, как поворачивается ключ в замке, она вскакивала со своей лежанки на кухне и бросалась к нам, виляя высоко поднятым хвостом. Она не запрыгивала на нас, а просто носилась кругами, не в силах сдержать своего ликование.

Самое волшебное, что привнесла Мэтти в нашу семью, – это ее любимая игра «семейные обнимашки». Никто из нас уже не помнил, как именно она нас ей научила. Просто вскоре после ее появления мы обнаружили, что если крикнуть «семейные обнимашки», прибежит Мэтти. Все, кому хотелось играть, обнимались, а Мэтти прыгала и пританцовывала возле нас. Больше всего ей нравилось, когда мы играли все впятером. Мы собирались в холле так, чтобы всем хватало места, и сбивались в тесный круг.

«Семейные обнимашки!» – выкрикивал кто-нибудь из нас.

И Мэтти носилась вокруг нас то в одну сторону, то в другую, останавливалась рядом с кем-нибудь, делала радостный подскок и мчалась к следующему – и так по кругу. Это напоминало мне детскую игру «Утка, утка, гусь». Правда, здесь все были равны – не было победителей и проигравших. Когда игра заканчивалась, Мэтти возвращалась на свою лежанку, сворачивалась клубочком и засыпала.

Играть с Мэтти в «семейные обнимашки» и давать ей таким образом необходимую нагрузку было гораздо проще и веселее, чем просто выводить на прогулку. Вскоре после того, как у нас появилась Мэтти, мы установили по периметру двора электрическое ограждение. Мэтти быстро поняла, что близко подходить к изгороди не стоит, а лучше гулять поближе к дому. Иногда я находила ее сидящей у задней двери в ожидании, пока ее выпустят. В другие дни я выпускала ее заблаговременно. Если я была наверху, то кричала мальчикам: «Пожалуйста, кто-нибудь выпустите Мэтти!» И всякий раз я слышала, как они переругиваются: «Я ее в прошлый раз выпускал» – «Нет, я!» – «Нет, я!» Я тут же напоминала им о нашем уговоре до появления у нас Мэтти: что ответственность за выгуливание собаки они берут на себя, и этого было достаточно, чтобы кто-то из них выпустил Мэтти, так что на двоих оставшихся ложилась обязанность впускать ее обратно.

Засыпая по ночам рядом с уютно пристроившейся ко мне Мэтти, я только диву давалась, что появление собаки, которое пугало меня столько лет, оказалось таким чудом.

Мои воспоминания о Мэтти прервались, когда машина подпрыгнула на «лежачем полицейском». Я обернулась к мальчикам, притихшим на заднем сиденье. В обычное время приезд Джонатана вызвал бы бурю эмоций, они веселились бы и подкалывали друг друга. Но сегодня, через двадцать шесть часов после трагедии, день был не обычный, и они все трое только грустно мне улыбнулись.

Ровно в четыре часа мы въехали в ворота конной фермы, чтобы встретиться с Биллом Смитом, Майло и любым другим четвероногим существом, которое, по его мнению, могло бы нам подойти. Билл ждал нас у подножия холма, недалеко от парковки, на краю огромного зеленого луга. Рядом с ним на поводке лежал большой величественный пес. Его золотистая, сияющая шерсть свела бы с ума любого колориста в салоне красоты. Пес был неподвижен, словно статуя. Он лежал, высоко подняв квадратную голову с заостренными висячими ушами и короткой бородкой. Передние лапы он вытянул прямо перед собой. Этакий сфинкс из плоти и крови. Мы помахали Биллу и поехали к офису службы спасения животных припарковаться. Не успел Энди остановить машину и заглушить двигатель, как мы с мальчиками выскочили и побежали к Майло и Биллу.

С Биллом мы никогда раньше не встречались, но, подойдя к нему, я напрочь забыла о том, что надо бы представиться или хотя бы сделать вид, что я вижу кого-то еще, кроме Майло. И я, и Джонатан, и Джозеф, и Джош – все мы опустились перед Майло на корточки и принялись дружно гладить, тискать, целовать и обнимать его. Я переместилась так, чтобы оказаться с ним «лицом к лицу». И тогда он посмотрел мне прямо в глаза. Я почувствовала, как душа моя воспарила. Несмотря на всю печаль, сердце распахнулось, и между нами возникла незримая прочная связь. А что Майло? Ни один мускул не дрогнул в нем, не считая движения зрачков.

