Kitobni o'qish: «Развод с предателем. Я сыграю реквием по твоей карьере!»

Глава 1

В гримерке Филармонии было нечем дышать. На столе стояли цветы, но от Гришиного кресла тянуло виски — букет не перебивал этот запах. Под ногтями у меня засохла канифоль. Три часа со скрипкой и смычком Вероники, три часа над звуком, который завтра припишут ей. Я потерла большой палец об указательный; кожа стянулась и слегка саднила. Все же хотелось улыбаться. На последней пробе верхние ноты наконец перестали дребезжать. Я знала, в каком месте зал затаит дыхание, а в каком начнет хлопать, не дождавшись конца.

Григорий Соколов сидел у окна, повернувшись ко мне спиной. В зеркале я видела его затылок и себя рядом — серую после работы, с волосами, прилипшими к вискам. Он мог бы хотя бы спросить, закончила ли я. Мне пришлось заговорить первой. Только не начинать жалобным голосом: Гриша терпеть его не мог, а я потом полвечера прокручивала собственные слова. — Все готово, Гриша? Завтрашний день... мы должны быть уверены.

Гриша молчал. Я сделала шаг к креслу, чтобы он хотя бы увидел меня в зеркале. Не спрашивать второй раз. Пока я решала, ждать или взять его за плечо, он повернулся. На меня посмотрел, а встать не стал. — Алина. Бумага скользнула по столу. Я наклонилась прочесть заголовок: уведомление о расторжении исполнительского договора. Внизу — ссылка на мою подпись под договором. Само уведомление я видела впервые. Бумага была развернута ко мне, будто он заранее отмерил, где я остановлюсь.

Мир качнулся. Я схватилась за спинку стула, костяшки пальцев побелели. — Объясни мне, что это значит, — мой голос сорвался, стал тонким, противным. — Без меня Вероника звучит как фальшивый синтезатор! Это мои руки дали ей жизнь! Ты не можешь просто... — Могу, — перебил он мягко, почти ласково. Он потягивал виски из хрустального бокала, и звон льда об стекло резал уши. — Твоя техника, Алина, это старомодная пыль. Музейный хлам. Публика хочет глянца, страсти, молодой кожи. А ты? Ты грязь под ногтями этого глянца. Вероника — лицо бренда. Ты была... инструментом настройки. Механизмом. А механизм уже выполнил свою функцию.

Я открыла рот, чтобы возразить юридически, чтобы вспомнить пункты договора, но он поднял палец. — Пункт 7.4. Моральное право импресарио на замену исполнителя при «неконкурентоспособности». Ты сама его читала и подписывала. Хотя, учитывая твой возраст и затуманенный разум, возможно, ты его просто не запомнила.

Ключи лежали в сумке на полке. До мастерской дойти, закрыться, никого больше сегодня не видеть — вот чего я вдруг захотела. Шагнула к полке и ухватилась за ремешок. — Отдай мои вещи, — сказала я. Охранник перехватил сумку прежде, чем я успела прижать её к себе. Молния разошлась. На паркет посыпались блокноты, пакетики струн, кисточка для лака. Кисточку я узнала по обмотанной изолентой ручке: новую все собиралась купить. Она откатилась под кресло Гриши. Он посмотрел на неё, потом на меня и отпил виски. Даже ногу не отодвинул.

Пришлось встать на колени. Между пакетиками струн лежали листы с моей аппликатурой — их нельзя было оставить здесь, под чужими ногами. Один лист не сразу вытянула из-под кресла. — Пять лет, Гриша! Мы вместе строили карьеру Вероники. Я учила её дышать музыкой. Разве ты не видишь, что она без тебя никто? Без нас никто! Я говорила снизу вверх, ненавидела себя за это и все равно говорила. Он смотрел, как я собираю бумаги. — Именно поэтому я и планировал этот разрыв, родная. Чтобы освободить место. Вероника — молодая, продаваемая, амбициозная. А ты? Ты инкубатор. Ты набивала руку для неё на сложных пьесах, пока я искал новую мышцу. Ты использована до последней капли пота. Родная. Он сказал это, даже не переставив бокал подальше от моих нот.

