Kitobni o'qish: «Служанка для сына ректора. Я не принадлежу тебе!»

Глава 1

Утром в зеркале вместо моего лба обнаружилась бумажка. Я потянулась за щёткой, прочитала строчку и так и осталась стоять с открытым ртом. По краям блестел скотч. Вчера ничего не было: перед сном я ещё выдавливала прыщ у брови, уж это помнила прекрасно.

«Ты слишком тихая для этого места».

Оторвать скотч с первого раза не получилось. Ноготь скользил по стеклу, соседка завозилась под одеялом, и я почему-то сразу прикрыла бумагу ладонью. Как будто меня застали за чем-то неприличным. Потом всё-таки содрала. Кто-то подошёл к нашему зеркалу ночью — пока я спала в двух шагах. От этой мысли захотелось натянуть худи поверх ночной футболки и выйти немедленно.

Бумажку смяла и сунула в карман. По дороге к двери остановилась: студенческий остался на тумбочке. Вернулась за ним, проверила задвижку на окне. Всё было закрыто. Чудесно. Значит, человек, который это оставил, входил с ключом. Перед уходом я дважды дёрнула ручку. Очень хотелось, чтобы хотя бы второй раз она внушила мне доверие.

В четвёртой аудитории Марго заняла два стула: на одном сидела, на другом лежала её сумка. Я протиснулась дальше, задела рюкзаком ножку и услышала недовольное «осторожнее». Денис Кротов уже стоял у доски. На пиджаке возле кармана белел мел, но он этого не замечал. Остальные преподаватели обычно начинали с проверки посещаемости; этот мог забыть журнал и полчаса разбирать один наш ответ. Мне нравились такие занятия. Сегодня, правда, отвечать совсем не хотелось.

— Этикет, — начал он, глядя не на студентов, а куда-то в пустоту между рядами, — это не вежливость. Это механизм подавления воли. Когда вы соглашаетесь на сделку ради безопасности близких, вы перестаете быть людьми. Вы становитесь функциями.

В комнате повисла тишина. Даже Марго Лаврова перестала листать ленту в телефоне.

Три недели папа находился в СИЗО. Его обвиняли в подлоге справки о доходах — той, с которой я подавалась на стипендию. Я читала справку до отправки, и цифры там были наши. Теперь в деле лежали другие. Ректор при каждой встрече со стипендиатами напоминал о «бдительности» и обязательно называл мою фамилию. Денис говорил о сделке ради близких, а я разглядывала царапину на парте и боялась поднять глаза.

— Алиса? — Денис посмотрел прямо на меня. Его глаза были серыми, как ноябрьское небо над нашим провинциальным городком. — Ваша формулировка?

Мне бы сказать, что не готова. Денис подождал, мел в его пальцах крошился, на доске остался недописанный вопрос. С последнего ряда кто-то шепнул: «Спит, что ли?» Вот из-за этого шёпота я и ответила. Прижала колено к ножке парты, чтобы перестало прыгать, и выговорила первую фразу.

— Функция не имеет права выбора, профессор, — произнесла я ровно, отчеканивая каждое слово, словно защищаясь доспехами. — Но она может стать инструментом сопротивления, если научится видеть структуру механизма.

Денис перестал крутить мел. Я смотрела на него в ожидании поправки, но он только кивнул и записал на доске последнее слово моего ответа. Захотелось немедленно спрятаться за тетрадь; за спиной скрипнул стул.

Кирилл сидел в последнем ряду. Я знала, даже не оборачиваясь: рядом с ним всегда оставляли свободное место, а Марго выбирала ракурс, с которого он мог видеть её ноги. Сын ректора и наш староста. Подписи под пропуском в общежитие, списки на практику, доступ к отцу — всё проходило через него. И сейчас мне очень не хотелось, чтобы он запомнил мой ответ.

На перемене я попыталась пройти вдоль стены. Марго выставила локоть, и мне пришлось остановиться почти вплотную. От её свитера пахло ванилью; воротник был мягкий, пушистый, без единого катышка. На моём худи я утром срезала два ножницами. С чего я вообще смотрю на её воротник? Лучше бы сразу обойти.

— Эй, ты, та самая... стипендиатка, — протянула она, растягивая слова, будто они имели неприятный вкус. — Передай конспект по лекции. Мои руки заняты.

На её телефоне двигались цветные шарики. Для конспекта нашлась бы свободная рука, если бы ей действительно понадобился конспект. Но двое за её спиной уже улыбались и ждали, что я скажу. Я взялась за край тетради в сумке. До следующей пары оставалось семь минут; можно было потом попросить её обратно при преподавателе.

