Kitobni o'qish: «Моя жизнь. Записки суфражистки»

© Издательство «Директмедиа Паблишинг», оформление, 2021

Эммелин Панкхёрст

Предисловие

Последние главы этой книги писались поздним летом 1914 г., когда происходила мобилизация армий всех великих держав Европы для дикой, беспощадной и варварской войны друг с другом, против слабых и мирных народов, против беззащитных женщин и детей, против самой цивилизации. Какой скромной и умеренной, в сравнении с газетными телеграммами наших дней, покажется моя хроника борьбы возмутившихся женщин против политической и социальной несправедливости!.. И все же, пусть она останется в том виде, как написана, с так называемым миром, цивилизацией и законным правительством в качестве фона для героизма, какой редко встречался в мировой истории. Воинственные стремления мужчин во все века топили мир в крови, и зa эти деяния, несущие ужас и разрушения, их, мужчин, увековечивали памятниками, прославляли в песнях и поэмах, Воинственность женщин ни чьей жизни не принесла вреда, если не считать жизней тех, кто вел борьбу за право. Одно лишь время покажет, какая награда достанется в удел женщинам.

Одно мы знаем, а именно, что в этот мрачный час, пробивший в Европе, мужчины обратились к своим женщинам с призывом взять на себя дело сохранения культуры и цивилизации. На полях, в садах и виноградниках женщины запасают пищу как для мужчин, ведущих бой, так и для детей, у которых война отняла отцов. В городах женщины не дают замереть торговле, они правят повозками и управляют трамваями, выполняют множество деловых обязанностей.

Забудется ли эта благородная роль женщин, когда вернутся остатки армий и когда мужчины вновь возьмут в свои руки торговлю и промышленность? Забудут ли в Англии, как женщины всех положений и классов бросили свои личные дела и организовались не только для того, чтобы ухаживать за ранеными, заботиться о нуждающихся, утешать страждущих и одиноких, но и для того, чтобы фактически поддержать существование нации? Пока что, надо признаться, имеется мало указаний на то, что английское правительство оценивает бескорыстную деятельность, развитую женщинами. Так, например, все правительственные предположения о борьбе с безработицей направлены против безработицы мужчин. В некоторых случаях специально женская работа – шитье – отбиралась у них в пользу мужчин.

При первом же раскате военной грозы милитантки провозгласили перемирие, на которое правительство ответило довольно холодно заявлением, что оно готово освободить из тюрем всех осужденных суфражисток, которые дадут подписку, что они «впредь не будут совершать преступлений и насилий». Со времени провозглашения перемирия ни одна из узниц-милитанток не удостоила ответить на приглашение министра внутренних дел. Через несколько дней, под влиянием, несомненно, представлений, сделанных правительству мужчинами и женщинами различных политических убеждений (многие из них никогда не являлись сторонниками революционной тактики), мистер Маккенна заявил в Палате Общин, что правительство намерено в ближайшие же дни освободить без всяких условий всех узниц-милитанток. Так на время закончилась война женщин против мужчин. По-прежнему женщины становятся матерями-кормилицами мужчин, их сестрами и не знающими жалоб помощницами и спутницами жизни. Будущее таится далеко впереди, но в заключение этого предисловия и всей книги пусть будет выражена уверенность, что борьба за полное освобождение женщин не оставлена; она лишь на время отсрочена. Когда стихнет бряцание оружия, когда нормальное, миролюбивое, здравомыслящее человеческое общество вновь вернется к обычной жизни, снова будут предъявлены наши требования. И если не последует быстрого их удовлетворения, женщины опять возьмутся за оружие, которое они ныне благородно отложили в сторону. Не может мир наслаждаться действительным миром, пока женщина, мать человеческой семьи, не получит доступа к управлению делами вселенной.

Часть I
Как я стала милитанткой

Глава I

Счастливы мужчины и женщины, родившиеся в эпоху, когда в разгаре – великая борьба за свободу людей. Еще счастливее те, чьи родители принимали личное участие в великих движениях своего времени. Я рада и благодарна судьбе за то, что принадлежу к числу последних.

Одним из самых ранних моих воспоминаний является большой базар, устроенный в Манчестере, где я родилась, с целью собрать деньги для помощи неимущим неграм, только что освобожденным от рабства в Соединенных Штатах. Моя мать приняла энергичное участие в этом предприятии и мне, совсем маленькому ребенку, вручили мешочек для сбора денег.

Как ни была я мала, – мне было не больше пяти лет, – я прекрасно понимала значение слов рабство и освобождение. С младенчества я привыкла слышать споры за и против рабства и по поводу американской гражданской войны. Общественное мнение Англии резко разделилось по вопросу и о рабстве, и об отпадении Южных Штатов. Говоря вообще, имущие классы стояли за рабство, но было и немало исключений. Большинство друзей нашей семьи были против рабства, а мой отец, Роберт Гульден, всегда являлся самым пылким сторонником освобождения. Моя мать так увлекалась романом Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома», что постоянно черпала из него рассказы для нас перед сном. Рассказы эти живы поныне в моей памяти, ибо произвели на меня самое глубокое впечатление. Я и сейчас живо помню то волнение, какое испытывала каждый раз, когда моя мать рассказывала о бегстве Элизы по льдинам черев реку Огайо, о неудавшемся преследовании ее и ее спасении благодаря помощи решительного старика-квакера. Я помню еще другой эпизод, заставлявший меня дрожать от волнения – это побег мальчика-негра с плантации жестокого хозяина. Мальчик никогда еще не видел железной дороги, и когда, бродя вдоль неведомых ему рельс, он услышал гул приближающегося поезда, ему почудилось в скрипе колес повторение одних и тех же ужасных слов: «хватай негра! хватай негра!». Это было ужасно, и всякий раз, когда мне в детстве приходилось ехать по железной дороге, я думала об этом бедном, беглом рабе, старающемся ускользнуть от преследующего его чудовища.

Эти рассказы, постоянные подписки и сборы денег для различных начинаний, о которых я слышала столько разговоров, навеки запечатлелись в моем уме и повлияли на мое развитие. Они пробудили во мне двоякого рода чувствования, на которые я чутко отзывалась в течение всей своей жизни. Это, во-первых, преклонение и удивление перед тем духом борьбы и героического самопожертвования, который один не дает замереть цивилизации, и, во-вторых, не меньшее уважение к более спокойному умонастроению, побуждающему смягчать и исцелять раны, наносимые войною.

Не помню времени, когда я не могла читать или когда чтение не было для меня наслаждением и утешением. Больше всего любила я произведения романтического и идеалистического характера, увлекалась сочинениями Буньяна, «Французской революцией» Карлейля…

Влияла на меня и атмосфера моего родного города. Манчестер принадлежит к числу городов, переживших немало бурных эпизодов, в особенности политического характера. Его граждане в своей массе настроены были либерально, являлись защитниками свободы слова и свободы мнений. В конце 60-х годов в Манчестере имело место одно из тех ужасных событий, которые являются исключением из правила. Оно произошло в связи с восстанием фениев в Ирландии. Разразился мятеж фениев, и полиция арестовала их вождей. Этих последних в тюремной карете повезли в тюрьму. По пути карета была остановлена и сделана попытка освободить арестованных. Один из нападавших выстрелил из револьвера, стараясь разбить замок в дверцах кареты. Один из полицейских оказался смертельно ранен; часть нападавших была арестована и обвинена в убийстве. Я отлично помню это событие, хотя и не была сама очевидицей его; я точно сейчас слышу возбужденный рассказ о нем моего старшего брата.

Закончилось это происшествие одною из тех роковых ошибок, какие нередко делает юстиция. Хотя выстрел был произведен без малейшего намерения убить кого-нибудь, арестованных обвинили в предумышленном убийстве и три из них были осуждены и повешены. Проходя как-то мимо тюрьмы, по дороге из школы домой, я в полуоткрытые ворота увидела остатки недавно убранной виселицы. Меня объял ужас, и я сразу прониклась убеждением, что казнь их была ошибкой, хуже того – преступлением. В эту минуту во мне зародилось сознание одного из самых ужасных фактов жизни – того, что часто справедливость и судебный приговор далеки друг от друга, как небо от земли.

Я привела этот факт из моего раннего детства, чтобы иллюстрировать то положение, что впечатления детства часто больше влияют на формирование характера и на будущую деятельность человека, чем наследственность или воспитание. Мне также хотелось показать, что сторонницей милитантства я сделалась в значительной степени в силу сочувствия. Мне лично не пришлось испытывать лишений и огорчений, которые стольких мужчин и женщин заставляют почувствовать и сознать существующую социальную несправедливость. Мое детство протекало в счастливой домашней обстановке и было окружено любовью, хотя и тогда уже родилось во мне чувство неудовлетворенности.

Я смутно чувствовала неодинаковость положения в семье моих братьев и моего с сестрой. В то время, как, например, воспитанию и образованию братьев отец придавал очень большое значение, к образованию моему и моей сестры относились с полным равнодушием.

Особенно ясно поняла я это однажды ночью, когда мои родители, по обыкновению, зашли перед сном к нам в детскую, чтобы взглянуть на нас. Отец наклонился надо мной, поглядел на меня и с сожалением произнес: «Как жаль, что она не мальчик».

Сгоряча я чуть не вскочила, чтобы протестовать против этого сожаления и заявить, что я совсем не хочу быть мальчиком. Я не последовала первому порыву, осталась спокойно лежать в постели, но много дней после того размышляла по поводу замечания своего отца.

Я уразумела, что мужчины считают себя выше женщин и что женщины, по-видимому, соглашаются с этим. Мне трудно было примирить это с тем фактом, что как отец, так и мать были сторонниками распространения избирательных прав на женщин. Я была очень юна, когда прошел билль о реформе 1866 г., но я прекрасно помню агитацию, сопровождавшую его. Этот билль о реформе представляет собой первое в Англии после 1832 г. распространение избирательного права на более широкие слои народа. Право голоса при выборах в Парламент этот закон дал каждому арендатору и квартиронанимателю, платящему в год арендной платы не менее 10 фунтов стерлингов. При обсуждении билля в Палате Общин Джон Стюарт Милль внес поправку, предлагающую дать избирательное право и женщинам-арендаторам. Поправка была отклонена, но в законе вместо обычного выражения «лица мужского пола» употреблено было слово «лицо». А другой парламентский закон, принятый задолго перед тем, устанавливал, что под словом «лицо» подразумеваются и женщины, если нет специальной оговорки в противном смысле. Ввиду этого многие женщины решили, что им дарованы избирательные права. По этому поводу возгорелся оживленный спор, и для проверки правильности такого понимания решено было, чтобы женщины добивались занесения своего имени в избирательные списки. В Манчестере из общего числа 4.215 женщин, обладающих установленным цензом, 3.924 предъявили это требование; им пришлось обратиться в суд, где их дело отстаивали выдающиеся юристы, в том числе и мой будущий муж, д-р Панкхёрст. Разумеется, суды отвергли требования женщин, но эта кампания содействовала усилению по всей стране агитации в пользу распространения избирательных прав на женщин.

