Kitobni o'qish: «Террариум»

Глава 1. 10 и 4/5

Глава 1. 10 и 4/5

Эллис сидела на чемодане в почти пустом зале ночного вокзала.

Помещение было наполнено звуками. Где-то неподалёку целая семья опаздывала на поезд. Папа, глава семейства, ответственно и очень неумело координировал действия маленькой ячейки общества.

— Лена! Где Миша? Ах вот он! А где мой паспорт? Ты намазался кремом от комаров? Песню на юбилей бабушки все помнят? Отлично!

Отец семейства пытался внести ясность и спокойствие:

— Миша! Осторожнее, тут лестница! Не бегай! Лена! Лееееена! Следи за братом! Спокойнее!

В итоге никто спокоен не был. Все двигались как единый неорганизованный комок эмоций и действий.

Но надо отдать им должное: я видела, как они всё-таки сели в поезд вовремя.

Удивительно.

Неподалёку играли уличные музыканты. Качество исполнения, конечно, оставляло желать лучшего, но без них вокзал казался бы совсем безликим.

Я вспомнила, как впервые увидела эту троицу.

Я ожидала встретить типичных уличных исполнителей: неопрятная одежда, замученные лица, гитара с оборванными струнами. Но то, что я увидела, заставило меня остановиться и забыть, зачем пришла.

На скамейке у самого края площади сидели трое.

Парень с виолончелью, девушка с флейтой и ещё один — с маленьким, потемневшим от времени аккордеоном.

На них не было лохмотьев. Простые, но чистые пальто, аккуратные ботинки, спокойные лица. Они выглядели так, будто только что вышли из консерватории, но почему-то оказались здесь, у вокзала, в час ночи.

Они играли тихо. Неслаженно. Флейта чуть отставала, аккордеон брал не те ноты, виолончель вела собственную линию, совершенно не обращая внимания на остальных.

Это была не музыка, а какофония.

Но в ней было что-то, заставлявшее стоять и слушать. Что-то, от чего внутри поднималась тихая, давно забытая грусть. Как будто эти трое играли не для прохожих, а для кого-то, кого уже давно нет.

Я простояла минут десять.

Никто из музыкантов не смотрел на меня. Они просто играли вразнобой, с такими лицами, будто исполняли симфонию перед переполненным залом.

Их мелодия пахла старой бумагой, пыльными письмами и чужими воспоминаниями, которые ты никогда не переживал, но почему-то знаешь наизусть.

Когда они закончили, я подошла. Протянула смятые купюры и сказала:

— Мне сказали, у вас можно купить билет. До станции, которой нет в расписании.

Виолончелист — седой парень с длинными пальцами — молча кивнул.

Девушка с флейтой достала блокнот, вырвала лист и что-то написала от руки. Бумага была мягкая, чуть желтоватая как старая открытка.

— Вот, — сказала она, протягивая мне лист. — Жди поезд. Он придёт, когда ты будешь готова. Не раньше.

Я взяла билет, не стала спрашивать, что это значит. Просто кивнула и ушла.

Отдаляясь от фальшивой и грустной игры музыкантов, я чувствовала, как мир становится чуточку ярче и менее безвкусным.

Но всё менялось, когда появлялся этот звук — вишенка на торте любого вокзала: тётя, объявляющая расписание поездов голосом человека с хроническим гайморитом.

Классика, которую нельзя не упомянуть.

Мир снова становился мрачнее.

И объясните мне, почему в наше время развитых технологий, качественных динамиков и прочих прекрасных механизмов мы до сих пор в каждой книге, где есть вокзал, упоминаем этих тёть с насморком? Что в наше время, что двадцать лет назад, что пятьдесят!

Купите тётям хорошие микрофоны! А вокзалам — хорошие динамики!

Спасибо. Я выговорилась. Продолжим.

Итак. Вот она — я.

Рядом — переноска с двумя кошками.

На часах 23:45. Поезд опаздывал на двадцать минут, но я не волновалась.