– Давайте назовем его Милый Майло, – посреди всеобщего оживления предложил Джош.

Тут подошел Энди и заговорил с Биллом. Муж улыбался. Первый раз с момента гибели Мэтти все мы улыбались. Майло весил двадцать килограммов с небольшим, но это было почти на десять килограммов меньше, чем ему полагалось. Шерсть отросла так, что, когда он поднялся на ноги, она касалась земли.

– Вы говорили, что у вас есть бишон? – наконец обратилась я к Биллу. На мгновение ко мне вернулся здравый смысл и я подумала, что надо хотя бы посмотреть на ту собаку, ради которой мы приехали.

– Разумеется. Давайте я провожу вас в комнату ожидания. Посажу Майло обратно в клетку и познакомлю вас со Скутером, – ответил Билл, и мы все вместе поднялись по склону наверх. Билл открыл дверь и ввел нас в небольшую комнату, где помещались только диван и кресло.

Мы сидели молча. Просто ждали. И действительно, через несколько минут в дверях появился Билл с белым пушистым комочком на руках.

– Это и есть Скутер, – сказал Билл, спустив собаку на пол.

Нам оставалось только инстинктивно уворачиваться, чтобы никто не пострадал, пока бедный Скутер носился по комнате, отскакивая по очереди от всех четырех стен. Открыв рты, мы молча наблюдали за ним, ожидая, когда это мельтешение, если не прекратится, то хотя бы замедлится. Но Скутер и не думал останавливаться. Пока, наконец, Джош, самый немногословный и нетребовательный из всех Абелей, не произнес: «Забирайте Скутера. Нам нужен Майло».

Вот и все. Мы все с облегчением кивнули в знак согласия, и Билл остановил Скутера, подхватил его на руки и вышел из комнаты.

Через минуту Билл вернулся.

– Завтра утром я вымою и подстригу Майло, так что вы сможете забрать его в любое время после обеда.

– А сейчас нельзя? – осторожно спросила я.

Едва увидев Майло на лугу, я почувствовала, что между нами установилась связь. Это напомнило мне то прекрасное чувство, которое я испытала, когда впервые встретилась с Мэтти. И мне в первый раз после ее смерти стало хоть немного легче. Я не хотела, чтобы это прекратилось. Майло был нужен мне прямо сейчас.

– Нет, – с плачем возразил Джош. – Мы не можем так скоро забрать Майло. Это нечестно по отношению к Мэтти. Надо подождать хотя бы неделю.

Мы все обменялись взглядами. К Джошу следовало прислушаться. Даже если мне, чтобы держаться на плаву, собака была необходима как можно скорее, я не могла ставить свои эмоциональные потребности выше потребностей моего тринадцатилетнего сына. Разве можно было проигнорировать его крик души?

Я взглянула на Билла. Тот стоял с открытым ртом и круглыми глазами; казалось, он был ошеломлен тем, что Джош именно так захотел почтить память Мэтти. Биллу явно хотелось пристроить Майло так же сильно, как мне забрать его. Но через мгновение Билл кивнул.

– Ладно. Мы оставим его у себя до тех пор, пока ты не будешь готов, Джош. Без проблем. Ну а пока… не хотите ли прогуляться по питомнику? Может быть, вам понравится еще кто-нибудь. Если у вас есть друзья, которые задумываются о собаке, расскажете им о нашем приюте. После террористической атаки на Всемирный торговый центр три месяца назад⁵ многие собаки потеряли своих хозяев. Каждую неделю к нам из Нью-Йорка привозят собак, которые надеются обрести новый дом.

Один за другим мы последовали за Биллом через комнату ожидания и крошечный офис в питомник. Это было длинное и узкое, плохо освещенное помещение, где пахло сероводородом и гниющими грибами. Серебристые клетки были установлены вдоль всех четырех стен в два яруса – наверху помещались собаки поменьше. Как только мы вошли, все собаки принялись выть и царапать металлические решетки. От этой какофонии мне стало не по себе, я напряглась. Мы гуськом шли за Биллом, ненадолго останавливаясь напротив каждой визжащей бездомной собаки. Пройдя уже половину клеток в первом ряду, мы подошли к той, где держали Майло. В отличие от своих соседей, он не скулил и не царапал прутья. Он свернулся в дальнем углу клетки на подстилке из тряпья, он не спал, а молча наблюдал за нами. Сердце мое заколотилось.

