Kitobni o'qish: «Узлы судьбы»

Предупреждение

Данная книга является художественным произведением. Имена, персонажи, места действия и описываемые события созданы воображением автора или использованы в вымышленных обстоятельствах. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, а также с фактами из жизни известных публичных персон используется исключительно в качестве элемента художественной аллюзии и литературного контекста.

Пролог

— Скажите мне напоследок, — сказал Гарри, — это все правда? Или это происходит у меня в голове?

…..

— Конечно, это происходит у тебя в голове, Гарри, но кто сказал тебе, что поэтому оно не должно быть правдой?

«Гарри Поттер и Дары Смерти» Джоан Роулинг.

Современный Человек рьяно и без раздумий выстраивает свою земную жизнь вокруг утверждения Аzъ Єсть, а потому забывает стремиться к осознанию того, что он – Аzъ Есмь.

Елизавета Тараненко

Нулевой координатой, разделившей мою привычную реальность на «до» и «после», стали события в обычной новосибирской хрущевке. В городе, где я родилась и выросла, но который так и не сумела назвать родным. Он всегда казался мне слишком серым, пыльным, застрявшим в своем однообразии, но неизменно удивлял главным сокровищем – добрыми, веселыми и невероятно энергичными людьми.

Чуть более трех месяцев назад, двенадцатого декабря, я встретила начало своего двадцать седьмого года. В зеркале отражалось умеренно спортивное телосложение, темно-русые волосы и приятные, довольно гармоничные черты лица. Ничего выдающегося, если бы не глаза – зеленовато-серые, способные менять оттенок от малейшего изменения настроения или освещения. Говорят, такие встречаются лишь у двух процентов населения планеты. Ах да, была и еще одна редкая примечательность – бордовое родимое пятно на шее, очертаниями напоминавшее сидящего то ли пса, то ли волка. За подобный коктейль из колдовского взгляда и «волчьей метки» в средневековой Европе меня бы без лишних разговоров отправили на костер. Именно тогда инквизиция методично истребляла зеленоглазых женщин, подвергая их пыткам и казням самыми нехристианскими способами.

К моменту “точки невозврата” я только-только рассталась с мужчиной, с которым долго жила, убаюканная мечтами о крепкой семье и куче ребятишек. Нескольких лет совместной жизни ему так и не хватило, чтобы решиться узаконить наши отношения. Почему это не насторожило меня раньше? Как показал собственный горький опыт, влюбленность не просто слепа – она глуха и напрочь лишает разума, превращая тебя в бескорыстную дурочку, готовую лишь отдавать, ничего не требуя взамен.

Предсказуемый конец отношений многих молодых пар, которые сделали выбор на основе юношеской любви, не подкрепленной общими стремлениями, желаниями и целями. Вернее, страсти физических тел, ошибочно принятой за любовь. Конец неизбежен и тогда, когда один эгоистично думает лишь о собственном комфорте, а второй теряет смысл удерживать то, что ущемляет его гордость и достоинство. Жаль, что осознание таких очевидных истин всегда запаздывает из-за розовых очков. За эту задержку приходится расплачиваться самыми ценными ресурсами – временем и собственной жизнью.

Я сидела в пустой безмолвной квартире. Разум барахтался в липких мыслях о расставании, а разбитое сердце ныло от осколков несбывшихся надежд. Вокруг застыла осязаемая, почти физическая тишина – из тех, что наступают сразу после бури или, напротив, предвещают ее начало. Именно в это мгновение и наступил поворотный момент жизни, а может даже и мое новое рождение.

Остро нуждаясь в том, чтобы разрушить, уничтожить эуо давящую тишину и заполнить пространство хоть какими-то звуками, я решила включить фильм. Какую-нибудь красивую романтическую историю с динамичным сюжетом и обязательным счастливым концом. Хотелось порадоваться хотя бы за вымышленных героев, способных преодолеть любые невзгоды силой всепоглощающей любви.

Этакая форма мазохизма — смотря на выдуманную красивую историю любви, жалеть себя в реальной жизни. Оплакивать несбывшиеся надежды и упущенные возможности. В общем и целом, решила испить коктейль разочарований до дна. Вволю, самозабвенно, пострадать лежа, раз уж споткнулась и упала, чтобы потом с легким сердцем встать и пойти дальше. Никогда не умела придерживаться золотой середины, впадая в крайности. Оттого и моя траектория больше напоминает ломаную линию горных хребтов, чем плавную кривую жизни на ладони. Благо, что я заядлый оптимист с психологической установкой «всё, что ни делается — к лучшему!» и всегда наполовину полным стаканом.

Испытав радость и удовольствие от того, что живу во времена доступного интернета, я села за компьютер. Поискала в Гугле самые известные за последние пару лет фэнтези-фильмы про любовь (хотелось чего-нибудь красивого и мрачного). И наткнулась на фильм, о котором слышала уже не один раз от знакомых. Но так и не посмотрела, предвзято определив его в категорию «слишком приторно». Эта категория появилась у меня лет с семнадцати. Тогда парень, который долго и красиво за мной ухаживал, внезапно начал встречаться с другой. Девичьи грезы с размаху разбились о реальность, а юношеский максимализм заставил меня выжечь из жизни любую романтику, выбрав холодную стезю рационализма и скепсиса.

Теперь же, с каким-то внутренним злорадством наперекор собственному скептицизму, я отыскала это кино. Оказалось, историю развернули в целую франшизу, и буквально полгода назад последняя часть поставила в ней жирную точку. Все эти фильмы были объединены коротким именем «Сага».

К страданиям и самотерзаниям надо подходить ответственно. С мрачным предвкушением я налила себе сладкий горячий кофе со сливками, открыла коробку любимых конфет, которые хранила для “особого случая”. Положила пачку сухих салфеток для горючих слез, уселась поудобнее и начала смотреть первую часть. Но я совершенно не ожидала и никак бы не смогла подготовиться к тому, что произошло дальше.

Я впервые увидела его. Увидела – и узнала. И мой прежний мiр перестал существовать.

Забытое имя

Решение

Я продвигался сквозь молодую, густую зелень леса как можно тише, высматривая удобное место, чтобы натянуть тетиву. Где-то слева шел отец – я чуял его присутствие, хотя ни один шорох не выдавал осторожных шагов. Вдоль всего побережья – далеко за пределами нашего поселения он по праву считался лучшим охотником.

Под моей ногой предательски хрустнула сухая ветка. Олень мгновенно вскинул голову с молоденькими, еще неокрепшими рожками, навострил уши и повел носом. В то же мгновение слева просвистел топор отца – скорость и точность броска не оставили зверю ни единого шанса, перерубив яремную вену. Мой досадный промах чуть не стоил отряду нескольких часов бесплодных поисков. Вздохнув, я убрал ставшую ненужной стрелу и вернул лук за спину.

Справа, больше не таясь, к нам пробирался Бьернхальд. Удивительно было видеть, как этот огромный человек идет упругой походкой рыси, почти не создавая шума. Выйдя на прогалину одновременно со мной, он громогласно рассмеялся и крепко хлопнул меня по плечу:

— Сигмунд, ты опять заслужил себе право разделывать тушу!

— Ну а ты – нести мясо в лагерь, – усмехнулся я в ответ, направляясь к убитому оленю. – Выследил его я, а убил отец. Сегодня ты просто прогулялся, пока мы делали всю работу за тебя.

Рядом тихо рассмеялся отец. Я даже не заметил, как он приблизился. В который раз мелькнула мысль, что сами Улль и Скади наделили его умением становиться невидимым, словно заяц-беляк, и бесшумным, точно полет совы.

— Оставь его в покое, Бьернхальд. Ему еще многому предстоит научиться... если он вообще захочет и дальше промышлять охотой, – отец глянул на меня с легким прищуром, будто уже подозревал о тайных планах, зревших в моей голове. – Не всегда ты передвигался так тихо, как сейчас. Помню время, когда лось, продирающийся через густой подлесок, был бесшумнее тебя.

Переговариваясь и подшучивая друг над другом, мы занялись разделкой туши, поочередно приглядывая за окрестностями. Медведи совсем недавно проснулись после зимней спячки, голодные и оттого особенно злые, в ярости они не испугались бы напасть на вооруженного человека.

Это был последний день охотничьего похода, поэтому к лагерю я возвращался с особым воодушевлением, предвкушая скорое возвращение к родному очагу. Прошлая зима выдалась мягкой, и мы смогли принести щедрую жертву на блоте. Боги вняли мольбам, и весенний промысел оказался на редкость удачным – мужчины нашего поселения возвращались домой с тяжелой ношей свежего мяса, шкур, мехов, клыков и костей, шедших на защитные рубахи. Мой отец, неизменно возглавлявший отряд, шел впереди. Я же шел следом, размышляя: действительно ли он догадывается о моих намерениях или мне просто показалось? Минувшие осень и зиму я провел в тяжелых думах и, решившись, ждал лишь наступления тепла. Но теперь, когда время пришло, необходимость переходить от мыслей к действию поколебала былую решимость. Оттого еще острее ощущалось желание поговорить с отцом и испросить его совета.

Пять зим назад я получил свой первый браслет, но так и не обрел ремесленного мастерства ни в чем, кроме охоты. Хотя и она больше не приносила сердцу удовлетворения. И вот выбор был сделан. Я решился уйти от любимой семьи на поиски новой земли, ведь ни одно занятие здесь меня не удерживало. Незримая, но крепкая нить опутала сердце и потянула в сторону запада – туда, где, по слухам заезжих торговцев, видели неизведанные доселе берега.

Эти разговоры возродили в памяти образ дряхлого странствующего скальда, который много зим назад читал нашему поселению великую песнь о Рагнарёке. О совсем недалеких, по его словам, временах, когда мы знали множество земель на западе. Бились Боги с порождениями Хаоса, осыпая людей огнем с неба и заливая водой на земле. Внезапная суровая стужа заморозила большинство наших мудрых предков прямо в домах, уничтожив знания вместе с их хранителями. Соль и Мани, съеденные варгами Хати и Сколем, погрузили весь мир во тьму на многие дни. В живых остались лишь единицы. Но вот закончился Рагнарёк и возродилась Звезда дневная в дочери своей порожденной, что восстала уже из-за твердой земли, пойдя путем, обратным пути ее матери Соль, всходившей из-за моря. И вскоре вновь наступит Рагнарёк, и вновь дневное светило поменяет свой ход, и будет так до скончания веков.

Песнь скальда оставила во мне, ребенке, неистребимую тягу к тайному. Теперь неизвестность манила сильнее, чем красавица-жена и спокойный домашний очаг. К тому же никто, кроме Хельги, так и не тронул моего сердца, но она отдала свое Годфреду. Теперь, по прошествии времени, я понимал, что она сделала мудрый выбор.

Давно мы решили с отцом идти на всеобщий летний тинг, который собирал верховный конунг Олаф Трюггвасон. Младшие братья-близнецы должны были уже этим летом получить свои браслеты от ярла. Они довольно хорошо владели луком и копьем, так что мать и сестры оставались под надежной защитой. Впрочем, отдаленность нашего поселения практически исключала появление разбойников или нидингов, да к тому же большая часть мужчин оставалась в домах.

Переход должен был занять почти неделю – времени вполне достаточно, чтобы раскрыть свой план отцу и узнать его мнение. Я высоко ценил его суждения, понимая, что незрелая юность всегда уступает мудрости прожитых лет. Я преклонялся перед его богатым жизненным опытом и рассудительным умом, в то время как сам часто был подвержен вспышкам чувств, мешавшим принимать правильные решения.

Вот о чем я думал, пока отряд пробирался к дому. Даже всеобщее веселье, неизменно сопровождавшее возвращение охотников, не смогло развеять печальный налет моих дум. Лишь завидев у ограды родные лица, я почувствовал, как тоска уступает место чистой радости. Мама со старшей сестрой и двумя младшими, окруженные громкими голосами и смехом близнецов, вышли встретить нас.

Мама. Лучшая женщина в моем мире. Если бы мне посчастливилось встретить девушку, хотя бы наполовину обладавшую ее достоинствами, я сочетал бы себя союзом с ней без раздумий. Несмотря на годы и количество детей, она сохранила девичью гибкость и проворность. Ее изящная, легкая грация обманчиво скрывала крепкое телосложение, сочетавшее в себе прочность вяза и податливость березы. В голубых глазах янтарными вкраплениями светились доброта и глубокая житейская мудрость. Темно-рыжие вьющиеся волосы с медным отливом свободно рассыпались по спине до самых бедер, и лишь несколько косичек спереди открывали лицо с задорной россыпью веснушек. Но внешняя женственность мгновенно исчезала, стоило столкнуться с опасностью. Мать не была воительницей, рвущейся в бой, но была стремительной и яростной защитницей, способной противостоять любому разбойнику, посмевшему переступить порог нашего дома.

В юношеские годы Ульф Бесшумный, мой отец, побывал в крупном походе на Британские острова. На обратном пути он познакомился с матерью, находившейся среди прочих захваченных рабынь, а по приезду выкупил её и даровал свободу. Она не вернулась в Ирландию, где её, сироту, когда-то отдали замуж за нелюбимого. Она выбрала моего отца и Норвегию. Много раз я слышал их историю, ребенком упрашивая рассказать её снова и снова долгими зимними вечерами. И каждый раз она звучала так, будто я слышал её впервые. История любви. История выбора. История двух жизней, ставших единым целым.

Замечая, как смотрят друг на друга отец и мать, видя, как он обнимает её и вдыхает запах волос после недолгой разлуки, я чувствовал, как вокруг них волнами расходится любовь, окутывая и нас, их детей. И в этот миг я особенно остро осознал всю тяжесть своего решения. Возможно, после ухода я больше никогда не увижу родных, близких – самых дорогих моему сердцу людей.