Я вообще перестала волноваться месяц назад, когда Алекс, мой бывший парень, собрал вещи с нашей съёмной квартиры, в которой мы не прожили и месяца, и заявил:

— Ты талантливая, Эллис. Но талант не оплатит ипотеку. Ты мечтаешь о своей квартире и продолжаешь заниматься чем угодно, кроме нормальной работы. Я что, один должен всё тянуть по деньгам? Ждать, пока кто-то подберёт твой талант с земли, отряхнёт его от пыли и заметит? Не, пока.

Он ушёл к девушке из обеспеченной семьи.

Я не плакала.

Пришлось объясняться с хозяйкой квартиры и обещать съехать через четыре дня, как раз к концу первого месяца. На продление аренды денег не было.

И опять вся эта возня с вещами. Собери, упакуй, магическим способом перевези.

Поперёк горла уже всё это.

Слава богу, наша покладистая и дружная пара вместо того, чтобы разобрать вещи за месяц, разложить всё по местам и обустроить семейное гнёздышко, занималась руганью, ссорами, выяснением отношений и войной с бытовухой а-ля «сегодня посуду моешь ты, я вчера мыл».

Половина вещей так и осталась в больших мусорных мешках, которые переехали на балкон.

Но это всё лирика. Уже не имеет значения.

Желаю его новой обеспеченной девушке счастья с этим бытовым инвалидом.

Я сняла самую дешёвую комнату в старом общежитии на окраине. Там по ночам пахло чужими борщами, а за стеной плакал ребёнок, которого никто не мог успокоить.

Мама сказала:

— Я тебя предупреждала. Нельзя верить мужикам. Теперь расхлёбывай сама.

Я не стала спорить. В чём она не права? Надо самой выкручиваться.

Я умела всё: рисовать, лепить, писать музыку, делать татуировки, играть на фортепиано, гитаре и немного на скрипке.

В другом мире это называлось бы талантом.

В моём — просто хобби, которое не кормит.

Я бралась за любую работу, но грошей едва хватало на аренду и корм для кошек.

Кошки.

Старшую, Саню, я нашла на помойке у дома три года назад.

Худая, грязная, с огромным животом. Я отмыла её, накормила ее, отмыла, а через месяц Саня родила единственного котёнка.

Саня была белой, в разноцветных пятнах — рыжих, чёрных, серых. Как лоскутное одеяло. Как свет, который прошёл через всё.

Котёнок выжил один. Маленький серый мальчик Я назвала его Смоки.

Смоки — дым.

Дым, который выходит из трубки старика, сидящего на скамейке на закате своих лет. Дым, в котором осмысляется целая жизнь: совершённые ошибки, горькие потери, честная и яркая любовь, которую не уберёг.

Я смотрела на него и думала: «Ты — память о котятах, которых я не знала. О тех, кто не выжил».

Смоки не мурлыкал. Не тёрся о ноги. Смотрел прямо, жёлтыми глазами, равнодушно и спокойно.

Его вырастила Саня — по кошачьим канонам и порядкам. Он не знал, что такое человеческая любовь. Не смог привыкнуть к моим объятьям, тисканьям, для него это казалось дикостью и неуважением.

Но меня это не останавливало. Я гладила серую шерсть, перестала на него кидаться с криками « а кто тут такой коооотя сидит», Смоки не отворачивался, принимал только погладушки.

Это и есть любовь — без условий, без требований, без «ты должна».

Боже.

Ночные завывания ребёнка и запах жареной рыбы вперемешку с борщами сводили меня с ума.

А ещё драки. Где-то рядом с плачущим ребёнком всегда были слышны разборки алкашей. Может, поэтому он и плакал. Наверное, был недоволен условиями своего рождения.

Я тоже хотела плакать. Если честно, уже на пятые сутки в этом клоповнике.

Нужно было что-то менять.

Опять переезд? Но куда?

И тут я кое-что вспомнила.

Я сидела на подоконнике в своей комнате, листала фотографии в телефоне. Пальцы сами долистали до лета позапрошлого года.

Качели во дворе. Солнечный свет. Две дурочки с мороженым.