Мне было 14 лет, когда я в первый раз присутствовала на митинге сторонниц избирательных прав женщин. Я ушла с митинга сознательной и убежденной суфражисткой.

Манчестер в 70-е годы был одним из центров женского движения; во главе последнего здесь стояла группа выдающихся мужчин и женщин. В числе руководящих членов комитета был и д-р Ричард Панкхёрст, женой которого мне суждено было сделаться.

Пятнадцати лет я была отправлена в Париж для поступления в одно из первых в Европе учебных заведений для высшего образования женщин. Здесь моей сожительницей по комнате оказалась дочь Генри Рошфора, республиканца-коммунара и журналиста, сосланного в Новую Каледонию. Рассказы Ноэми Рошфор о революционной деятельности ее отца и вообще дружба с нею не могли не оказать на меня влияния, еще более упрочив уже усвоенные мной либеральные идеи.

На девятнадцатом году я вернулась на родину, в родительский дом. Участвуя посильно в женском движении, я познакомилась ближе с д-ром Панкхёрстом, никогда не перестававшим работать в пользу наделения женщин политическими правами, и в 1879 году вышла за него замуж.

Моя замужняя жизнь длилась девятнадцать счастливых лет. Мне часто приходилось слышать насмешливые замечания, что суфражистками становятся лишь те женщины, которым не удалось устроить свою личную и семейную жизнь и найти выход своим чувствам. Это, пожалуй, неприменимо ни к одной суфражистке, и безусловно неприменимо по отношению ко мне. Моя семейная жизнь и отношения сложились почти идеально, – так, как только можно желать в нашем несовершенном мире. Спустя год после моего замужества родилась моя дочь Кристабель, а еще через полтора года – другая дочь Сильвия. Затем появились еще два ребенка, и в течение нескольких лет мои семейные обязанности почти целиком отнимали мое время.

Однако дети и домашний очаг никогда не поглощали меня настолько, чтобы я утратила интерес к общественной деятельности. Мой муж совсем не хотел, чтобы я превратилась в ничем не интересующуюся хозяйку и мать семейства. Он был глубоко убежден, что в услугах и деятельности женщин общество нуждается не менее семьи. Таким образом, даже в то время, когда дети мои были еще совсем маленькими, я состояла членом исполнительного комитета «Общества избирательных прав женщин», а также и членом бюро комитета, образовавшегося для агитации в пользу законопроекта об имущественных правах замужних женщин. Когда последний стал законом, я с обновленной энергией занялась агитацией в пользу избирательных прав женщин. В это время обсуждалась новая избирательная реформа (распространение прав на сельскохозяйственных рабочих), и мы полагали что годы нашей пропаганды подготовили страну к поддержке нашего требования внести в билль поправку об избирательных правах женщин. И действительно, в Палате Общин значительное большинство оказалось на нашей стороне. Это, впрочем, отнюдь не обеспечивает успех какой-либо меры. Партийные соображения часто заставляют лидеров требовать от своих сторонников голосования против убеждения. Так случилось и на этот раз: Гладстон, этот непримиримый враг женского равноправия, противодействовал принятию вашей поправки и заставил либералов голосовать против нее.

Гладстон полагал, что участие женщин в политической жизни должно ограничиваться содействием существующим партиям мужским. Одним из самых коварных действий Гладстона был раскол, внесенный им в женское движение. Он положил начало женским либеральным союзам. Возникнув в 1881 г. в Бристоле, союзы этого рода быстро покрыли собой всю страну, и в 1887 году они слились в Национальную Женскую Либеральную Федерацию; при ее создании, учредительницы выражали надежду, что женщины, помогая мужчинам в их политической деятельности, скоро получат и сами политические права.

Женская Либеральная Федерация является организацией женщин, придерживающихся программы и принципов либеральной партии, тогда как в такой же роли для женщин-сторонниц консервативной партии выступает «Лига Подснежника», возникшая несколько ранее. Обе эти организации не ставят себе целью завоевание избирательных прав для женщин; они возникли исключительно для служения идеалам определенной партии и для поддержки на выборах партийных кандидатов.

Я не обольщалась надеждами, какие питались участницами федерации; последние отдались деятельности в интересах либеральной партии. Очень мало женщин осталось верными старому знамени. Они снова взялись зa пропаганду. Ни одна из них не задала себе вопроса, как и почему добились избирательных прав сельскохозяйственные рабочие. Они их добились, сжигая стога сена, устраивая мятежи и в других формах демонстрируя свою силу; английские политические деятели другого языка не понимают. Угроза двинуться стотысячной толпой к Палате Общин сыграла также свою роль при решении вопроса об избирательных правах сельскохозяйственных работников. Ни одна суфражистка не обратила на это внимания. Что касается меня, то я была еще слишком политически незрела и не усвоила еще мудрости, как вырывать у английского правительства уступки. Мне надо было еще поработать на общественном поприще, ознакомиться с постановкой дела в правительственных школах, в рабочих домах и других благотворительных учреждениях. Мне надлежало как следует присмотреться ко всему тому количеству нищеты и горя, какими отличается созданный мужчинами мир. Только таким путем могла я дойти до возмущения против этого мира.

Глава II

В 1885 году мой муж выступил кандидатом либеральной партии в Парламент в одном из примыкающих к Лондону избирательных округов. Я провела всю избирательную кампанию вместе с ним, выступая с речами и агитируя среди отдельных избирателей. Д-р Панкхёрст пользовался популярностью и несомненно был бы выбран, если бы не противодействие гомрулеров. Среди них царил Парнелл, основой политики которого была борьба со всеми правительственными кандидатами. И вот, несмотря на то, что мой муж был решительным сторонником самоуправления для Ирландии, приверженцы Парнелла усиленно боролись с его кандидатурой, и он был забаллотирован. Я была сильно возмущена, но мой муж объяснил мне всю правильность политики Парнелля. Ему не приходилось рассчитывать при незначительности своей партии вырвать гомруль у враждебного парламентского большинства, но неизменная обструкция могла утомить правительство и заставить его сдаться. Это был ценный политический урок, и спустя много лет мне суждено было воспользоваться им на практике.

В следующем году мы поселились в Лондоне и, как обыкновенно, интересовались рабочим вопросом и социальным движением. Год этот памятен благодаря крупной стачке работниц спичечных фабрик Брайанта и Мэя. Я с энтузиазмом вмешалась в эту стачку, работая вместе с некоторыми выдающимися женщинами, в том числе и с знаменитой Анни Безант. Стачка оказалась успешной, работницы добились существенного улучшения условий своего труда.

В 1890 г. родился мой последний ребенок. У меня теперь было пять детей, и на время мне пришлось воздержаться от активного участия в общественной жизни. Когда Анни Безант ушла из Лондонского Школьного Совета, мне предложили выставить свою кандидатуру, но при всем своем интересе к этой работе я решила отклонить это приглашение. Однако, когда в следующем году возникла новая организация женщин для завоевания ими избирательного права («Лига избирательных прав женщин»), я сочла своим долгом вступить в нее.

Лига выработала новый билль, дающий женщинам избирательное право, и организовала агитацию в его пользу, в которой приняла участие и я. Мы устраивали публичные собрания, на которых выступали с речами и к выступлению в которых приглашали сочувствующих биллю членов Парламента. На одном из этих митингов говорил м-р Хальдэн и сопровождавший его молодой человек. Этот молодой человек, сэр Эдуард Грей, тогда только начинавший свою карьеру, выступил с красноречивой защитой прав женщин. Не надо удивляться тому, что этот самый Эдуард Грей сделался впоследствии решительным противником избирательного права женщин. Я знавала многих молодых людей, начинавших свою политическую карьеру речами в пользу политического равноправия женщин и переходивших потом в лагерь его противников. Этим молодым и честолюбивым политикам надо каким бы то ни было способом обратить на себя общественное внимание, и наиболее пригодное для этого средство – выступление в защиту того или иного прогрессивного движения, вроде движения в пользу распространения избирательных прав на женщин или на рабочих.

В 1893 году мы вернулись из Лондона в Манчестер, где я снова взялась за работу в «Обществе избирательных прав женщин». Следуя моему совету, члены Общества стали устраивать первые собрания под открытым небом; это продолжалось до тех пор, пока в результате такой агитации нам не удалось собрать грандиозный митинг в зале «Свободной Торговли». С этой поры началась пропаганда среди рабочего населения, о которой я давно уже мечтала.

Началась новая и полная поглощающего интереса полоса в моей жизни. Я уже упоминала о том, как вожди либеральной партии советовали женщинам доказать свою зрелость для получения политических прав работой в городском самоуправлении, в частности – занимая неоплачиваемые должности. Значительное число женщин последовало этому совету и стали работать в попечительных и школьных советах. Так как мои дети подросли настолько, что я могла теперь оставить их на попечение бонн, то ничего не мешало мне заняться этой же деятельностью. Уже спустя год по возвращении в Манчестер я выставила свою кандидатуру в члены Совета по общественному призрению; всего несколько недель перед тем я безуспешно пробовала стать членом Школьного Совета. На этот раз, однако, я была выбрана и прошла значительным большинством.

Советы по общественному призрению, как известно, заведуют средствами, получающимися от налога для бедных, а также теми субсидиями, которые добавочно ассигнуются министерством местного управления. Совет заведует также учреждением, известным у нас под названием рабочего дома. Эти рабочие дома представляют собой нередко соединение целого ряда учреждений для бедных. Так, например, мой рабочий дом состоял из больницы на 900 кроватей, школы с несколькими сотнями учащихся, фермы и многих мастерских.