Мы обступили клетку. Вот он, царственный пес, который там, на лугу, буквально искупал нас в счастье и подарил утешение. Пес, похожий на сфинкса, чей взгляд встретился с моим. Теперь он лежал здесь, на холодном цементном полу, совсем один. И больше не напоминал Милого Майло. Он казался печальным и покинутым.

– Может, мы и могли бы забрать его завтра, – подал голос Джош.

– А знаете что? Давайте я привезу его к вам домой завтра в два часа, – тут же отозвался Билл. – У вас ведь завтра начинаются каникулы, верно?

Мальчики кивнули.

– Ну и отлично, – улыбнулся Билл. – Разве можно придумать более прикольное начало каникул?

Мы попрощались с Биллом и Майло и направились к машине. Наступил темный и холодный вечер, пора было ехать в ресторан ужинать. Сидя за столом со своими притихшими, но тем не менее обрадованными домочадцами, я сумела спрятать мысли, образы и воспоминания о Мэтти где-то в глубине сознания. А на первый план вышел Милый Майло: вот он на лугу, смотрит мне прямо в глаза. Обычно мне это не удается. Не удается контролировать свои мысли, чувства и ассоциации. Никак. Обычно мой мозг направляет меня в то место и то время, которое выбирает сам, а я ничего не могу с этим поделать. И уж поверьте мне: чаще всего это не самое приятное место и не самое радостное время. И все же я всегда пытаюсь.

Да, я пытаюсь, сколько себя помню. Я не раз говорила своим детям, что на моем надгробии должно быть начертано: «Она пыталась снова и снова». Я пытаюсь делать то, что для меня хорошо, то, что может быть мне полезно. И все же даже после интенсивных тренировок, когда я на некоторое время чувствовала себя бодрой и энергичной, я никогда не испытывала и толики надежды относительно себя и своего будущего.

Никогда не чувствовала, что у меня есть шанс – шанс на жизнь, в которой я страдала бы не так сильно. Но тем вечером в ресторане, вспоминая Майло и его проникновенный взгляд, я почувствовала, что у меня есть шанс. Что у нас есть шанс.

Восемь

На следующий день Билл подъехал на своем красном универсале «Субару», как и обещал, в два часа дня. Он вошел в дом, держа в одной руке складную металлическую клетку и мешок с сухим кормом, а в другой – поводок Майло.

– Сидеть, – скомандовал он Майло, едва переступив порог кухни, где мы с мальчиками ждали их. Майло тут же сел – спина прямая, голова высоко поднята. В моем понимании он вполне мог рассчитывать на победу на собачьей выставке. Я была впечатлена.

Затем Билл надежно обмотал поводок вокруг моего запястья и провел рукой по золотистой шерсти Майло до самого кончика его хвоста, напоминавшего хвост Симбы из «Короля Льва».

– Команду «сидеть» он знает, – сказал Билл. – Но я думаю, что курсы дрессировки будут не лишними. – Билл передал мне карточку. – Это номер телефона компании «Хорошая собака». Скажете, что взяли Майло у меня. Ну а пока постарайтесь сделать так, чтобы Майло понял: здесь его дом. Пусть ему будет комфортно. Поставьте клетку на кухне, чтобы у него было свое место, когда ему понадобится побыть одному. Играйте с ним. Угощайте его лакомствами. Да, и почаще берите его гулять. Это хороший способ сблизиться с ним для вас всех. И еще важно, чтобы во время прогулок он получал физическую нагрузку.

Когда Билл посоветовал нам гулять с Майло для сближения с ним, я предположила, что с тем же успехом мы могли бы сблизиться, играя на кухонном полу или на диване в гостиной. Но еще Билл сказал, что Майло нужны прогулки для поддержания физической формы. Это в корне меняло дело. Когда мы только собирались заводить Мэтти, первым и главным условием, которое я поставила мальчикам, было то, что я не буду гулять с собакой. С Мэтти это не было проблемой, поскольку ей не нужны были длительные прогулки. Ее достаточно было выпускать побегать на задний двор.