Я и Катюха.

Катюха.

Я давно не получала от неё вестей. Интересно, у неё всё настолько хорошо, что она больше не нуждается в прошлых друзьях? Или ей просто нечего сказать тем, кто остался?

Она уехала быстро. Торопясь. В новый мир — не от хорошей жизни, но решительно.

Я помнила, как провожала её до вокзала. Мы дошли до входа, и она сказала:

— Дальше я сама. Мне нужен не совсем привычный маршрут.

Я тогда не поняла. Думала, просто выпендривается.

Но она посмотрела на меня внимательно и добавила:

— Если когда-нибудь решишься — иди на площадь перед вокзалом. Там играют музыканты. У них можно купить билет. Не в кассе. В кассе такого не продают.

Я озадачилась.

Как это — у музыкантов? Почему не в кассе? И зачем так срочно, так быстро, не пойми куда?

Я хотела спросить. Открыла рот.

Но Катюха уже махнула рукой и ушла — в вокзал, в свою новую жизнь, в тот самый неизвестный маршрут.

Я стояла и смотрела ей вслед.

Думала: потом спрошу. Позвоню. Напишу. Она расскажет.

Но связь оборвалась.

Она пропала.

И спросить стало некого.

Тогда я не придала этому значения. Но сейчас, глядя на её лицо с фотографии, вдруг вспомнила каждое слово.

И поняла: это был не трёп.

Это было приглашение.

Или предупреждение.

Я отложила телефон. Посмотрела на Саню, спавшую на подушке, и на Смоки, сидевшую у окна и наблюдавшую за темнотой.

«Я знаю, куда идти.

Или не знаю.

Но полтора года назад я была уверена, что Алекс — любовь всей моей жизни и лучший парень на свете. В этом я тоже была уверена. Так что, может, не стоит мне доверять. Может, я снова облажаюсь.

Ладно. Даже если и так — это будет мой опыт. А опыт, как известно, не бывает бесплатным. Просто иногда он стоит дороже, чем билет до станции, которой нет в расписании».

Я решила.

Даже если ошибусь — это будет моя ошибка.

Я собрала остатки денег и купила билет до станции, которой нет в расписании.

Чудеса.

Я не верила в чудеса. Но верить больше было не во что.

Наконец объявили посадку.

Проводница мельком глянула на билеты, подняла бровь, но промолчала.

Внутри вагона были пустые купе, мерцающий свет и запах пыли со старостью. Радовало, что жареной рыбой не пахло. Борщами тоже. И даже ни одного плачущего ребёнка!

Лучшее место. Меня всё устраивает.

Я зашла в купе, поставила переноску на пол и села у окна.

Саня свернулась клубочком и зажмурилась. Она всегда умела ждать.

Смоки сел рядом, вытянул лапы и уставился в темноту за стеклом.

Поезд дрогнул, кашлянул и тронулся.

Из соседнего купе донёсся шум — ругань, возня, чьи-то быстрые шаги.

— Я потерял билеты, но мне сюда надо! Других вариантов нет! — кричал парень. — Я влез в окно, пока вы не видели! Я заплачу, честно!

— Сядьте, — спокойно ответила проводница. — И не кричите.

— Но билеты…

— Вот теперь они не имеют значения. Поезд тронулся. Добро пожаловать.

Я не видела его лица, но слышала каждое слово.

«Я последние копейки собирала на этот билет, — подумала я с глухой обидой. — А он просто в окно залез — и всё равно едет. Бессовестный».

Я отвернулась к окну и погладила Смоки.

Тот даже не шелохнулся.

Поезд набирал ход.

Ощущение несправедливости этого мира и злость охватывали меня всё сильнее. Я вспоминала, как утром съедала половину бич-пакета, чтобы вечером доесть вторую и отложить дневную зарплату на билеты.

Билеты стоили дорого. Почти три месяца моей работы промоутером, раздававшей листовки на морозе.

Кошки тоже недоедали: самый дешёвый корм, от которого у них болели животы. Их рвало. Я чувствовала себя бесконечно виноватой перед ними.