Вступив в должность, я скоро убедилась, что в нашем участке, Чорлтоне, законы о бедных применяются бездушно и сурово. Прежний состав Совета состоял из людей, известных в качестве сторонников экономии во имя уменьшения местного налога на бедных. Они пеклись не о бедных, а о плательщиках налога, да и о последних заботились они плохо: я скоро удостоверилась в крайне небрежном расходовании денег. Хотя обитателей рабочего дома кормили плохо и недостаточно, заметно было чрезмерное расходование съестных продуктов… Мне пришлось столкнуться с рядом других непорядков в ведении всего дела, и с первых же дней я выступила с предложением различных реформ, имеющих целью устранить излишнюю жестокость и сделать жизнь призреваемых несколько более приятной.

Однако, скоро я должна была убедиться, что при существующих условиях закон о бедных не может дать всего того, что имелось в виду при его издании. Нужны новые законы, и мне скоро стало ясно, что у нас не может быть надежды добиться их, пока женщины не получат права голоса. В годы моей деятельности в качестве попечительницы, а также и в последующие годы, женщины-попечительницы во всех углах страны тщетно добивались реформы законов о бедных. Их особенно возмущали такие порядки, на которые мужчины не обращали внимания. Достаточно упомянуть о девушках-матерях и об их малютках. Незаконные дети – большей частью матерями их являются молодые, совсем неопытные служанки, – отдаются за деньги на воспитание. Полагается, чтобы попечители советов по общественному призрению назначали специальных инспекторов для посещения тех женщин, которые берут детей на воспитание. Но закон устанавливает, что если отец незаконного ребенка вносит ничтожную сумму в 20 фунтов, то воспитатели последнего не подлежат надзору и контролю. Поскольку фермерская семья, специализировавшаяся на воспитании детей, держит одновременно лишь одного ребенка, за которого отцом внесены 20 фунтов, постольку их дом огражден от посещений инспектора. Разумеется, грудные дети умирают ужасно скоро, часто еще до того, как истрачены полученные двести рублей, и фермер может свободно искать новую жертву. Долгие годы, как я уже сказала, женщины тщетно добивались этой ничтожной реформы законов о бедных с целью обеспечить действительную охрану всех незаконных детей и сделать невозможным для всякого состоятельного негодяя избавление от дальнейшей ответственности за своего ребенка уплатою ничтожной суммы денег. И неудачу следует приписать только тому, что в реформе были заинтересованы одни лишь женщины.

Я считала себя суфражисткой еще до того, как сделалась попечительницей, но теперь я стала смотреть на избирательные права женщин не только как на их естественное право, но и как на крайнюю необходимость. Эти бедные беззащитные матери и их малютки, несомненно, сыграли не малую роль в воспитании из меня милитантки.

Произвели на меня сильное впечатление и старухи, с которыми меня сталкивала моя деятельность. Я собирала сведения о них и убеждалась, что большинство их отнюдь не принадлежали к числу испорченных или преступных женщин; они провели вполне безупречно свою жизнь, будучи женами и матерями или живя одиноко и самостоятельно зарабатывая средства к жизни. Значительная их часть принадлежала к числу домашней прислуги, не замужних, потерявших место и достигших того возраста, когда уже невозможно найти место. Попадали они в рабочий дом совсем не по своей вине, а только потому, что скудность их заработка не позволяла им делать сбережений. Ведь средний заработок женщин-работниц в Англии не достигает 2 долларов в неделю. На эти гроши трудно существовать и, разумеется, невозможно откладывать на черный день. Не говорю уже о том, что самостоятельно живущей женщине большей частью приходится еще содержать кого-нибудь из родных. Как может она делать сбережения?

Некоторые из наших женщин были замужем. Не одна из них, как я узнала, были вдовами обученных рабочих, получавших пенсии от своих профессиональных союзов; но уплата пенсии прекращалась со смертью мужа. Эти женщины, отказавшиеся от работы на самих себя и посвятившие себя работе и заботам о своих мужьях и детях, оказывались оставленными без копейки. Им ничего не оставалось делать, как идти в рабочий дом. Среди этих женщин встречалось немало вдов людей, послуживших родине в армии или флоте. Пенсии выдавались их мужьям, но выдача их прекращалась со смертью последних.

Теперь уже нам, надеюсь, не придется встречать в рабочих домах столько достойных старых женщин. У нас теперь существует закон о старческих пенсиях, дающий старикам и старухам по 5 шиллингов в неделю; на эту сумму, конечно, трудно прожить, но этого все же достаточно для бедняков, чтобы содержать своих стариков, отцов и матерей, не заставляя голодать своих детей и таким образом не толкать их в рабочий дом. Но когда я работала в качестве попечительницы, закона этого еще не было, и утратившей трудоспособность женщине оставалось лишь одно – сделаться паупером.

Жалею, что не могу уделить больше места для описания других трагических случаев, с которыми мне приходилось сталкиваться во время моей деятельности. Я встречала вдов, которые выбивались из сил для того, чтобы не дать распасться своей семье и поддержать домашний очаг. Для таких семейных женщин закон допускает некоторую, правда, совершенно ничтожную помощь, но если у женщины лишь один ребенок, хотя бы и грудной, она признается способной к наемному труду и ничего, кроме рабочего дома, не может быть ей предложено. Нам говорят, что женщины должны оставаться у домашнего очага и ухаживать за детьми. Я обыкновенно поражала своих коллег-мужчин, говоря им: «Когда женщины получат право голоса, они позаботятся о том, чтобы матери могли оставаться у домашнего очага и ухаживать за детьми. Вы, мужчины, лишили матерей возможности делать это».

Я убеждена, что освобожденная женщина найдет немало способов хотя бы для смягчения тяготеющего над народом проклятия бедности. Женщины в деле помощи бедным и в особенности в деле предупреждения крайней нищеты проявляют гораздо больше практической изобретательности, чем мужчины. Это всегда поражало меня на всех районных конференциях и годичных собраниях союза учреждений, проводящих в жизнь законы о бедных.

_______

В 1898 г. меня постигла незаменимая утрата – умер мой муж. Он умер скоропостижно, оставив мне тяжелую ответственность и попечение о нескольких детях, старшему из которых минуло лишь 17 лет.

Я сложила с себя полномочия члена попечительного совета и почти немедленно вслед за этим была назначена на платную должность регистратора рождений и смертности в Манчестере. Мой участок был расположен в рабочем районе и поэтому дважды в неделю я установила в своем бюро вечерние часы приема. Трогательна была радость, какую испытывали женщины, встречая регистратора-женщину. Они рассказывали мне свою жизнь, подчас полную ужасов. Несмотря на свой опыт попечительницы, я часто бывала возмущена, снова и снова наталкиваясь на факты, которые говорят о том, как мало оберегают у нас женщин и детей, как безжалостно с ними обращаются. Ко мне приходили девочки-подростки 13 лет, чтобы зарегистрировать рождение ребенка, – незаконного, конечно. Во многих случаях оказывалось, что виновником положения девушки был ее собственный отец или близкий родственник. И в большинстве случаев ничего нельзя было предпринять. Во время моей службы одна такая юная мать подбросила своего незаконнорожденного ребенка, и он умер. Она была привлечена к суду за убийство и приговорена к смертной казни. Правда, приговор был смягчен, но несчастному ребенку пришлось пережить судебное разбирательство и выслушать из уст судей свою участь: «приговаривается к повешению за шею, пока не умрет». Негодяй, с точки зрения справедливости бывший действительным убийцей младенца, совсем не был подвергнут наказанию.

Мне оставалось ознакомиться еще с одной сферой жизни своего времени и близко узнать положение женщины, чтобы окончательно убедиться, что развитие и вообще все будущее цивилизации зависят от деятельной работы женщин, с которых сброшены цепи политического рабства и которые обладают возможностью заняться общественным творчеством. В 1900 г. мне предложили выставить свою кандидатуру в Манчестерский школьный совет. Школьные советы при старом законе были весьма деятельными учреждениями, в руках которых находилось народное образование.

В своей новой деятельности я скоро убедилась, что учителя, эти работники, стоящие на высшей ступени, находятся в совершенно таком же положении, как и простые рабочие – мужчины среди них пользуются всеми преимуществами. Преподавателям предоставлено право посылать в школьный совет своего представителя. Разумеется, этим представителем всегда оказывается учитель-мужчина, который, конечно, больше заботится об интересах учителей-мужчин. Учителя получали значительно более высокое вознаграждение, чем женщины, хотя на многих учительницах, помимо обычных классных уроков, лежала обязанность обучать рукоделию и домоводству. За этот добавочный труд они не получали добавочной платы. И я убедилась тем не менее, что, несмотря на это переобременение работой и на меньшее вознаграждение, учительницы более добросовестно относятся к своему труду и более внимательны к детям, чем учителя. Я помню зиму, отмеченную сильной безработицей в Манчестере. И наши учительницы, как я сама видела, из своего скудного заработка стали устраивать ежедневные обеды для неимущих детей, тратя на это и свое время. Совсем просто они объясняли мне: «Видите ли, малютки слишком истощены, чтобы воспринимать что-нибудь. Прежде, чем учить, их надо накормить».

И что же? Вместо того, чтобы признать, что женщины проявляют больше забот о народном образовании и о школьниках, чем мужчины, а потому им должно быть предоставлено больше влияния в этой области, Парламент в 1900 году принял закон, совершенно отстранивший английских женщин от руководства школами. Закон этот уничтожил самостоятельные школьные советы и передал управление школами местным самоуправлениям.

Закон, правда, устанавливает, что в состав своих школьных комиссий местные самоуправления должны включать по крайней мере одну женщину. Манчестер избрал четырех женщин; в виду настойчивых требований Рабочей Партии я оказалась в числе их. Благодаря настояниям моих коллег меня избрали в комиссию профессионального образования, в которой лишь один голос был предоставлен женщинам. Я узнала, что Манчестерская профессиональная школа, одна из лучших в Европе (она считается второй) и расходующая ежегодно тысячи фунтов на профессиональное образование, совсем не заботится об обучении женщин. Даже в те классы, куда их без всяких затруднений можно было бы допустить, – например, в отделение кондитерское, булочное и пр., – нет доступа девушкам, потому что профессиональные союзы мужчин протестовали против того, чтобы их обучали этим квалифицированным профессиям. Очень скоро мне стало вполне ясно, что мужчины смотрят на женщин, как на служебный класс в современном обществе и что женщины обречены оставаться в таком подчиненном положении и впредь, если сами не постараются изменить его. Я в эту пору неоднократно спрашивала себя, что же надо делать, где искать выход. Я примкнула к Рабочей Партии, полагая, что от нее может исходить нечто живое, что она сможет выдвинуть требование об освобождении женщины, к которому не смогут безразлично отнестись руководители нашей политики. Но она ничего не предприняла.

