Kitobni o'qish: «Господин Кокаларис»

Мамы – они такие мамы! Вот уж кто редко ошибается и остро чувствует момент, когда с любимым чадом непорядок. И ничем их не обманешь: в отличие от других людей, мамы видят тебя насквозь. И моя Муля – она же мама и Уля, получившая милое имя с подачи папы, – яркий тому пример. Она у меня ещё тот рентген! Не успела я вернуться с универа, как на меня направили осторожные лучи пристального внимания. Конечно, смешно звучит, но Муля так умела: вроде, присматривалась, но взглядом не ела, а как будто осторожно щупала. И ничего не спрашивала. А ведь мне, действительно, было плохо. На душе. И, конечно же, из-за любви.

Этот Димка… этот олух и ревнивый свин, он… он меня достал! Была б возможность, он бы слился с моей тенью и неотступно следовал везде. А ещё б давал советы – куда и на кого мне лучше не смотреть. В общем, затронув эту тему, мы поссорились. И, еле отсидев все "пары", я рванула домой – дуться и жалеть себя любимую. Мол, надо же было влюбиться в такого ревнивца! Но самое ужасное, что даже лёжа на кровати в обнимку с полным блюдом маминых пирожков, я заедала обиду и… пялилась на молчаливый телефон.

Муля раза три проплыла мимо, отвлекая меня рассказами о соседях и прочей милой ерунде, на которую я отвечала коротким "угу" – кстати и не очень. А потом речь зашла о бабушке Маше и… я невольно прислушалась, забыв о чёртовой мобиле.

– Болеет? Да ты что?! – очередной пирожок ловко встал поперёк горла.

Муля тут же поспешила ко мне и, постучав по спине, присела рядом. Взгляд грустный, а улыбка тёплая. Посмотрела на меня и ласково так предложила проведать бабушку: мол, и развеюсь, и свежим воздухом подышу – места в Больших Дубцах красивые…

– Да ты и сама помнишь, – просияла она. – Маленькой весь посёлок обегала. А теперь там городок – школа есть, больница и связь. Но леса наши, слава богу, не тронули. Вот и погуляешь. Ну, что, Верунь?

Бросив косой взгляд на телефон, я дала ему последний шанс зазвенеть до того, как будет съеден ещё один пирожок. Не случилось. Ну и ладно. Муля сказала, что в Дубцах связь есть, вот и… короче, кому надо – найдёт.

– Поежу жаправлюсь и вешером в пушь, – кивнула я, закусив ещё один пирожок.

И вот, собравшись, что та Красная Шапочка, я рванула к захворавшей бабушке. Правда, было далеко не лето, как в милой сказке, а месяц март, но белоснежное царство за городской чертой и чудесные богатые леса безумно радовали глаз. Настроение повышалось с каждой оставленной позади верстой, и Димкин звонок его ничуть не снизил.

"Ар-мур-мур-мур! Вероника, солнышко! – соловьём залился он. – Я пришёл, тебя нема!", – и дальше в том же духе.

Ну, я слегка оттаяла, отложила разгромную речь "на потом" и сообщила ревнивцу, что еду к бабушке. Предложение приехать следом уже грело душу, но не успела я даже намекнуть, как Димка снова разозлился. Он вдруг вспомнил, что в Дубцах полным-полно моих приятелей, с которыми я провела всё детство. И вот теперь, когда мы в ссоре, я еду к ним, чтобы забыть обиду. Мол, "лечу я утешение искать в объятьях добрых другов"! Ну,а бабуля – удачный предлог для встречи.

Нет, ну надо же такое выдать?! И как тут промолчать?! И вот, вместо того, чтоб бросить трубку, я снова начала ругаться, и… доругалась!

На дорогу жутким лесным призраком вышел громадный лось. Увидев его, я резко свернула, заюзила по льду и скатилась с трассы. А дальше начался кошмар: не слушаясь тормозов, машина, как угорелая, понеслась по склону прямо к лесу, и когда в свете фар "нарисовались" первые широкие стволы, мне едва не стало дурно. Вцепившись в руль, я пробудила всю свою сноровку и с виртуозной ловкостью вильнула между парой-тройкой могучих лесных "старожил". А вот потом удача меня покинула: в очередном объезде машину резко занесло и с маху приложило к дереву. Приехали! Подушка безопасности добавила "приятных" ощущений и, последнее, что я запомнила, теряя сознание, был грохот чего-то тяжелого и жуткий скрежет.

Как здорово очнуться после аварии в тёплой светлой комнате, лежа под мягким одеялом! Туман перед глазами медленно рассеялся, но прежде чем оглядеться, я вспомнила своё имя, место учёбы и домашний адрес. Потом проверила послушность пальцев рук и ног, и успокоилась. Бинты на голове и гипс на руке – это не страшно: с месяц полечусь, и буду жить дальше. Ну и, слава богу!

Навестившая медсестра рассказала, что меня нашёл местный егерь – "не молодой, но очень загадочный мужчина". Сказал, что обходил леса дозором, и вдруг услышал протяжный гудок машины,а там уж и вышел к свету фар, подмогу вызвал.

"Ну, спасибо, дядя егерь! – вздохнула я. – Теперь-то мне в Дубцах придётся задержаться"

И так оно и вышло: врачи сказали, что не отпустят меня в город – мол, любая тряска для моей головушки сейчас опасна. Я согласилась и осталась в больнице Больших Дубцов, ну а машину, согласно документам, отвезли на двор моей бабули Марьи Семёновны. Вскоре она и сама пришла вместе с добрым дедом Алексеем – старинным другом семьи. Зная с детства, он по-отцовски сердито пожурил меня за лихачество, а потом ласково добавил:

– Но всё обошлось. Наша голуба с нами, а остальное – поправится. Дух родимой земли тебе и сил прибавит и душу исцелит, а это… – дед улыбнулся и коснулся моей щеки, – исправят парни из ларца.

– Какие парни? – усмехнулась я.

– Волшебные. Ну, и девицы тоже. Как там – масочки да кремы, да? Я, видишь ли, толком не знаю, что вы храните в своих косметичках, но помню времена, когда Марья Семёновна по лесу-то гуляла за травками да цветочками, а потом что-то из них толкла-варила. Хитрое дело, волшебство настоящее. И всё-то у неё в ларчике хранилось. И твой хорош – ну, то бишь косметичка – ну прям ларец чудной. Полюбовался, не сдержался я – славная работа, под старину. Хотел нос туда сунуть, да не тут-то было – не открывается. Только тебя, видать, слушается. Вот ты кликнешь-то парней из ларца, и того… А пока что, не переживай, голуба!

Я взглянула в зеркало и приуныла: такая опухшая, синяки, царапины, а слева за пластырем скрывались швы глубокого пореза. Точно шрам останется, и никакие "парни из ларца" не помогут. И потом… у меня никогда не было такой внушительной косметички, так что, какой там ларец?! Откуда?

Однако бабМаша одёрнула деда, быстро сменила тему и полила на меня "ручьи" бодрости и любви. Вопросы уплыли вместе с унынием, и я заметно взбодрилась. Тем более, любимая бабуля, в отличие от меня, выглядела вполне здоровой, а это уже плюс.

Потом из города сорвалась и Муля, подхватив эстафету бабушки на всю неделю. Да и Димка отчаянно желал приехать, но я запретила: не хотелось, чтоб он увидел меня такой "красавицей". С тех пор ревнивец звонил чуть ли не каждое утро и всё прощения просил. Ну, я, конечно же, опять оттаяла, а когда разрешили прогулки, с удовольствием облюбовала больничный сад для наших телефонных воркований.

За стенами больницы как раз вступала в силу славная весна, озаряя всё светом солнца и первой капелью. Над гордыми кронами деревьев вместе со стайкой голубей важно кружили серо-чёрные вороны, и самые смелые из них подходили ближе к лавке и косили на меня чёрные бусины глаз. Одну из них я даже научилась узнавать. Впрочем, она меня тоже. Как только я садилась на лавку и звонила Димке или папе, ворона тут же мостилась на ближайшей ветке и словно слушала. А потом у неё появился приятель. То, что это именно ворон, я как-то сразу догадалась: огромный, чёрный от клюва до кончика хвоста, молчаливый и важный. Он прилетал в тот момент, когда я выходила в сад, садился рядом с серо-чёрной подругой и… вот уж, воистину, пялился – на меня.