И вот теперь мне казалось, что мой самый большой страх, связанный с собаками, сбывался наяву. Попросить мальчиков гулять с Майло у меня язык не поворачивался. Я и так была им очень благодарна за то, что они приняли мое желание как можно скорее завести новую собаку, хотя сами на это не решились бы. Я посмотрела на Майло, устроившегося рядом с мальчиками посреди кухни, где Билл оставил нас. Мое воображение тут же нарисовало мне Мэтти, сидящую на месте Майло, и сердце мое упало. Я мотнула головой, чтобы стряхнуть наваждение. Майло не Мэтти. Майло не Мэтти. Майло не Мэтти. Я повторяла и повторяла это про себя до тех пор, пока Майло, сидевший в нескольких шагах от меня, не остался в моем сознании единственной собакой. Майло не Мэтти. Майло надо выгуливать и дрессировать. Гулять с Майло буду я. И дрессировать Майло тоже буду я. Моей любимой собаки рядом нет. Так что я постараюсь привыкнуть к тому, кто есть, если уж полюбить его не получится. Как только Билл вышел за дверь, мы с мальчиками окружили Майло и принялись гладить и кормить его. «Хороший мальчик», – приговаривали мы, отправляя в его пасть новую порцию лакомства размером с ноготь большого пальца.

Но долго сидеть на месте я не привыкла, так что вскоре встала и отправилась звонить в компанию «Хорошая собака». Трубку сняла женщина, и я рассказала ей, что только что взяла полуторагодовалого пса у Билла Смита, который посоветовал отдать его в специальную собачью школу. Выслушав меня, женщина ответила, что занятия начнутся в середине января.

– Но имейте в виду, – продолжила она, – что в школу примут только тех собак, которые пройдут специальный тест длительностью один час, выявляющий способности собаки к обучению. Его проходят все, кто хочет поступить.

Ближайшее тестирование должно было состояться через неделю. Я записала Майло.

– И вот еще что, – добавила женщина, когда я уже собиралась повесить трубку. – Прежде чем ваша собака начнет заниматься в школе, вам нужно научить ее отзываться на свое имя.

– Отзываться на имя? – удивилась я. – Он должен знать, как его зовут?

Мне никогда не приходило в голову, что существо, у которого есть имя, может его не знать. Неужели Майло не знает, как его зовут?

– Не просто знать, как его зовут, – ответила женщина. – Когда он слышит свое имя, он должен сразу же посмотреть на того, кто его зовет.

Желудок мой сжался. Я любила Мэтти. Мне кажется, я ценила в ней все. Не только ее дружелюбный и покладистый нрав, но, как ни странно, и то, что она была приучена ходить в туалет на улицу. Но я никогда не придавала значения тому, что, когда мы звали ее «Мэтти, ко мне», она спешила к нам. Мне и в голову не приходило ценить то, что она появилась в нашем доме, уже зная свое имя. Я вообще никогда об этом не задумывалась. А вот теперь зачисление Майло в школу «Хорошая собака» зависит от того, смогу ли я приучить его отзываться на собственное имя.

– Но как же я научу Майло откликаться на свое имя? – спросила я женщину на том конце провода.

– Довольно просто, – ответила она. – Возьмите с собой в карман что-то вкусное. Идеально подойдут кусочки курицы на один укус. Произнесите его имя, и когда он посмотрит на вас, положите лакомство ему в рот.

– А если я назову имя, а он не посмотрит на меня? Что тогда делать? – мне казалось, это очевидный вопрос. Если бы он уже был приучен смотреть на того, кто его зовет, мне вообще не пришлось бы ничего делать.

– Если он на вас не посмотрит, поднесите лакомство к его носу, и когда он станет его обнюхивать, поймайте его взгляд. Когда ваши взгляды пересекутся, скажите: «Да, Майло. Молодец!» – и положите лакомство ему в рот. Можете делать это во время прогулок. Получая позитивное подкрепление, Майло в конце концов научится желаемому поведению – в нашем случае, начнет отзываться на свое имя.

– Ладно, – сказала я. – Надеюсь, у меня получится.

– Конечно, получится, – заверила меня женщина. – Но, если вдруг что-то пойдет не так, вы сможете обсудить это на следующей неделе, когда придете с Майло на тестирование.

– Спасибо, – я повесила трубку, даже не дождавшись, пока собеседница попрощается со мной, настолько эта неожиданная задача выбила меня из колеи.

Девять

Я не из тех, кто откладывает дела в долгий ящик. Я иду навстречу неизбежному, даже если оно меня ужасает. Положив трубку, я сразу начала готовиться к нашей первой прогулке. Отыскала две отварные куриные грудки, оставшиеся с воскресного ужина. Последнего домашнего ужина перед гибелью Мэтти. Я прогнала эту мысль, порезала курицу на небольшие кусочки и сложила их в полиэтиленовый пакет для бутербродов. Я надела пуховик, положила пакет с курицей в карман и где-то в глубине шкафа отыскала пару перчаток без пальцев. Потом взяла Майло на поводок, и мы отправились на нашу первую прогулку.