Между тем выросли мои дочери. Они всегда интересовались вопросом женского равноправия. Кристабель и Сильвия, будучи еще девочками, плакали и настаивали, чтобы я их брала с собой на собрания. Когда они подросли, мы часто беседовали на тему о политических правах женщин, и меня даже пугала их юношеская вера в конечный успех нашего движения, который они считали несомненным. Однажды Кристабель поразила меня замечанием: «Сколько времени вы, женщины, добиваетесь избирательных прав! Что касается меня, я намерена добыть их».

Какая разница, подумала я, между нами!.. Старая французская поговорка гласит: «Si jeunesse savait, si vieillesse pouvait» – «если бы молодость знала, если бы старость могла». И мне пришло в голову, что если бы старые деятельницы женского движения сумели тем или иным путем соединить свои усилия с юными, еще не уставшими и предприимчивыми суфражистками, то в движение удалось бы вдохнуть новую жизнь, и перед ним открылись бы новые горизонты. Впоследствии я и мои дочери стали искать способ осуществить этот союз между старыми и молодыми, которому предстояло найти новые методы, проложить новые пути. И в конце концов нам показалось, что новый путь найден.

Глава III

Летом 1902 года, – если не ошибаюсь, это было именно в 1902 г., – Манчестер посетила Сьюзен Энтони; этот визит послужил толчком к основанию нашей боевой суфражистской организации – Женского социально-политического союза. Во время пребывания мисс Энтони в Манчестере Кристабель, на которую она произвела очень сильное впечатление, посвятила жизни и деятельности этого заслуженного реформатора статью, помещенную затем в местных газетах. После ее отъезда Кристабель не переставала говорить о ней, всегда с грустью и возмущением отмечая, что такому замечательному борцу за интересы человечества суждено умереть, не дождавшись осуществления надежд всей своей жизни. «Для меня – заявляла моя дочь – нестерпима мысль, что еще одно поколение женщин даром проживет свою жизнь, вымаливая право голоса. Мы больше не должны даром терять время. Мы должны начать действовать».

В это время Рабочей Партии, членом которой я еще оставалась, удалось провести в Парламент Кейра Харди, и мы решили, что первый шаг нашей боевой деятельности выразится в том, чтобы побудить Рабочую партию внести от своего имени новый билль о распространении избирательных прав на женщин. На последнем съезде партии я внесла резолюцию, предлагающую членам Партии поручить своим представителям в Парламенте внести билль об освобождении женщин. Резолюция эта была принята, и мы решили организовать женское общество, задачей которого является требование немедленного наделения женщин политическими правами; общество это должно было отказаться от обнаруживших свою несостоятельность пропагандистских методов и добиваться своей цели политической деятельностью.

В октябре 1903 г. я пригласила к себе несколько женщин для обсуждения вопроса об организации. Мы постановили назвать новое общество «Женским социально-политическим союзом», желая этим подчеркнуть его демократический характер и вместе с тем указать, что задачи его лежат в области политической деятельности, а не пропаганды. Мы решили допускать в члены только женщин, не вступать ни в какие соглашения с другими партиями, сохраняя свою свободу, и сосредоточить все свои силы исключительно на достижении одной поставленной цели. Дела, не слова, – таков должен был быть наш неизменный девиз.

Женское движение в Англии почти замерло, так что старые руководительницы его, свершившие в прошлом такую прекрасную воспитательную работу, теперь, по-видимому, удовлетворялись выражениями симпатии и сожаления со стороны лицемерных политиков. Это лишний раз бросилось мне в глаза благодаря инциденту, происшедшему в то самое время, когда основывался Женский социально-политический союз. В нашем Парламенте только те законопроекты имеют шансы стать законом, за какие высказывается правительство. Отдельные депутаты могут вносить какие угодно законопроекты, но эти последние редко доходят до второго чтения, редко ставятся на обсуждение. Так много времени отдается на обсуждение правительственных мероприятий и проектов, что частным биллям может быть уделено лишь ничтожное время. Только один день в неделю отводится на обсуждение частных предложений, притом таких, в пользу которых высказывается правительство. И так как сессия состоит из немногих недель, то по открытии парламента депутаты собираются и по жребию определяют, кому достанется очередь в прениях. Только у этих счастливцев имеются некоторые шансы получить слово в защиту своих биллей, и только те из них, кто оказался во главе списка, могут надеяться на обстоятельное обсуждение своих проектов.

Старые суфражистки давно уже отказались от надежды дождаться правительственного билля, но они не перестали надеяться на то, что соответствующий билль какого-нибудь отдельного депутата рано или поздно дождется обсуждения. Ежегодно, в день открытия парламента, их организация отправляла в Палату Общин депутацию, чтобы повидать так называемых «сочувствующих» членов Палаты и обсудить с ними шансы женского избирательного права. Церемония эта носила в высшей степени условный, если не сказать – комический характер. Дамы произносили речи, на которые соответствующими речами отвечали депутаты. Дамы благодарили депутатов за их сочувствие, а депутаты снова заверяли, что они стоят за предоставление женщинам избирательных прав и будут голосовать за это, как только к тому представится случай. После чего депутация, несколько печальная, но вполне спокойная, отправлялась восвояси, и члены ее вновь принимались за свою повседневную деятельность, выражающуюся в содействии той партии, к которой они принадлежат.

В подобной церемонии довелось участвовать и мне вскоре после основания ЖСПС. В собрании председательствовал Чарльз Макларен, и он не преминул формально высказаться в пользу политических женщин. Он уверял делегацию в своем глубоком сожалении, равно как и сожалении многих из его коллег, что женщинам столь интеллигентным, столь убежденным и пр. суждено быть бесправными. Другие члены Палаты говорили в том же духе. Церемония приближалась к концу, но я, которой совсем не поручали говорить, решила кое-что прибавить от себя к сказанному.

– Сэр Чарльз Макларен, – начала я, – сказал нам, что многие из его коллег желают успеха женскому делу. Так вот, мы все знаем, что в данную минуту члены Палаты Общин производят жеребьевку для распределения очереди в дебатах. Не скажет ли нам сэр Чарльз Макларен, намерен ли кто-нибудь из членов Палаты внести билль о предоставлении женщинам избирательных прав? Не скажет ли он нам, что обязуется предпринять он и другие депутаты в пользу реформы, за которую они так горячо высказываются?

Разумеется, сэр Чарльз в смущении ничего определенного не мог ответить на мой вопрос, и депутация удалилась в смятении и возмущении. Меня обвиняли в том, что я только все испортила, что я самонадеянно вмешиваюсь не в свое дело. Кто вообще просил меня говорить? И кто дал мне право выступить и испортить хорошее впечатление, произведенное депутацией? Скольких сочувствующих депутатов я оттолкнула своими неуместными замечаниями!..

Я вернулась в Манчестер и с свежей энергией возобновила работу по организации ЖСПС.

Весной 1904 г. я отправилась на ежегодный съезд Независимой Рабочей Партии, решив, если удастся, побудить ее членов выработать билль об избирательных правах женщин для внесения его в Парламент в ближайшую сессию. Хотя я и состояла членом Национального Центрального Комитета и, по-видимому, должна была пользоваться в партии некоторым влиянием, я все же знала, что мой проект встретит ожесточенное противодействие со стороны значительного меньшинства, державшегося того взгляда, что Рабочей Партии следует направить все свои усилия на завоевание всеобщего избирательного права для всех совершеннолетних мужчин и женщин. Теоретически Рабочая Партия, конечно, не могла примириться с меньшим, чем всеобщее избирательное право, но было очевидно, что никакая столь серьезная реформа не может быть осуществлена в данное время, если только правительству не вздумается включить ее в свою программу. Помимо того надо было иметь в виду, что значительное большинство членов Палаты Общин обязались поддержать билль, распространяющий на женщин существующее уже для мужчин избирательное право, тогда как являлось сомнительным, найдется ли большинство в пользу законопроекта о всеобщем избирательном праве даже для одних только мужчин. Такой билль, даже при поддержке правительства, наверно нелегко смог бы пройти.

После продолжительных прений Центральный Комитет решил принять первоначальный законопроект о распространении избирательных прав на женщин, составленный д-ром Панкхёрстом и достигший в 1870 г. второго чтения в Палате Общин. Решение Комитета было одобрено подавляющим большинством съезда.

Новая сессия парламента, столь нетерпеливо ожидаемая, началась 13 февраля 1905 г. Я приехала из Манчестера и вместе с своей дочерью Сильвией, в то время студенткой Королевского Колледжа Искусств в Кенсингтоне, провела целую неделю в кулуарах Палаты Общин, агитируя за наш билль. Мы интервьюировали решительно всех депутатов, обязавшихся голосовать за билль, если он будет поставлен на обсуждение и голосование, но не нашли ни одного, готового внести самый билль, если ему достанется слово. У каждого депутата был наготове какой-нибудь другой проект, который ему хотелось провести. Кейр Харди дал раньше это обязательство, но, чего мы боялись, его имя не попало в список получивших голос. Тогда мы занялись опросом всех тех депутатов, кто оказался в списке, и в конце концов нам удалось убедить мистера Бэмфорда Слэка, стоявшего в списке на четырнадцатом месте, внести наш билль. Четырнадцатое место немного обещало, но все же и оно пригодилось, и второе чтение нашего билля было назначено на 12 мая, вторым в порядке дня.