Ну, это птицы. Люди в здешней больнице удивляли ничуть не меньше. С первых же дней они вдруг прониклись ко мне таким вниманием и заботой, словно знали всю жизнь, и при каждой встрече называли "нашей ласточкой". А ещё мне желали скорее поправиться и вернуться домой. И не в город, а к бабушке Маше. Сама же бабуля на мой вопрос пожала плечиком: мол, люди в Больших Дубцах сердечные, дедушку Ивана любят и помнят – отсюда и мне почёт.

Ну, я постаралась отвечать им тем же, но сдержаться, порой, было очень трудно.

А вот потом в больнице появился странный тип – любитель чёрного цвета. В первый раз мы столкнулись с ним на лестнице, когда он торопливо сбегал по ступенькам и, не глядя, толкнул мой жутко неудобный гипс. Вскрикнув, я отшатнулась к перилам и зажмурилась от боли.

– Ой, – выдохнул растерянный голос, – простите! Я не хотел.

Открыв глаза, я тут же забыла обо всём: передо мной стоял высокий черноволосый парень лет двадцати пяти, черноглазый, благородно бледный и… красивый. До умо-помра-чения! Шаблон так и просился сам собой, поскольку густые волосы цвета воронова крыла лёгкими волнами падали ему на плечи, а чёлка игриво вилась над изогнутой левой бровью. Уф, я таких только в кино и на картинах видела. Он снова пробормотал извинение, и тонкие пальцы невольно скользнули вдоль гипса, остановившись в районе моей ключицы. Так близко к шее, что мне вдруг так захотелось коснуться щекой его изящных пальцев – ах! Не знаю, что меня остановило: наверно, трезвый разум сумел пробиться сквозь пелену его чарующего взгляда.

А через миг в мои уши снова влился бархатистый голос:

– Вы в порядке?

– Почти, – пробормотала я.

– Позвольте вам помочь?

С помощью его рук моё тело приняло вертикальное положение. Тонкие пальцы ещё раз скользнули по гипсу – на сей раз сверху вниз. Он спросил о моей руке, и я – теперь уже с насмешкой – рассказала, как отчаянно избегала столкновения с лосем и врезалась в дерево.

– А-а, так это ваш "немец" сплющил свой зад о старый дуб?

– Да, мой "Мерседес". А вы… уже знаете? Надо же. Боюсь увидеть свою бедную машину.

– Да уж, вряд ли она уже поедет.

"Выходит, он осмотрел мою машину? Ловко!", – подумала я, но спросить ничего не успела: парень вдруг отступил на шаг и чуть склонил голову.

– Афанасий Кокаларис, – представился он, тут же одарив меня горящим взглядом.

Блин, я бессовестно не сдержалась и хрюкнула от смеха.

– А что такого? – вздёрнул бровь красавец. – В переводе с греческого "Бессмертный Тощий".

Нет, он явно издевался. Тощий да ещё бессмертный! А сколько гордости во взгляде!

– Очень мило, – улыбнулась я. – Как видно, перевод вас не смущает.

– Нисколько.

– А я – Вероника Царевич.

– Ух ты! – оживился Афанасий. – А дедушка – Иван?

– Да. Вы были знакомы?

Афанасий загадочно улыбнулся.

– Встречались, однажды. Хороший был человек. Моя тётка Ядвига его лично знала. Она вот тоже в больницу попала – кашель, говорит, замучил. Настои да травки уже не помогают. Ах, да – она же, по сути, Баба Яга.

– Может, ведунья? Или травница? – поправила я, на что Кокаларис только хмыкнул:

– Нет, Яга – чистой воды. Ну, если так можно сказать о коварной старушке с бородавками. Э-эм, Вероника, а вы после ужина гуляете? Предлагаю увидеться.

Круто сменил тему! Похлопав глазками, я невольно остановила взгляд на чисто выбритом подбородке Афанасия, а точнее, на его мягких, приятных губах. Он улыбался. Ну, как тут не потерять голову?! Конечно, я согласилась. А как только Афанасий скрылся из виду, с меня как будто слетела невидимая пелена его чертовского обаяния. Нет, он не перестал мне нравиться, а даже наоборот заинтриговал. Это же надо: такой красивый и галантный, и в такой дыре! Заботливый племянник Бабы Яги! Хе, наверно, ему наследство светит – избушка на курьих ножках и ступа с метлой. А что, можно вместе с домом путешествовать или бесплатно летать по миру. "Надо бы узнать, что он за птица", – подумала я, совершенно не отдавая себе отчёт – зачем мне это надо. Просто хотелось и всё.

И вот после ужина я поспешила в больничный сад.

Загадочный господин Кокаларис был не один: рядом с ним в кресле-каталке важно восседала сухая престарелая дама – вся какая-то серо-чёрная, как ворона. Ни лёгкий макияж, ни кружевные митенки и даже плед на коленях не выбивались из общей гаммы. А как только Афанасий подвёл меня ближе и представил, я приметила на лице Ядвиги ещё и парочку волосатых бородавок – тоже серых.

"Ну, точно Баба Яга", – подумала я, и невольно вздрогнула от хриплого, неприятного кашля.

Достав из складок пальто серый кружевной платок, тётка важно промокнула губы и, одарив меня холодным взглядом, повернулась к племяннику.

– Как говорит современная молодёжь, – прохрипела Ядвига, потянув Афанасия за рукав, – это тебе как два пальца… ну, ты понял. Сетями своими её не окутали, так что действуй смело – не замараешься. А по глазам и личику видно – эта с радостью отдаст. Ласточка! И ещё: не увлекайся, милый. Ивана нет, а Алешка старый, но вспыльчивый – он её обожает.

Кокаларис, не теряя фирменной усмешки, досадно поморщился.

– Тётя Ига, я всё понимаю, – заметил он.

– Афоня, я тебя предупредила. А теперь отстань, я уж насмотрелась. Сама поеду.

Парень беспрекословно подчинился, позволив даме управлять каталкой. И, несмотря на свою болезненность и сухость, тётка Ядвига довольно шустро укатила к больничному крыльцу и отдалась в руки ловким мед братьям. А мы остались вдвоём с Афоней и с минуту молча пялились друг на друга. Воспользовавшись тем, что я перевариваю услышанное, Кокаларис смущённо улыбнулся и осторожно заметил:

– Моя тётка такая болтушка. Временами мне кажется, что у неё не бронхит, а язва. Причём, пожизненная.

– Она говорила о нас, – нахмурилась я, глядя на него с подозрительным прищуром. – Что значат эти слова про сети, ваши действия и прочее? Я так понимаю, что наше знакомство не случайно?

– Ну, да, – без тени смущения кивнул Кокаларис. – Я искал с вами встречи. Как раз с момента аварии.

– Зачем? И что вы собираетесь делать? И это… что я вам должна отдать, а?!

– Дорогая Вероника, не гоните коней.

– Я вам не дорогая! – огрызнулась я.

– В данном случае, вы мне очень дороги. Ведь ничего не бывает без причины, правда? Не стану скрывать – мне от вас кое-что нужно. Нечто очень ценное – для меня.

– И что же?

Кокаларис задумчиво рассмотрел прилипший к ботинкам снег, улыбнулся своим мыслям и, прервав недолгую, но томительную паузу, мягко заметил:

– Не спешите. Кто меньше знает, лучше спит.

– Ах, как здорово! Я буду пребывать в загадочном неведение, а вы… Афоня загадочно улыбнулся и, подхватив меня под локоток, ловко развернул к аллее. Мы потопали к больничному крыльцу, а по пути господин Кокаларис с иронией пояснил, что всё это время будет усиленно мозолить мне глаза.

– И поверьте, Вероника, – добавил он, – итог моих действий вам понравится.