Ткань жизни

Наступил день, когда мы выдвинулись с отцом и еще несколькими мужчинами на всеобщий тинг в Нидарос. Переход предстоял пеший и тяжелый. Мы взяли с собой груз из самых ценных мехов, клыков, рогов и костяных плашек, рассчитывая выгодно продать их на рынке или обменять на необходимые в быту вещи и подарки для родных.

Не так часто мы покидали родные места ради торговли в соседних поселениях, а в настолько крупном городе я и вовсе никогда не бывал. Поэтому, несмотря на затаившуюся в душе грусть от разлуки с семьей, я испытывал радостное предвкушение. Пытался представить, как выглядит оплот конунга всей Норвегии, какие диковины мне доведется там увидеть и каких людей встретить – ведь в Нидарос прибывали купцы чужих обычаев и обличий из южных и восточных стран.

Первые два дня пути мало отличались от обычных охотничьих походов. Места вокруг оставались знакомыми и хорошо изученными. Выждав удобный момент, я решил переговорить с отцом о своих планах.

— Что ты скажешь, отец, о моем решении? – спросил я, когда закончил рассказ. – И как мне понять, правильный ли выбор я делаю? Вдруг моя задумка глупа и неоправданна?

— Я ждал от тебя этого разговора еще целое лето назад, – грустно усмехнулся он, – и удивлен, что ты скрывал свои думы так долго. Когда я отправился в первый поход, я был моложе тебя. Но у меня не было выбора. Ты знаешь, что моя мать, твоя бабушка, умерла, когда я был еще ребенком. А дед твой, хоть и слыл хорошим воином, отцом был никудышным. Оставив меня в доме своего брата, кузнечного мастера, он уплыл в Исландию и больше не вернулся – Великий змей в ярости потопил их корабли. Как говорил мой дядя, разгневался Ёрмунганд за то, что не принесли ему жертву как положено. Многие воины в том походе приняли христианство, предав истинных Богов и променяв их на ложного бога англикан.

Отец замолчал, погрузившись в воспоминания о давних временах. Сколько я его помнил, он всегда был немногословен, предпочитая молчание пустым речам, а потому непривычно было слышать от него столь длинное повествование.

— Повзрослев, я стал часто ходить в леса и заслужил свое второе имя, – спустя время продолжил он, и глаза его подернулись пеленой памяти. – Но я думал, что, не имея ни собственности, ни земли, вряд ли смогу обзавестись семьей и прокормить её. Охотничьим промыслом на покупку надела было не заработать. Я мечтал остаться в родной стране, чьи фьорды, леса и горы искренне любил, и не желал плыть в Исландию, где земли давали столько, сколько пожелаешь. И тогда я решился отправиться на Острова, чтобы испытать удачу. В ту пору ходили слухи о богатых монастырях, где золото и серебро украшали не только книги, но и посуду, из которой ели монахи. К чему им эти богатства, если их бог не требовал жертв и твердил, что ценнее всего – вера?

Там я обрел больше, чем смел надеяться. Там я встретил твою мать. За нее я отдал почти всю свою долю добычи, не позволив никому к ней прикоснуться. Я ни о чём не сожалею, ведь любовь всей моей жизни сама нашла меня. Теперь-то я понимаю, что видел тогда, перед походом, только ярко освещенную тропу. И совершенно не замечал иной путь, скрытый в тумане, который открылся бы мне, будь я достаточно умен оглядеться по сторонам. Я выбрал легкую дорогу, пытаясь убежать от нужды, а не решить её. Предпочел быстрый путь насилия долгому труду и старанию. Из-за этого мне приходилось совершать поступки, которыми я не горжусь. Мне повезло гораздо больше, чем я заслуживал…

На лице отца мелькнула и тут же пропала мягкая улыбка – верно, снова вспомнил о матери.

— Ты должен запомнить одно, сын мой – следуй велениям своего сердца, а не ума. Ум выкладывает камнями дорогу, чтобы по ней было легче ступать. Но само направление выбирает только сердце, на которое не влияют ни страхи, ни сомнения, ни чужие помыслы. Выбирай сердцем, а умом лишь прокладывай путь в выбранную сторону.

На этом наш разговор прервался, поскольку пришло время останавливаться на ночлег. Мне было о чем подумать, а времени впереди оставалось предостаточно, чтобы задать отцу все накопившиеся вопросы.

Ужин наш был прост: вяленая рыба, мясо, пресные лепешки, сушеные ягоды да зерно для каши, а также немного сыра и масла на первые дни. Почти весь груз составляли товары на продажу. С нами не было ни женщин, ни детей, так что скудный рацион не доставлял неудобств – мы привыкли к нему в охотничьих походах. Тратить время на выслеживание свежей дичи не стали, желая быстрее добраться до города. Впрочем, зверья с оттепелью в лесах бродило много, так что иногда нам удавалось раздобыть птицу или зайца, не сходя с тропы, и тогда ужин становился сытнее.

Во время ночевок шаткое перемирие между дикой природой и человеком балансировало на лезвии сакса. Поэтому после трапезы старшие распределяли очередь дозорных для поддержания огня и наблюдения за ночными хищниками – волками, медведями и рысями, которые могли осмелиться приблизиться к человеческой стоянке.

Так прошло еще несколько дней. Мне никак не удавалось поговорить с отцом наедине: он либо уходил вперед в дозор, либо шел со старшими, которые без устали обсуждали насущные дела. Снова и снова они спорили о ночлеге, строили планы на пребывание в городе, гадали, какие тяжбы будут подниматься на тинге и дойдет ли дело до судебных поединков. Высказывали надежды на удачную торговлю и прикидывали, какие припасы нужно закупить. Но на пятый день пути нам удалось немного отстать от спутников и возобновить прерванный разговор.

— Отец, как же мне разделить желания сердца и ума? – задал я мучивший меня вопрос. – Как понять, чье стремление владеет мною сейчас?

— Многие мужи, что гораздо старше тебя, не задавались таким вопросом. Сын мой, ты мудр не по годам, – сказал отец, одобрительно кивнув и хлопнув меня по плечу. – Не иначе как тебе достался ясный разум твоей матери. Я давно видел, что тебе тесно в наших краях, твоя душа жаждет знаний и дальних странствий. Мы с матерью знали, что судьба уведет тебя от нас, и решили не препятствовать, лишь прося Богов, чтобы ты отыскал свой истинный путь. Тот, что принесет тебе счастье.

Неожиданны были для меня его слова. Я-то полагал, что держу свои помыслы в тайне. Но нет секретов от любящих людей, что знают тебя с колыбели, замечают малейшую морщинку меж нахмуренных бровей и видят тень тоски в твоих глазах. Тем временем отец продолжал:

— Не так трудно понять, где желание сердца, а где – ума. Ум всегда ищет и выбирает то, что выгоднее для тебя и твоего тела. Сердце же выбирает бескорыстное благо для тех, кто тебе дорог, даже если ради этого придется пожертвовать собой. Гораздо труднее другое – довериться сердцу, когда оно идет наперекор доводам ума. Прислушаться к себе и поступить по внутреннему стремлению, когда видишь перед собой более легкую тропу. Когда ум строит стены, сердце обращает их в пыль силой своего намерения, – он задумчиво поглядел вдаль, будто пронзал взглядом само время. – Если бы мне дали такой совет много зим назад, узор моей жизни сейчас мог быть совсем иным.

Много мудрости было в его словах, и дальше мы шли молча, каждый погруженный в собственные думы. От размышлений меня отвлекли резкие, холодные порывы ветра. Подняв голову, я увидел, что небо стремительно затягивается тяжелыми тучами, несущимися на нас со скоростью драккаров при попутном ветре. Ожидался редкий в этих местах, но оттого еще более грозный ливень. Мы спешно принялись искать укрытие. Обычно путники останавливались в большой пещере дальше по тропе, но идти до нее пришлось бы слишком долго, а солнце уже скрылось за полотном грозовых туч.

— Идите сюда! – радостно прокричал Орм, указывая на отвесную стену скалы, казавшуюся монолитной.

Но, подойдя ближе, я заметил узкую расщелину, протиснуться в которую можно было только боком. За ней проход расширялся, выведя нас в небольшой, но удобный грот. Старшие принялись шумно обсуждать, как удачно нашлось укрытие, и решать, какие метки оставить на скале, чтобы впредь использовать это место для отдыха. Мужчины строили догадки, веселился или злился Тор, метая молнии и обрушивая гром на землю.

Мы долго не могли уснуть, слушая грохот непогоды. Камень пещеры, нагревшийся за день под солнечным кругом, теперь приятно согревал тела. Глядя сквозь узкую расщелину на вспышки грозы, я думал о Богах, об их неисповедимой мощи и замыслах, непонятных простым смертным – будь ты бонд или могучий конунг. И тогда впервые меня посетила мысль отыскать в Нидаросе вёльву, чтобы спросить, какое будущее уготовили мне Асы. С этими мыслями я и погрузился в сон.

Сквозь дремоту до меня донесся странный шум – одновременно знакомый и неведомый. Открыв глаза, я прислушался, пытаясь определить его природу. Глухой стук прялки и свист веретена я не раз слышал дома, когда мать и сестра пряли шерсть. Но к этому звуку примешивался шелест невидимой листвы и звон – настолько тонкий, что улавливался не слухом, а всем моим существом. Я сел, оглядываясь вокруг. Все спали. Дозорных в эту ночь мы не выставляли за ненадобностью, и, по-видимому, таинственные звуки не разбудили никого, кроме меня.

В дальнем конце пещеры забрезжили слабые отблески света. Но как такое возможно? Я сам лично обошел весь грот с факелом и не заметил ни единого прохода в шершавой серой стене. Не став никого будить, дабы не показаться глупцом, если это дверги решили подшутить надо мной, я тихо встал. Осторожно обходя спящих товарищей, я направился на свет. Дойдя до дальней стены, я увидел еще одну узкую расщелину, точь-в-точь как та, что служила нам входом.

Несколько ударов сердца я размышлял, не разбудить ли отца, но все же решил сначала проверить всё сам. В случае малейшей опасности я был готов закричать, предупреждая остальных.

Продвигаясь боком вглубь скалы, я видел впереди всё тот же неясный свет и слышал странный гул, но выход словно отодвигался от меня. И когда я уже решился повернуть назад, проход внезапно расширился так резко, что я чуть не упал. Увиденное на миг вытеснило все мысли из моей головы. Безграничная, первозданная темнота простиралась вокруг. Но мрак царил лишь мгновение – в следующий миг надо мной вспыхнуло бесчисленное множество звезд, складывающихся в знакомые и неведомые ранее созвездия.

Прямо надо мной раскинул молодую листву исполинский ясень, пронзая небеса могучими ветвями, а землю – корнями. Ствол Иггдрасиля был так широк, что не виделось ему ни конца, ни края, а серая кора была испещрена древними рунами и рубцами прожитых эпох. Листья священного дерева переливались всеми цветами от фиолетового до багрового, отражая в себе сияние разных миров. Под сенью мирового древа у источника сидели три женщины. Колодец был выложен серыми, покрытыми мхом камнями, а вода из него мелкими ручьями расходилась на все стороны света.

Первая из них была стара и сгорблена, ее лицо и руки покрывали глубокие морщины. Медленно, почти завершив свой труд, она тянула седую, узловатую нить из старой, потрескавшейся прялки. Гребень из оленьего рога удерживал ее серебряные волосы. Женщина смотрела только вниз, на свою работу.

Вторая, пребывая в расцвете сил и лет, пряла шерсть быстрыми, уверенными руками. Из-под ее березового веретена, покрытого выбоинами времени, тянулась неровная нить — то грубая, как канат, то тонкая, словно шелк. Длинные густые косы женщины были украшены пылью дорог и сухими цветами чертополоха. Она смотрела прямо на меня.

Третья – юная дева с распущенными волосами – устремила пустой взор вдаль, сквозь время, будто видела то, что лежит далеко за гранью земного мира. Короткие, до плеч, волосы не имели украшений. Свою нить, еще не готовую и не скрученную, она не пряла, а безжалостно рвала, затем связывала узлами и снова разрывала.

Одеты они были в одинаковые темно-серые платья из шерстяных нитей, а рядом с каждой лежали кучки шерсти из шкуры Фенрира, пуха Хресвельг и волос из гривы Слейпнира.

Я понял, что стою перед норнами.

— Крепко же спишь ты, Сигмунд, – сказала Верданди и залилась приятным, мелодичным смехом. – Мы уж думали, не придешь. Хотя данная Богами сила внутри тебя сама стремилась к нам, разрывая нити бытия, чтобы ты мог узнать свою судьбу.

— Знание не всегда помогает так, как того хотят люди, – прошелестел тихий голос Урд, которая продолжала прясть, не поднимая глаз. – Иногда оно лишь сильнее запутывает, вносит сомнения в принятые решения и усложняет выбор там, где он казался простым и легким. Мне ли не знать об этом?

Я и сам не заметил, как подошел ближе. Навесом клубился туман над чернотой колодца. В воздухе стоял плотный, густой запах мокрой шерсти и зелени глухого леса, раздавалось журчание ручьев и тот самый тонкий звон, что разбудил меня. Подняв взгляд, я увидел, что три пары глаз неотрывно смотрят на меня. Богини судьбы стояли перед ткацким станком, где было натянуто полотно из разноцветных нитей. Среди них особенно выделялись две: одна сияла яркой зеленью мха после дождя, другая – золотым блеском, что был ярче полуденного солнца. Нити переливались и тихо звенели.