За последние восемь лет это был первый законопроект о женском избирательном праве, достигший второго чтения, и потому пришли в движение и исполнились ожиданий не только наши ряды, но и все старые общества суфражисток. Стали устраиваться митинги, собирались подписи под петициями. Когда настал день, назначенный для обсуждения нашего билля, кулуары Палаты не могли вместить громадную толпу женщин всех классов, богатых и бедных, стекшихся со всех сторон в Палату Общин. Больно было видеть тот луч надежды и радости, который светился на лицах многих из этих женщин. Мы знали, что наш проект имеет ничтожные шансы на принятие. Первым в порядке дня стоял билль о том, чтобы экипажи всякого рода, проезжающие ночью по дорогам общего пользования и улицам, были снабжены сзади и спереди фонарями. Мы пытались уговорить инициаторов этой незначительной меры снять с очереди свой проект в пользу нашего билля, но они отказались это сделать. Мы также пытались убедить консервативное правительство обеспечить всестороннее обсуждение нашего законопроекта, но и здесь встретили отказ. И вот, как мы и предвидели, авторам законопроекта о фонарях было предоставлено «заговорить» наш билль. Они сделали это, пересыпая прения анекдотами и бессмысленными шутками. Депутаты со смехом и аплодисментами следили за этим оскорбительным представлением.

Когда весть о происходящем дошла до женщин, ждавших в кулуарах Палаты, толпой овладело чувство возмущения и неописуемое возбуждение. Увидев такое настроение, я решила, что настал момент для демонстрации, какую еще никогда не пытались устроить суфражистки старого типа. Я пригласила присутствующих следовать за мной на улицу, чтобы устроить под открытым небом митинг протеста против правительства. Мы бросились из здания Палаты, и мистрисс Уолстенхолм-Элми, одна из старейших деятельниц женского движения в Англии, начала говорить. Немедленно вслед за тем полиция устремилась на толпу женщин, расталкивая их и приказывая разойтись. Мы отошли к статуе Ричарда Львиное Сердце, стоящей перед входом в Палату Лордов, но полиция вновь обрушилась на нас. В конце концов полиция согласилась допустить наш митинг в ближайшем соседстве к воротам Вестминстерского аббатства. Здесь, после нескольких речей, мы приняли резолюцию, осуждающую правительство за то, что оно позволило ничтожному меньшинству провести обструкцию против нашего билля. Это было первое милитантское выступление Женского социально-политического союза. Оно возбудило различные разговоры и даже произвело некоторый шум, но полиция удовлетворилась тем, что записала наши фамилии.

Наступившее затем лето было посвящено нами агитации под открытым небом. В это время в союз вступило несколько ценных членов, и к нам начали поступать денежные средства. Среди новых членов оказалось лицо, которому предназначено было играть значительную роль в развертывающейся драме милитантского движения. По окончании одного из наших митингов в Олдеме ко мне подошла и представилась в качестве решительной сторонницы женского избирательного права и фабричная работница Энни Кенни. Она хотела подробнее узнать о нашем Обществе и его целях, и я пригласила ее вместе с ее сестрой Дженни, школьной учительницей, нa чашку чая на завтра. Они пришли и вступили в союз, причем этот шаг вызвал резкий перелом во всей жизни мисс Кенни и дал нам одного из самых выдающихся вождей и организаторов. С ее помощью мы проникли со своей пропагандой в совершенно новые круги.

В Ланкашире существует своеобразное учреждение – странствующие ярмарки со всякого рода каруселями, балаганами, забавами и зрелищами, с лавками и ларями, где продаются самые различные предметы. В каждой деревушке за лето или осень побывает такая ярмарка. Армия Спасения, пропагандисты трезвости, продавцы всяких шарлатанских лекарств, разносчики не упускают этого случая обратиться со своей пропагандой к готовой аудитории – собравшемуся на ярмарку населению деревни. По совету Энни Кенни мы, следуя за ярмаркой, обошли одну за другой деревни Ланкашира, всюду произнося речи об избирательном праве женщин. Наша популярность скоро затмила Армию Спасения и даже врачевателей зубной боли и продавцов чудодейственных лекарств.

Только после двух лет существования Женскому социально-политическому союзу представился случай развернуть свою деятельность в национальном масштабе. Создавшееся осенью 1905 г. политическое положение, как нам казалось, сулило радужные перспективы делу политического освобождения женщин. Близилась к концу жизнь старого Парламента, находившегося около двадцати лет в руках консервативной партии, страна была накануне общих выборов, которые, как надеялись либералы, должны были поставить их у власти. Вполне естественно, что либеральные кандидаты обращались к стране с горячими обещаниями всевозможных реформ. Они убеждали избирателей голосовать за них как за сторонников и защитников истинного демократизма, и обещали, что их правительство будет стоять на страже прав народа против враждебных сил привилегированной аристократии.

Неоднократно проделанный опыт научил нас тому, что единственный путь добиться распространения избирательных прав на женщин – это привлечь на сторону реформы правительство. Другими словами, обязательства поддержать реформу, даваемые кандидатами, очевидно, бесполезны. Они не имеют никакой цены. Единственно, чего следует добиваться, это обязательства со стороны ответственных партийных руководителей, что новое правительство включит женское избирательное право в свою официальную программу. В соответствии с этим мы решили обратиться к тем лицам, которые, по всей вероятности, должны были войти в состав либерального кабинета, и потребовать от них объяснений, включают ли их реформы справедливое отношение к женщинам.

Мы задумали начать эту кампанию на большом митинге в Манчестере, где главным оратором должен был выступить сэр Эдуард Грей. Мы предполагали достать места на галерее, прямо против трибуны, и приготовили большое знамя с надписью: «Намерена ли либеральная партия дать женщинам право голоса?». Мы хотели спустить это знамя с галереи в тот именно момент, когда поднимется наш оратор и задаст свой вопрос сэру Эдуарду Грею. Однако в последнюю минуту нам пришлось изменить свой план, потому что оказалось невозможным достать на галерее те места, какие были нам нужны. Никак нельзя было использовать наше большое знамя и потому, уже перед самым митингом, мы сделали небольшое знамя с надписью: «Избирательное право для женщин». Таким образом, совершенно случайно появилось нынешнее знамя женского движения, развевающееся теперь по всему миру.

Энни Кенни и моей дочери Кристабель было поручено задать вопрос сэру Эдуарду Грею. Они все время сидели спокойно; к концу митинга публике было предложено задавать вопросы. Несколько вопросов было задано мужчинами, и на них последовали вежливые ответы. Тогда поднялась Энни Кенни и спросила: «Если либеральная партия окажется у власти, предпримет ли она шаги для распространения на женщин избирательных прав?» В это время Кристабель стала размахивать флагом, чтобы все присутствующие могли понять смысл вопроса. Эдуард Грей ничего не ответил, а мужчины, сидевшие около Энни, грубо заставили ее сесть, а распорядитель митинга заслонил ее лицо своей шляпой. Со всех сторон зала послышались крики, мяуканье, протесты.

Как только порядок был восстановлен, Кристабель поднялась в свою очередь и повторила вопрос. Повторилась та же сцена. Полицеймейстер Манчестера Уильям Пикок сошел с трибуны и подошел к женщинам, предлагая им письменно изложить свой вопрос и обещая вручить записку оратору. Они написали: «Даст ли либеральное правительство избирательное право женщинам-работницам? От имени Женского социально-политического союза, Энни Кенни, член Олдемского Комитета работниц чесальных фабрик». Они добавили к этому, что Энни Кенни, будучи одной из 9600 организованных работниц текстильной промышленности, серьезно желала бы получить ответ на заданный вопрос.

Мистер Пикок сдержал слово и вручил записку сэру Эдуарду Грею, который прочел ее, улыбнулся и передал ее другим, находящимся около него на трибуне. Они тоже прочли ее, улыбаясь, и никто не дал ответа. Лишь одна дама, бывшая в их числе, пыталась что-то сказать, но председатель прервал ее, предложив лорду Дарему внести резолюцию, выражающую благодарность оратору. Уинстон Черчилль поддержал резолюцию, сэр Эдуард Грей вкратце ответил, и митинг стал уже расходиться. Энни Кенни вскочила на свой стул и закричала, покрывая своим голосом шарканье ног и гул разговоров: «Даст ли либеральное правительство избирательное право женщинам? Собрание сразу превратилось в необузданную толпу. Присутствующие завыли, заорали, заревели, стали грозить кулаками женщине, которая осмелилась сунуться со своим вопросом на митинг мужчин. Протянулись уже руки, чтобы стащить ее со стула, но Кристабель одной рукой обняла ее, а другой отбивалась от толпы, которая толкала и осыпала ее ударами, пока ее рукав не окрасился кровью. И все же девушки держались вместе и не переставали выкрикивать: «Вопрос! Наш вопрос! Ответьте на вопрос!»

Шесть мужчин, распорядители собрания, схватили Кристабель и оттащили ее за трибуну, тогда как другие волокли Энни Кенни, причем девушки не переставали требовать ответа на свой вопрос. И все время, пока разыгрывалась эта безобразная сцена, лидеры либералов молча сидели на платформе, сохраняя полное спокойствие.

Выброшенные на улицу, обе девушки вскочили на ноги и обратились с речами к собравшейся толпе, рассказывая ей, что произошло, на митинге либералов. Через пять минут их арестовали по обвинению в обструкции, а Кристабель и по обвинению в нападении на полицию. Обеих обязали явиться на другой день в суд, где после разбирательства, бывшего настоящим фарсом, Энни Кенни была приговорена к штрафу в 5 шиллингов или 3 дням тюремного заключения, а Кристабель Панкхёрст получила штраф в 10 шиллингов с заменой его недельным тюремным заключением.

Обе девушки сразу предпочли тюремное заключение. Как только они вышли из зала суда, я бросилась в комнату, где они ждали, и сказала своей дочери: «Ты вела себя так, как этого можно было ожидать от тебя при подобных обстоятельствах. Я надеюсь, вы позволите мне уплатить за вас обеих штраф и взять вас домой». Не дожидаясь ответа Энни Кенни, моя дочь воскликнула: «Мама, если ты внесешь за меня штраф, я никогда не вернусь больше домой».

Разумеется, все происшедшее произвело большую сенсацию, и не только в Манчестере, но по всей Англии. Отзывы печати были почти единогласны в резком осуждении. Совершенно замалчивая тот факт, что в любом политическом митинге мужчины задают ораторам вопросы и требуют на них ответа, газеты отзывались о поступке двух девушек, как о чем-то беспримерном и возмутительном. Некоторые газеты заявляли, что их сочувствие женскому движению теперь исчезло. Манчестерский инцидент, как утверждали, повредил делу женщин, повредил, пожалуй, непоправимо.