Признаться, я оторопела. В голове уже крутилась решительная мысль, что наша встреча будет последней, и весь этот фарс, похожий на новый вид обольщения, закончится провалом. Но господин Кокаларис, как видно, был опытным игроком и снова поднял шкалу интриги к пику. Да так, что я, позабыв о злости, загорелась желанием узнать этот чёртов итог. Ну и, конечно, главную цель Афони – нечто ценное для него. Ага, от меня. Да что же это?

– Значит, мы увидимся… – начала я, поднявшись на крыльцо и развернувшись, чтоб видеть довольное лицо Кокалариса.

– Завтра, – подхватил он.

– А дядя Лёша вас не пугает?

Афанасий замер с открытым ртом, быстро что-то смекнул и, рассмеявшись, выдал:

– Не-а. А вы хотите держать его в засаде?

– Просто буду иметь в виду, – парировала я. – Словам вашей тётки как-то больше верится.

Кокаларис состроил мне рожицу, а потом коротко поклонился.

– Ну что ж, до свиданья, Вероника. И ни о чём не тревожьтесь, – улыбнувшись, он развернулся и быстро потопал через аллею к выходу. А я стояла, как дура, и не могла отвести взгляда от высокой фигуры в длинном чёрном пальто. Скрипнули железные ворота и… я словно очнулась.

"Да что с тобой творится?" – сердито воскликнул во мне голос разума.

А чёрт его знает. Этот Бессмертный как будто очаровательный гипнотизёр. И я клюнула на его приманку, вопреки здравому смыслу. Вот как теперь уснуть, когда голова забита вопросами и виденьями?! У-у-у, чёртов Тощий!

***

Следующие два дня господин Кокаларис, как и обещал, активно "мозолил" мне глаза. Он подходил, заводил галантную беседу и, если случалось, ловко спасал меня от уже надоевших соседей по палатам. Я, откровенно говоря, пребывала в сомнительно-очарованном состоянии: этакое чувство, когда тебе и нравится, и слегка боязно, и интригует одновременно. А наши разговоры… они так увлекали, что я напрочь забывала про все уловки, которыми собиралась выудить из Кокалариса все его секреты. Например, в первый же день своей активности Бессмертный Тощий загадочным тоном сообщил, что скоро наступит новый год. Я растерялась, но после пары подсказок вспомнила, что в языческие времена день весеннего равноденствия считался Новолетием. И вот тут мы с Афоней словно в одно озеро нырнули. И откуда он узнал, что мне интересны славянские мифы и былины?! Вот ещё одно доказательство того, что они с тёткой Ядвигой знали обо мне слишком много. А вот я о них…

Впрочем, на второй день занавес тайны слегка приоткрылся. И помогла мне бабМаша, застав нас с Афоней в коридоре больницы во время бурной беседы – даже скорее спора. А заметив, с каким непринуждённым видом Кокаларис "играл" пальцами на моём гипсе, словно умелый пианист, а я – позволяла, – бабуля, наверно, едва не уронила челюсть. Подплыв к нашей парочке, она громко кашлянула. Афанасий тут же спрятал руки за спину и слегка поклонился.

– Здравствуйте, Марья Семёновна!

БабМаша хмуро сдвинула брови.

– И тебе не кашлять, Афанасий! – фыркнула она, тут же ласково отвечая на мои объятия. – Как случилось, сразу заявился, да? А столько лет избегал родных земель. Вот теперь ответишь за свои упырские замашки.

Кокаларис моментом стал серьёзным, зло прищурился и кивнул, словно соглашался с обвинением. А я удивлённо переводила взгляд с него на бабулю и надеялась получить хоть какое-то объяснение. Но, увы, мне его не дали: Афанасий сухо простился и быстро ушёл, а мы с бабМашей потопали в сад. Но и там мне сообщили лишь то, что Кокаларис родился в Больших Дубцах, а потом вместе с матерью уехал заграницу. И что интересно, оба семейства – моё и Афони – враждовали с давних пор, поссорившись даже раньше, чем на свет появился дед Иван. Ну, точно театральная история.

– А про "упырские замашки"? – осторожно спросила я.

– Помнишь, как говорится: ласковое теля две матки сосет, а гордому да строптивому и одна не позволит. А этот исхитрился. Веруша, ласточка, будь осторожней и не подпускай его слишком близко.

От такого предупреждения мне, честное слово, стало смешно. Ну, в самом деле: встречаться разрешили, а подпускать – ни-ни. Да и "слишком близко" – это как?

Конечно, последний вопрос я утаила, расставшись с бабушкой слегка осведомлённой, но, увы, по-прежнему без подсказок. Ну что можно выудить, когда такого обаятельного парня назвали упырём. Ну не вампир же он?! Это уж совсем кино какое-то. Но, блин, что же тогда Кокаларису надо?

На следующий день я уже сама искала с ним встречи. Обыск больницы ни к чему не привёл, и ноги сами понесли меня в сад. Но только я вышла на крыльцо, как неожиданно столкнулась… с Димкой.

Мы встали, как вкопанные, и уставились друг на друга: я – медленно сознавая, что у меня ужасный вид, а он – бледнея по тому же поводу. Опомнившись, я быстро натянула ворот свитера до глаз и отступила к колонне.

– Я же просила не приезжать, – обиженно укорила я. – Ну почему ты никогда не слушаешь?!

Димка быстро очнулся и завёл своё знакомое "мур-мур", осыпая меня комплиментами. Да только я не успокоилась, а ещё больше разозлилась, в итоге толкнув ненаглядного на садовую аллею.

У моей любимой лавки, укрытой пышным веером кустов, важно гуляла уже знакомая ворона. Презрительно скосившись, она хрипло каркнула и важно протопала мимо. Кого-то мне эта птичка явно напоминала. Да-а, тётку Ядвигу! Такая же важная и серо-чёрная. Сейчас будет за нами наблюдать. Ну и ладно! Пусть видит, что у меня есть надёжная защита. Правда, Димка кое-кому и в подмётки не годился, но всё же…

"И о чём я только думаю?!" Одёрнув себя, я насильно заставила слух уловить болтовню "защитника" и даже кивнула пару раз – из милости. А потом, получив прощение, Димка совсем осмелел и, осыпая меня ласками, выпросил поцелуй.

– Я так соскучился, – пробормотал он, и… его желание исполнилось.

И дёрнул же меня чёрт неожиданно открыть глаза!

Высокая фигура в чёрном пальто медленно проплыла по соседней аллее. Голова не покрыта, волосы слегка припорошены снегом. Поравнявшись с нами, Афанасий не остановился, но успел бросить короткий взгляд в мою сторону. Кривая холодная усмешка скользнула по губам. Кажется, он даже что-то буркнул – тоже коротко, как будто выругался.

Смутившись, я отступила к лавке и села, а Димка уловил мою растерянность и попытался – осторожно, правда, – выяснить причину. Я смутилась ещё больше и, отведя взгляд, сослалась на усталость – мол, плохо спала, голова кружится и всё такое. Слава богу, меня поняли и, ласково простившись, отпустили, заверив, что в любой момент "прилетят, поддержат и прочая".

Но как только Димка скрылся за воротами больницы, я бессовестно кинулась искать Кокалариса, обегала сад и все наши места бесед, но, увы, не нашла. Он словно испарился. А как же обещание мозолить мне глаза? Господин Бессмертный уже сдулся? Что-то слабо верится. Он же не получил то, что хотел. Или… уже?

До самого вечера мне не было покоя. Проводив Мулю к бабушке, я задержалась в приёмном холле и, подловив медсестру, спросила о пациентке по имени Ядвига. Мне указали на вход, и я увидела, как Афанасий важно закатывал кресло с довольной тёткой. Бросив в мою сторону быстрый взгляд, он снова криво усмехнулся и… протопал мимо.

"Ну, с богом!" – подумала я и направилась следом.

– Надо поговорить, – моё заявление было столь решительным, что Афанасий на миг оторопел.

– Хорошо, – ответил он и кивнул на тётку: мол, сейчас доставлю её куда надо и – весь к вашим услугам.