Мы вышли через заднюю дверь и спустились по крутой подъездной дорожке. По той самой дорожке, где сорок восемь часов назад погибла Мэтти. Я почувствовала озноб – вовсе не от двадцатиградусного мороза⁶, – и мысли о Мэтти снова захлестнули меня. К счастью или к сожалению, но воспоминания рассеялись, когда я почувствовала, что меня тащат вперед, на улицу. Навострив уши и задрав хвост, Майло сорвался с места и побежал. Я изо всех сил уперлась ногами в гравий дорожки, чтобы удержаться на месте.

– Майло, – строго сказала я. – Стоять.

Майло не останавливался. Уж не знаю почему – то ли он не знал, что его зовут Майло, то ли не понимал значение слова «стоять», то ли ему просто не было дела до того, что я говорю, потому что он хотел получить свое. И прямо сейчас он хотел бежать. Теперь уже двумя руками, сопротивляясь всем телом, я дернула натянувшийся поводок и сумела преодолеть инерцию Майло и остановить его. Продолжая удерживать поводок обеими руками, я подошла к собаке, и мы вместе зашагали по подъездной дорожке, а потом свернули на извилистую улицу.

Тротуаров на наших улицах не было. По обе стороны дороги поднимались крутые, покрытые мокрой листвой холмы, густо заросшие деревьями. Я шла по обочине, а рядом по ковру из листьев шагал Майло. Не успела я достать из кармана пакетик с курицей и приступить к первому занятию, как Майло стащил меня с дороги и повалил на живот. Я растянулась на холодной мокрой листве рядом с деревом, где только что с настороженным видом торчала белка. Увидев бегущего к ней Майло, белка скрылась.

Я встала на ноги и отряхнулась. Погоня за белкой была настолько неожиданной и стремительной, что мое тело не успело понять, что происходит. Не помню даже, почувствовала ли я что-нибудь. Я сделала глубокий вдох. Впереди нас ждал подъем по холмистой улице.

– Майло, – начала я, запуская руку в карман и выуживая оттуда холодное влажное нечто, бывшее когда-то куском курицы. И тут, словно по волшебству, Майло перевел взгляд с ветки дерева на меня. Может быть, он все-таки знал свое имя. – Молодец, – похвалила его я и положила ему в рот мягкий кусочек. – Хороший мальчик.

Я потащила его обратно к дороге.

– Майло, – произнесла я примерно через дюжину шагов.

И снова он резко вскинул голову и посмотрел на меня.

И снова я закинула ему в рот кусочек курицы. Он клацнул зубами и проглотил лакомство. Не таким уж сложным оказалось это «узнавание имени». На какую-то долю секунды я почувствовала, что у меня получится, и немного воспряла духом. Но тут Майло залаял и снова поволок меня по мокрым холодным листьям к соседнему дереву, где от него удирала очередная белка. Я ясно представила себе, как трещит и без того надорванная мышца у меня в плече. Как раз по поводу разрыва манжеты плеча я ездила к хирургу в тот день, когда вернулась домой и выпустила Мэтти, не подозревая, что на нашу подъездную дорожку заедет автомобиль курьерской службы. Сейчас плечо будто обожгло. Я поморщилась от боли при мысли о бедной Мэтти. Бедной, милой, мертвой Мэтти.

– Майло! – завопила я, вскакивая на ноги.

И закричала я не для того, что потренировать навык узнавания имени, не для проверки. Я выкрикнула его имя, потому что разозлилась. Разозлилась, что меня таскали от одной белки к другой. Тем не менее Майло услышал, как я выкрикнула его имя, тут же повернул голову и взглянул на меня. Что мне оставалось делать – пришлось выдать ему кусочек курицы. Таковы были правила. Но на этом – все. На сегодня я закончила. Я добилась чего хотела. Научила Майло узнавать его имя. Как же я злилась на него. Мне надоело, что меня утаскивают с дороги и волочат по мокрым листьям. И я была просто в ярости из-за того, что Майло вышел из-под контроля.

Едва мы вошли в дом, я услышала, как на дорожку въезжает автомобиль одного из друзей Джозефа. Майло тоже услышал шум машины. Он метнулся к окну на кухне, прямо с пристегнутым к ошейнику поводком, поставил передние лапы на подоконник и принялся выть и лаять.