— Подойди, Сигмунд Ульфссон, и узри судьбу, что так тревожит тебя, – сказала дряхлая Урд, проводя костлявым пальцем по законченной части полотна. – Твоя нить крепка, молодой охотник, как корни самого Иггдрасиля. Не каждому дано разорвать ее. Видишь эти узлы? – она указала на рыжую нить. – Каждый узел – твой выбор. Здесь – твоя первая охота, вот здесь – топор отца в твоей руке. А здесь ты выбрал быть воином-искателем новых земель, а не простым охотником.

Наклонившись, я увидел, что в этом месте рыжая нить становится толще и грубее, превращаясь в канат.

— Но теперь завязывается новый узел, – проговорила Верданди, быстро перебирая пряди. – Смотри! Две нити стремятся соединиться, но никогда не смогут сплестись вместе в узоре твоей жизни. Одна, – она легко коснулась золотой нити, заставив ее сверкнуть, – ведет тебя к Ней. К той, что будет смеяться в твоих снах. Другая, – зеленая нить от ее прикосновения вспыхнула молнией, – ведет тебя туда, где твой топор получит ложное имя, которое останется в легендах. Но твое собственное имя будет забыто. Ее нить могла бы сплестись со всей твоей жизнью, но посмотри дальше, выбор почти сделан...

Богиня откинула часть готовой ткани, и я увидел, как зеленые нити густеют, сплетаясь в узор, похожий на высокие, колыхающиеся на ветру травы. Скульд внезапно схватила золотую нить, и та звякнула, как натянутая тетива лука.

— Вплетешь в свою жизнь золотую нить – и зеленая со временем истлеет, рассыпавшись в прах. Вплетешь зеленую – и золотая, – она щелкнула пальцами, и золотая нить истончилась, – оборвется, исчезнув из твоего полотна и сплетясь с чужой, серебряной. Время выбора близится. Узел должен быть завязан.

Я стоял, наклонившись над полотном так низко, что почувствовал, как золотая нить пахнет медом, весенними цветами и дымом очага, а зеленая – морем, железом и сырой землей.

— Неужели у меня нет другого выбора?! – воскликнул я. – Вы же Богини, подскажите мне правильный путь!

— Мы не решаем. Мы только прядем, – хрипло рассмеялась Урд.

— Не выбирать – тоже выбор. Но тогда мы отпустим обе нити, и они станут пепельными, как туман над болотом, а жизнь твоя останется пустой, невзрачной и полной вечных сомнений, – добавила Верданди.

Скульд наклонилась ко мне так близко, что я увидел свое отражение в ее пустых глазах, и прошептала:

— Великая любовь сделает тебя простым человеком. Свершение великих дел оставит тебя невидимой тенью в сагах и легендах потомков. Решай, что выбрать, когда придет час. Но знай – этот выбор ляжет только на твои плечи, и никто не должен помогать тебе, иначе ты погрязнешь в вечных сомнениях.

В ее глазах осталась лишь непроглядная тьма.

В этот миг меня разбудил отец.

— Долго же ты спал. Наверное, снились приятные сны? – посмеивался он, доставая наш скудный завтрак, пока я умывался холодной водой, набранной в чашки во время ночного дождя, и чистил зубы березовой веточкой, смоченной в травяном отваре.

Я улыбнулся отцу как можно веселее и промолчал. Я понимал, что не могу рассказать ему о своем видении и милости Богинь (и было ли это сном?). А в моей голове глухо, в такт ударам сердца, продолжал стучать невидимый ткацкий станок.

Встреча

На шестой день пути мы добрались до Нидароса. Город открылся нам внезапно: только что мы шли по лесной тропе, а на следующем шаге перед нами уже раскинулась долина с высоты птичьего полета. Красота этого места поразила меня с первого взгляда. Поселение раскинулось в устье реки, которая, извиваясь, впадала во фьорд. Изгиб русла создавал отличную, защищенную от ветров стоянку для кораблей, а тихие воды питали плодородные земли на много миль вокруг. Мой взгляд сразу уловил густые леса недалеко от поселения, наверняка изобиловавшие дичью. Город не считался самым большим в Скандинавии, но был крупным и важным торговым узлом между северными землями, Швецией, Данией и прочими южными странами. Спускаясь в долину, я уже понимал, что такого количества людей, снующих внизу между постройками, я не увижу больше нигде.

В самом городе мы со спутниками разделились. Отец повел меня к дому дяди – жилищу, в котором он когда-то вырос и которое теперь принадлежало сыну его умершего от болезни брата. Поселение дышало смолой, гарью и свежей древесиной. Около пристаней теснились многочисленные драккары и торговые корабли чужеземцев – только что прибывшие, отплывающие или стоящие на ремонте. Деревянные причалы скрипели от тяжести спускаемых и поднимаемых грузов. Повсюду кипела жизнь. Справа слышались бранные крики торговцев, ругавших рабочих за уроненный ящик с ценным товаром. Дробный стук деревянных колодок говорил о том, что где-то поблизости толкли зерно на муку. А прямо перед нами работорговец провел вереницу англов и ирландцев, которых родственники так и не смогли выкупить после набега. Лица пленников не выражали ничего, кроме покорности судьбе, а глаза оставались пустыми и тусклыми в своей обреченности.

Длинные дома, к которым я привык на побережье, здесь почти отсутствовали. Их сменили небольшие квадратные постройки из грубо обтесанных бревен с крышами из коры и дерна. Между ними бегали ребятишки: те, что помладше – с игрушечными деревянными мечами, а отроки – с поручениями от взрослых.

Каждый был занят делом, люди спешили, не останавливаясь ради пустой болтовни, желая успеть как можно больше до заката. Кузнецы пели звоном металла. Прядильщицы шептали шорохом шерстяных нитей, вплетая в корабельные канаты волосы безвременно ушедших дев, дабы защитить мореходов от чар ундин. Плотники и корабельщики переговаривались стуком молотков и топоров. Город существовал как огромный организм: каждый его член выполнял свою работу ради единой цели – выжить.

Пробираясь сквозь толпу, не обращавшую на нас никакого внимания, мы быстро двигались в известном только отцу направлении. Несмотря на мой опыт следопыта, я вскоре запутался в многочисленных переходах и поворотах, но ни на миг не терял бдительности. Почему-то этот город показался мне опаснее, чем глухая чаща с дикими зверями. В лесу все просто: опасность предстает перед тобой лицом к лицу. Здесь же угроза будто пряталась за каждым углом, выслеживая слабую добычу, и ускользала, едва ты успевал обернуться. Ускользала не от страха, а чтобы переждать и напасть, когда жертва расслабится и потеряет бдительность. Мой инстинкт охотника отчетливо чуял незримые глаза, следящие за мной из каждой тени.

Что это было за ощущение? Предчувствие беды. Касалось оно меня одного или являлось скрытой частью самого существа города? Будто чья-то холодная ладонь сжала сердце, заставив его на миг замереть, после чего оно вновь глухо застучало в груди – чуточку быстрее, чем пару вздохов назад. Отец отвлек меня, коснувшись локтя и указывая на возвышенность в стороне от жилых домов. Там стояло строение с крестами на дверях и крыше. Мне не составило труда узнать христианский храм – отец много рассказывал о вере, распространенной у англов, франков и скоттов.

— Я помню на этом месте хов великому Тору и Одину, – тихо, почти шепотом, проговорил отец. – Доходили слухи, что конунг не просто сам принял крещение, но и всячески поощряет новую веру. Но я и подумать не мог, что он осмелится разрушить святилище наших Богов, не страшась их гнева... Пойдем, на улице опасно высказывать такие мысли. Мне нужно поговорить с твоим дядей.

Дальше мы шли молча до самого дома. Хальвдан, как и его отец, был кузнецом. Судя по добротному жилищу, к которому мы подошли, мастерство его высоко ценилось в городе. Длинный дом, протяженностью более пятнадцати шагов, опирался на шесть толстых стволов, не менее двух пядей в обхвате. Крыша, в отличие от большинства соседних построек, была покрыта деревянными дощечками. На отдалении стояла просторная рабочая кузница из камня и бревен, закопченных до черноты.

Сейчас, накануне тинга, кузница стояла безмолвной. Можно было подумать, что она пустует, если бы не приоткрытая в широком проеме кожаная завеса. Отец направился прямиком туда, я двинулся следом, незаметно оглядываясь по сторонам.

— Хальвдан! – воскликнул отец, обращаясь к вышедшему навстречу мужчине могучего телосложения. Его длинные темные волосы были стянуты кожаной лентой в хвост на затылке. – Надеюсь, ты получил мое послание и наш приход не стал для тебя неожиданностью?

— Да, Ульф, – ответил Хальвдан и по-мужски крепко обнял отца, хлопнув его по спине. – Торговец был здесь в конце весны. Не советую тебе больше обращаться к этому человеку. Называет себя добрым христианином, а сам весь вечер намекал, что не станет оплачивать большую часть работы по оковке сундуков – якобы за услугу, что оказал моему брату.

— Да как он посмел! – разозлился отец. – Я ему не только вяленого мяса и рыбы дал в дорогу, но и несколько бобровых и лисьих мехов лишь за то, чтобы он передал тебе весть о нашем прибытии со старшим сыном. Ему даже не пришлось менять путь, ведь по прибытии в город он и так намеревался идти в твою кузницу. Порой мне кажется, что чем громче человек кричит о своей христианской добродетели, тем скорее нужно обходить его стороной – в таких людях нет ни капли этой самой добродетели, – отец покачал головой, нахмурив брови.

— Наше время слишком ценное, чтобы тратить его на подобных типов, не будем о нем. Познакомь меня лучше со своим сыном. Вижу, крепкий малый вырос. А глаза-то, глаза – как янтарь искрят! – пожал мне руку дядя, оценивающе рассматривая мое сложение. – Ну, пойдемте в дом, пообедаем да поговорим.

Мы направились в дом, который я тут же принялся с любопытством осматривать. Хозяин водил нас из комнаты в комнату, показывая, какие изменения он внес в устройство жилища ради удобства жены и детей. Дом состоял не из единой залы, как я привык видеть, а был поделен перегородками. В одной части оказалась кладовая, в другой – кухня с маленьким круглым очагом, чаном для сыра, лавками, прялками и ткацким станком. Третью занимали хозяева во время сна. Самая большая комната, с очагом шагов пять в длину, вмещала лавки вдоль стен, набитые соломой матрасы, а также медвежьи и волчьи меха для отдыха. Такого просторного дома я еще не встречал. Наш был значительно меньше – отец, хоть и считался свободным бондом, владел лишь скромным наделом земли.

Женщины уже хлопотали у огня, попеременно выбегая то на кухню, то в кладовую. Скоро стол был накрыт, и мы с отцом принялись за домашнюю еду, по которой изрядно соскучились за время перехода. Отец лишь изредка задавал вопросы, дядю же дважды просить не приходилось – он без умолку рассказывал новости Нидароса. Пересказывал слухи, что привозили купцы из других стран, и то, о чём многие шептались, но вслух сказать не решался никто. Говорил о притеснении истинной веры в Богов чуждым богом, которого навязывали силой. Если собирался поход из множества драккаров, то выплыть из фьорда разрешалось только принявшим крещение, остальным под любым предлогом отказывали в участии.

Святилища, ховы и ве уничтожались скрытно. Так, однажды ночью неизвестно кем был сожжен хов Тора. Его разрушили и не позволили восстановить, а спустя время на том месте появилась христианская часовня. Несколько жрецов-годи были найдены мертвыми, а убийц так и не нашли.

Слушая рассказ дяди, я твердо решил, что не дам обратить себя в ложную веру. Ни я, ни моя будущая семья не предадим Богов предков. А значит, мои помыслы о поиске новых земель находили под собой все более твердую почву. В голове уже зрел замысел, как уплыть, не принимая крещения: я куплю у торговцев нательный крест и надену на шею. Буду говорить, что уже крещен, а как только драккар покинет берега Нидароса – спрячу его подальше. Спрячу, но не выброшу, вдруг придется притворяться где-то еще. О́дин поймет, что я надевал этот металл ради притворства, и простит меня. Я видел христиан среди купцов в нашем поселении, видел их в большом количестве и здесь. Они всегда пытались выделиться, показать превосходство, вывешивая кресты на всеобщее обозрение. Сила же наших Богов оставалась незримой, но могущественной. Амулеты, что создавали мы, защищали от врагов, но никогда не выставлялись напоказ как символ поклонения. И мы никогда насильно не принуждали никого менять веру, даже рабов. Здесь же, где мою свободу хотели отнять, для меня больше не было места.

Такие думы бродили в моей голове, пока я после обеда учил во дворе трех своих двоюродных братьев метать чекан. Я всегда предпочитал топор мечу и луку. Меч хорош в тесной схватке, но бесполезен на расстоянии. Лук, наоборот, убивает издалека, но подводит в ближнем бою. Топор же способен заменить и то, и другое.

— Неплохо ты управляешься с топором, – послышался сзади голос дяди. – Дай посмотреть.

Я вложил оружие в его протянутую ладонь. Хальвдан быстрыми движениями пальцев ощупал рукоять, простучал лезвие и проверил баланс на ладони.

— Хороший топор. Ваш кузнец делал? Неплохо для мастера из небольшого поселения. Хороший топор, – повторил он в задумчивости, – только без души, неживой. Как, впрочем, и все мои работы в последнее время... Теперь у нас запрещено говорить и даже думать, что вещь у мастера может получиться одушевленной, со своим нравом, способным подстраиваться под человека. Ересь – вот как это теперь называют.

Вернув мне топор, он в глубокой задумчивости ушел в кузницу, не произнеся более ни слова.

Спустя время мы все собрались в доме и стали готовиться ко сну, так как тинг начинался с восходом солнца. Место для всеобщего собрания находилось за пределами поселения, в отличие от площади для внутригородских сходов. Утром мы встали, когда женщины и дети еще спали. Доев остатки ужина, мы вышли из дома и направились к холму, очертания которого виднелись в утреннем свете. Несмотря на ранний час, мы были не первыми. Неясные тени двигались в одном направлении, сливаясь в безмолвную серую реку.