– Я здесь подожду.

И снова кивок и усмешка. Ей богу, мне казалось, что ещё чуть-чуть, и я его возненавижу за эту чарующую наглость. И это случилось, когда такой неторопливый господин Бессмертный заставил прождать его в холле минут двадцать, если не больше. И ведь его не выгнали, позволив задержаться со мной "на некоторое время".

– Что тебе надо? – зашипела я, сердито надвинувшись на Афоню и загнав в угол. – Что ты от меня хочешь? Ходишь, улыбаешься и зубы заговариваешь. Зачем?

– Понятно, что не просто так, – вздёрнул брови Кокаларис. – Но, как видно, после беседы с вашей бабушкой, нужно кое-что прояснить, не так ли? В общем, я точно не упырь.

– А кто ты?

– Ну-у… судя по вашим словам, для вас я друг. Ведь так? А мне позволите перейти на "ты"?

Я опешила и потерянно кивнула, собирая разлетевшиеся мысли. А вот Кокаларис был явно доволен и выглядел ну точь-в-точь как очаровательный демон из фильма. Уцепившись за эту глупую фантазию, я сдуру взяла и выдала:

– Тебе нужна душа, да?

Лицо Афанасия стало серым, а взгляд – холодным. Похоже, он не ожидал прямого вопроса.

– Чья? – прошептал он, странно глядя в мои глаза.

– А то не понятно! – усмехнулась я. – Тебе нужна моя душа!

Благородная бледность сменила серость, и Афанасий с облегчением выдохнул. Потеплевший взгляд скользнул по моему лицу, а холодные пальцы коснулись щеки – слева, где был налеплен некрасивый пластырь.

– Как раз наоборот, – прошептал Бессмертный. – Мне нужно спасти своё сердце. И ты мне поможешь. Но прежде…

Сквозь приоткрытые веки я, пребывая в чарующем тумане, видела лица любопытных медсестёр, наблюдавших за тем, как меня осторожно целуют. И даже не в губы, а в чёртов пластырь. А хотелось иначе. Но как только я подала намёк, что не прочь коснуться его мягких губ, Афанасий хитро улыбнулся и молча отстранился. Тонкие пальцы легли на загипсованную руку и совершили неторопливый подъём к плечу.

– К новому году ты будешь дома, – довольно сообщил Афоня. – И вот тогда я приеду в гости. За своим сердцем.

До Новолетия оставалось три дня, и за это время таинственный господин Кокаларис ни разу не появился. Видимо, его миссия под кодовым названием "мозолим глаза Веронике Царевич" себя исчерпала, предполагая обещанную встречу уже вне больницы. Ага, у бабМаши дома. Вот если меня выпишут, то да – вполне возможно.

Но, как ни странно, за эти дни мне сначала сняли гипс, а потом и чёртов пластырь. Добрый доктор заверил, что мне чудесно повезло и шрама не осталось. А если применить чудные женские хитрости, то личико снова будет нежным и гладким.

– И вот что, – добавил он с улыбкой, – думаю, что после обеда родные смогут вас забрать.

Радости моей не было придела. Быстро собравшись, я решила ещё раз прогуляться по саду, сгорая тайным желанием встретить Кокалариса. Ведь он совсем недавно говорил, что я скоро буду дома. Вот чёртов пророк! Нет, он точно демон.

"Вот бы увидеть его перед отъездом", – мечтала я, ускользнув в залитый солнцем сад.

Но Кокалариса там не оказалось. Тётка Ядвига сидела одна и, надев большие наушники, угрюмо взирала на ветвистый куст. Чтобы привлечь её внимание, мне пришлось загородить его.

– Ну, что тебе? – проворчала Ядвига, нехотя отключая плеер.

– Сегодня я еду домой.

– Поздравляю. Привет Алёшке – он знает.

Что именно, я спрашивать не стала. Помявшись, заметила, как тётка снова включила плеер и уставилась, словно сквозь меня. Неприятное чувство. Моя радость как-то враз улетучилась, и к моменту, когда за мной приехали родные и Димка, я стала весьма раздражительной. Ух, каких трудов мне стоило не срываться по всяким пустякам! Однако вид милого бабушкиного дома, любовно украшенного чудесной сказочной резьбой, мгновенно смёл моё странное раздражение. В широкий двор я вошла уже спокойной и восхищённой. И даже мой бедный разбитый "немец", брошенный у больших ворот, нисколько не изменил приятный душевный настрой. Единственно, я подошла к машине и, взглянув на смятый зад и рваную крышу, невольно поморщилась.

– Досталось коньку, – вздохнул деда Леша и обнял меня за плечо. – Главное, что ты жива, а остальное…

– А где мои сумки? – вдруг вспомнила я.

– Да в доме. Марья покажет.

Рюкзак с одеждой и мелкая сумка с ремешком ожидали меня в одной из комнат на кровати. Когда-то я жила тут, совсем маленькой, однако воспоминания были нещадно отброшены на потом, когда я увидела то, что дед Алексей называл "косметичкой". Это был симпатичный металлический ларец с резной отделкой по углам и на крышке. Две подвесные скобы держали вдетые в петлю замочки без современных секретных премудростей. Ничего не стоило сбить их молотком или вскрыть, поковырявшись в скважине, как умелый воришка. Но мне почему-то не хотелось привлекать к вскрытию кого-то левого. Ну, разве что, Димку – он и поднять поможет, и отнесёт в укромное место, где нас никто не увидит. Оставался один вопрос: как загадочный ларец оказался в моей машине? Афанасий говорил про дуб, а значит… хе, ларец, получается, с дуба рухнул, да сразу в салон. Но как? Такая прелестная штучка ни за что не пробьет крышу машины – веса не хватит. Да, но я же слышала грохот. И толчок. Так и что это было?

От количества новых вопросов желание поскорее вскрыть находку возросло вдвойне. Но я не успела: бабМаша подключила нас с Мулей к подготовке праздничного стола. Как оказалась, взглянуть на "внучу" славного Ивана захотело чуть ли не полгородка.

"А-то они в больнице не насмотрелись!" – сердито подумала я, но послушно пристроилась помогать.

А вечером меня вновь окружили обильным вниманием, и даже Димке досталось – как-никак, мой жених. Спасибо хоть дед Алёша вспомнил любимые всеми истории о бравых похождениях с Иваном, и про нас быстро забыли. Уловив момент, я выскользнула из-за стола и тихонько потопала в свою комнату – конечно же, к ларцу.

Невысокий кудлатый мужчина так резко вывернул из-за угла, что я невольно вскрикнула. Разговоры за спиной тут же стихли, но незнакомец просто махнул рукой, и все снова радостно загудели, поминая дурацкие шуточки "Лешака".

– Шуточки?! – рассердилась я, надвигаясь на дядьку.

– Девонька, милая, – затараторил он, – каюсь, я балую. Молодецкая привычка. Я ж ещё и с дедом твоим игрался, тропки-дорожки ему путал. Пойдёт он, бывало, с Марьюшкой да с Пашкой, батюшкой твоим, по лесу, а я их грибами да спелой ягодкой к себе маню. Вроде как разлучить хочу с Иваном. Но не тут-то было: он всегда мои хитрости угадывал. С его-то слов все и стали меня Лешим кликать, но я как был, так и остался егерем. Леса наши дозором обхожу.

В памяти сразу всплыл разговор с медсестрой.

– Так это вы меня нашли! – ахнула я, и мужичок радостно кивнул:

– Я, девонька, я.

– А-а-а… ларец, случайно, не ваш подарок?

– Нет, что ты, милая, – хихикнул егерь. – Он же прежде сундуком был железным – тяжёлым да неподъёмным. А как в машину твою упал, мог стать приметным. Для некоторых. Вот мне и наказали, чтоб я его в ларчик превратил. И вот случилось.

– Сундук в ларец? – оторопела я.

– Ну, да, но только как превратил – не спрашивай – не расскажу. Я ведь только упредить пришёл, что завтра всё случится, а тут на тебя, ягодка, глянул и растерялся. Ах, красна девица! А глаза-то как у Ивана – голубые.