– Майло! – прикрикнула я.

Если я и добилась прогресса, обучая Майло реагировать на свое имя, все мои усилия, казалось, сошли на нет. Он выл и лаял в окно без остановки до тех пор, пока друг Джозефа не постучал в заднюю дверь. Тогда Майло метнулся к двери, уперся в нее лапами на уровне ручки и уставился на приятеля Джозефа через стекло, лая и завывая все громче и пронзительнее.

– Что происходит? – спросили Джозеф и Джош, ворвавшись в кухню в тот момент, когда я пыталась отыскать в кармане куртки кусочки курицы.

– Майло, – произнесла я, держа курицу прямо у него перед носом, не надеясь, что он послушается и отойдет от двери.

Видимо, Майло учуял запах, потому что сразу же отступил от двери и пошел за мной на середину кухни. Когда Джозеф открыл своему приятелю дверь, я все еще запихивала в пасть псу куски курицы. Прежде чем я сообразила ухватиться за поводок Майло, он бросил меня вместе с курицей и помчался к другу Джозефа. Подбежав к нему, Майло обхватил мальчика лапами за ногу и принялся двигать тазом туда-сюда. Останавливаться он не собирался.

– Майло! – кричала я, но безрезультатно. – Майло!

В конце концов Джозеф схватил поводок и оттащил Майло от своего друга.

– Извини, пожалуйста, – проговорила я.

– Ничего страшного, миссис Абель. Мне очень жаль, что Мэтти погибла.

Я взяла поводок из рук Джозефа. Когда мальчики выбрались из кухни в безопасное место, я подтянула Майло к его клетке, втолкнула внутрь и заперла. Я стояла посреди кухни с Джошем, слушая, как воет Майло, и наблюдая, как он мечется по клетке из стороны в сторону.

– Поверить не могу, что вчера мы назвали его Милый Майло, – сказала я, пытаясь перекричать вой Майло.

Джош помедлил с ответом. Потом он обернулся ко мне.

– Мамочка, готов поспорить, Билл Смит вчера дал Майло какое-то успокоительное перед нашим приходом.

Я уставилась на Джоша. И задумалась – может, он прав? Мне не хотелось в это верить. Я думала о том, насколько болезненно и тяжело для Майло очутиться в новом доме, в совершенно чужой для него семье. Мне хотелось дать ему шанс. Хотелось надеяться, что он и правда окажется тем милым созданием, с которым мы познакомились накануне.

– Билл сказал, что нужно гулять вместе с ним, чтобы подружиться, – объяснила я Джошу. – И еще он сказал, что прогулки нужны для поддержания физической формы. Ему нужно много двигаться. Может, я недостаточно долго его выгуливала.

Джош пожал плечами.

– Завтра погуляю с ним подольше, – продолжила я. – Может быть, это поможет.

Я не знала, что еще добавить. С момента появления Майло в нашем доме прошло всего несколько часов. Любое существо, будь у него две или четыре ноги, в период серьезных потрясений заслуживает того, чтобы ему дали время прийти в себя.

Любое существо, двуногое или четвероногое, заслуживает того, чтобы его не осуждали, когда оно попадает в новый дом.

Остаток дня и весь вечер, всякий раз, когда по нашей улице с грохотом проезжал грузовик, Майло подбегал к окнам гостиной или столовой, выходящим на улицу, вскакивал лапами на подоконник и выл. Когда на улице стихало, Майло бродил из комнаты в комнату. Вверх и вниз по лестнице. В какой-то момент я отвела его на кухню и закрыла все двери. Послушав минуту-другую, как он бьется, я не выдержала. Не могла же я ждать, пока он устанет и прекратит стучать. Я отперла дверь и наблюдала, как он продолжает обследовать свои новые владения.

Пару раз перед сном я брала его на поводок и выводила на задний двор. Большая часть двора была освещена фонарями, и пока Майло обнюхивал смесь снега и листьев, я заметила маленькие кучки, оставленные Мэтти, и заплакала. Это казалось нереальным. Вот доказательство присутствия Мэтти. Доказательство того, что Мэтти была здесь совсем недавно. А теперь? Жалость к себе самой и к Мэтти, словно водоворот, затягивала меня в вакуум, и тут я почувствовала глухой удар. Майло повернулся ко мне мордой. Затем он обхватил передними лапами верхнюю часть моей правой ноги и начал энергично двигаться взад-вперед, как делают собаки, собираясь обзавестись потомством. Я решила постоять и позволить ему делать что вздумается, пока он не устанет и сам не прекратит. Так прошло, наверное, минут десять. Или пять. Или все пятнадцать, не знаю. Знаю только, что в конце концов я сдалась. Мне не хватило терпения дождаться, даже в моем подавленном состоянии. Я выдернула ногу из цепких вожделеющих лап Майло. Потом схватила его за поводок и потащила в дом, обливаясь слезами. Я плакала по Мэтти. Плакала по самой себе.