Место для тинга находилось на обширном пологом холме сразу за границей города. Площадка была подобрана удачно – голос говорившего разносился далеко, а естественная возвышенность защищала собрание от внезапного нападения. Вся территория была окружена ритуальными камнями с высеченными на них руническими заклинаниями и оберегами. Эти рунические камни в рост человека должны были не только внушить благоговение входящим, но и показать, что всё происходящее здесь вершится по воле Богов. Мы двинулись к середине площадки, к законному камню. Ближе всего к лагманам и конунгу, в первых рядах, расположились ярлы и хевдинги, представлявшие свои семейства. Далее – бонды, свободные ремесленники и уважаемые воины Нидароса. Именно здесь было наше с отцом и дядей место.

Шагах в тридцати от законного камня я увидел жертвенник. Священный камень стал основанием для большого, в два или три человеческих роста, креста. Издали я замечал его, но думал, что знак новой веры установили рядом со святилищем, но никак не на его месте. Возмущение и ярость вскипели во мне при виде осквернения священного херга. Мелкая дрожь охватила тело, руки сжались в кулаки, отчего вены вздулись, словно корабельные канаты. Тут я почувствовал ладонь отца. Он с такой силой сжал мое запястье, что там наверняка останутся следы, и прошептал:

— Успокойся. Сейчас не время давать волю чувствам.

Я с трудом унял волну гнева. И до самого начала тинга думал о том, как христианский бог, о котором говорили как о милосердном и всепрощающем, принимает то, что вера в него пришла не через добрую волю, а через насилие. В этих думах я не замечал ни разговоров, ни людей вокруг. Очнулся лишь тогда, когда услышал громкий голос законоговорителя, известивший о начале тинга.

Много свободных и знатных мужей присутствовало на этом собрании, много важных вопросов решалось. Именно здесь Олаф Трюггвасон объявил о принятии христианства официальной религией Норвегии. И большинство знати поддержало его – доброй ли волей, угрозами или убеждением. И тут же после голосования, где большинство белых камней по сравнению с черными утвердили этот закон, конунг объявил о запрете на старые обряды. Он приказал разрушить все места поклонения прежним Богам, отстроив на их месте церкви. Наказанием за нарушение закона было объявлено лишение земель, изгнание или смерть – в зависимости от тяжести вины. Были недовольные, были те, кто шептался о предательстве Богов и своей страны, но сделать они ничего не могли, подчинившись большинству. Выбор был жесток: прими крещение водой, или тебя ждало крещение огнем и железом.

Закончился всеобщий тинг, когда солнце еще стояло высоко. Многие, вернувшись в город, приступили к делам. Мы тоже, пообедав в доме, отправились на рынок, чтобы продать товары. Дядя же остался, сразу после нашего ухода скрывшись в кузнице.

Товары, принесенные нами, отличались высоким качеством. Ценные меха горностая, бобра и соболя сохранили поверхность целой благодаря нашей меткости. Здесь на рынке мы могли выручить за них намного больше, чем продавая купцам, заходившим в наше селение. Ведя торговлю, мы повсюду слышали недовольный шепот или громкие одобрительные возгласы при обсуждении того, что произошло на тинге. На наших глазах происходило столкновение старых по-конов и новых за-конов.

Продав шкуры по хорошей цене, мы купили подарки своим близким, семье дяди и некоторые вещи для быта. Самые же редкие шкурки белого горностая, несколько крупных соболиных мехов и огромную шкуру бурого медведя мы оставили для дара конунгу. Попасть к нему лично мы смогли благодаря влиянию моего дяди, старшего кузнеца в Нидаросе. Наша основная цель, ради которой мы и проделали этот путь, заключалась в получении отцом одала – прав на передачу земель по наследству. Но после произошедшего на тинге мы опасались, что наше прошение будет одобрено только при условии крещения. Поэтому заранее обговорили, еще обедая у дяди, что станем делать, если конунг поставит такое условие. У отца, как и у меня, выбора не было – ради семьи мы были готовы на все. Мы решили провести тайное жертвоприношение дичи и меда на блоте с мольбой к Одину и заверить Богов, что все наши слова при крещении будут ложью, что наши сердца останутся верны прежней вере, а жизни мы вверяем их воле и справедливости.

К дому конунга мы подходили успокоенные собственным замыслом, поэтому взгляд наш был прям, а рука тверда. Длинный дом поражал великолепием – более сорока шагов в длину, на всех опорных столбах были вырезаны руны и фигуры священных животных. Вход охраняли вороны Одина, вырезанные с такой точностью, что казалось, будто они наблюдают за тобой. С мрачностью подумал я, что недолго осталось им встречать входящих – вскоре их заменят кресты. Нас остановили на входе хирдменны и заставили ждать, пока они испросят дозволения войти.

Конунг Олаф сидел на троне, искусно вырезанном из цельного куска огромного ясеня. На его груди висел массивный золотой крест с распятым человеком.

— Приветствую тебя, конунг всей Норвегии, – поклонившись, произнес отец. – Пришёл я с дарами. Мехом белого горностая для воротника и шапки твоей жены. Мехом соболя и бобра для воинов твоих приближенных. И шкурой огромного бурого медведя для трона твоего.

— Приветствую и я тебя, Ульф Бесшумный. Да, я знаю, кто ты. Слава о тебе как о великом охотнике доходила и до нас. Немало твоих мехов и я перекупил у торговцев. Чего же ты просишь для себя?

— Прошу тебя дать мне одал и записать мое имя в земельную книгу, – отец говорил с почтением, но не умоляюще. Взор его был направлен прямо в глаза конунгу, внутренняя сила и достоинство светились в его взгляде. Я же стоял на отдалении у входа, не мешая старшим вести беседу.

— Альвхильд, – позвал Олаф. Позвал тихо, но она тут же вышла из комнаты, спрятанной от общей залы деревянной перегородкой. Сразу стало понятно, что все это время она находилась там, ожидая приказов. На поясе ее висела увесистая связка ключей от кладовых – верный знак служанки-ключницы. – Позови рабынь и унеси меха.

И, больше не обращая на нее внимания, опять заговорил:

— Земля – дар Божий, Ульф Бесшумный. И владеть ею может лишь тот, кто признает Христа. Прими крещение, и твое имя впишут в земельную книгу. А когда вернешься в свое поселение, не забудь рассказать о моей милости ярлу, а поселенцам – о своей новой вере.

Конунг улыбался, а я смотрел на него и думал о том, как он коварен. Не так просто обратить людей в новую веру силой, но куда проще – подкупом. К тому же, если мой отец, уважаемый в округе человек, объявит, что принял христианство, остальные будут уже не так сильно настроены против новой веры.

— Я готов, конунг, принять христианство и креститься. Что я должен сделать для этого? – сказал отец после недолгого молчания, делая вид, будто условие застало его врасплох. Голос отца даже не дрогнул, и я в очередной раз подивился его дальновидности – он предвидел подобный исход и подготовился заранее.

— Приходи со своим сыном завтра с восходом солнца в новую часовню, что стоит на холме. На том месте, где раньше стоял хов старым богам.

В этот момент вернулась ключница с рабынями, чтобы забрать у меня меха. Я не обратил на нее внимания в первый раз, сосредоточившись на разговоре отца с конунгом. Повернулся к ней – и сердце мое замерло. Два зеленых глаза, таких темных, будто они поглотили весь свет, смотрели на меня вопросительно в ожидании, когда я отдам шкуры. Медленно, будто мои мышцы замерзли от зимнего студеного ветра, я протянул ношу. Она подошла ближе, разделяя груз между рабынями, и ее длинные волосы цвета темного меда почти коснулись моей руки. И в этот миг я почувствовал запах. Тот самый запах, который я узнал бы среди сотен других, – запах весенних цветов, меда и дыма очага. Так я и стоял, слишком потрясенный, чтобы двигаться. Я мог только смотреть. Передо мной стояла Та, которую сердце мое выбрало раньше разума, золотая нить полотна моей жизни.

— Я вижу, сыну твоему приглянулась моя Альвхильд, – голос конунга вывел меня из оцепенения, вернув к действительности. Взглянув на него, я увидел лед в глазах.

— Красота вашей служанки застала меня врасплох, мой конунг, – произнес я твердым голосом, хотя внутри все трепетало от напряжения.

— Да, она красива. И к тому же умна, знает руны и может слагать мудрые висы. Альвхильд попала ко мне рабыней, но ее ум был так заметен, что я сделал ее своей главной ключницей, даровав свободу, но оставив в услужении.

Темные глаза конунга неотрывно наблюдали за мной. И я понял, что он оставил девушку возле себя не только за редкий ум. В его голосе слышалось раздражение, вызванное подавляемой ревностью.

В разговор, снимая напряжение, вступил отец. Он поздравил конунга со столь ценным приобретением и попросил соизволения идти – мы должны были вскоре отправиться домой, и отец хотел провести больше времени с братом, которого не видел очень много зим.

Мы вышли из дома конунга и направились к дяде. Мне же казалось, что часть моей души осталась там, утянутая в глубокий болотный омут этих зеленых глаз.

Выбор

Я не помню, как прошел остаток дня, а ночь выдалась бессонной. Мысли кружили в голове, словно вороны над полем битвы, а чувства менялись со скоростью рыб, плывущих в горных реках. Память упрямо возвращала меня к священному древу и трем богиням. Я влюбился в Альвхильд с первого взгляда. Но был ли это мой выбор? Что, если я полюбил её не по собственной воле, а потому, что так решили норны? Полюбил бы я её столь же внезапно и безоговорочно, не узнай я тот сладкий запах, что до сих пор мерещился мне во мраке ночи?

Сквозь туман воспоминаний мне снова послышался хриплый голос Урд:

— Иногда знание может усложнить выбор там, где он казался простым и легким...

Пока я не встретил её, мой путь представлялся мне ясным и прямым. Теперь же... Что делать теперь? Под утро я принял решение – разузнаю о ней как можно больше. Попрощавшись с семьей, я вернусь к дяде и стану ожидать драккар для отплытия в Гренландию. Тогда-то и попытаюсь поговорить с ней, узнать поближе. Полюбило мое сердце мимолетный образ или фюльгья указала на истинную долю, которая не заканчивается с концом земной жизни? Это мне еще предстояло узнать.

Приняв решение, я спокойно уснул. Вскоре отец уже будил меня – пора было собираться в церковь. С тяжелым сердцем, молча, мы направились к часовне.

Это было первое христианское прибежище в Нидаросе. В его основании лежали серые камни, служившие фундаментом прежнему храму Одина и Тора. Сама постройка была деревянной, из свежеоструганных досок. К двери прибили железный крест, однако ручка под ним почему-то напоминала молот Тора.

Войдя, мы увидели священника. Он стоял на коленях перед алтарем, обратив взор к искусно вырезанному распятию, которое, несомненно, стоило немалых денег. Не обращая на нас внимания, престр продолжал молиться. Мы молча застыли у дверей в ожидании доверенного от конунга, который должен был засвидетельствовать выполнение уговора ради предоставления отцу одала. Время шло, мы ждали. Из любопытства я принялся осматриваться.

Часовня состояла из двух комнат: вторая, поменьше, служила священнику жилищем и была отгорожена плотной занавеской, а большая зала шагов десять в длину имела всего одно узкое окно и пустовала. Посередине стоял лишь просторный чан с водой, да в восточной стороне высился алтарь, у подножия которого и замер священник в раболепной позе. Тут дверь со скрипом отворилась, и вошла Альвхильд в сопровождении хирдменна конунга.

— Престр Фридрех, – тихо окликнула священника девушка.

Тот кивнул, но продолжал молиться еще несколько минут. Наконец он поднялся и повернулся к нам. Поманив нас рукой к чану, престр на ломаном скандинавском языке велел опуститься на колени, а сам забормотал слова на незнакомом наречии. После того как мы произнесли чуждые клятвы об отречении от старых Богов, нас трижды окунули с головой в воду. Не поднимаясь с колен, мы позволили повесить на себя простые металлические кресты, после чего смогли покинуть душную залу. Священник в то же мгновение вновь опустился перед алтарем и зашептал молитву.

Выйдя на улицу, мы с удивлением обнаружили, что уже наступило позднее утро, и повсюду сновали люди, занятые своими заботами. Мы шли следом за Альвхильд, а безмолвный хирдменн замыкал наше небольшое шествие по направлению к дому конунга. Там законоговоритель должен был вручить отцу рунический камень, подтверждающий права на землю.

— Приветствую тебя, Альвхильд, – произнес я, решив догнать девушку. – Ты с самого утра не проронила ни слова. Разве конунг запретил тебе говорить с нами? И почему именно тебя послали засвидетельствовать наше крещение?

Я был рад, что её вольное положение позволяло мне говорить с ней свободно, без лишних условностей, но все же немного смущался своей смелости.

— И я приветствую тебя, Сигмунд, – улыбнулась она в ответ. – Нет, никаких запретов не было. Но каких слов ты ждал от меня? Мы ведь едва знакомы, а наши жизни слишком разные, чтобы сплестись в общую нить. Разговор ради разговора имеет такую же ценность, как мех, подпорченный молью. А послал меня конунг лишь потому, что его верный херсир сейчас находится в отъезде по важному делу.