– Дядя егерь, – нахмурилась я, – не надо мне зубы заговаривать. Лучше скажите, что будет завтра? Афоня придёт?

– Афоня?! – повторил дядя и хихикнул. – Ой, смотри-ка, ужо пришёл!

Ахнув, мужичок радостно тыкнул пальцем в сторону гостиной. Я оглянулась, но новых лиц не увидела, а вот странный кудлатый егерь чудесным образом улизнул. И пока я растерянно озиралась, ему на смену явился Димка.

– Ты-то мне и нужен! – обрадовалась я и потянула парня в комнату, чтоб показать таинственный ларец.

Ну, он посмотрел на него, подивился, но желанье поискать ответы и вскрыть мягко отложил на завтра.

– А если будет поздно? – встрепенулась я, но Димка привлёк меня к себе и ласково успокоил поцелуями. Ну… мы договорились.

Громкий сердитый голос деда Лёши разогнал мой сон. Потягиваясь, я сонно прислушалась и поняла, что дед ругается – грозно так, словно великий воевода. Скользнув с постели к окну, я едва не уронила челюсть на подоконник: Алексей стоял у открытых ворот с охотничьим ружьём и велел кому-то убираться.

Охнув, я быстро нырнула в халат, неуклюже прыгая, надела носки и кинулась в прихожую. Сапожки и куртка оказали услугу и не капризничали, позволив, наконец, выбежать к воротам. Дед Алёша быстро оглянулся и вскинул руку.

– А ты куда выскочила? А ну-ка, в дом!

Но я не слушалась и нырнула за его спину. Отсюда мне было прекрасно видно высокую фигуру в длинном чёрном пальто, вальяжно гулявшую возле чёрной машины. Подняв руки в знак того, что он безоружен, Афанасий вздыхал и возводил очи долу.

– Попович, ну не дури, – сказал он, "нагулявшись". – Я же с добром пришёл.

– А я тебе не верю! – фыркнул дед. – Думаешь, я на старости забыл, чей ты сын?

– Ну и что?! Да мы с батюшкой – небо и земля.

Заметив меня за спиной Алексея, Афоня кивнул, приветливо махнул рукой и смело направился к воротам. И вдруг – бабах! От выстрела у меня зазвенело в ушах. Обхватив себя за голову, я присела и пришла в неописуемый ужас, увидев как Афанасий медленно оседает на снег.

– Деда, ты что?! – вскрикнула я, не слыша сама себя. – Ты зачем?

Алексей тревожно оглянулся, покачал головой и присел рядом.

– Да ты не бойся, милая, – ласково, но с сожалением заметил он. – Ничего ему не сделается.

– У тебя вместо патронов соль? – сообразила я.

– Нет, боевые, но паршивец встанет. Он же бессмертный.

Да он что, издевается? Однако дед Алёша поднял меня, обхватил рукой и повернул к воротам – мол, смотри сама. От вида лежавшей на снегу чёрной фигуры у меня ёкнуло сердце, а на глаза навернулись слёзы. Но каково же было моё удивление, когда через миг фигура вдруг зашевелилась, а знакомый сердитый голос простонал убористое ругательство. Опёршись на руки, Афанасий встал на колени и по-собачьи тряхнул головой.

– Ну, Попович, я тебе припомню, – выдохнул он и тут же улыбнулся – мне. – Доброе утро, Вероника! И с новым годом! Обещал, что приду в гости, и вот, пожалуйста!

Дед Алексей удивлённо заглянул в моё лицо.

– Ты его знаешь?

Я слабо кивнула. В голове у меня всё ещё шумело от выстрела, но представшая картина воскрешения, похоже, лишила и дара речи. Дед посмотрел на меня круглыми глазами, охнул и тут же решил познакомить меня с ужасной биографией нашего гостя. Мол, да это ж Афонька, Кощеев сын, злой чародей и холодный бессердечный мерзавец. Убить его невозможно – ни стрелой, ни мечом, ни пулей, поскольку сердце его заколдовано и надёжно спрятано.

– Твой дед Иван Царевич, спасая и Марью, и родимую землицу нашу от Кощея – папаши его – нашёл иглу с поганым сердцем, раздавил и сам погиб, – сокрушался Алексей. – А ты жалеешь этого…

– Хватит! – рявкнув, перебил его Афоня и поднялся.

Я невольно вздрогнула. Звон в ушах, на удивление, прекратился, да и речь, похоже, вернулась.

– Дед, а где все? – пробормотала я. – Ты же так грохнул.

Алексей печально вздохнул.

– Спят они, лапушка, сном волшебным охвачены. Этот хитрец вчера к нам кого-то заслал, а тот возьми и ослабь защиту. Подозреваю, что Лешак. А Афонька приехал и наслал свои чары поганые – все уснули.

– А тебя не достало?

– Он, видно, на тех, кто в доме, колдовал, а я во дворе был, в погребке. Огурчики достал да соленья гостям. Мне Марья ещё вчера велела.

– А я?

– Ну, Вероника?! – засмеялся Афоня. – Я же к кому приехал? Зачем мне тебя усыплять? Ты же помнишь наш разговор?

– Сын Кощея, – растерянно пробормотала я, и тут мне вспомнилась сказка: игла – в яйце, яйцо – в утке, утка – в зайце, заяц – в сундуке железном, а сам сундук на цепях подвешен к ветвям крепкого дуба. Мама дорогая! Да я же врезалась в него, и сундук навернулся в салон машины. Потом Лешак превратил его в ларчик, и в нём… ой, мама!

– Тс-с-с, – зашипел Афанасий, приложив палец к губам и хитро улыбаясь. – Секреты долго не живут, но всё же… Вероника, пожалуйста, попроси дедулю дать нам пару минут на разговор. Ну, если он захочет, может стоять за углом и целиться в мою голову – думаю, это доставит ему удовольствие. А если пальнёт, рискует испортить красивой девушке не только аппетит, но и психику. Его патроны разнесут мне череп.

– А-а-а… ты не можешь его усыпить, как всех? – предложила я, осторожно освобождаясь от руки деда.

– Увы, на нём защита, – вздохнул Афоня. – Так мы поговорим, Алёш? Будь ласков.

Дед слушал-слушал и что-то своё кумекал. Не долго, правда, но вот лицо его при этом медленно менялось, как будто в голову приходили нужные мысли и верные ответы. Опустив ружьё, он погладил меня по плечу и кивнул – мол, поговорите, а сам неторопливо пошёл к дому. Ну а я подбежала к Афанасию.

– Представляю, что ты думаешь, – усмехнулся он. – Однако всё так и есть на самом деле.

– Кощей Бессмертный – твой отец? – нахмурилась я, чувствуя скрытое волнение.

– А я и сам такой же, представляешь?

– Господи, – ахнула я, округлив глаза, – и сколько ж тебе лет?

Кокаларис игриво подмигнул.

– Много. Но, давай не будем ходить вокруг да около – отдай моё сердце. Пожа-алуйста!

– Это игла?

– Да ну, зачем нечто ценное и дорогое делать таким хрупким?! Я превратил его в камень. Он в яйце.

И тут в доме раздался грохот выстрела.

– Ларец! – ахнула я и рванула к дому. Афанасий бросился следом, а потом вдруг ка-ак гаркнет:

– Стой! – я аж присела. Смотрю, стоит Кощеев сын у ворот и от злости едва не дымится.

– Что ты встал? – рассердилась я.

– Проведи меня! – зашипел Афанасий. – Тут защита – я не могу.

О, как всё сложно! Подбежав, я схватила его за руку и буквально вдёрнула во двор, ощутив невидимую, но весьма упрямую преграду. Миновав её, мы дружно ринулись в дом, вздрогнув от второго выстрела. Значит, дед сбил на ларце все замки! И что будет?