Я молча достала тетрадь. Пальцы дрожали, но я контролировала их силой воли. Протянула ей. Марго освободила одну руку от телефона и взяла тетрадь двумя пальцами.

— Спасибо, — процедила Марго, даже не взглянув на меня. — И постарайся дышать тише. Ты мешаешь атмосфере.

Кирилл прошёл за её спиной и усмехнулся. Не остановился, не спросил, зачем Марго чужая тетрадь. Я проследила за ним до лестницы. Теперь рядом с бумажкой из зеркала в кармане словно лежала ещё одна неприятность: он всё видел и не счёл нужным вмешаться.

К вечеру заболела голова. Я поднималась в общежитие, считая оставшиеся ступени и обещая себе лечь, даже не снимая худи. У своей двери остановилась. Ручка стояла чуть ниже обычного, между дверью и косяком чернела щель. Утром я проверяла замок. Дважды.

Дверь подалась под ладонью. Первой увидела свою папку: она лежала раскрытая на полу, справки отца высыпались под стул. В ящике с бельём тоже рылись. Книги с полки сбросили, одну страницу прижало дверцей шкафа. Я подняла папку и начала проверять листы. Странно, что я думала именно о них, а не о том, что человек ещё может находиться в ванной.

Позвать коменданта? Тогда придётся назвать, какие бумаги пропали, показать, что осталось. А комендант позвонит наверх. Там про нашу семью знают больше, чем мне хотелось бы. Я открыла шкаф за дверью, заглянула в ванную. Никого. Включила весь свет и стала собирать документы. За каждую найденную страницу держалась несколько секунд — проверяла обе стороны, хотя прекрасно понимала, что подделку так не увижу.

Я действовала быстро, механически. Хватай самое ценное: паспорт, студенческий билет, флешку с черновиками курсовой. Папку отца тоже сунула в рюкзак. Потом вернулась за зарядкой: без телефона я даже не узнаю, что случится на суде.

Через десять минут рюкзак был собран. Соседка, вернувшаяся из душа, уже лежала под одеялом. На вопрос, кто входил, пожала плечами: «У коменданта спроси». Потом отвернулась к стене. Мне хотелось встряхнуть её, но я крепче прижала рюкзак и вышла.

Глава 2

В библиотеку пускали по студенческому даже ночью. Обычно этим пользовались те, кто тянул с курсовой до последнего; сегодня воспользовалась я. Дежурная посмотрела на рюкзак, но ничего не спросила. В дальнем углу стояли тяжёлые тома старых кодексов. Там можно было сесть так, чтобы из дверей меня не увидели. Я заняла стол, положила телефон перед собой и проверила заряд: двадцать восемь процентов. Хорошо, что вернулась за зарядкой.

На столе оставался круг от чьей-то чашки. Я накрыла его рукавом и легла щекой на руку. От рюкзака под коленями затекала нога, но поставить его на пол не получалось: вдруг усну, а его вытащат? Трижды закрывала глаза. Каждый раз открывала снова, вслушиваясь в шорох за стеллажом.

Кто-то шёл по залу. Я успела выпрямиться и взять телефон — зачем, сама не знала, звонить всё равно было некому. Между стеллажами появился Кирилл. До прохода нужно было добежать мимо него; я осталась на месте, только придвинула рюкзак под стол глубже.

Он остановился с другой стороны стола, положил ладонь на спинку свободного стула. На нём был тот же пиджак, что утром, ни складки на рукаве. Я машинально одёрнула худи и разозлилась на себя. Ему-то что до моей одежды? В другой руке он держал плотный белый конверт.

— Ты храбрая, Алиса, — его голос был низким баритоном, вибрирующим в грудной клетке. — Или глупая. Для ночных бдений в библиотеке нужны веские причины. Например, страх перед собственной жизнью.

Он смотрел сверху вниз. Я выпрямилась ещё немного, хотя от усталости уже звенели уши, и заставила себя встретить его взгляд.

— Мне нечего бояться, кроме скуки, — соврала я. Голос предательски дрогнул на последнем слове.

Кирилл слегка улыбнулся. Я уже пожалела про скуку: на моём лице её точно не было.

— Правда? Тогда почему твои вещи в комнате лежат вверх дном?

Значит, он знает. Он был там. Или организовал это.

— Я не знаю, о чем ты, — ответила я жестче.