Но я накопила.

Купила билеты с рук у уличных музыкантов, которые каждый день играли на площади перед вокзалом.

Принесла им смятые купюры. Они от руки выписали билет и сказали:

«Жди поезд».

Когда? Во сколько?

— Жди.

Потрясающе. Спасибо за информацию. Чтоб вам ноты так же понятно печатали, как вы людей на поезд отправляете.

Делать нечего. Сидим, чего-то ждём.

И как мне вообще понять, что нужный поезд пришёл? И куда пришёл? Даже в «Гарри Поттере» инструкции были яснее: разбежаться в стену, которая даже подписана! Всё для людей!

Тут неожиданно наш уличный ансамбль бездарностей начал играть одну ноту. Все вместе. ГРОМКО. ДАЖЕ СИНХРОННО!

Могут же, когда хотят.

Я обернулась на тревожный звук. Девушка с флейтой указала мне на поезд.

Поезд просто возник там, где раньше была стена.

В принципе, до сих пор мне кажется, что это более логичная идея, чем желание выйти замуж за Алекса год назад.

Вопросов нет. Идём.

Теперь поезд шёл.

Я сидела, сжимая в кармане бумажки, и смотрела в окно на уходящие огни города.

Я пыталась честно заработать на эти билеты. А этот парень просто влез в окно — и теперь едет. Он не старался.

А может, наоборот, страдал так, что полез с ноги в окно поезда. Кто знает, что там за причина такая?

Интересно, откуда вообще, кроме меня и кошек, ещё кто-то знает об этом поезде?

Он выглядел как обычный парень. Ничего особенного. А вот взял — влез и сидит где-то там, в соседнем купе.

Я вздохнула и откинулась на сиденье.

Значит, мой долгий труд и его наглая, безобразная смелость вознаграждены одинаково.

Мы оба едем в этом поезде.

Я не знала, смеяться мне или плакать.

В итоге просто закрыла глаза, чтобы разгрузить голову тишиной.

Саня спала у меня на руках. Смоки сидел рядом — сухой и серый, как дым над забытой трубой.

Поезд нёс нас в темноту.

Не было объявлений остановок. Ни маршрута, ни единого понимания, куда мы все собрались и едем.

Людей в поезде, кстати, было немало. Но никто особенно не выделялся. Пассажиры будто составляли общий тревожный фон атмосферы, которая сулила перемены без гарантий на успех.

Кроме того парня.

Зайца.

Я не заметила, когда поезд начал меняться.

Сначала погас свет в дальнем конце вагона. Потом раздался металлический скрежет, будто кто-то огромный провёл ножом по корпусу состава.

Я открыла глаза.

Саня проснулась и прижалась ко мне. Смоки поднял голову, настороженно глядя на дверь купе.

Поезд дёрнулся.

За окном больше не было огней. Только темнота, в которой время от времени мелькали странные вспышки — словно поезд проезжал сквозь чужие воспоминания.

Снова скрежет.

На этот раз ближе.

Я выглянула в коридор. Несколько пассажиров уже стояли у дверей своих купе. Кто-то спрашивал, что происходит. Кто-то звал проводницу.

В ответ — тишина.

А потом я увидела, как исчезает вагон впереди.

Не отцепляется. Не падает с рельсов.

Он словно рассыпался на глазах: металл становился серым, тускнел, крошился и растворялся в темноте. За ним исчезали сиденья, окна, двери, люди.

Состав разрушался с головы, и разрушение двигалось к нам.

Кто-то закричал.

Теперь стало понятно, почему поезд не имел расписания.

Время догнало его.

Я схватила переноску. Артур — тот самый парень из соседнего купе — появился рядом, бледный и растерянный.

— Что это такое?! — крикнул он.

— Если узнаешь, расскажи! — ответила я.

Коридор дрогнул. Стена рядом с нами покрылась трещинами, будто состарилась на сотни лет за несколько секунд. Краска осыпалась. Металл почернел.