Дверь моей комнаты была закрыта, но сквозь неё до нас отчётливо донеслось испуганное верещание какого-то зверька. Похоже, это был заяц, хотя я никогда не слышала, как они кричат. Мне стало больно и обидно. Кинувшись к дверям, я изо всех сил заколотила в них, умоляя деда никого не трогать. Но голосок зверька оборвался. За спиной что-то шкрябнуло и, обернувшись, я увидела серое лицо Афанасия с помутневшим взглядом. Тяжело дыша, он упирался в стену, пытаясь устоять на ногах.

– Отойди… от двери, – прохрипел Кокаларис, и я послушалась.

С трудом сделав шаг, он рухнул на колени и, взглянув в потолок, шипящим голосом забормотал какие-то молитвы. Хотя нет, скорее всего, это были заклинания. Я тоже взмолилась и вздрогнула, когда за дверью крякнула утка.

И тут случилось что-то невероятное: петли двери жалобно скрипнули, потянулись вверх и… деревянное полотно с грохотом рухнуло у ног бессмертного. Шатаясь, он поднялся и с рычанием ввалился в комнату. Там завязалась потасовка, но я пересилила свой страх, подкралась ближе и заглянула внутрь. Сын Кощея и дед Алёша дрались, как обычные сердитые мужики: били друг друга в челюсть, в ухо, под дыхло. Но смотреть на их крутой мордобой у меня не было никакого желания – я искала утку и… нашла её придушенный трупик. А вот у ножки стола, в опасной близости от ног драчунов, лежало симпатичное, словно раскрашенное к пасхе, яйцо. Радостно ахнув, я схватила его и бросилась прочь из комнаты. Однако мысль о том, что в отличие от Афони дед Лёша всё-таки смертен, заставила меня остановиться на полпути и громко крикнуть:

– Афанасий, оно у меня!

Шум драки тут же стих, но, судя по тому, как охнул сын Кощея, а потом раздался грохот, дед всё же оставил последнее "слово" за собой. А через миг до меня долетел шорох шагов. Нырнув под крыльцо, я затаилась и дождалась момента, когда драчуны выбрались из дома.

– Ну, ты и скотина, Попович, – обиженно выдохнул Кокаларис. – Чуть не убил. А ведь я тебе ничего не сделал.

Дед Лёша сплюнул.

– Не люблю я ваш род. Поганые вы. Ивана жалко. А ты ещё к его внучке привязался.

– У меня не было выбора.

– Выбор есть всегда.

– Подскажи какой? – съязвил Афанасий. – Прийти сюда лично и попросить мой ларец? У Марьи? Или ещё лучше – у тебя? Да ты бы, как узнал, сразу бы меня угробил.

– И не моргнул бы.

– А я хотел по-хорошему – помощь за помощь.

– О чём ты?

– Ну, Вероника могла ещё две недели провести в больнице и её лицо… на мой взгляд, шрамы украшают лишь мужчин.

– Твоё колдовство?! – вскипел дед. – Ах ты, скотина!

Мужчины, походу, снова сцепились.

– Тише-тише, – усмехнулся Афанасий, – это навсегда, клянусь. И потом, как только заберу своё, она меня больше не увидит.

– Вот и вали отсюда куда подальше.

– Вообще-то, Большие Дубцы и моя родина.

Дед сердито крякнул и не ответил.

– Что ж, – бодро заявил Афанасий, – я сниму с хозяев и гостей свои чары, и найду Веронику. А ты…

– Не командуй! Девочку я сам сыщу. Тебе же лучше снять чары и катить отсюда. Тошно уже смотреть на твою довольную рожу.

Дед пошаркал в дом, а сын Кощея бодро спустился с лестницы, и не успела я охнуть, как он заглянул под крыльцо и помахал рукой.

– Привет!

– Ты знал, что я тут?

– Конечно, я же колдун. Ну, давай яйцо и разойдёмся.

Я разжала ладонь, и раздавленная скорлупа посыпалась наземь. В руках остался небольшой тёмно-красный камень.

– Ух ты! – усмехнулся Афанасий, присаживаясь рядом. – Это от нервов. Ничего страшного. Я возьму?

Я быстро сжала кулак и спрятала за спину. Лицо Афанасия удивлённо вытянулось.

– Не понял. Что за капризы?

А я, честно говоря, и сама себя не понимала. Что за чувство овладело мной? Обида? Злость? На что? Ведь Афанасий не сделал мне ничего плохого, даже наоборот, позаботился о моей красоте и скорейшем выздоровлении. И сделка, можно сказать, прошла успешно: не вмешайся дед, мы бы мирно разошлись по своим делам, став друг для друга лишь воспоминанием. Так и должно быть, но то ли я оказалась слабой дурой, то ли чёртовы чары сильней – даже не знаю. Мне не хотелось его отпускать.

– Вся в раздумьях, – хмыкнул Афанасий. – Тебе идёт, но ты уж роди что-нибудь или отдай мой камень.

– А если не отдам? – решилась я, отодвигаясь ближе к стенке.

Кокаларис болезненно сморщился.

– Мне придётся быть грубым, и все старания уйдут псу под хвост, понимаешь? Ты просто сыграй свою роль и вручи мне потерю, а там посмотрим. У меня нет времени объяснять.

– Торопишься?

– Не представляешь как! Очень хочется узнать результат. Как-никак новый год – перемены и всё такое. Волнуюсь. Ну, красавица царевна! Уж коли молодец приглянулся, ты его не мучай, а.

Я открыла рот и, оскорблённо фыркнув, сунула камень в ладонь Кокалариса и шустро поползла из-под крыльца.

– Вот и умница, – усмехнулся за спиной Афоня и потащился следом.

Как он выбрался, я не видела, наткнувшись во дворе на довольную бабМашу. Проворно скользнув ей за спину, я ласково обвила родные плечи и сердито уставилась на Кокалариса – мол, теперь я под защитой – не достанешь. А Афанасий, как видно, и не собирался: спрятав камень, он деловито поравнялся с нами, остановился на миг и, одарив бабМашу "ласковым" взглядом, усмехнулся:

– Ух ты! А снайпер меня не ждёт? Значит, я правильно сделал?

БабМаша гордо фыркнула.

– Там видно будет! Уходи! – сказала она строго. – И очень скоро всё забудется.

– Непременно, – подхватил Кокаларис и, махнув мне рукой, вальяжно двинулся к воротам. – Так и задумано.

А вскоре с улицы донёсся мерный вдох автомотора, приоткрылась дверца в салон и… Яркий солнечный свет внезапно скрылся за наплывшей тучей, а по лицу и рукам скользнул резкий холодный ветер.

– Ну, вот и началось, – торжественно произнесла бабМаша. – Да будет воля твоя!

Отступив от бабули, я хмуро глянула в небо, а потом на ворота.

– Чья воля? – насторожилась я. – Вы, что… его – того?

БабМаша промолчала, а через миг до слуха отчётливо долетел гневный рык.

– Тво-ою ма-ать! – проревел Кокаларис и сердито застонал.

Испугавшись, я рванула за ворота и увидела, что он стоял у открытой дверцы и, опустив голову, тяжело упирался в кузов. Ветер высоко вскидывал полы его чёрного пальто, а полетевшие с неба хлопья снега украшали волосы не тающей сединой. Я смотрела на Афоню и растерянно топталась на месте, не зная, смогу ли помочь. Ну а вдруг?! Кровь Ивана-царевича и всё такое. Но как только решилась и сделала шаг, ко мне вдруг подскочила бабуля и, схватив за руку, потянула назад.

– Да вы что?! – завопила я. – Не надо!

БабМаша молча толкнула меня в объятия ещё сонного Димки и, кликнув удивлённого Алексея, побежала с ним закрывать ворота. Они так торопились, как будто с той стороны на наш дом пёр гигантский дракон. Ну, судя по звукам, было вполне похоже. Однако, как только ворота закрыли, рычанье стало медленно угасать и вскоре вовсе стихло. Дед Лёша понуро огляделся и выдохнул:

– Туды ему, поганцу, и дорога. Однако… что ж вы всё утаили, Марьюшка? Почему я не знал?