Я искала ответ — хоть что-нибудь человеческое в его лице. Но он смотрел, как смотрел на охранника, ожидая, когда тот закончит свою работу. Я подняла последний блокнот. Край обложки размок: на полу, оказывается, была лужица от его бокала. Пять лет можно было перечеркнуть, не переставив кресла. А я еще пыталась объяснить, сколько вложила в нашу работу.

Я встала. Колени скрипнули, но спина выпрямилась. — Деньги, — сказала я тихо. — Гонорары за прошлые выступления. Они на счету агентства. Григорий поставил бокал на стол. Звук был глухим, как удар молота по наковальне. — Все выплаты заморожены на год в рамках арбитражного разбирательства. Я инициирую его первым. За нарушение профессиональной этики и непригодность. Подпиши бумаги о добровольном уходе, Алина. Или останешься без гроша и с клеймом нарушителя. Выбор за тобой.

Ручка лежала возле бумаг, колпачком ко мне. Подписать сейчас, и потом он сам будет показывать мой добровольный уход. Не подписать — придется добиваться денег, которых не хватало уже на эту неделю. Я посмотрела на руки. Канифоль въелась в складки, возле ногтя темнел старый порез. В мастерской я знала, за что взяться, когда казалось, что инструмент не спасти. Здесь даже коснуться ничего не хотелось. — Нет, — прошептала я. — Тогда до свидания, — сказал он и отвернулся к окну.

В коридоре администратор смолкла посреди фразы, едва увидев меня. Музыкант, с которым мы утром здоровались, занялся замком футляра; застежка была уже закрыта, но он дергал её снова. Пришлось пройти мимо всех. Я держала сумку двумя руками, чтобы из неё ничего больше не вывалилось. Никто не спросил, что случилось. По тому, как быстро отводили глаза, я понимала: слышали достаточно. «Хорошо, что не со мной». Вот что им было бы легче сказать.

У лифтов шла Вероника. Я сперва заметила туфли — они стучали громче моих шагов — потом новое платье. Пройти нам обеим было нетрудно. Но она задела меня плечом, не сбавив хода. — Спасибо за звук, дорогая. Ты была отличным черновиком. Вероника сказала это тихо. Рядом стоял администратор; к нему она уже повернула улыбающееся лицо. А я задержала дыхание. Хотелось спросить при нем, почему она благодарит человека, которого только что назвали непригодным. Но рот не открылся.

Черновик. Вероника уже ушла, а я все смотрела ей вслед. На моей кисточке была засохшая капля лака; на её ногтях — ровный блеск. Завтра она возьмет смычок, который я готовила три часа, и будет улыбаться залу. Я даже не могла окликнуть её: что сказала бы? Что черновик еще помнит, где в чистовике осталась ошибка?

Ночь Петербурга встретила меня холодом и мокрым асфальтом. Дождь моросил, смешиваясь со слезами, которые я наконец позволила себе пролить. Я шла к дому. К нашему дому. Точнее, к тому, который мы снимали вместе, но оформленный на него. Я помнила запах его кожи на подушках, вкус кофе, который он варил по утрам. Я думала, что хотя бы там, в четырех стенах, я смогу собраться.

В подъезде не горела лампа над лестницей. Лифт тоже стоял. Я поднялась на пятый этаж, держась за перила; последние ступеньки пришлось пройти медленнее. Наша дверь была на месте. Та же обивка, тот же след возле ручки. Нажала звонок. Подождала, вытащила ключ и попробовала открыть. Он не повернулся. Я прижала дверь плечом — раньше помогало — и только тогда разглядела блестящий край новой личинки. Вот что Гриша успел сделать, пока я чинила чужую скрипку.

Снизу донесся голос консьержки. Она, видно, услышала мои шаги на лестнице: — Хозяйка сказала, вещи отправят курьером! Ключи оставьте у меня! Замок сменили, девушка!

Звонить второй раз было некому. Я все еще держала ключ у замка и смотрела, как капля воды с рукава попадает на металлическую головку. Из летнего платья успело натечь на кафель. Вещи отправят курьером. Мне теперь предстояло ждать свою одежду где-нибудь еще, а здесь нельзя было даже снять мокрое. Я выдернула ключ. На секунду захотелось бросить его вниз, к консьержке. Сунула в сумку — руки и так дрожали, потом пришлось бы искать.