Я увидела человека в конце вагона. Ещё мгновение назад он был молодым, а теперь его лицо покрывали глубокие морщины, волосы побелели, спина согнулась. Он попытался ухватиться за поручень, но тот рассыпался у него в руках.

Человек исчез вместе с полом, сидениями и другими людьми рядом.

Я не успела даже вскрикнуть.

Артур схватил меня за руку.

— Надо прыгать!

— Куда?!

Он указал на окно. За стеклом мелькало что-то похожее на поле.

— Туда!

Я посмотрела на переноску. На кошек. На коридор, который вот-вот должен был исчезнуть.

Потом — на Артура.

— Ладно. Только если мы умрём, я тебе этого не прощу!

Мы разбили окно и прыгнули.

На мгновение всё вокруг стало бесконечным падением. Ветер ударил в лицо. Я прижала переноску к груди, чувствуя, как кошки мечутся внутри.

Земля приближалась.

Я приготовилась к боли.

Но вместо удара о камни мы рухнули в мягкую, высокую траву.

Некоторое время я просто лежала, не в силах пошевелиться. Воздух пах сырой землёй и чем-то горьким, незнакомым. Над головой было огромное небо, бледное и чужое.

Я проверила переноску.

Саня была жива. Смоки тоже.

Это было главное.

Артур лежал неподалёку, тяжело дыша. Он медленно поднялся на локтях и огляделся.

— Мы… живы?

— Пока не вижу причин считать иначе, — сказала я. — Но день ещё молодой.

Хотя, если честно, я не была уверена, что здесь вообще существовали дни.

Я встала и посмотрела вокруг.

Перед нами простиралось огромное поле. Высокие стебли зерна колыхались под ветром, скрывая землю почти до груди. Далеко впереди виднелись две высокие трубы.

Из одной шёл дым.

Вторая молчала.

Я обернулась туда, где должен был остаться поезд.

Ничего.

Ни рельсов. Ни обломков. Ни даже следа того, что несколько секунд назад там существовал целый состав.

Только поле.

— Ну что, — сказала я, поправляя переноску. — Полагаю, это и есть наша станция.

Артур ничего не ответил. Он смотрел на трубы.

Я тоже посмотрела.

Одна дымилась. Значит, там что-то работало. А где что-то работает, там, возможно, есть люди.

Или хотя бы объяснения.

Хотя с последними в моей жизни всегда были проблемы.

— Пойдём к дыму, — решила я.

Мы двинулись через поле, не зная, куда попали и что ждёт нас впереди.

За спиной не осталось ни вокзала, ни поезда, ни прежней жизни.

Только высокая трава, две трубы и чувство, что всё самое странное ещё впереди.

Глава 2. Террариум

Первое, что я сделала, оказавшись посреди бескрайнего поля, — проверила, все ли кошки на месте.

Не потому, что у меня был какой-то план действий. Просто в критических ситуациях мозг почему-то отказывается заниматься действительно важными вещами и переключается на то, что умеет лучше всего. Например, на подсчёт конечностей у домашних животных.

Саня была здесь. Смоки тоже.

Обе кошки выглядели так, будто путешествие на поезде, который развалился вместе со всеми своими пассажирами, входило в их обычный распорядок дня. Саня с деловым видом обнюхивала колоски, а Смоки сидел у меня на руках и смотрел на мир с выражением существа, которое давно подозревало человечество в полной профнепригодности.

Я его понимала.

— Ну что, — сказала я, обращаясь одновременно к кошкам, Артуру и, вероятно, к собственному здравому смыслу, который где-то потерялся по дороге. — Добро пожаловать в неизвестность.

Артур стоял неподалёку и молча смотрел на поле.

Судя по его лицу, неизвестность не произвела на него должного впечатления. Возможно, он ожидал чего-то более гостеприимного. Замка, например. Или хотя бы таблички с надписью «Вы прибыли туда, куда хотели. Надеемся, у вас есть страховка».

Вместо этого перед нами простиралось море высокой сухой травы. Ветер гнал по нему волны, и на секунду мне показалось, что поле живое. Оно дышало, шевелилось и тихо шуршало, будто тысячи маленьких существ перешёптывались у нас под ногами.