Я слушал её, не переставая восхищаться правильными чертами лица, негромким мелодичным голосом и улыбкой, сияющей добротой. Блеском глаз и легкой походкой она почему-то напоминала мне мать. Мне сразу стало понятно, что она происходит из знатного рода – об этом говорили горделивая осанка, мягкость манер и грамотная речь. Возможно, Альвхильд была не просто ключницей, но и незримой советницей конунга – Олаф с такой гордостью описывал её ум, словно она была его кюной. Я ошибся, принизив изначально её долю. Теперь понятно, почему конунг рассердился, заметив мое внимание к ней. Ведь по праву свободного мужа и при согласии самой Альвхильд я мог выкупить её из услужения.

— Разговор для тебя всегда должен быть наполнен смыслом? – ответил я ей улыбкой. – Но ведь смысл есть в каждой беседе, только ценность его у каждого своя. Кому-то и горностаевая шапка не по нраву, а нищему и побитая молью покажется лучшим даром. Но скажи, почему ты считаешь, что наши пути не могут лечь рядом?

— Ты слишком напорист и самоуверен для столь молодого юноши, – рассмеялась она, и смех её показался мне музыкой, которая могла звучать только в чертогах Фрейи. Лукавые искорки в глазах напомнили звезды, которые мне довелось увидеть над древним Иггдрасилем. – Что общего может быть между охотником, проводящим всё время в лесах, и женщиной, стремящейся к суете крупного города? Стремящейся внести свой вклад в справедливое будущее народа, если ей выпал редкий шанс советовать конунгу, – последнее она произнесла уже шепотом. – Если я могу влиять на судьбы людей, то во благо их я должна находиться там, где могу быть полезной. Жить лишь ради себя, когда тебе дана власть – несправедливо и эгоистично.

При последних словах тень печали пробежала по её лицу, а глаза потухли, став темнее обычного. Но мрачная мысль пронеслась быстро, словно олень, убегающий от волка в степи. И вот на меня снова смотрели чарующие глаза – с любопытством и затаенным интересом.

— Власть развращает всё, с чем соприкасается... Вот и ты уже гордо разделяешь нас, определяя союз со мной как невозможный лишь потому, что я не знатен, – в моем голосе скользнула обида, которую я не смог сдержать. – Но я сын свободного бонда и волен пойти любым путем, усердно трудясь или ища славы в походах. И разве рожденный в семье охотника обязан сам становиться охотником? Мои цели другие. Я открою их тебе – они устремлены на запад, в сторону неизвестных земель. Туда, где я смогу получить собственный кусок земли и проявить себя, заслужив почет своими трудами, а не наследованием.

— Прости мои слова, Сигмунд, – со смущением произнесла девушка. – Ты прав, я оскорбила тебя незаслуженно. Но неужели ты полагаешь, что так просто променять прочную долю здесь, рядом с конунгом всей Норвегии, на зыбкие надежды? На веру в то, что где-то там существует пригодная для жизни земля? Здесь я хотя бы точно знаю, что мои советы несут людям добро, обуздывая жестокость Олафа. А там... что может ждать меня там?

— Сегодня власть есть, завтра её нет. Сегодня ты личная советница конунга, а завтра можешь стать рабыней его врагов. Разве это прочная доля? События на тинге не прибавили популярности конунгу. А там тебя ждет свобода и счастье рядом со мной. Когда я доберусь до тех земель и построю дом для тебя и наших детей – я вернусь за тобой!

— Ты говоришь так, будто заведомо знаешь, что наши судьбы сплетены вместе. Но мы ведь совершенно не знаем друг друга! Ты мне нравишься, Сигмунд. Но не более. К тому же влечение тел не определяет домашне счастье.

Я не успел ничего ответить, хотя в голове моей теснились невысказанные слова, словно пчелы в переполненном улье – мы уже подошли к дому конунга, и нас провели внутрь. Выйдя вскоре с полученным руническим камнем, мы направились к дяде. Отец по обыкновению ни о чём меня не расспрашивал, хотя видел наш разговор и не мог не заметить моего интереса к девушке.

Остаток дня мы провели в разговорах и домашних делах, наслаждаясь уютом дядиного дома. И чем сильнее видели счастье его семьи, тем сильнее скучали по своей.

В один из подобных вечеров я спросил у Брунгильды, знает ли она что-нибудь о судьбе ключницы конунга. И она поведала мне историю её жизни. Альвхильд, так и не назвавшая своего истинного имени, была дочерью предводителя русов – храбрых и мудрых мужей восточных земель. После одного из походов на восток датскому конунгу привели в дар молодую рабыню, красотой и гордым нравом не уступавшую знатной кюне. Была она девой, едва покинувшей возраст девочки, но уже умела читать руны, знала наш язык и секреты знахарства. Выкупить её никто не смог, так как вся семья её была убита в бою. Они сражались насмерть, никто не захотел становиться рабом. Даже жена князя, сверкая зеленью глаз, увела за собой четырех воинов, поцарапав их отравленным лезвием – она боролась как дикая кошка, пробираясь к младшей дочери, не иначе как желая забрать её с собой, чтобы та не досталась врагам. Красота девочки так поразила воинов, что они решили преподнести её нетронутой самому конунгу Дании. Там она и жила, изучая наши обычаи. Сам датский конунг Свен Вилобородый вскоре преподнес её в дар конунгу Олафу в знак перемирия. Красота и ум девушки поразили Олафа, который сделал её своей служанкой-ключницей и, как поговаривали, личной советницей.

Узнав об этом, я потерял покой. Мое сердце рвалось к ней, но разум твердил, что близкая к конунгу дева не посмотрит на безродного охотника. Однако Боги, завязавшие узел на моем полотне, сами вели меня вперед.

Два дня спустя случай свел нас вновь – у самой кузницы Хальвдана. Кюна отправила Альвхильд забрать партию новых инструментов для женского рукоделия, и она пришла в сопровождении двух рабынь. Увидев её на пороге, я выронил чекан, над балансом которого трудился. Дядя ушел в дом за углем, и мы остались в предрассветных сумерках кузницы вдвоем, если не считать рабынь, боязливо жавшихся к стене.

Альвхильд посмотрела на меня, и в её темных зеленых глазах я не увидел былой гордости – лишь усталость человека, вынужденного каждый день укрощать чужую жестокость.

— Ты хорошо управляешься с оружием, Сигмунд Ульфссон, – тихо проговорила она, глядя на лежащий у моих ног чекан. – Мой отец тоже любил боевые молоты. Но он говорил, что настоящий мастер кует топор для защиты своего дома, а не для наживы в чужих землях.

— Я кую его не для себя, лишь помогаю дяде – ответил я, делая шаг навстречу. Запах цветов и меда, едва различимый за гарью кузнечного горна, вновь коснулся моего носа. – У меня нет стремления захватить чьи-то земли, лишь желание жить в спокойствии там, где она не осквернена чуждыми законами.

Она грустно улыбнулась, и этот мимолетный узор на её губах ранил меня сильнее, чем стрела берсерка:

— На западе тебя ждет лишь холодное море и шторма, охотник. Свобода – это красивая сага, которую скальды поют пьяным воинам. В яви же свобода всегда пахнет кровью и одиночеством.

— Проверить это можно, лишь подняв паруса, – возразил я.

Тут из дома вернулся Хальвдан, нагруженный углем, и наш разговор прервался. Альвхильд сухо кивнула, поманила за собой рабынь и ушла, унося с собой тепло своего взгляда. Но эта короткая встреча изменила многое. Я понял, что за её гордой осанкой скрывается раненая, тоскующая по родной земле душа, и эта уязвимость сделала её в моих глазах еще ближе, еще дороже. Теперь я искал встречи с ней осознанно, высматривая её силуэт в толпе Нидароса.

И вот пришло время возвращаться. Брунгильда, жена дяди, передала в подарок матери обережный пояс, который она выткала своими руками, а сестрам — красивые ленты для волос. Дядя же передал подарки братьям — два красивых металлических браслета, которые они должны были надеть в знак становления мужчинами. Браслеты были одинаковыми до мелочей. Даже головы воронов на обоих браслетах мало чем отличались друг от друга. В восхищении отец и я поблагодарили их. А с восходом следующего дня двинулись в обратный путь, встретившись в воротах с нашими спутниками.

Обратный путь пролетел для меня как один день. Я просыпался с мыслями о ней, ложился спать с мыслями о ней, а в моих снах Альвхильд танцевала и смеялась перезвоном колокольчиков. Но как только я подбегал к ней, она тут же оказывалась на десять шагов впереди меня. Даже родные места не принесли мне облегчения. Стук моего сердца стал стуком боевого барабана. Взгляд мой блуждал вокруг, не замечая ничего. Мое тело будто готовилось к битве. К битве за собственную жизнь, но не во плоти, а в разуме.

Возвращение домой было столь же радостным, сколь и печальным. Я понимал, что вскоре мне придется проститься с моими родными, возможно, навсегда. Поэтому каждый день, каждый миг я проводил с семьей. Мать, сестер и братьев я известил о своем решении в тот же вечер. Сестры начали меня отговаривать, братья же были в восторге. Мой дальнейший путь представлялся им путем героя, который чуть ли не каждый день совершает подвиги и возвращается в сиянии славы. А затем забирает их с собой на новые подвиги и открытие все новых земель. Мама молча выслушала меня и так же молча обняла. Слова были лишними, мы оба знали, что наши пути расходятся, и мы оба знали, что любовь друг к другу навсегда останется в наших сердцах. Ко дню расставания она вышила на моей рубашке обережный узор своих предков кельтов. Он должен был не только защищать меня от злых духов и всех стихий, но и от людской подлости. Жаль только, что он впоследствии не защитил меня от самого себя.

Оставшееся время прошло быстрее, чем я ожидал. Но если приходится перерубать связь с прошлым, то нужно сделать это точным и метким ударом, не оставив себе шанса повернуть вспять. Тот, кто постоянно оглядывается назад, стоит на месте, так как взор его не видит путь возможностей перед собой, а видит лишь путь сожалений позади себя.

И вот, попрощавшись с родными, я отправился обратно в Нидарос. А внутри меня крепло убеждение, что я больше никогда не увижу родных мест. Я шел и пытался оставить в памяти каждый кустик, дерево, холм. Вдыхал свежий, напоенный цветами, травами, лесом воздух, сохраняя память о его вкусе. Но в то же время я чувствовал легкость. Ту легкость, которая идет в ногу с тобой по пути, к которому ты решился. И, сделав первый трудный шаг, каждый последующий шаг делать все проще.

По прибытии в Нидарос меня ждал неожиданный и оттого еще более удивительный подарок. Дядя сделал для меня боевой чекан, который был удобен не только в ближнем бою, но и имел отличную балансировку для метания на охоте. Я подозревал, что он знает секретные техники ковки металла, которые и позволяют ему создавать прочные и надежные инструменты, оружие и подковы. Сам дядя рассказывал, что его отец много странствовал по южным землям за пределами Скандинавии. Думаю, там он и узнал методы обработки металла, решив стать кузнецом.

Это был прекрасный и в то же время опасный топор. Он лег в руку так естественно, будто сам был продолжением руки. Гладкая рукоять, обтянутая кожей тюленя, лежала в руке крепко, не соскальзывая. Само лезвие тускло поблескивало, будто впитывая, а не отражая солнечный свет. Взяв топор в руку, я сразу почувствовал его особенность, его магическую силу. От изумления и восхищения я не мог вымолвить ни слова, дядя же тихо сказал:

— Это последний и самый лучший боевой чекан, который я ковал с помощью наших Богов и магии уходящего мира. Конунг выбрал меня своим кузнецом и не оставил мне выбора. Два дня назад нас с семьей крестили. Знай, Сигмунд, что топор выкован из небесного железа под взорами Богов и закален в крови знатного хевдинга, который не захотел принять христианского Бога, за что был лишен имущества и приговорен к смерти. Это был храбрый старый воин. Увидев его прикованным к позорному столбу, я спросил у него разрешения использовать его чистую, незапятнанную кровь, и он дал согласие.

Три ночи я ковал топор при полной луне. И иногда мне казалось, что сами дверги и альвы стучат рядом со мной по наковальне. А моя рука — это рука самого Велунда. Топор этот может с одинаковой легкостью разрубить пух и камень, лезвие его не тупится и не ржавеет, а кровь врага он впитывает в себя, становясь в битве легче перышка и защищая хозяина. Он обладает своей волей, и если посчитает тебя достойным носить его, то будет помогать тебе в битве или на охоте и всегда вернется в твою руку. Иначе же станет так тяжел, что ты не сможешь его даже поднять. Но знай: если ты достанешь его, то не сможешь вложить обратно, пока он не напьется крови. Все наши ритуалы караются теперь смертью и объявлены вне закона. Так пусть же этот топор оставит свое и твое имя в сагах и висах как символ нерушимости истинной веры, как оружие великого охотника или воина-завоевателя. И не будет он уничтожен ни рукой человека, ни временем.

Принял я дар от дяди с благоговением и почтением, так как понял, что не просто так этот топор Боги вложили мне в руки. Самонадеянно думал я тогда, что получил знак от них, благоволящих моему будущему путешествию.

Следующие несколько недель прошли в ожидании, когда же появится драккар, плывущий на запад. Я пропадал в местных лесах – на охоте, не связанный семьей я заходил дальше прочих в глушь, где водилось много ценного зверья. Каждый бросок топора был точен, метал я его с расстояния в десять или тридцать шагов. И при каждом ударе о дерево, когда я тренировался, или о дичь, которую он настигал, слышался тихий звон, словно топор пел свою, понятную только ему, песнь.

И вот жизнь дала мне шанс (или искушение?). К концу лета в город приплыл Лейф Эрикссон, сын Эрика Рыжего, для налаживания торговых связей и выражения почтения конунгу Норвегии. Лейф принял от него христианство и теперь планировал вернуться домой для его распространения среди норвежцев, живущих на землях Гренландии. Это был мой шанс уплыть на остров, чтобы узнать более подробно о новых землях на западе. Но это был ясный путь до того, как я встретил Альвхильд. Раньше меня ничего не удерживало в Норвегии, теперь же я чувствовал, что привязан к родной стране крепче корней древнего ясеня, что держат его в земной тверди.