Я медленно сползла по стене вниз, оказываясь на полу. Обхватила колени руками, пытаясь сохранить тепло тела. Голова кружилась. Перед глазами плыли лица: Григорий с бокалом, Вероника с ее «черновиком», охранник, вываливающий мою жизнь на пол.

Я опустила голову на колени. Перед глазами по-прежнему была мастерская: свет над верстаком, бок Гварнери, струны, натянутые над подставкой. Я проверяла их вчера ночью. Задержалась у одной ноты, попробовала еще раз — тише, потом сильнее. И оставила все как было. Вспомнив это, я убрала ладони с лица. Мне больше не хотелось стучать в запертую дверь.

Я посмотрела на свои руки. Руки реставратора. Руки, которые вчера ночью, в последний раз касаясь струн Гварнери перед тем, как отдать их Веронике, оставили подставку чуть перекошенной. На тихой пробе это было почти незаметно.

Ловушка.

На тихих нотах скрипка еще отзывалась чисто. Но Вероника будет играть громко, давить смычком, пытаясь доказать свою мощь. Подставка уже тянулась вперед под натяжением струн. При сильном нажиме звук срывался в скрежет — я слышала это на пробе. Исправить было нетрудно. Если заметить. Если не считать руки реставратора грязью под ногтями.

Я не проиграла. Я заложила мину.

Я потерла щеку; соль стянула кожу. Улыбка получилась кривой, и я не стала её удерживать. Завтра Вероника возьмет Гварнери, положит смычок на струну и посмотрит в зал, ожидая той же легкости, что на тихой пробе. Я попробовала провести рукой её вступление прямо в воздухе. Движение помнила лучше, чем лицо Гриши. Дальше будет верхняя нота, на которой подставка уже подводила её. Вот там и послушаем.

Поиграй, деточка. Поиграй до конца.

В голове снова прозвучала нота с последней пробы. Тихо я могла провести её чисто; под нажимом она срывалась. Я слушала этот воображаемый срыв, сидя у чужого замка, и впервые за вечер перестала просить Гришу о чем бы то ни было. Завтра он сам прислушается.

Глава 2

У служебного входа «Европы» мне пришлось встать вплотную к кирпичной стене. Под козырьком теснились я и чужие ящики, а по краю пальто уже текла вода. Из ресторана слышался квартет. Чистая скрипка, ровное сопровождение — я невольно отметила, где музыкант сэкономил на фразе. Раньше я бы вошла и поправила. Теперь ждала администратора, стараясь не выглядеть человеком, который будет просить о работе.

Администратор вышла с той стороны двери, где было сухо. Посмотрела на мое пальто, на футляр. Улыбнулась — так легче отказывать. — У нас есть контракт с агентством «Сокол», милая. Вы знаете правила. Фамилия Ветрова для нас токсична. Я хотела спросить, кто вписал мою фамилию в её правила, но она уже отступила, пропуская охранника. У него оказалось достаточно места под козырьком. Мне почему-то не хватило.

— У меня больше нет обязательств перед Соколовым, — чуть не сказала я. Охранник уже взял меня за локоть. Возразить ему значило разговаривать со спиной администратора. Я двинулась сама, чтобы не тащили. Он оттеснил меня от двери на мокрый тротуар Невского и закрыл её. Изнутри еще слышался квартет. Я посмотрела на ручку: запирать даже не понадобилось, он знал, что я обратно не пойду.

Я задержалась у двери. Изнутри квартет уже взял новую фразу, и охранник не услышал бы, если бы я возразила ему сейчас. Администратор произнесла Гришину фамилию без запинки. Он успел и сюда. А я еще думала, что достаточно прийти со своими руками и слухом; кому-нибудь да нужны музыканты вместо разговора о том, кто кого бросил.

До Кати дозвонилась не сразу. Первый гудок пропустила, пока вытирала экран пальто; после третьего она ответила. Когда-то мы вместе окончили консерваторию. Я выбрала её номер потому, что еще утром не считала его номером человека, у которого придется просить работу.