Я постаралась не думать о том, что именно они могли обсуждать.

Вдалеке возвышались две трубы. Одна дымилась, другая — нет.

Если выбирать между неизвестностью и чем-то, что хотя бы подаёт признаки промышленной деятельности, я предпочитала второе. Не то чтобы заводы внушали мне особое доверие. Просто в моей жизни уже случались отношения, которые выглядели перспективнее, чем оказались на деле. С тех пор я старалась не требовать от незнакомых объектов слишком многого.

— Туда, — сказала я, указав на дымящуюся трубу.

— Почему туда?

Я посмотрела на Артура.

— Потому что она дымится.

Он продолжал ждать объяснения.

— Если одна труба дымится, а другая нет, то логично предположить, что на первой что-то происходит. А если там что-то происходит, то есть вероятность, что там есть люди. А если там есть люди, то они, возможно, знают, где мы и почему поезд решил умереть у нас на глазах.

— Поезд не умер. Он просто…

— Развалился на куски, пока мы из него выпрыгивали?

— Да.

— Тогда у нас разные определения смерти.

Артур открыл рот, видимо, собираясь возразить, но передумал.

Хороший признак. Возможно, он был не совсем безнадёжен.

Мы пошли через поле.

Трава доходила мне почти до плеч и цеплялась за одежду. Земля под ногами была сухой и твёрдой, хотя кое-где попадались участки мягкой почвы. Воздух пах пылью, прелыми стеблями и чем-то ещё — едва уловимым, неприятным, напоминающим старый подвал, в котором слишком долго хранили вещи.

Смоки время от времени поворачивал голову и смотрел назад.

Я тоже несколько раз оглянулась.

Поезда не было. Не было даже следов того, что он когда-либо существовал. Ни обломков, ни рельсов, ни чёрной полосы на земле.

Только поле.

Возможно, так и выглядело настоящее исчезновение: не когда что-то уходит, а когда мир старательно делает вид, что этого никогда не было.

— Ты слышал? — спросил Артур.

Я остановилась.

— Что именно?

Он прислушался.

Трава шелестела под ветром. Где-то далеко кричала птица. Или что-то, что очень хотело, чтобы мы считали его птицей.

Потом я услышала ещё один звук.

Шуршание.

Не такое, какое издавали колосья. Оно было ритмичным, тяжёлым и почему-то раздражающим. Будто кто-то тащил по земле мешок с мокрым бельём, периодически задевая им камни.

Я посмотрела в сторону звука.

Ничего.

— Птица? — предположила я.

— Ты когда-нибудь слышала птиц, которые ходят по земле с таким звуком?

— Нет. Но я не специалист по местной орнитологии.

Артур не улыбнулся.

У него вообще было лицо человека, который воспринимает происходящее слишком серьёзно. Это могло оказаться полезным качеством, если мы доживём до момента, когда понадобится серьёзно что-нибудь воспринимать. Пока же оно только мешало.

Мы двинулись дальше.

Шуршание прекратилось.

Я решила, что на сегодня с меня достаточно загадок, и сосредоточилась на ходьбе. У меня болели ноги, кошки начинали проявлять недовольство, а желудок настойчиво напоминал, что путешествия между мирами не входят в стандартный пакет питания.

Потом Артур споткнулся.

Он выругался, наклонился и поднял с земли небольшой чёрный предмет.

Камера.

Старая, потёртая, с треснувшим корпусом и отломанной крышкой. Она лежала среди примятых колосьев так, будто её бросили здесь в спешке.

— Может, кто-то тоже сюда попал, — сказал Артур.

— Или кто-то очень неудачно решил снять красивый пейзаж.

Он перевернул камеру. На корпусе виднелась грязь, а объектив и экран были разбиты.

Я забрала её у него, осмотрела и осторожно открыла отсек.

— Карта памяти цела.

— Ты разбираешься в камерах?

— Нет. Но я умею отличать вещь, которая может пригодиться, от вещи, которую ещё можно продать.