Каково же было мое удивление, когда в людской толпе на рынке я увидел ту, что снилась мне всё это время. Она пополняла продукты для кладовой конунга. С удовольствием я заметил, что она рада мне – на её лице мелькнула и пропала довольная улыбка, а глаза, встретившись с моими, в смущении опустились. В этот раз между нами уже не было ледяной стены – прошлый разговор у кузницы растопил её.

— Я купил тебе подарок, – радостно сказал я ей вместо приветствия, доставая гребень из цельной белесой кости редкого животного из южных земель.

— Я принимаю твой подарок, – ответила она, любуясь красивой работой, ведь вся поверхность гребня была украшена мелкой и изящной резьбой в виде цветов и листьев. – Но не думай, что это что-то значит! – тут же добавила она, метнув на меня подозрительный взгляд темной зелени.

— Я и не думал обязывать тебя своим даром, – я невольно улыбнулся. – Просто увидел его и подумал, что он напоминает мне об удивительном цвете твоих глаз.

Она улыбнулась в ответ, и я почувствовал, что именно ради такой женской улыбки совершались все подвиги наших предков. Мое сердце перестало существовать как отдельная часть меня – теперь оно принадлежало ей. От её настроения оно теперь могло болеть или трепетать от радости, сжиматься в страхе или расширяться, вбирая в себя любовь. Взглянув в её глаза, я увидел там отражение неясной волчьей тени. Мой фюльгья, воплотившийся в волка, дал мне верный знак. Больше не было сомнений. Рядом со мной шла та, которую я нашел бы среди тысячи звезд, которая стала смыслом всей моей жизни. Любовь переполняла меня, не оставив места в груди для воздуха. В этот момент я понял, что наши души неразрывно связаны и что она, узнав меня ближе, полюбит меня так же сильно, как я её, ведь вместе мы создавали единое целое.

— Я хочу свободы для себя и своих детей. И я зову тебя уплыть вместе со мной. Зову тебя построить наш новый свободный мир, – сказал я на одном дыхании и с замиранием сердца ждал ответа. Несмотря на краткость знакомства, она не могла не почувствовать того же притяжения наших душ – почти ощутимого, которое, казалось, можно было потрогать руками. И я потрогал, коснувшись её волос кончиками пальцев, отчего они мгновенно онемели.

— Он меня не отпустит, – тихо, еле слышно произнесла она.

— У него нет выбора, он сам себе его не оставил, освободив тебя от рабства. Я выкуплю тебя, чего бы мне это ни стоило.

— Но, Сигмунд, зачем тебе уплывать в неизвестность? Глупо думать, будто есть земли, на которых никто не живет. Вы можете не вернуться оттуда. Разве мы не можем остаться здесь, в Норвегии, или вернуться на мою Родину и жить просто и мирно?

Она подняла на меня глаза, в которых я увидел надежду, в которых я увидел саму судьбу. Ту жизнь, которая ждала меня с ней, наполненную любовью, радостью и смехом детей. Этот миг стал началом моей новой доли, потому что в её взгляде я прочел взаимность. Наши сердца, слушая шепот душ, не нуждались в том, чтобы физические тела узнали друг друга лучше. Они видели дальше, чем глаза, чувствовали сильнее, чем тело, знали больше, чем мог представить разум. Сомнений больше не было. Я сам полюбил эту девушку, а Богини лишь предсказали мой выбор. Я решил остаться.

Последняя стрела

Пока мы разговаривали, я шел с Альвхильд к дому конунга. И вот я опять стою на его пороге, но теперь не как безмолвный сопровождающий, а как проситель. Чувства бурлили во мне, словно горная река в половодье. Но как водный поток теснится в каменных берегах, так и я запер свои переживания в тисках здравомыслия, не выдавая волнения ни единым жестом, ни словом, ни взглядом.

Думать нужно было быстро, принимать решение – еще быстрее. Если Олаф поймет, какие истинные чувства руководят мною, я никогда не увижу Альвхильд рядом с собой. Если же он решит, будто мной движет лишь слепая прихоть плоти, у нашего будущего появится призрачный шанс. Конунг наверняка завысит цену выкупа, но я был готов ко всему. Все эти мысли пронеслись в голове за то время, что я ждал дозволения пройти в общую залу. И вот я опять стою перед ним. Но в этот раз на моей шее, поверх куртки, висит кусок металла в виде креста, который я надел перед самым входом. Маскироваться умеют все хорошие охотники.

Рядом с конунгом сидел незнакомый мне человек с волосами цвета спелой пшеницы. Приятные черты лица располагали к себе, а молодость вызывала уважение. По почтению хирдменнов я понял, что вижу перед собой Лейфа Эрикссона, сына вождя Гренландии, уже снискавшего славу умелого мореплавателя и удачливого купца.

После обмена приветствиями конунг перешел сразу к делу:

— Не ожидал увидеть тебя так скоро, Сигмунд Ульфссон. Неужели ты решил сменить тишину своего берега на шум большого города? Может, хочешь стать одним из моих личных охотников?

— Благодаря вашему мудрому правлению, конунг, Нидарос процветает, а выстроенные стены внушают страх – мало кто рискнет напасть на эти рубежи. Рынки полны диковинных товаров, о которых я даже не слышал, а кораблям у пристаней нет счета. Меня так поразила столица, что я решил погостить у дяди – быть может, я смогу найти занятие, которое мне больше по душе, чем охота.

— Я согласен с тобой. Мой город действительно впечатляет. Удача улыбнулась мне, когда я облюбовал это место, – довольно ухмыльнулся конунг. Как и любой самоуверенный правитель, он был падок на лесть. – Но зачем ты пришел сегодня? Какое дело привело тебя?

— У меня к тебе два дела, конунг. Первое – узнать, нет ли намеченных боевых или торговых походов в чужие земли. Мне бы хотелось повидать мир и пройти по водам океана, – я специально первой озвучил старую цель, от которой уже отказался ради любимой, чтобы преувеличить её значимость перед истинным намерением. – А второе дело таково: я хотел бы выкупить у тебя служанку, которая приглянулась мне в прошлый раз. Ту, что присутствовала при моем крещении – красота её не оставила меня равнодушным.

Вскользь упомянув про крещение, я не только напомнил Олафу, что мы с отцом без раздумий приняли его бога, но и привлек внимание к тому, что видел девушку лишь однажды – а значит, у меня не могло быть к ней глубоких чувств. Я стоял и спокойно смотрел в глаза правителю.

— Молодое сердце горячо, раз ты готов взять в жёны ту, которую видел мельком, – рассмеялся Олаф. – Тебе повезло, оба твоих дела могут решиться быстро. А уж я знаю, как нетерпелива юность. Если Альвхильд даст согласие, я назначу цену. Но знай, молодой охотник, что она уже дважды отказывалась от свободы, так что мне даже не приходилось называть выкуп. А с первым делом и того проще: через два дня я собираю пир на площади в честь Лейфа Эрикссона, который принял из моих рук святую веру и станет божьим посланником в Гренландии. Ты можешь отправиться вместе с ним. Лейф не задержится дома, он хочет отыскать ту землю, о которой говорил Бьярни Херьюльфссон. Я дам драккары и пятьдесят лучших воинов. Хороший следопыт пригодится при исследовании неизведанных берегов. Если новые земли окажутся плодородны, ты сможешь стать ярлом и получить одал. Думай, Сигмунд. Ответ твой выслушаю на пиру.

За всё время нашего разговора Лейф не обронил ни слова, но теперь, когда я уже повернулся, чтобы уйти, негромко произнес:

— Хорошие охотники в походе важны не меньше, чем опытные воины. Я надеюсь, твой ответ будет утвердительным, Сигмунд, сын Ульфа.

Кивнув в знак уважения, я покинул палаты и направился к кузнице. А спустя два дня мы с дядей шли на пиршество. В самом начале конунг должен был держать речь о важных новостях. Я шел, а внутри меня засел страх – настороженный, будто дикий зверь. Вернулось то тягостное ощущение, которое я испытал в самый первый день в Нидаросе. Предчувствие угрозы. И если в первый раз эта тревога оправдалась тяжким решением креститься, то сейчас опасность могла быть связана лишь с Альвхильд. Решив не поддаваться слабости, я загнал эти мысли в глубь разума, но они затаились там, готовые явиться при первом же подтверждении беды.

Празднование проходило на главной площади. Были расставлены длинные столы и скамьи, рабы застыли недалеко от хозяев, готовые откликнуться на любое движение руки. Вначале конунг объявил о скором отплытии к новым землям, призывая достойных мужей присоединиться к Лейфу. Не так много людей откликнулись – большинство предпочитало обжитые наделы и верный ремесленный доход призрачным богатствам безвестных берегов. Затем каждый из просителей получал ответ на свое прошение, и мало кто остался доволен. Народное негодование насаждаемой чужой верой выражалось пока в глухом ропоте, но ропот становился громче. Многие свободные бонды были недовольны правлением Олафа, которому за глаза дали имя Олаф Воронья Кость. Ходили слухи, будто в птичнике у него жили прирученные вороны для гадания по костям и внутренностям – ритуалы старой веры, которые он сам же сурово запретил под страхом смерти для всех, кроме себя.

Я был одним из последних, кого вызвали к главному столу.

— Сигмунд Ульфссон, ты хотел выкупить мою ключницу. Что ж, она дала согласие. Но так как она очень ценная для меня служанка, образованная и красивая, моя цена выкупа – пятьсот марок серебра.

Над площадью воцарилось молчание. Такое количество серебра даже за знатную женщину мало кто платил, не говоря уж о служанке. Множество глаз устремились на меня, я же оцепенел, не в силах пошевелить языком. На губах Олафа играла торжествующая холодная усмешка, а в его глазах будто-бы мелькнула серая тень, не принадлежавшая человеку.

— Я принимаю твою цену выкупа и уплачу её, – произнес я негромко, но в наступившей тишине мои слова прозвучали так отчетливо, словно я прокричал их.

Спустя мгновение раздались первые вскрики и смех. Соседи по столу подходили и хлопали меня по плечу, отпуская шутки о безрассудной юности и девах, которые сводят достойных мужей с ума прекрасными глазами. Сделав несколько глубоких вдохов, как учил отец для обретения спокойствия, я отложил дурные думы. Главное – цена была назначена. Альвхильд станет моей женой, она дала согласие. А серебро я достану, чего бы мне это ни стоило.

Начался пир. Много эля и хмельного меда было выпито, много мяса съедено. Я сидел молча, обдумывая свое положение. Чтобы собрать такой выкуп, мне нужно убить сотни медведей или еще больше соболей и горностаев. Сколько зим уйдет на это? И тут я вспомнил о походе Лейфа Эрикссона. Новые земли, покрытые лесами. Берега, где, возможно, высятся богатые монастыри, подобные тем, откуда привозили добычу во времена Рагнара Лодброка и Харальда Прекрасноволосого.

«Подожди! – оборвал я сам себя. – Вспомни про норн, вспомнил ткань своей жизни. Ведь Скульд прямо сказала: выбрав зеленую нить, ты потеряешь золотую. Зачем думать о славе и богатстве, если рядом не будет Её? Не является ли этот путь ловушкой для твоей гордыни?»

Со стороны могло показаться, будто я просто захмелел и поник головой, в то время как внутри меня шел яростный спор с самим собой.

«Но я не выбираю зеленую нить, я выбираю золотую! И чтобы выкупить Альвхильд как можно скорее, я отправлюсь к неизвестным землям. Я видел, как Скульд рвет и соединяет нити будущего – оно меняется от наших решений».

Тут мои мысли прервал грубый голос:

— Эй, охотник! Слышал я, ты приносишь на продажу лишь горностаевые шкурки. С медведем справиться не под силу? Не по зубам добыча! Или ты слишком труслив, чтобы смотреть в глаза опасности, и промышляешь только ловушками? Видать, чекан-то у тебя на поясе висит для красоты?

Я оглянулся и увидел широкоплечего воина, покрытого шрамами. На его шее висело ожерелье из волчьих клыков, плечи укрывала медвежья шкура, а на поясе виднелась широкая петля для секиры. По дикому взгляду я сразу понял, что это берсерк, к тому же изрядно выпивший.

Если бы разум не был занят Альвхильд, я бы промолчал – плохие истории рассказывали о пьяных берсерках. Но не успел я сдержаться, как с моих губ сорвались колкие слова:

— Умный охотник знает, что размер шкуры не всегда определяет ценность меха, а мудрый воин побеждает без лишних ран. Мой же топор всегда попадает в цель – в отличие от твоего, судя по твоим шрамам.

— Ты обозвал меня дураком?! – вскричал берсерк, вскакивая на ноги. – Как смеешь ты оскорблять меня, щенок! Вызываю тебя на хольмганг! Сейчас! И мы посмотрим, чей топор окажется быстрее.

Многие устремили на нас взоры, и тут я заметил – берсерк больше не казался пьяным. Взглянув в сторону главного стола, я перехватил пристальный взгляд конунга – его губы чуть заметно изогнулись в насмешливой улыбке. Олаф торжествовал. Я попался в ловушку как последний дурак. Стало ясно: этот воин в любом случае нашел бы повод вызвать меня, ведь конунг щедро заплатил за мою смерть.

Мне не оставили выбора. Отказ от поединка клеймил меня нидингом, и я потерял бы все права, включая право выкупа Альвхильд. Лучшего места нельзя было и придумать – множество разгоряченных хмелем свидетелей встретили клич о хольмганге бурным одобрением. Поединки теперь проводились только до первой крови, исключая смертоубийство, однако я сомневался, что в случае проигрыша останусь жив – точный удар по шее или бедру не оставил бы мне шансов. «Твоя нить крепка» – послышался мне в этот миг шёпот старой Урд.