Он обошёл стол. Я отодвинулась вместе со стулом, ножки скрипнули так громко, что у стойки повернулась дежурная. Кирилл положил конверт передо мной и включил лампу. Я заморгала, прикрывая глаза. После темноты даже тетрадная клетка на чужом листке резала взгляд.

— Это не просьба, Алиса. Это предложение сделки. Твое прошлое осталось в провинции? Оно дышит тебе в затылок. Твой отец обвинен в подлоге. Дело закрыто, если ты согласишься стать моей тенью на завтрашнем балу.

— Чьей тенью? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Моей. Публичной прислугой. На весь семестр. Ты будешь носить то, что скажу. Стоять там, где скажут. Молчать, когда велю. И тогда никто не тронет твою семью. Ни полиция, ни администрация, ни те, кто любит рыться в чужих грязных тайнах.

Он придерживал конверт указательным пальцем. Я смотрела на ноготь — аккуратно подстриженный, чистый — и почему-то вспоминала свои руки после сборов: под ногтями осталась пыль из ящика. Этот человек только что пообещал решить, где мне стоять и когда молчать. Даже не спросил, смогу ли я жить на таких условиях.

— Почему я должна согласиться? — спросила я. — У вас есть власть. Вы можете просто уничтожить меня. Зачем сделка?

Кирилл отодвинул стул и сел. Теперь мы были на одной высоте, однако от этого разговаривать легче не стало. Он взялся за клапан конверта, будто собирался показать ответ вместо того, чтобы произнести его.

— Потому что уничтожение — это шум. А мне нужна тишина. Твоя тишина. Ты идеальная кукла, Алиса. Невидимая, послушная, но с внутренним стержнем, который интересно сломать. Или... использовать.

Из конверта высыпались фотографии страниц дела. Я узнала номер на верхнем листе, который видела в копии у адвоката. Дальше шли уже незнакомые документы: контракт со спонсорами, платёжка, подпись ректора. Я подалась к свету. Если он собирался заставить меня прочитать всё это за минуту, пусть хотя бы перестанет держать край пальцем.

На платёжке стояла дата контракта. Сумма перевода была с шестью нулями; получателем значилась семья Лавровых. Я перечитала, потому что сначала решила, будто деньги поступили от них, а не им. Нет, именно им.

Марго. На бал, где мне предлагали стать прислугой, звали её родителей. Им перевели деньги в тот же день, когда ректор подписал спонсорский контракт. Я попыталась повернуть фотографию к себе; Кирилл пока не мешал.

Я задержалась на этой странице. Она никак не относилась к моей стипендии — или я пока не видела связи.

Я перечитала фамилию получателя. Лавровы. Почему документ о них лежал рядом с обвинением моего отца? Одного совпадения дат было мало, чтобы кого-то обвинить. Но Кирилл принёс его сам и теперь следил за моим лицом.

Может, он проверял, замечу ли я перевод. Может, просто пугал количеством бумаг. Я потянулась перевернуть следующую страницу, и он накрыл её ладонью.

— На сегодня хватит.

Вот теперь захотелось вырвать конверт. Он предлагал мне молчать целый семестр, а сам не выдержал моего молчания и минуты. Что-то на следующих листах ему было важно скрыть. Или показать позже, когда я подпишу всё, что ему нужно.

Запомнить дату. Запомнить сумму. На балу будут Лавровы; стоя с подносом, можно услышать то, чего не говорят перед стипендиаткой. Я всё ещё боялась его. Но теперь знала, зачем соглашусь.

— Хорошо, — сказала я. Слово вышло ровным, без дрожи.

Кирилл замер. Кажется, он ждал слез, мольбы или отказа. Он не ждал согласия. Его глаза на долю секунды расширились, выдавая интерес.

— Ты понимаешь условия? — уточнил он.

— Я понимаю цену, — ответила я, встречая его взгляд. — И я понимаю, что ты хочешь увидеть.

Он улыбнулся. Теперь это была настоящая улыбка. Он больше не щурился, зато конверт придвинул к себе.

— Завтра в семь вечера. Надень черное. И запомни, Алиса: в этой игре ты либо ломаешься, либо ломаешь других. Третьего не дано.

Кирилл развернулся и ушел в темноту коридора. Шаги стихли.

Когда он ушёл, дежурная спросила из-за стойки, выключить ли свет. Я покачала головой, дождалась, пока она отвернётся, и вытащила из кармана утреннюю записку. На обороте записала дату и сумму. Пальцы всё ещё тряслись; цифры пришлось обвести второй раз. На бал я пойду в чёрном. С подносом, как он хочет. Но слушать буду внимательно.

И я согласилась.