В ту ночь, когда я уже легла в кровать, Майло сделал ровно то, что раньше делала Мэтти: он запрыгнул ко мне и улегся в ногах. Но Мэтти обычно сворачивалась клубком, клала сверху голову и засыпала. Майло же лежал, глядя прямо на меня и навострив уши, – весь внимание. В конце концов под бдительным оком Майло я уснула. Но каждый раз, когда я на мгновение просыпалась и устремляла взгляд в изножье кровати, я видела одну и ту же картину: глаза у Майло открыты, уши торчком, и он, не отрываясь, смотрит на меня. Неужели, потратив столько энергии за день, он не нуждался в отдыхе? Может, он, как и 1–3 процента представителей человеческой популяции, живет счастливо и чувствует себя прекрасно с минимальным количеством сна? А может, выжидает удобный момент для нападения? Я приказала себе перестать драматизировать. Закрыла глаза и решила надеяться на лучшее. За первый день с Майло я буквально выбилась из сил, так что уснула беспробудным сном.

Десять

Утром, отдохнувшая и бодрая, я выпрыгнула из кровати с твердым намерением прожить грядущий день с Майло лучше предыдущего. Натягивая одежду, я вспомнила замечание Джоша о том, что Билл Смит, вероятно, перед нашим приходом дал Майло успокоительное. Я взглянула на сидевшего рядом Майло, чье внимание было полностью приковано ко мне. Сейчас он казался тем самым Милым Майло, с которым мы познакомились. Может, и не давали ему никаких успокоительных. А его агрессивное поведение накануне было связано с избытком впечатлений и новой обстановкой, ошеломившей или даже напугавшей его.

– Молодец, Майло, – сказала я.

В тот момент он и правда был молодцом. Майло завилял своим пышным хвостом.

Я улыбнулась. Майло действительно знал, что он – Майло. Понимал, что быть молодцом – дело хорошее. Стоящее того, чтобы повилять хвостом.

Майло последовал за мной вниз по лестнице. В доме все еще спали. Я насыпала в собачью миску корм. Пока Майло ел, я быстро наполнила полиэтиленовый пакетик кусочками курицы. Затем натянула пуховик, шерстяную шапку и перчатки без пальцев. И наконец, прицепила поводок к ошейнику Майло.

В то холодное декабрьское утро было еще темно. Закрывая заднюю дверь, я вспомнила, как раньше по утрам, перед бассейном, наблюдала из своей теплой машины за людьми, которые вот так же выгуливали своих собак по холоду, и радовалась, что я – не они. Радовалась, что я – это я, и меньше всего хотела оказаться на их месте. И теперь, отправляясь с Майло на прогулку, я делала именно то, чего так отчаянно старалась избежать и из-за чего не хотела заводить собаку еще до того, как у нас появилась Мэтти. Делала совсем не то, чего мне хотелось бы. Но мы ведь не всегда получаем только то, что хотим.

Моей целью на этой прогулке было добраться до конца нашей улицы, до крестообразного перекрестка со светофором, где мы могли бы перейти через дорогу и оказаться на тротуаре. Там меньше деревьев. Меньше белок. Там не валяются холодные мокрые листья. Мы с Майло могли бы гулять по тротуару, как цивилизованные люди. Как обычная женщина с собакой, которая вышла на бодрящую утреннюю прогулку.

Я сделала медленный глубокий вдох. Холодный воздух, наполнявший мои легкие, придавал мне сил. Еще один вдох, и еще. «Я справлюсь. Мы справимся, – думала я. – Все не так уж плохо». Я повторяла про себя эти обнадеживающие, полные оптимизма фразы, пока мы приближались к середине нашей длинной холмистой улицы, и тут я услышала, как где-то впереди хрустнула ветка. Услышала, должно быть, раньше Майло. Через какую-то долю секунды Майло взвыл и потянул меня с дорожки к дереву на обочине. Спотыкаясь и цепляясь за ветки, я последовала за Майло, который принялся остервенело подпрыгивать в воздух у ствола, пытаясь достать до того места, где только что сидела белка. Я отдышалась и постаралась успокоиться. Потом резко дернула за поводок, силясь вернуть Майло на дорожку и продолжить прогулку. Всего-то и надо добраться до конца улицы, перейти через дорогу и выйти на тротуар. И после этого все будет отлично.