Пока рабы расчищали небольшую площадку перед конунгом, дядя спешно рассказывал мне о сопернике. За буйный нрав воина звали Гутрумом Безумным. В бою он не отличался хитростью, шел напролом, пытаясь смять противника яростью атаки. Он ни разу не проигрывал хольмганг, забирая у побежденных имущество, а порой и женщин.

Тут к конунгу подошли две женские фигуры, в одной из которых я узнал Альвхильд. Внутри закипела управляемая холодная ярость. На пиру её не было – роль распорядительницы приняла кюна Тюра. Но за Альвхильд послали рабыню, чтобы она явилась к самому началу схватки. Олаф хотел, чтобы она видела мое падение – всё было подстроено. Конунг не оставит меня в покое, и добиться цели я мог, только уплыв и вернувшись со славой.

Лицо Альвхильд было бледным, а глаза от страха потемнели, став похожими на болотную пучину. В самой глубине её зрачков на миг отразился силуэт волка – мой фюльгья. Прошептав ей одними губами «люблю», я отвернулся и пошел к черте.

О правилах договорились быстро: из оружия – топоры и только один щит, без возможности замены. Проигравший выплачивает победителю две марки серебра. Берсерк громко хохотал, осмеивая мою молодость и в такт какому-то своему ритму стуча секирой о щит. Я молча стоял, ожидая клича. У меня был лишь один шанс – атаковать первым, превзойдя его в быстроте и ловкости, чего Гутрум от меня не ожидал.

Мы застыли друг напротив друга. Чекан в моей руке пульсировал в такт сердцебиению, пальцы крепче сжали рукоять, обтянутую кожей тюленя. Раздался призыв к началу боя. Берсерк стал медленно обходить меня справа бесшумной походкой рыси, из его груди вырвался рык дикого зверя. Немного времени понадобилось мне, чтобы понять: он заходит сбоку, дабы не дать мне защититься щитом от его длинной и тяжелой секиры – Гутрум был левшой.

Времени не осталось. Я бросился на противника по кратчайшей прямой. Попытавшись отвлечь его взмахом щита в лицо, я поднырнул под его занесенную левую руку, целясь топором в бедро. Но я недооценил его реакцию. Разгадав мой трюк, берсерк шагнул в сторону и сместил щит, краем которого чуть не пробил мне голову. Чудом я избежал удара, перекувыркнувшись по земле. Резко вскочив на ноги, я разорвал дистанцию. В глазах Гутрума не осталось насмешки – они пылали яростью так ярко, словно меч Сурта в день Рагнарёка.

Площадь застыла. Берсерк кинулся на меня с грозным ревом, используя щит как таран, а секирой размахивая с неистовством загнанного в угол зверя. Только ловкость следопыта, привыкшего к схваткам с диким зверьем, сохраняла мне жизнь. Долго избегать прямого столкновения я не мог. Воспользовавшись заминкой, когда Гутрум перехватывал поудобнее топорище, я отбросил ставший тяжелым щит и кинулся навстречу его таранному удару. В самый последний миг перед столкновением я прыгнул вбок и вверх. Моя правая нога вскользь ударила в плоское дерево его щита, не задерживаясь на нем, а лишь отталкивая мое тело в сторону. Этот толчок спас меня от лезвия секиры и вынес прямо к неприкрытому правому боку берсерка. Уже в падении, теряя равновесие, я инстинктивно выбросил вперед руку с чеканом. Полукруглое лезвие топорика лишь вскользь задело лицо берсерка, но острая как бритва сталь успела распороть щеку, оставив длинный кровоточащий порез.

Вскочив с земли позади него, я резко обернулся. Я не понимал, то ли я владею топором, то ли сам стал его частью – чекан ожил, вкусив вражеской крови. А вокруг уже поднимался рев толпы. Первая кровь была пролита – хольмганг был завершен.

Недоумевая, Гутрум провел ладонью по щеке, размазав кровь по лицу в боевой раскрас, и посмотрел на меня. В его взгляде больше не осталось ничего человеческого – только слепая смерть. Отбросив щит и перехватив секиру двумя руками, с яростным криком он ринулся ко мне. Времени на раздумья не было. Сделав шаг в сторону и извернувшись под неестественным углом, я ударил снизу вверх прямоо в незащищенное брюхо. Мой магический чекан легко вошел в плоть и с жутким хрустом пошел выше. Он распорол грудину берсерка изнутри, разрезая плоть и ребра, словно мягкое масло .

Стоя на одном колене, я слышал, как позади тяжело упало тело. Руки мои дрожали. Я опустил взгляд: лезвие чекана тускло блестело, впитав всю кровь без единой капли. Впервые я убил человека. И в этот момент понял, что ради Неё убил бы еще сотню без малейших сожалений. Мое сердце очерствело снаружи, но внутри пылало огнем.

План конунга обернулся против него. Множество свидетелей видели, что берсерк нарушил правила хольмганга признать поражение после первой крови, и у меня не оставалось иного выбора, кроме как убить его. Наказание мне не грозило.

Медленно поднявшись под приветственные крики толпы, я повернулся туда, где стояла Альвхильд. На её бледном лице блестели слезы, она готова была броситься ко мне, но сдержалась. Нельзя было показывать силу нашей связи. Вложив в свой взор всю нежность, я повернулся и подошел к конунгу и сидящему рядом Лейфу:

— Я поплыву с вами на поиски новой земли.

И отправился к дяде готовиться к отплытию.

Накануне похода мне удалось встретиться с любимой на рынке, передав ей записку через рабыню. Встреча была болезненно короткой – за Альвхильд теперь следили. Лишь прикосновение рук, пересечение янтарного и зеленого взглядов и несколько слов:

— Я вернусь за тобой. Клянусь перед лицом Одина, что сделаю всё, чтобы мы были вместе.

Спустя день наши драккары уже шли к Исландии, где мы сделали остановку на пути к Гренландии. Я не страдал морской болезнью и первое время наслаждался безбрежностью просторов, но вскоре однообразные дни превратились в серую вереницу. Я начал осознавать, что леса и горы оказались для меня милее моря. Пополнив запасы в Исландии, мы двинулись дальше, и вскоре впереди показались берега Гренландии.

Это была суровая земля, изобиловавшая степями больше, чем лесами. Климат здесь оказался мягким, но свободных наделов, которые можно было бы взять в одал, уже не осталось – ранние переселенцы поделили территорию с местными жителями после затяжной войны. Я был рад покинуть эти берега. Начиная с Гренландии, я стал ощущать внутреннее беспокойство. Время тянулось медленно, я каждый день ходил на побережье, проверяя, как идет подготовка к долгому плаванию, ведь мы должны были запастись едой на путь туда и обратно.

Мысли всё чаще возвращались в Норвегию, к моей семье и любимой женщине. О чём они думают? Представляя их лица, я скрашивал одиночество. Но вот наступил день отплытия. В пути нам не встретился ни один шторм, море оставалось спокойным, что все сочли счастливым знаком и удачливостью Лейфа Эрикссона, дав ему имя Удачливый. Следуя давним указаниям Бьярни, мы шли быстро.

Однажды, когда многие уже заговорили о возвращении, впереди показалась земля. Она быстро увеличивалась, будто вырастая из воды. Густые леса покрывали её склоны, и во мне проснулась надежда на счастливое будущее с Альвхильд и нашими детьми. Мы нашли плодородную землю с ковром высокой травы для скота и лесами, богатыми дичью.

Высадившись, мы обустроили лагерь на случай нападения местных жителей. Проснувшись утром, собрали отряд для исследования берегов. Я истосковался по твердой почве и теперь окончательно понял, что власть и титул ярла не кажутся мне привлекательными. Я хотел простого счастья со своей любимой. Обосновавшись здесь, я вернусь за ней, и мы станем растить детей и внуков.

С такими мыслями я обследовал прибрежную зону. Лейф решил построить здесь поселение, которое станет пунктом встречи кораблей, а сам отправился в обратный путь, чтобы передать новости о Новой Земле. Проводив его, мы занялись возведением домов, уходя всё дальше в леса за древесиной. Прошла зима, и вскоре Торвальд, брат Лейфа, приплыл к нашему лагерю, пожелав обследовать побережье. Он взял меня с собой как лучшего следопыта.

Но Торвальд не был столь везучим, как его брат Лейф Удачливый. Мы впервые столкнулись с местными жителями. И хотя наконечники их стрел были каменными, убивали они не хуже железных. От раны в живот Торвальд вскоре умер. Многие гренландцы испугались и уплыли обратно, мы же остались, чтобы обжить эти земли, полные рыбы, виноградных лоз и диких животных.

Но нас нашли скрелинги. Они явились большим числом, и мы понимали, что нам не выжить. Многие христиане, забыв своего господа, бросались в бой с криками о славе Одина и Вальгаллы. Враги пошли на нас с короткими копьями и каменными топорами. Тут вновь пригодился мой боевой чекан. Он рубил направо и налево кости и сухожилия, с каждым ударом становясь всё легче, а лезвие его блестело ярче прежного без единой капли крови. Скрелинги дрогнули и отступили передо мной. Я увидел, что остался один в живых, а в отдалении стоял самый знатный среди них, судя по краске на лице и одежде, – видимо, сын их предводителя. Он был слишком молод… Стоял и спокойно натягивал свой лук. Я понял, что дикари отступили, чтобы не мешать полету его стрелы.

Подняв взгляд к небу, я не увидел солнца, что еще утром светило весело и безмятежно. А на краю леса, среди серых туманов, стоял призрачный волк-фюльгья. Он оскалился на меня, развернулся и растаял в дымке. И в этот предсмертный миг я понял, что пытался обмануть сам себя, извернув слова норн так, как хотелось мне. Я сделал выбор умом, а не сердцем, которое умоляло меня не расставаться с Ней. Ради Неё мне нужно было остаться в Норвегии и зарабатывать выкуп тем, что умею лучше всего – охотой. Я сам вплел в узор своей жизни зеленую нить вместо золотой.

Глаз только уловил дрожание тетивы, а рука уже метала топор. Это была его последняя стрела, которая всё же нашла цель, ведь сын вождя был отличным лучником.

Последнее, что я слышал, падая на сырую землю – был переливчатый звон колокольчиков Её смеха. Последнее, что я видел – темную зелень Её глаз в высокой траве передо мной.

Где-то на другом конце земли, в Нидаросе, девушка проснулась, вскрикнув от ужаса кошмарного сна, в котором ей в грудь летела смертоносная стрела. Она все поняла и расплакалась.

Эпилог

Вытащили скрелинги топор из головы сына вождя, но не смогли удержать в руках – такой тяжелый он стал. Упал чекан и с легкостью разрубил гранитный камень. Поняли дикари, что чужак обладал великой магией.

И когда вновь приплыл к их берегам Лейф Удачливый со множеством людей, вышли они к нему с миром и привели на место, где лежал топор. И Лейф смог беспрепятственно поднять его. Поняли скрелинги, что перед ними великие воины, способные укрощать могучее оружие, и утвердились в намерении жить в мире. Сам же Лейф не пожелал оставлять у себя чекан, которому не было места в его жизни, отданной христианскому богу.

Встретились конунг скрелингов Вальдидида и Лейф Эрикссон. Изъясняясь жестами, они решили провести обряд и зарыть топор в землю, раз умеет он только убивать. И дали ему ложное Имя. Никто из них и не подумал, что создан был этот топор не для убийства, а для защиты своего дома и добычи. Так и был впервые зарыт Топор Войны. А гренландцы и жители Винланда наладили торговлю, попытавшись жить на одной земле вместе, да только нрав у тех и у других был таков, что ничего у них не получилось.

Чувства и сомнения

Глава 1

Если девица из благовоспитанного семейства древних дворянских кровей наделена от природы красотой, обладает положительным нравом, солидным приданым и при этом весьма обширно образована и выказывает живейший ум, то не пройдет и пары лет, а то и года после её первого выхода в свет, ознаменованного представлением королевскому двору, как она непременно окажется обручена. Этот общеизвестный факт подтверждался не одной сотней помолвок, совершившихся до появления в обществе нашей героини, и, несомненно, подтвердится не меньшим количеством оных после её замужества; и хотя пара последних из перечисленных качеств – а именно избыток ума и излишняя проницательность – способна в глазах некоторых джентльменов снизить значимость всех остальных достоинств, затруднить, а то и совершенно испортить матримониальные дела, это полностью, и даже с излишком, компенсируется её высоко одобряемым происхождением и завидным размером состояния, что делает её одной из самых прелестных невест сезона в глазах расчетливых матушек многих молодых и уже не очень благородных мужей.

Леди Кэролайн Сесил, дочь Джеймса Сесила, 1-го маркиза Солсбери, и леди Эмили Мэри Хилл, будучи младшей из трех сестер, находила в сем обстоятельстве как небольшие неудобства, так и значительные преимущества. Неудобство заключалось главным образом в том, что двери в высшее общество оставались для неё закрыты до достижения совершеннолетия, либо пока старшие сестры не покинут отчий дом, устроив свои судьбы, и поэтому, исключительно ради её же собственного блага, которое она сама ввиду незрелости лет еще не в силах была по достоинству оценить, леди Сесил решила, испросив позволения у супруга и заручившись его разумной поддержкой, отправить Кэролайн в частный пансион благородных девиц. И Кэролайн покинула фамильное гнездо почти на три года, хотя сама она, безусловно, предпочла бы продолжить домашнее обучение под надзором гувернантки – благопристойной женщины доброго и веселого нрава, оказывающей своей воспитаннице всю посильную помощь, на какую только была способна, не выходя, однако, за строгие границы своего скромного положения. Обучение с ней проходило со всяческими приятностями в виде забавных игр или чтения занимательной литературы во время отдыха между занятиями, но при этом оставалось весьма полезным, так как при подобном, попеременно серьезном и легком отношении, что особенно поднимает настроение молодой девицы, едва покинувшей возраст ребенка, любые новые знания воспринимались быстро, понимались легко и закреплялись в памяти надолго.