Факты говорят другое. Десятки людей выражали в письмах в редакции газет свое сочувствие женщинам. Жена сэра Эдуарда Грея говорила своим друзьям, что считает вполне оправдываемым путь, ими избранный. Было установлено, что Уинстон Черчилль, беспокоясь за свою кандидатуру в Манчестере, посетил тюрьму, в которую были заключены девушки, и тщетно просил начальника разрешить ему внести за них штраф. 20 октября, когда узницы были освобождены, в их честь была устроена грандиозная демонстрация в том самом зале, из которого они неделю перед тем были удалены силой. В Женский С.-П. союз вступило много новых членов. И, что самое главное, вопрос о женском избирательном праве сразу привлек к себе внимание во всех концах Великобритании.

Мы решили, что отныне флаги с надписью «Избирательное право для женщин» должны появляться всюду, где выступит с речью какой-либо из вероятных будущих членов либерального правительства, и что мы не успокоимся, пока не будет дан ответ на вопрос женщин. Мы ясно видели, что новое правительство, хотя оно и называет себя либеральным, реакционно, поскольку и речь идет о женщинах, что оно враждебно по отношению к избирательным правам женщин, и что с ним надлежит бороться, пока оно не сдастся или же не будет принуждено выйти в отставку.

Мы, впрочем, не сразу начали борьбу, желая предостaвить новому правительству возможность дать нам требуемое обязательство. В начале декабря подало в отставку консервативное министерство, и лидер либералов Кэмпбелл-Баннерман образовал новый кабинет. 21 декабря в Лондоне был созван большой митинг, в котором сэр Генри, окруженный членами своего кабинета, впервые выступил в качестве главы министерства. Еще до митинга мы написали сэру Генри и задали ему от имени ЖСПС наш вопрос. Мы прибавили, что наши представительницы будут на митинге и что мы надеемся получить от председателя кабинета министров гласный ответ. В противном случае мы вынуждены будем публично протестовать против его молчания.

Разумеется, сэр Генри Кэмпбелл-Баннерман не дал никакого ответа. И ввиду этого к концу митинга Энни Кенни развернула коленкоровый флаг и крикнула своим звонким, приятным голосом: «Намерено ли либеральное правительство дать женщинам избирательное право»?

В ту же самую минуту Тереза Биллингтон опустила с места прямо над трибуной громадное знамя с надписью: «Намерено ли либеральное правительство признать равноправие женщин-работниц?» На мгновение воцарилось напряженное молчание, публика выжидала, что предпримут министры. Но они безмолвствовали. Тогда, среди криков и шума, женщин схватили и вытолкали из залы.

Это явилось началом кампании, невиданной еще в Англии. Недостаток средств и наличность лишь небольшого числа членов не позволили нам оказывать противодействие всем либеральным кандидатам; нам пришлось сосредоточить все свои силы на одном из членов правительства, а именно на Уинстоне Черчилле. Выбор пал на него не потому, чтобы мы имели что-нибудь против него; просто он был единственным видным кандидатом в тех округах, где мы располагали силами. В результате ожесточенной кампании, ни на минуту не оставлявшей Черчилля в покое, нам, правда, не удалось провалить его на выборах, но все же мы свели полученное им большинство голосов к минимальным размерам.

Мы не ограничились, впрочем, травлей Черчилля. Всюду мы продолжали задавать на собраниях наш вопрос министрам. Всюду нас силой удаляли из собраний, причем часто дело не обходилось без ушибов и повреждений.

Какую пользу принесла эта кампания? – этот вопрос часто задавали нам не только посторонние, но и женщины, вовлеченные нашей тактикой в деятельность, на которую до того они не считали себя способными. Прежде всего, благодаря нашим выступлениям избирательное право женщин теперь не сходило со столбцов газет, тогда как раньше о нем совсем не упоминалось. Затем, мы вдохнули новую жизнь в старые женские организации. Во время общих выборов различные группы мирных суфражисток оживились и выпустили манифест, в котором высказывались в пользу либерального правительства; подписан он был Женской Кооперативной Гильдией с ее 76.000 членов, Шотландской Женской Либеральной Федерацией (15 тыс. членов), Ассоциацией ткачих Северной Англии (110.000 членов) и т. д.

Мы решили, что следующий наш шаг должен состоять в перенесении борьбы в Лондон. Энни Кенни была избрана организатором кампании здесь. Всего только с двумя фунтами в кармане, предприимчивая девушка отправилась выполнять возложенное на нее поручение. Недели через две я передала свои обязанности регистратора своей заместительнице и поехала в Лондон, чтобы узнать, что уже сделано. К своему удивлению я узнала, что Энни, работая вместе с моей дочерью Сильвией, готовила шествие женщин и демонстрацию в день открытия Парламента. Самоуверенные девицы наняли Кэкстон-Холл в Вестминстере, напечатали в большом количестве экземпляров летучки с извещением о собрании и деятельно готовились к демонстрации.

Наконец настал день открытия Парламента. 19 февраля 1906 г. в Лондоне происходила первая уличная суфражистская демонстрация и шествие. В процессии, как мне кажется, принимало участие от трехсот до четырехсот тысяч женщин, в том числе много работниц из Ист-Энда. Наше шествие, конечно, привлекло громадные толпы любопытных. Полиция, однако, не пыталась рассеять наши ряды, ограничившись приказанием убрать наши знамена. И наша процессия, уже без знамен, достигла Кэкстон-Холла. К моему удивлению, зал был переполнен женщинами, большинство из которых я до сих пор не встречала ни на одном суфражистском собрании.

Митинг наш был полон энтузиазма, и во время речи Энни Кенни, часто прерываемой аплодисментами, до меня дошло известие, что тронная речь, только что прочтенная в Палате, ни словом не упоминает о женском избирательном праве. Как только Энни кончила, я поднялась и сообщила об этом, предлагая собравшимся двинуться всем вместе к Палате Общин и потребовать от депутатов внесения соответствующего билля. Мое предложение было принято, и мы всей массой устремились к входу в Парламент. Лил дождь, было страшно холодно, но никто не отстал, никто не повернулся назад, даже тогда, когда мы узнали, что впервые за все время двери Палаты закрыты перед женщинами. Мы послали визитные карточки депутатам, нашим личным знакомым; некоторые из них явились и стали требовать, чтобы нас пропустили. Полиция, однако, была неумолима: она выполняла полученные приказания. Либеральное правительство, этот мнимый защитник прав народа, распорядилось не допускать женщин за порог его твердыни.

Но настойчивость депутатов оказалась столь серьезна, что правительству пришлось несколько уступить и согласиться на пропуск в здание по 20 женщин одновременно. И несмотря на дождь и холод, сотни женщин часами дожидались своей очереди войти. При всем том нам не удалось убедить ни одного депутата взяться за наше дело.

Несмотря на неудачу, постигшую нас, я испытала радость, до того неизведанную. Массы женщин последовали за мной в Палату Общин; они не обращали внимания на полицию, они, наконец, пробудились. Они оказались готовыми сделать нечто такое, что женщины до сих пор не делали – бороться за самих себя. Женщины всегда боролись за мужчин, за своих детей, и вот теперь они начинали борьбу зa свои собственные человеческие права. Было положено начало нашему милитантскому движению.

Глава IV

Для того, чтобы объяснить феноменальный рост Женского социально-политического союза и его успех среди женщин, до того совершенно безучастных, необходимо указать, в чем он отличается от всех других суфражистских организаций. Прежде всего, члены нашего союза абсолютно односторонни: все свои усилия они направляют к одной цели, к политическому равноправию с мужчинами. Ни один из членов ЖСПС не делит своего внимания и интереса между избирательным правом и другими социальными реформами. Мы полагаем, что разум и справедливость требуют того, чтобы женщинам дана была возможность участвовать в реформах, долженствующих избавить общество от тяготеющих над ним бедствий, в особенности тех, которые непосредственно касаются женщин. И поэтому мы требуем прежде всего элементарной справедливости по отношению к женщинам – предоставления им избирательных прав.

Не может быть ни малейшего сомнения в том, что женщины Великобритании давно бы уже получили политические права, если бы все суфражистки усвоили этот простой принцип. Но этого они не сделали, и даже по сию пору многие английские женщины отказываются признать его. Они являются прежде всего членами той или иной партии, а потом уже суфражистками; или же делу завоевания избирательных прав они отдают лишь часть своего времени, остальное время посвящая социальным теориям.

Мы, кроме того, отличаемся от других суфражистских организаций тем, что трезво оцениваем политическое положение, препятствующее политическому освобождению женщин.

В течение семи лет большинство членов Палаты Общин давало обязательство голосовать за билль, дающий права женщинам. Всего год тому назад оно голосовало за такой билль, но этот билль все же не стал законом. И почему? Только потому, что даже подавляющее большинство депутатов бессильно провести закон против воли правительства, состоящего из одиннадцати министров. Когда-то отдельные члены Парламента обладали личным влиянием, и каждый из них сознавал свою ответственность, но парламентская практика и изменившиеся взгляды на вопросы государственной жизни постепенно умалили роль и значение депутатов. В настоящее время их роль сводится к содействию проведению мер, предлагаемых правительством или, в редких случаях, предложенных отдельными депутатами, но одобренных правительством. Правда, Палата может восстать против правительства, может, приняв вотум недоверия, заставить его подать в отставку, но этого почти никогда не бывает и, чем дальше, тем реже будет случаться: люди, избранные для счета, не способны устраивать возмущения.

Итак, перед нами было такое положение: всемогущее правительство, упорно враждебное по отношению к нашему требованию; полное бессилие рядовых законодателей; равнодушие в стране; различие и разнообразие интересов в среде самих женщин. Женский социально-политический союз был учрежден именно для того, чтобы бороться с таким положением и одержать над ним верх. Сверх того, мы избрали тактику, которая со временем неизбежно должна была справиться с ним. Что же удивительного в том, что каждый митинг давал нам все новых членов.