— Лина? Катя говорила вполголоса. Я тоже понизила голос, хотя на тротуаре рядом никого не было. — Катя, мне нужна помощь. Хотя бы совет. Или место в ансамбле... Она не спросила, в каком. Я слышала, как в трубке шумит воздух, и ждала. — Гриша предупредил всех, Лина. Всех директоров фестивалей, всех агентов. Если я помогу тебе, меня вычеркнут из списка на три года. Прости. Я не могу рисковать карьерой ради твоего упрямства. Упрямства. В ансамбль я собиралась прийти играть, а ей уже объяснили, за что именно мне не нужно помогать.

Катя отключилась прежде, чем я успела сказать, что не прошу рисковать на три года. Хотела попросить хотя бы один вечер. Я прислонила телефон к щеке — экран уже погас — и стояла так, пока холодная вода не затекла за воротник. Мы вместе сдавали последний экзамен, ждали своей очереди и мечтали о больших сценах. Зачем я вспомнила это сейчас? Катя сейчас не спросила даже, есть ли мне куда идти.

Нужны были деньги. Любые. Я вернулась в коммуналку на Васильевском, где пахло плесенью и чужими обедами. Распаковала старый кожаный футляр. Внутри лежали мои струны и смычок — те самые, которые я собирала годами, отказывая себе в новом платье или кофе в центре.

На объявление откликнулись через три часа. Пришли двое. Я открыла футляр так, чтобы смычок было удобно взять, и тут же пожалела: первый потянулся к нему грязными пальцами. Студент, судя по возрасту. — Старье. Да и бренд токсичный теперь. Кто купит инструмент, связанный с именем Соколова? За тысячу рублей возьму, если повезёт продать на растопку. Я держала футляр и думала, что он сейчас сломает волос. Второй повертел смычок, бросил обратно. — Извините, нам такое не надо. Он хотя бы извинился. От этого я чуть не начала объяснять, как проверить хороший смычок. Продавать дешевле не собиралась, а спорить бесплатно все еще хотелось.

Я закрыла футляр, проверив, не задел второй покупатель волос смычка. Ему хватило минуты, чтобы отказаться; мне бы потребовался вечер, чтобы убрать оставленную им жирную отметину. Тысяча рублей на растопку. Я могла бы купить хлеб и еще что-нибудь горячее. Но пальцы уже защелкнули замок. Хотелось позвать студента обратно, и от этого хотелось стукнуть себя по руке.

Вечером в коридоре коммуналки возникла Зинаида Петровна. Женщина с тяжелым взглядом и запахом перегара, который въелся в обои. — Оплата за свет и воду просрочена, артистка, — она ткнула пальцем мне в грудь. — Плати или вали. Вещи выбрасывать не буду, полицию вызову. Тебе тут не хозяйская роль отведена.

У меня было ровно две тысячи рублей наличных. Я отдала их все, оставив себе мелочь на хлеб. Зинаида Петровна спрятала купюры в карман халата и фыркнула, захлопнув свою дверь.

Я заперлась в своей крохотной комнате. Здесь помещались кровать, стол и стул. Стены были тонкими, как бумага. И именно через эти стены до меня долетел звук. Радио включили соседи этажом выше. Там играла Вероника Ланская.

Сквозь перекрытие некоторые ноты терялись, но я все равно узнала Веронику. В тихом месте она прошла чисто, прибавила звук — и скрипка снова захрипела. Я села на кровать, не снимая пальто, и ждала повторения. Было. Сосед сверху убавил радио. Наверняка решил, что мешает мне. Как объяснить ему, что я ради этих нескольких секунд готова слушать всю ночь?

А я знала правду. Я знала, почему звучит так. И я знала, где лежит ключ.

Я могла еще сидеть и слушать, где Вероника ошибается. Потом радио выключат, а мне останутся пустой футляр и мелочь на хлеб. Нужен был верстак. Хотя бы разобрать что-нибудь, ощутить под пальцами дерево, которое отзывается на работу, а не фамилию. Я поднялась и проверила ключи в сумке. Отцовский ключ был там, длинный, неудобный; всегда цеплялся за подкладку.