Преимущество же её положения, сокрытое в тех же строгих условностях высшего света, состояло в том, что Кэрри, как ласково называли её домашние и особо близкие к дому люди, была полностью удовлетворена отсутствием к ней излишнего внимания, ведь она и не стремилась к скорому замужеству. Будущий супруг неизменно представлялся её воображению похитителем священной свободы выбора досуга и занятий, а также весьма заурядным собеседником, способным с глубоким чувством говорить лишь о политике и псовой охоте, разбавляя этот букет скучнейших тем еще более унылыми рассуждениями о юриспруденции, свидетельство чему она видела, предвзято, если судить по совести, среди мужчин своего семейного и дружеского круга. Ведь даже её любимый отец отдавал предпочтение серьезности и практичности предмета больше, чем его духовности, и в прочее время, когда ни одна из тем не заслуживала его внимания или считалась им глупой и поверхностной, когда ум маркиза не занимали государственные и землевладельческие дела, рассматриваемые в Уайтс-клубе или Палате Лордов, он просто хранил молчание, читая газету или очередной ученый труд, коими была полна фамильная библиотека, и лишь прислушивался к разговорам семейства, но не вступал в них, если только к нему не обращались напрямую.

Для Кэрри же политика или законы виделись чем-то приземленным, напоминающим суетливые труды муравьев: едва начинается новый день, и вот уже первые цепочки мелких созданий вьются, усердно трудясь, что-то отыскивая и перетаскивая ради поддержания жизни в огромных муравейниках, которые она неоднократно наблюдала в саду поместья, пока садовник безжалостно не заливал их ядом. Казалось бы, гнездо погибло, но вскоре становится видно, как один, второй, третий муравей начинает суетиться, спасая матку и яйца, – и вот уже в другом конце клумбы вырастает новое жилище. То было существование ради выживания; её же влекло то, что лежит далеко за пределами видимости муравейника – её влекло бытие ради самой жизни: мир за границами родного королевства, путешествия без конечной цели, когда каждый день приносит наслаждение и радость, изучение чужих культур, когда каждый час обретает смысл, и исследования новых мест, растительных и животных видов, в коих заключалась истинная ценность будущего. География, ботаника, зоология – вот были её излюбленные предметы, столь мало ценимые и так явно пренебрегаемые в окружающем её обществе; однако в силу девичей наивности эти науки в её воображении неизменно окрашивали мир в радужные цвета беспечности, свободы и романтических приключений, где героям не нужно задумываться ни о еде, ни о ночлеге, ни о болезнях, а каждое утро знаменуется великим открытием.

В общем и целом, её положение младшей сестры, позволявшее отсрочить замужество и даже дававшее некоторую свободу при выборе будущего супруга, ведь выполнение дочернего долга по укреплению семейных связей ложилось на плечи её старших сестер, обладавших практичностью характера и совершенно лишенных романтических представлений о браке, представлялось ей счастливым. Мысли подобного направления виделись ей весьма привлекательными: а что, если остаться старой девой для света, но верной супругой для своего наилюбимейшего занятия – чтения? Занятия, от которого ей пришлось бы если не отказаться вовсе, то значительно сократить время, выделяемое на него, из-за обязанностей хозяйки знатного дома, принужденной как устраивать многочисленные приемы, так и посещать их ради поддержания безупречной репутации благонравного семейства. Ведь чрезмерное увлечение чтением развлекательной и научной литературы, которая никак не могла пригодиться в обустройстве быта будущего хозяйства, молодой девицей не только не поощрялось, но зачастую активно и громогласно порицалось, если только это не было изучение трудов Томаса Гисборна или Джеймса Фордайса. Часто Кэролайн думала о королеве Елизавете I, которая смогла отстоять женскую свободу, и пример этот занимал её ум особенно отчетливо, ведь свидетельства былой эпохи всегда находились перед её глазами в старом крыле родового поместья, оставшемся от дворца великой государыни, вместе с её вещами, росписью родословной и портретом.

Чтение — занятие, которое при должной рассудительности способно посеять и вырастить в разуме семена остроты мышления и здравомыслия, сформировать и развить образованность, было если не лучшим занятием для молодой девушки, то, в какой-то мере полезным, если бы кто-то разумный взял за труд направлять, поощрять или порицать выбранные молодым умом произведения, но в то же время могло стать злом при заурядных мыслительных способностях и недалёком уме, взращивая в разуме ложные надежды и вялость жизненного бытия. Оно было для Кэрри единственным по-настоящему любимым делом, чуть более дорогим, чем моцион на лошади по живописным сельским пейзажам. Только в книгах находила она вольность воображения, которое уносило её прочь от жизни, казавшейся подчас чужой, – частенько её посещало странное чувство нереальности происходящего, будто должна была она родиться в другом месте, а то и в другом веке. И поэтому, пресыщенная нравоучительной литературой, будучи осведомленной и интересной в разговоре на любую тему, по приезде из пансиона она с головой погрузилась в чтение популярных романов. Среди них особенное и неизгладимое впечатление произвели на неё два сочинения, последнее из которых вообще стало действительной сенсацией в её первый сезон во всех читальных залах Лондона – роман набирающей популярность писательницы, творящей под псевдонимом Некая Леди, которая сместила с позиции любимых авторов саму миссис Радклифф. И с каждой прочитанной книгой установленное ею решение – никогда не выходить замуж – только крепло, но вот сама причина этого выбора изменилась в неожиданном направлении.

Собирательный образ главного героя этих романов незаметно, но оттого еще более прочно, поселился в её прелестной головке как единственно возможный кандидат на её руку. Сердце Кэролайн, ни разу не подвергшееся мукам лишений или любовных влечений в реальной жизни, было отдано безраздельно тому единственному, которого она видела в грезах, а затем и в своих снах. В уроках рисования она достигла весьма посредственных результатов, не обладая талантом, но портрет её негласного выбора получился довольно сносным, изображая мужественные черты лица, полные губы, темные, немного вьющиеся волосы и проницательный взгляд; только вот цвет глаз этого воображаемого мужчины она никак не могла себе представить. И, выбрав столь возвышенный, далекий от реальности идеал, никакой другой джентльмен уже не казался ей возможным супругом. Каждый светский кавалер виделся ей копией предыдущего, отличаясь лишь разностью возраста, внешности и характера, изобилующего недостатками, коих она не приемлела. Один был красив, но заносчив и высокомерен; второй обладал приятными манерами, но был тщеславен; третий отличался мягкостью характера, но был глуп и противно смеялся. В каждом мужчине она обязательно замечала черту, и хорошо, если только одну, с которой не смогла бы смириться, и чаша весов её расположения всегда перевешивалась в противоположную для интересов мужчин сторону. Тем не менее она была достаточно умна, чтобы понимать, что её требования завышены, и оттого спокойно, без осуждения и даже с некоторой радостью относилась к известиям о помолвках молодых девушек с теми джентльменами, которых она ранее исключила из круга своих интересов. Вскоре в своей позиции неприступной невесты она приобрела славу высокомерной девицы, которая больше не могла заинтересовать мужские умы. Истинная же причина крылась в нежелании кавалеров получать отказ и вставать в очередь отвергнутых воздыхателей, что наносило удар по их самолюбию, владельцам коего было проще посчитать леди гордячкой, чем признать собственное поражение.

Поэтому, когда сезон подходил к концу, она с восторженностью и нетерпеливостью, не совсем приличной для девушки её положения, ожидала поездки в родовое поместье Хэтфилд-хаус, где её ждали большая библиотека, обширный старинный парк и уединение, недоступное в Лондоне со всеми его балами и обязанностью находиться в обществе, которое её чрезмерно тяготило фальшивостью и пустой болтовней. Милый дом, настоящий дом – где можно быть самой собой без оглядки на манеры, где не нужно сдерживать свои порывы или говорить поперек истинных намерений, притворяясь и поддерживая беседу о погоде и духоте. В лондонском доме короткие перерывы между визитами не давали такой желанной свободы от светских условностей.

За несколько недель до намеченного отъезда у неё состоялся неприятный разговор с отцом, который поспособствовал еще более жаркому желанию покинуть столицу и, если бы это только было возможно, никогда в неё больше не возвращаться. Душа её так истосковалась по природным просторам и тишине, что, как ей думалось, она готова была обменять свое знатное имя на обыденную сельскую жизнь без тени сомнений – порыв литературно благородный, но не вполне обдуманный, исходя из того, к какому комфорту привыкла Кэролайн. К счастью, этот порыв так и остался всего лишь мимолетной мыслью, которая пронеслась в голове со скоростью стрижа, ведь отказ от одного блага в пользу другого должен быть вдумчиво взвешен на чаше весов здравомыслия, дабы не пришлось пожалеть о том, от чего так легко отказываешься просто потому, что привык к нему и больше не замечаешь его ценности. И всё же возможность влияния на политику или светскую жизнь её не прельщала. В отличие от её матери и сестер, которые не стремились покидать Лондон и чувствовали себя в нем превосходно, напоминая бабочек в их короткий век – милых созданий в прекрасных нарядах, порхающих из одного дома в другой, – но, к их глубокому сожалению, были вынуждены проводить большинство месяцев в поместье, так как сам маркиз очень любил покой сельской жизни. Он покидал Хартфордшир лишь с началом работы Парламента, справедливо полагая, что содержание двух домов одновременно является бессмысленным расточительством. Но в этом году ехать в Хэтфилд-хаус предстояло только ей и отцу, так как мама и Джорджиана решили погостить у недавно вышедшей замуж средней сестры Эмили, а брат Джеймс был занят обустройством своей политической карьеры в Лондоне, на которую питал большие надежды, как и многие другие молодые люди, оставившие позади ученую степень и мечтавшие реализовать все свои идеи с решительностью и энтузиазмом молодости, не придавая большого значения препятствиям на своем пути.

— Вы звали меня, папа? – спросила Кэролайн, входя в кабинет маркиза Солсбери в Сесил-хаус на Стрэнд-стрит.

— Да, дорогая, – ответил маркиз, сделав приглашающий присесть жест. – Мне нужно серьезно с тобой поговорить. Твоя средняя сестра сделала удачную партию, и я ожидал, что в этом году ты или Джорджиана последуете её примеру. И если твоя старшая сестра уступает тебе в изяществе, что может стать причиной её более позднего замужества – мне жаль это говорить, но я привык опираться на факты, – то ты, обладая всеми достоинствами девицы, которую могут назвать самой красивой дебютанткой года, могла хотя бы сделать видимость того, что стремишься устроить свою жизнь и поощрить к более близкому знакомству молодых людей, представленных тебе. Твое нежелание даже смотреть на них оттолкнуло от тебя не только их самих, но даже чаяния их матушек. Я был бы рад, если бы твоя судьба устроилась наилучшим образом до момента, когда я покину вас.

— Прошу, не говорите этих страшных слов, вы еще слишком бодры, да и мистер Бейтс неоднократно заверял нас в вашем хорошем здоровье, – с волнением воскликнула Кэролайн. – Я знаю, вас посещают дурные мысли из-за этого города с его утомительной суетой. Вскоре ваше настроение улучшится, как только вы вдохнете целебный воздух Хартфордшира! Что до вашего первого утверждения, то отвечу вам честно – как могу я выйти замуж за того, кто не то что не тронул мое сердце чувствами, но даже не растревожил мой разум мыслями о себе? Как могу я отдаться во власть человека, не полюбив его по-настоящему, или хотя бы не удостоверившись в доброте его души, благородстве манер, чистоте помыслов и силе ума?

— Кэрри, ты еще слишком молода, чтобы понять, что любовь не всегда вспыхивает в начале знакомства, от первого взгляда или случайного прикосновения. К тому же, нравится тебе это или нет, ты родилась в тех кругах общества, в которых позволено надеяться, но не позволено рассчитывать на безусловную любовь в браке. Уважение взращивается из взаимной симпатии супругами так же усердно, как руки садовника взращивают редкий сад, постоянно ухаживая за ним и избавляя от сорняков. При общности интересов у супругов может быть куда более счастливая жизнь, чем у влюбленных, которые со временем понимают, насколько разные у них устремления. Я прихожу к выводу, что твое увлечение романами пагубно влияет на твой разум, вселяя в него мечты, мало осуществимые в жизни. После моей смерти позаботиться о тебе сможет лишь Джеймс. Неужели тебе предпочтительнее роль старой девы на попечении брата, чем возможность распоряжаться собственным домом?

— Но отец, разве я не должна испытывать хотя бы малейшее расположение к внешности своего избранника для поощрения его перейти на ступень более близкого общения? Разве смогу я жить с человеком, в котором вижу недостатки столь явные, что они проглядывают через маску любезности, стоит лишь понаблюдать за ним со стороны, видеть его жесты и манеры – любое проявление фальши? Найти супруга, который станет стеснять мою свободу, не учитывая пожелания жены, или вызывает неприязнь своим видом, или слишком стар, или ставит свое мнение выше моего? – спросила Кэролайн с таким видом, будто говорила о погоде, хотя внутри неё разгорелось жаркое пламя бунтарства и неповиновения – тех качеств, что смогли бы помочь сыну любого дворянина достичь определенных высот за счет своего упрямства, но которые, обнаружившись в дочери, не могли принести решительно никаких положительных результатов, – и это пламя всё-таки прорвалось искрой в конце. – А если я вообще не хочу выходить замуж?