Для вступления в союз не требовалось больших формальностей. Любая женщина могла сделаться членом, уплатив шиллинг и подписав заявление о полном согласии с нашей тактикой, а также обязательство не работать в пользу какой-либо политической партии, пока женщины не получат избирательного права. Это правило и поныне неуклонно соблюдается. Мало того: если какой-либо член или группа членов начинает сомневаться в правильности нашей тактики или предлагает так или иначе видоизменить ее, они немедленно исключаются из союза. Самодержавие? – Совершенно правильно. Вы возразите, пожалуй, что организация, стремящаяся к расширению избирательного права, должна быть построена демократически. На это скажу, что члены ЖСПС не согласны с вами. Мы не считаем нужным придумывать уставы, разные правила и пр.; мы не устраиваем общих годовых собраний, не производим выборов должностных лиц. Наш союз – это армия суфражисток на поле битвы. Армия добровольцев. И никого не заставляют оставаться в ее рядах.

Основа нашей политики – оппозиция правительству, которое отказывается дать женщинам избирательные права. Поддерживать словом или делом правительство, враждебное равноправию женщин, значило бы поощрять эту враждебность. Мы боремся с либеральной партией, потому что она у власти. Но мы также боролись бы с юнионистским правительством, если бы оно, очутившись у власти, высказалось против распространения права голоса на женщин. Мы говорим женщинам, что, оставаясь в рядах либеральной партии, они молчаливо одобряют антисуфражистскую политику правительства. Мы говорим членам Парламента, что поддерживая правительство, они вместе с тем молчаливо одобряют антисуфражистскую политику. Мы приглашали всех искренних суфражисток и суфражистов уйти из либеральной партии, пока женщины не получат право голоса наравне и на одинаковых условиях с мужчинами. Мы приглашаем всех избирателей голосовать против либеральных кандидатов, пока либеральное правительство не проявит справедливости по отношению к женщинам.

Не мы придумали эту тактику. Более 35 лет тому назад весьма успешно применял ее Парнелл в своей борьбе за гомруль. Эта тактика заставила Гладстона внести в Палату правительственный билль о гомруле. В самое последнее время та же тактика привела к тому, что Палата Общин приняла соответствующий билль.

Суфражистки старого, типа, равно как политические деятели, всегда утверждали, что соответствующим образом воспитанное общественное мнение, в конце концов, даст женщинам избирательное право, делая излишним особенное давление для осуществления этой реформы. Мы согласны с тем, что общественное мнение надо подготовить, но утверждаем, что даже оно бесполезно, если оно энергично не подталкивается. В 1906 г. в общественном мнении преобладало настроение в пользу женского избирательного права. Но какая была от этого польза? Мы требовали от общества гораздо большего, чем простого сочувствия. Мы хотели от него, чтобы оно потребовало у правительства уступки общественному мнению и наделения женщин избирательными правами. И мы заявили, что отважимся на объявление войны не только всем антисуфражистским силам, но и всем тем, кто будет держаться нейтрально и бездеятельно. Каждый мужчина, обладающий избирательным правом, признавался нами врагом женского избирательного права, если он не проявлял готовности быть деятельным соратником.

Это не значит, что мы считали нужным отказаться от воспитательной деятельности. Напротив, мы сознавали, что ее следует продолжать, и с гораздо большей силой, чем когда-либо прежде. И прежде всего мы затеяли кампанию сенсационных выступлений, чтобы заставить общество понять всю важность вопроса о женском избирательном праве, заинтересовать его в наших планах и побудить правительство сдаться. Я полагаю, мы можем похвалиться, что в этом отношении наш успех не заставил себя ждать и оказывался неизменным. Сначала, когда нас было еще совсем мало и касса наша была очень скудна, мы напоминали обществу о движении в пользу избирательного права женщин способами, до того никогда не применявшимися. Мы усвоили приемы Армии Спасения и вербовали приверженцев на улицах. Мы отбросили все условности относительно того, что «прилично» и что «не принято», руководствуясь при выборе средств лишь одним критерием: «поможет ли это делу?»

Мы напечатали большое количество суфражистской литературы, и день изо дня члены нашего союза ходили по улицам, устраивая митинги. Уже скоро после начала нашей кампании достаточно было звука колокольчика, чтобы стекалась толпа и чтобы кругом стали раздаваться возгласы: «Вот суфражетки! Идите сюда!» Кроме таких уличных собраний, мы устраивали также много митингов в закрытых помещениях, причем никогда не могли пожаловаться на малочисленность аудитории. Нашему делу служила и пресса, которая при применении старых суфражистских методов никогда не уделяла женскому движению так много внимания.

Мы предполагали добиться внесения как можно скорее правительственного билля о распространении избирательных прав на женщин, и весной 1906 г. отправили депутацию, состоящую из тридцати членов, нашего союза, к премьер-министру. Нам заявили, что его нет дома; через несколько дней к нему явилась вторая депутация. На этот раз лакей согласился доложить министру о желании явившихся видеть его. К терпеливо ждавшим на улице женщинам вышли вдруг два человека. Один из них обратился к главе депутации, грубо приказывая ей и ее спутницам уходить.

– Мы послали премьер-министру заявление о желании побеседовать с ним, – сказала она, – и ждем ответа.

– Никакого ответа не будет – последовала резкая реплика, и двери захлопнулись.

– Ну, нет, ответ будет дан – воскликнула руководительница депутации, схватила дверной молоток и стала стучать им. Немедленно вновь появились два человека и один из них крикнул стоящему поблизости полисмену: «Арестуйте эту женщину!» Приказание было исполнено, и мирной депутации пришлось видеть, как ее главу увели на полицейский пост.

Остальные женщины немедленно стали энергично протестовать. Энни Кенни обратилась с речью к собравшейся толпе, а мистрисс Драммонд оттолкнула швейцара и проникла в святилище первого министра Британской империи. Она и Энни Кенни были вслед за тем арестованы. Через час всех трех арестованных отпустили, причем от имени министра им было заявлено, что он не намерен возбуждать против них преследование и что, напротив, он готов принять депутацию союза, а также, если они того пожелают, и других женских организаций.

Все суфражистские организации стали немедленно готовиться к этому великому событию. В то же самое время двести членов Парламента обратились к премьер-министру с петицией, прося его принять их представителей, которые должны были выяснить ему всю необходимость внесения правительством законопроекта об избирательном праве женщин. Сэр Генри назначил 19 мая днем приема соединенной депутации.

Женский союз решил обратить внимание широких общественных кругов на происходящее и принял меры к организации процессии и демонстрации. В назначенный день мы собрались у Вестминстерского моста и направились к зданию Министерства Иностранных Дел. Во время приема депутации говорило восемь женщин и Кейр Харди, выступавший от имени депутатов. По поручению ЖСПС говорила я, требуя немедленно политического раскрепощения женщин.

И что же ответил нам Кэмпбелл-Баннерман? Он заверял нас в своем сочувствии нашему делу, заявил, что признает справедливость его и нашу подготовленность к участию в выборах. А затем он убеждал нас иметь терпение и ждать; он сам ничего для нас не в состоянии сделать, ибо некоторые из его коллег по кабинету против нас. На этом закончился прием.

В тот же день мы устроили митинг протеста и постановили продолжать нашу агитацию с удвоенной энергией.

Мы решили продолжать нашу обструкцию на тех собраниях, где выступают члены министерства. Обструкция эта выражалась в том, что мы прерывали говорившего министра различными замечаниями и вопросами, постоянно напоминая об избирательных правах женщин.

Например, держит речь Уинстон Черчилль.

– Остается, – восклицает он, – решить великий вопрос…

– А именно, вопрос об избирательных правах женщин, – раздается голос с галереи.

Черчилль замечает:

– Многие обвиняли меня…

– Женщины тоже обвиняют вас, м-р Черчилль, – быстро подхватывает кто-то из задних рядов.

– Что при данных обстоятельствах остается нам делать, как не…

– Как не дать женщинам право голоса.

Этими замечаниями и обструкцией мы старались достичь того, чтобы вопрос о женских избирательных правах не сходил со сцены, чтобы на нем сосредоточивалось общественное внимание и чтобы всем стало ясно, что это самая неотложная реформа.

У нас в Англии постоянно практикуются на собраниях замечания и возгласы со стороны присутствующих. Но то, что признается правом мужчин, вызывает возмущение, когда это делают женщины. Министры резко отзывались о нас, а их сторонники силой выбрасывали нас за дверь.

Как-то на одном собрании, когда мы прерывали Ллойд-Джорджа, он апеллировал к собранию, указывая, что является сторонником дарования женщинам избирательного права. «Почему же в таком случае вы ничего для этого не сделаете?» – был задан ему вопрос. Но Ллойд-Джордж уклонился от ответа, задав встречный вопрос: «Почему вы не призываете к ответу своих врагов? Почему не нападаете на самого упорного своего противника?» – Сразу во всех концах залы раздались голоса: «Асквит! Асквит!» В самом деле, уже тогда было известно, что он, бывший в то время еще канцлером казначейства, является убежденным и упорным противником независимости женщин.

Летом 1906 г. вместе с другими членами ЖСПС я отправилась в Нортгемптон, где Асквит должен был выступать на большом митинге, созванном по поводу правительственных законопроектов о первоначальном обучении. Мы организовали ряд собраний под открытым небом и, разумеется, планировали присутствовать на собрании Асквита. В разговоре с председательницей местной Женской Либеральной Ассоциации я заметила мимоходом, что мы рассчитываем быть выведенными из залы, на что она негодующе возразила, что ничего подобного не может иметь места в Нортгемптоне, где женщины так много сделали для либеральной партии.

Я на собрание не пошла, предполагая устроить уличный митинг у дверей зала. Но члены нашего союза, пока еще Асквит не начал свою речь, пытались задать ему вопрос и сейчас же были вытолкнуты из помещения. Тогда я незаметно пробралась в зал и села на передней скамье в местах, отведенных для жен и знакомых руководителей либеральной партии. Я спокойно сидела, наблюдая, как мужчины прерывали оратора и получали ответы на свои вопросы. По окончании речи я поднялась и, обращаясь к председателю, сказала: – «Я хотела бы задать м-ру Асквиту один вопрос по поводу воспитания». Председатель вопросительно взглянул на Асквита, который кивнул головой. Но, не ожидая ответа председателя, я продолжала: «Мистер Асквит сказал, что родители имеют право требовать, чтобы было спрошено их мнение по поводу воспитания и обучения их детей, особенно по таким вопросам, как религиозное обучение, даваемое им. Женщины тоже родители. Думает ли м-р Асквит, что женщины должны иметь право влиять на воспитание своих детей таким же образом, как и мужчины, т. е. подавая свой голос?» Тут распорядители охватили меня за руки и за плечи потащили к двери, вытолкав меня на улицу.