Эта наша прогулка мало чем отличалась от предыдущей. Я звала Майло по имени. Он по-военному четко оборачивался ко мне. Я закидывала угощение ему в пасть, и мы шли дальше. Как и накануне, едва завидев или заслышав белку, Майло резко бросался к дереву и волок меня за собой, часто – на животе.

И вот наконец мы добрались до перекрестка в самом конце улицы, и я, промокшая и грязная от бесконечных падений в прелую листву, притянула Майло к себе. Пока мы с трудом карабкались на холм, взошло солнце. Обводя взглядом улицу, тротуары и редкие деревья, растущие через дорогу, я не могла отделаться от ощущения, что мы вышли из тьмы на свет. Покинули дикие места и попали в цивилизованные.

– Майло, – я повысила голос, перекрикивая шум машин в ожидании, когда загорится зеленый свет.

Майло посмотрел на меня. Я поощрила его. Да, я чувствовала себя очень неплохо. Мы справились. Худшее позади, подумала я. Осталось только перейти улицу и идти дальше. А по дороге отрабатывать реакцию на имя. Я стояла с Майло у перекрестка, глядя на тротуар на другой стороне дороги, который казался мне землей обетованной, и предвкушала, как мы ступим на нее. И вдруг я почувствовала, что лечу по воздуху. Раздался громкий визг тормозов. Всем телом я грохнулась на землю.

Несколько мгновений я лежала там, куда упала, оценивая состояние своего тела. Я могла повернуть голову. Плечи болели не сильнее обычного. Кончики пальцев в обрезанных перчатках саднило. Бедра и колени ныли, но не были сломаны. Я почувствовала натяжение в руке и поняла, что все еще сжимаю намотанный на запястье поводок.

Я подняла голову. Майло стоял прямо передо мной и выл. Я посмотрела налево. На расстоянии вытянутой руки я увидела шины и решетку радиатора желтого школьного автобуса. Медленно и осторожно я поднялась на ноги посреди улицы и сделала глубокий вдох.

– Майло! – взревела я и дернула за поводок. Я оттащила его с середины улицы на клочок травы на другой стороне.

Водитель уставился на меня из-за руля. Дети в автобусе прижимались лицами к стеклу и тыкали в нас с Майло пальцами. Позади автобуса тянулась длинная вереница машин, водителям которых пришлось резко затормозить, потому что Майло выскочил на дорогу, увлекая меня за собой. Мне было стыдно. Все сидевшие в этих машинах повернулись ко мне. Ненавижу быть в центре внимания. Я стояла на траве, натянув поводок и опустив глаза, пытаясь сохранять спокойствие, пока движение не возобновилось, и я снова не стала обычным человеком, выгуливающим свою собаку.

Когда пробка из машин, водители которых стали свидетелями нашей выходки, рассосалась, я повернулась к Майло.

– Майло, я тебя ненавижу! – заорала я так, что горло заболело. – Просто ненавижу!

Майло сидел по стойке «смирно», глядя на меня и явно ожидая куриного вознаграждения за то, что отозвался на свое имя.

– Ты плохой, очень плохой, – не успокаивалась я, и мой голос срывался на визг.

Я стояла на месте, пыталась восстановить дыхание и параллельно представляла себе, как сейчас вернусь домой, запихну Майло в багажник машины и поеду прямиком в центр спасения животных «Мэйн Лайн». Я представила, как войду вместе с Майло в офис, суну поводок первому, кто там окажется, и вернусь домой свободной женщиной. Но тут же я вспомнила Майло, свернувшегося калачиком в своей клетке на подстилке из тряпья. И едва увидев его в своем воображении в клетке на холодном цементном полу, я поняла, что никогда этого не сделаю. Что эта поездка никогда не состоится.

Стоя на пятачке жухлой травы возле тротуара, я в очередной раз глубоко вздохнула и смирилась с тем, что ближайшие пятнадцать лет проведу в рабстве у этой собаки, которая оказалась воплощением всего, чего я хотела избежать.