– Так нужно было, Алёшенька, – вздохнула бабМаша. – Не сдержался бы ты, ведь сам же знаешь, и раньше бы всё решил, до девочки. А чёрное сердце Афоньки должно в руках у неё побывать – так матушка хотела. И вот случилось. Некому будет силушку тянуть из славной землицы нашей.

Дед Алексей обиженно прошёлся взглядом по выползавшим из дома гостям.

– Все знали, кроме меня. Эх, Марьюшка! – горестно выдохнув, он двинулся к крыльцу.

А бабМаша на миг заломила руки, печально глядя деда, а потом решительно повернулась к гостям и засияла:

– Свершилось! Вот и пришла… Договорить бабуля не успела: за воротами вдруг взревел мотор, заскрипели шины, и к небу взвилось облако снежной пыли. БабМаша и гости растерянно переглянулись, а мне наоборот стало легче – холодящий душу ужас отступил. И словно в тон моему настроению в небе снова показалось солнце, а ветер унёс свой пронзительный шлейф, а с ним и снежную тучу. Я быстро выпуталась из Димкиных рук и сердито двинулась к бабуле.

– И почему у меня такое ощущение, что всё это… какая-то подстава? – спросила я, пытаясь уловить её взгляд.

– Не понимаю, – смутилась бабМаша, а потом всё же призналась, что и её болезнь, и моя авария – всё продумано. И участие егеря подтвердила. И даже – мама дорогая! – лося.

– А если бы я разбилась?

– Исключено. С тобой была защита Матушки.

– Да что она против бесчувственного железа! – парировала я. – И Кокаларис…

– А это сила его чар над тобой довлеет, – пропела бабушка.

У меня аж дыханье перехватило.

– Да вы… – воскликнула я и, оттолкнув от себя Димку, бросилась в дом.

У дверей комнаты мне едва не стало дурно: она была на месте. Висела себе на петлях, как ни в чём не бывало, и ждала, пока её откроют. Ну, я так и сделала. Внутри комнаты тоже царил порядок, как будто и не было драки, тушек зайца и утки, и… ларца. Ничего не было. Рванув из комнаты, я с досадой нашла всех гостей и бабМашу в приподнятом настроении за обеденным столом. Из кухни плыл приятный запах пирога.

'Они всё забыли?' – растерянно подумала я, и через миг убедилась, что в памяти близких сохранился лишь случай с аварией и моё время в больнице. Про Афоню и тем более про его родословную, увы, никто ничего не знал. Ага, Матушка замела следы. Зато мой ревнивец, как только услышал имя другого мужчины, тут же нервно засопел и спросил: 'это кто?'.

– Конь в пальто! – огрызнулась я и взглянула на руку, в которой недавно держала каменное сердце Кокалариса. Удивительно, но на ладони остались чуть подсохшие красные пятна. А что, если именно они не позволили мне всё забыть? Возможно. Ох! И что теперь? Ну и зачем мне эта память?!

***

Дело было вечером, всем делать было нечего. Ведь героиня дня – а то бишь я – тихо злилась в своей комнате и не спешила выходить, зачем-то разбирая и снова собирая сумки. Благо, дверь была на месте и закрыта на ключ, так что попытки толкнуть её с той стороны не увенчались успехом. Мне не хотелось их видеть: ни Мулю, ни Димку, никого. Они-то поиграли в сказку и забыли, а мне за что такое 'счастье'?! Я не стремилась узнать о своих 'корнях' настолько глубоко, и шутки папы про то, что наш дедушка – Иван-царевич, воспринимала с юмором. А как иначе?! И уж тем более не думала, что новый очаровательный знакомый вдруг окажется бессмертным Кощеем, мечтавшим безопасно забрать своё сердце.

А мою душу какого чёрта зацепил?! Ведь говорила ему Ядвига – 'не увлекайся', так нет же, все чары в ход пустил. Хотя… я же тоже развесила уши. И со стороны реальной жизни знакомство с Кокаларисом спокойно можно озаглавить 'Мой больничный роман'. А вот его продолженье вне больницы – погруженье в чудо. И как я ни ворчала, всё же… одно с другим сливалось в такой волшебный водоворот, что голова кружилась. А ещё…

Проще говоря, мне стало жаль себя – такую глупую, доверчивую дуру. Утешеньем была мысль о том, что моё общенье с Кокаларисом, наши встречи, разговоры, его касания и взгляды – не прошли зазря. Для него. Ну, раз он уцелел и шустро укатил подальше, моё исцеленье и его заботу засчитали – великая Матушка оказала милость. Чего же он тогда рычал?

Прекрасно понимая, что не получу ответа, я тихо выбралась из 'укрытия' и, подхватив куртку, вышла на освещённый двор. Недалеко от ворот мрачно выступал силуэт моего разбитого 'немца'.

– Да, красавчик, – усмехнулась я, погладив холодный металл. – Во имя справедливости, нас бросили с тобой на амбразуру. Спасибо, что не подвёл! Больше не покатаемся.

Небо над головой подмигнуло огоньками звёзд, а по лицу скользнул прохладный ветерок – как будто погладил.

– И всё? – усмехнулась я небесам. – И вам не совестно? А я… представляете, я хочу продолженья банкета. Уж если вы явили чудо и оставили мне память, сделайте что-нибудь ещё. Хорошее.

За воротами раздался шум подъехавшей машины. Обомлев, я застыла столбом и уставилась на калитку. Сердце тревожно пропустило удар. Железная щеколда взметнулась, и… во двор решительно вошёл высокий крепкий мужчина. Заметив меня, он пригляделся и вдруг окликнул.

– Папа! – ахнула я, узнав родной голос, и восторженно повисла на шее довольного молодца с рыжевато-седой шевелюрой.

– А кого ждала моя царевна? – улыбнулся Пал Иваныч. – Добра молодца, небось?

– Нет, тебя, – всхлипнула я. – Ты меня спасёшь?

– Конечно. А от кого?

– От себя самой.

– Разберёмся, – рассмеялся папа.

И меня действительно спасли: рядом с папой все мысли о Кокаларисе заныкались куда подальше – до поры до времени. Забылась глупая обида на бабМашу и деда Лешу, а вот Димка…

Когда спустя два дня мы вернулись в город, случилось очевидное – мы расстались. И обаятельный Кощей был не причём: просто мне не удалось смириться с народной истиной, что 'коль ревнует – значит, любит'. Ну, не хотелось мне такой любви!

Следы на ладонях остались, но побледнели, напоминая размытый рисунок хной. Глядя на них, я вспоминала наши встречи с Кокаларисом, вздыхала и злилась то на себя, то на него. Мол, какой же я оказалась дурой! Да и он хорош, Бессмертный Тощий! И всё в таком духе.

Вот только надолго моей злости не хватило: нужно было учиться и нагонять упущенное – ведь в мае уже сессия. Неделя в универе легко вернула меня в привычный загруженный ритм, и казалось, что до каникул уже ничего не изменится. Ну, в моей личной жизни точно. Однако я ошиблась.

В середине мая мы с подругой удачно сдали половину сессии и, получив передышку, решили отдохнуть. Договорившись о месте и встрече, я устало окинула взглядом холл универа и пошла проверить расписание. Ну так, на всякий случай – вдруг что-то изменилось. И пока я увлеченно рылась в сумке, продолжая шагать к заветной цели, со мной случилась обычная оказия. Ну, такие сценки часто бывают в молодежных фильмах: когда героиня рассеянно натыкается на героя и давит ему на любимую мозоль. Не знаю, имелась ли такая у моей преграды, но грудь у него оказалась крепкой. То, что это именно он, я поняла сразу, первым делом глянув на оттоптанный ботинок – чёрный такой, блестящий. А я его – каблуком. А может, пронесло? Во всяком случае, "преграда" не зашипела от боли, издав лишь какой-то фыркающий звук.

– Ой, простите, – виновато улыбнулась я, наконец-то решившись взглянуть в лицо обладателя крепкой груди. И… так и застыла, не веря своим глазам: передо мной стоял господин Кокаларис собственной персоной. Правда, заметно постаревший – лет на двадцать, а то и тридцать.