Впечатление, произведенное этим случаем на председательницу Нортгемптонской Женской Либеральной Ассоциации, было в высшей степени благотворно. Она сложила свои полномочия и вступила членом в ЖСПС.

Помимо обструкции на собраниях, мы ввели в практику послание депутаций к министрам с целью повлиять на них в пользу нашего дела. Мы обратились и к Асквиту с просьбой принять такую депутацию, но на наше вежливое письмо он ответил холодным отказом, говорить о чем бы то ни было, что не относится к его министерству. Мы снова написали ему, указывая, что в качестве члена правительства он должен интересоваться всеми вопросами, подлежащими обсуждению Парламента; мы заявили далее, что пошлем к нему депутацию, надеясь, что он сочтет своим долгом принять ее.

Первой депутации было сказано, что мистера Асквита нет дома. На самом же деле он ушел через задний выход и умчался на автомобиле. Спустя два дня мы отправили более многолюдную депутацию в составе 30 лиц к его дому. Но дойти до дома не пришлось: еще у сквера перед домом дорогу им преградил большой отряд полиции. Депутации было заявлено, что дальше ее не пропустят.

У некоторых из женщин были в руках флажки с надписью «избирательное право женщин». Полицейские стали вырывать их, в некоторых случаях прибегая к ударам и ругаясь. Видя это, руководительница депутации воскликнула: «Мы пойдем дальше. Вы не имеете права бить женщин!» В ответ на это ближайший полисмен ударил ее в лицо. Она вскрикнула от боли и негодования, тогда как полисмен схватил ее за горло и притиснул к решетке сквера, так что она посинела. Молодая женщина стала отбиваться от него и была за это арестована по обвинению в нападении на полицию. Одновременно с тем были арестованы еще три участницы депутации. За нарушение порядка на улице они были приговорены к 6-недельному тюремному заключению (во втором разряде). Правда, допущена была замена тюрьмы штрафом, но внесение его означало бы признание своей вины, что было бы недопустимо. Глава депутации получила 2 месяца тюрьмы с заменою штрафом в 2 фунта Она тоже отказалась внести штраф, и была отправлена в тюрьму. Но какой-то неизвестный друг без ее ведома внес штраф, и она была освобождена до срока.

В то время, как это происходило в Лондоне, сцены такого же насилия над членами нашего союза разыгрались в Манчестере, где на большом либеральном митинге выступали три министра – Джон Бернс, Ллойд-Джордж и Уинстон Черчилль. Здесь тоже трое из наших членов очутились в тюрьме.

Очень многие в Англии утверждают, что суфражисток сажают в тюрьмы зa то, что они посягают на частную собственность и уничтожают ее. На самом же деле сотни женщин подвергались арестам лишь за описанные мной проступки задолго до того, как кому-либо из нас пришлось прибегнуть к уничтожению чужой собственности.

Как мне кажется, серьезно с нами начали считаться после первого нашего успеха в борьбе против либеральных кандидатов. Это произошло во время дополнительных выборов в Коккермузе в августе 1906 г.

Мы приняли самое деятельное участие в избирательной агитации, объясняли избирателям, как плохо исполняло правительство свои обещания, как изменило оно демократии; рассказывали о насилиях и арестах, о позорном обращении с женщинами на либеральных митингах и пр. Мы указывали избирателям, что единственное средство заставить правительство изменить свое поведение – это нанести ему на выборах поражение.

Как высмеивали нас! С какой насмешкой заявляли газеты, что «эти сумасшедшие женщины» не смогут завоевать ни одного голоса. Однако выборы показали противное: либеральный кандидат провалился, хотя на общих выборах, год с небольшим перед тем, либералы получили здесь большинство в 655 голосов. На этот раз оказался избранным кандидат юнионистов, получивший большинство в 609 голосов.

И хотя либеральная пресса заявляла, что поражение в Коккермузе не имеет значения и, во всяком случае, объясняется отнюдь не деятельностью суфражисток, тем не менее, вожди либералов рвали и метали против ЖСПС. Многие из членов нашего союза принадлежали к либералам, и мужчины считали этих женщин изменницами. Вместе с тем либералы утверждали, что они делают ошибку и вредят самим себе, ибо избирательное право может быть получено женщинами только от либералов. И неужели они могут думать, что либеральная партия согласится дать право голоса своим явным и непримиримым врагам? Эти мудрые доводы преподносились нам также сторонницами либералов и конституционно настроенными суфражистками. Они убеждали нас, что единственно правильный путь – это работать в пользу партии. Мы возражали, что без всякого успеха делали это уже слишком много лет, и настаивали на правильности своего метода.

Все лето и осень мы посвятили работе в связи с различными дополнительными выборами, в некоторых случаях добившись поражения либеральных кандидатов, в других – уменьшения полученного ими большинства голосов, всюду вызывая огромное возбуждение и приобретая нашему союзу сотни новых членов. Почти в каждом местечке, которое нам приходилось посещать, мы оставляли после себя отделение союза, так что еще до истечения года по всей Англии и во многих местах Шотландии и Уэльса мы имели свои организации.

23 октября Парламент собрался на осеннюю сессию, и мы отправили в Палату Общин новую депутацию. Ввиду полученного полицией предписания, только двадцать человек из нашей среды были допущены в здание. Мы вызвали главного «загонщика» либералов и попросили его передать премьеру наше обычное требование – дать женщинам избирательное право в эту же сессию; вместе с тем мы спрашивали премьер-министра, намерен ли он включить внесение в избирательные списки обладающих соответственным цензом женщин в билль, отменяющий множественные голоса, который тогда обсуждался палатой. Либеральный «загонщик» вернулся с ответом, что в эту сессию ничего не может быть сделано для женщин.

«Не надеется ли премьер-министр, – спросила я, – сделать что-нибудь для женщин в одну из сессий настоящего Парламента или вообще когда-нибудь в будущем?» Наш собеседник ответил: «Нет, мистрисс Панкхёрст, министр не надеется».

Нам не оставалось ничего другого, как тут же на месте устроить митинг протеста. Газеты в своих отчетах обвиняли нас в устройстве недостойных сцен в кулуарах Палаты Общин, но я думаю, история иначе отзовется о происшедшем. Одна из женщин вскочила на диванчик и обратилась с речью к присутствующим. Не прошло минуты, как ее стащили на пол, но сейчас же ее место заняла другая, которую постигла та же участь; так одна за другой выступали женщины, пока не было дано распоряжение очистить помещение и пока нас не вывели из здания.

В давке я была сбита с ног и больно ушиблена. Женщины, думая, что я получила серьезное повреждение, столпились вокруг меня и отказались двинуться с места, пока я не буду в состоянии подняться. Это рассердило полицейских, которые еще больше вышли из себя, узнав, что демонстрация продолжается на улице. Было арестовано одиннадцать женщин, в тем числе и наш казначей, мистрисс Петик Лоуренс, мистрисс Кобден Сандерсон, Энни Кенни и еще три из числа наших организаторов. Все они были приговорены к 2-месячному заключению и посажены в Холлоуэйскую тюрьму. Но сила нашего движения сказалась в большом числе добровольцев, немедленно явившихся для того, чтобы продолжать их дело. В это именно время в союз вступила мистрисс Тьюк, нынешний почетный секретарь организации. Властям не приходило в голову, что их образ действий принесет такие плоды. Они рассчитывали одним ударом разрушить наш союз, но на самом деле дали ему могучий толчок. Руководительницы ранее возникших суфражистских организаций на время забыли свое несогласие с нашими методами деятельности и вместе с писательницами, врачами, артистками, художницами и другими выдающимися женщинами возмущались варварским поведением правительства.

Еще одно не приняли власти в расчет. Общеизвестно, что условия жизни в английских тюрьмах весьма плохи, но когда две из наших коллег заболели в Холлоуэй настолько серьезно, что их пришлось немедля освободить, политики начали беспокоиться за свою репутацию. В Парламенте был поднят вопрос, не следует ли относиться к суфражисткам не как к уголовным арестанткам, а признавать их политическими преступницами и сообразно с этим содержать их в первом разряде. Герберт Гладстон, министр внутренних дел, ответил на этот вопрос, что он не вправе вмешиваться в распоряжения судей и ничего не может сделать в связи с карами, которым подвергаются суфражистки. Не мешает запомнить это заявление Герберта Гладстона, ибо впоследствии мы смогли доказать, что это была сознательная ложь; впрочем, лживость его обнаружилась уже тогда, когда по распоряжению правительства осужденные были освобождены из тюрем до истечения сроков их заключения. Сделано это было ввиду предстоящих в Северной Англии важных дополнительных выборов. Мы распространили по всему избирательному округу листки, в которых рассказали избирателям, что девять женщин – и в числе их дочь Ричарда Кобдена – содержатся в тюрьме, как уголовные преступницы, либеральным правительством, приглашающим голосовать в его пользу.

Я повезла группу освобожденных узниц в Хаддерсфилд, где они на собрании поведали об условиях заключения в тюрьме, в результате чего либеральное большинство упало до 540 голосов.

Между тем, перед зданием Палаты Общин происходили дальнейшие демонстрации, и на Рождество в тюрьме Холлоуэй находилась уже 21 суфражистка, хотя они не совершили никакого преступления. Правительство делало вид, что остается невозмутимым, а члены Парламента подсмеивались над «самодельными мученицами». Однако значительная группа депутатов, на которых сильное впечатление произвели страстность и неостывающий пыл этого нового ордена суфражисток, собралась перед Новым Годом и образовала комитет, поставивший себе задачей убедить правительство в необходимости дать женщинам избирательные права еще до истечения полномочий данного состава Парламента. Комитет постановил, чтобы его члены старались воздействовать на широкие общественные круги в пользу женщин, отстаивал распространение избирательного права на женщин, на собраниях в своих округах, пользоваться в соответствующем духе всеми поводами, представляющимися в Парламенте…

Первый год нашей деятельности в Лондоне принес удивительные плоды. Из кучки женщин, которую газеты в насмешку окрестили «семейной партией», мы превратились в сильную организацию с разветвлениями по всей стране, с постоянным штабом в Клементс-Инн; мы встретили солидную денежную поддержку и, что важнее всего, создали в Палате Общин комитет в пользу избирательного права женщин.