Прежде чёрные волосы поседели до платины, а на лбу прорезались глубокие морщины. Вдобавок, Афанасий смотрел на меня поверх оправы дорогих очков, придающих лицу солидность.

– Все в порядке, – мягко заметил он, и знакомый бархат голоса моментом вывел меня из ступора. Собравшись с духом, я отступила на шаг и неуверенно спросила:

– Господин Кокаларис?

Довольный взгляд и теплая улыбка лучше всяких слов сказали, что я не ошиблась. Слегка кивнув, Афанасий поправил очки и, подавшись ко мне, загадочно зашептал:

– Добрый день, Вероника! Приятно, что вы меня узнали, но… с некоторых пор я Афанасьев. Константин Афанасьев, доцент на кафедре.

– Серьёзно?! – изумилась я, невольно тоже переходя на шепот.

– А что такого? У меня даже степень есть. Не верите?

– Ну, почему же, верю, – кивнула я. – Из вас получится славный препод.

– Я тоже так думаю. А пока… – кашлянув, Афанасьев не спеша огляделся и осторожно тронул меня за локоть.– Вы не торопитесь? Нет? Тогда давайте найдём другое местечко и там поболтаем. Согласны?

Ну, ещё бы я возражала! На нас уже и так смотрели с любопытством – мол, чего она с преподом шепчется?! Да и мысль о предстоящем разговоре моментом пробудила мой трезвый разум, отсеяв смятение.

– Да, поболтаем, – оживилась я. – За углом универа есть аллея, а неподалеку- уютное кафе.

– Прекрасно, – кивнул Афанасьев, – кофе с булочкой будут очень кстати. Ведите.

И мы двинулись. Но как только вышли на свежий воздух, мой проснувшийся разум тут же потребовал объяснений. И начала я с самого простого:

– Господин Афанасьев, а как вы меня нашли? Это все-таки не Дубцы, а огромный город.

Он довольно хмыкнул. – Это было не сложно. На этот случай у меня всегда есть хитрый телепоиск. – Афанасьев склонился к моему плечу и опять зашептал: – между прочим, я не удержался и подло стащил его у тетки Ядвиги. Только ей не говорите. Пусть и дальше подозревает лешака.

Не знаю почему, но как только прозвучало имя так называемой Бабы-Яги, мое настроение слегка поднялось. А еще насмешила наделанная секретность серьезного с виду… кхм… доцента.

– Хорошо, не скажу, – улыбнулась я. – Только если вы объясните в чем его хитрость и что это вообще такое.

– Непременно, – кивнул Афанасьев, – поясню, что мой экземпляр иного вида, чем привычные телеки, и изготовлен в форме большого блюда с красивым орнаментом. Чтобы включить его, нужно поставить блюдо на стол, взять яблоко и, раскрутив его, смело просить: " яблочко наливное, волшебное! Ты покажи мне, сладкое, где сейчас красна девица Вероника Царевич". И оно показало.

У меня аж дух перехватило.

– Вы следили за мной?

– Немного, – признался Кокаларис и хитро глянул поверх очков. – Изучал те места, где вы часто бывали. Вне дома, конечно.

А я должна поверить, видимо! Так то, если подумать, то чаще всего за эти месяцы я посещала только универ, подругу и бассейн. Последнее место – каждый вечер. А там ещё и душ…

– Яблочко. Наливное! Ага! – фыркнула я, стараясь скрыть смущение и наплывавший румянец.– И зачем вы меня искали?

– Хотел предложить вам нечто интересное. Но прежде, надо бы спросить: вы любите приключения?

Я задумалась, прикидывая все возможные авантюры, в которые можно влипнуть рядом с этим загадочным типом. Ну да, он непредсказуем донельзя, но… мне бы хотелось быть рядом.

Афанасьев спокойно ждал ответа, шагая вровень со мной, и как-то наделано безразлично осматривал уже зазеленевшую аллею.

– Мне нравится ваше предложение, – решилась я, оставив без ответа его вопрос. – Возможно, вы получите моё согласие, но…

– Я ничего плохо не задумал, – перебил Кокаларис – точнее, Афанасьев. Резко остановившись, он гордо вздёрнул подбородок и торжественно заявил: – Ни вам, ни кому бы то ни было ещё моя затея не навредит. Я хоть и сын Кощея, и сам Кощей, но уже из другого теста – в отличии от некоторых. Не будем упоминать их славные имена.

– Не будем, – кивнула я. – Допустим, верю и на пятьдесят процентов согласна поучаствовать в вашей авантюре. Но прежде, хочу получить ответ ещё на парочку вопросов.

Он сдержанно вздохнул, возвёл очи горе и молча развёл руками: мол, задавайте свои вопросы. А у меня аж сердце сбилось с ритма. Неужели ему так важно моё участие и помощь, что он терпеливо позволяет мне ходить вокруг да около и тянуть кота за хвост?! С чего бы? Ну, ответов может быть много, и не факт, что среди них окажется верный. Ох! Что же я сама-то хотела спросить? Нужная мысль услужливо вернулась.

– Что с вами случилось? – осторожно спросила я. – Почему вы так изменились вдруг?

Афанасьев стал серьёзным, слегка побледнел, но через миг задорно улыбнулся и, игриво сверкая глазами, склонился к моему плечу.

– Если помните, то меня наказали, – вкрадчиво ответил он. – Точнее, хотели напрочь извести за всё хорошее – ну, вы поняли. Побывав у вас в руках, мой камень малость ослабел, а я стал уязвим – хотя, признаюсь, не сразу это понял.Но нечто подобное предчувствовал.

– И поэтому мне помогли, – встряла я. – Но что случилось у машины?

– Взаимный обмен. Правда, меня о нём никто не предупредил, но ничего – я отделался малой кровью. В общем, у меня забрали время, а проще говоря, состарили.

– Значит, вы всё-таки тянули силы из родной земли, находясь заграницей? – ахнула я.

Рот Афанасьева скривился в жёсткой ухмылке.

– Да, я такой плохой.

– И сколько вам сейчас лет? Ну, с виду?

– Пятьдесят, – гордо ответил он и глянул поверх очков.– Ваши вопросы себя, наконец, исчерпали?

– Нет, – поспешила вставить я и невольно покраснела.

Афанасьев нетерпеливо кашлянул.

– Так задавайте быстрее, а то булочки с кофе мне скоро будет мало.

Я предательски замялась, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Нет, надо быть смелее и спросить прямо в лоб, без всяких колебаний и смущений.

– Почему именно я?

Он снова ухмыльнулся, но на этот раз теплее.

– Хочу исполнить желание предка и оказаться в опасной близи с могуществом славной Марьи. Он-то – предок мой – саму Марью хотел, а меня вот к её наследнице тянет.

– Тянет? – эхом повторила я.

– Именно, – тепло улыбнувшись, он взял меня за руку – мягко так и… чего уж греха таить, приятно. Я заглянула в его глаза – этакий тёмный омут с водоворотом – и вдруг поняла, что ещё чуть-чуть и… меня поцелуют.

Разум моментом забил тревогу и, не смотря на подступивший жар и слабость, пробился сквозь новые сети и заставил моргнуть. Бодрая мысль вкупе с гордостью разогнали заполнивший голову туман. Ишь, какой прыткий!– подумала я. Нет уж! Я так быстро не сдамся – не на ту напал. Предупредительно кашлянув, я стряхнула его руку, лучезарно улыбнулась и спросила:

– Так и что же вы хотели мне предложить, господин Афанасьев?

Похоже, он слегка опешил, но быстро собрался и бодро ответил:

– Для начала предлагаю вам прогуляться со мной в один серьёзный архив и кое-что поискать. Разрешение уже лежит в моём кармане. А после, когда мы отыщем нужное, нас ждёт небольшое путешествие по родным просторам. После сессии, конечно.

– И куда мы отправимся?

– Старинные фолианты архива нам подскажут.

– То есть… – удивилась я.

Афанасьев мило улыбнулся и развёл руками.

– Да, направление мне известно лишь примерно. Ну как?

Ну… ответ был положительным. Осталось лишь предупредить подругу.