Артур посмотрел на меня с некоторым сомнением.

— Ты собираешься её продать?

— Если мы выберемся отсюда и найдём комиссионку, обязательно.

Я вытащила карту памяти и спрятала в карман.

Камеру мы оставили на земле.

Не знаю почему, но мне показалось неправильным забирать её целиком. Возможно, это была глупость. Возможно, последняя попытка сохранить хоть какие-то правила в мире, где поезд мог разрушиться от старости, а неизвестные люди оставляли камеры посреди поля.

Мы пошли дальше.

Через некоторое время трава стала редеть, а впереди показались крыши.

Сначала я решила, что это иллюзия. Потом — что мы слишком долго шли и мой мозг начал самостоятельно создавать цивилизацию в качестве утешительного приза.

Но крыши не исчезали.

За ними показались кирпичные стены, узкие улицы и фонари с округлыми плафонами. Небольшой городок выглядел так, словно его построили несколько десятилетий назад, а потом забыли сообщить, что время продолжило идти.

Самое высокое здание было всего в три этажа. Дома стояли близко друг к другу, некоторые стены потемнели от сырости, а тротуары были выложены неровной плиткой. В окнах горел свет.

Мы остановились у края поля.

Город выглядел мирным.

Это настораживало.

После всего, что произошло, я уже не доверяла спокойным пейзажам. Слишком часто за ними скрывались вещи, о которых лучше было бы не знать. Иногда за ними скрывались бывшие, которые через полгода после расставания внезапно начинали выкладывать фотографии с новой девушкой и подписью «Наконец-то встретил ту самую». Впрочем, последнее было не так страшно. Там хотя бы не требовалось выяснять, почему поезд распадается на части.

На улицах ходили женщины.

Молодые, пожилые, совсем старенькие. Они несли сумки с продуктами, разговаривали, останавливались у витрин. Несколько детей играли возле дома, перебрасывая друг другу мяч.

Всё выглядело настолько обычно, что на секунду я почувствовала облегчение.

Люди. Дома. Дети. Продуктовые сумки.

Возможно, здесь существовали магазины, где продавали хлеб, и квартиры, где по вечерам ругались из-за немытой посуды. Возможно, у местных тоже были бывшие, долги и родственники, которые считали, что знают, как правильно жить.

Я никогда не думала, что обычные человеческие проблемы могут показаться мне признаком благополучия.

— Странно, — произнёс Артур.

— Что?

Он кивнул в сторону улицы.

— Мужчин нет.

Я посмотрела внимательнее.

Он был прав.

Женщины проходили мимо друг друга, дети играли, кто-то закрывал ставни, кто-то возвращался из магазина. Но мужчин действительно не было.

— Может, работают, — сказала я.

Артур посмотрел на дымящиеся трубы за нашими спинами.

— На заводах?

— Допустим.

— Но мы не знаем, работают ли заводы.

— Поэтому я и сказала «может».

Я устала. Устала настолько, что готова была согласиться с любой версией происходящего, если она предполагала возможность поесть, помыться и лечь спать. Если для этого требовалось поверить, что все мужчины города трудятся на ночной смене, — прекрасно. Я даже могла сделать вид, что не замечаю, насколько подозрительно это напоминает начало плохого фильма ужасов.

Одна из женщин, проходивших мимо, посмотрела на Артура.

Потом быстро отвела взгляд.

Другая остановилась, что-то прошептала своей подруге и посмотрела снова.

Третья просто замедлила шаг.

Артур выпрямился.

— Они смотрят на меня.

— Поздравляю. Ты обнаружил, что у тебя есть лицо.

— Эллис.

— Что?

— Они меня боятся.

Я посмотрела на женщин.

Теперь, когда он сказал это, я заметила: дело было не просто в любопытстве. В их взглядах было что-то настороженное, почти испуганное. Одна женщина крепче прижала к себе сумку. Другая увела ребёнка подальше от дороги.

Мне стало не по себе.

Но не настолько, чтобы забыть о главном.

— Сначала найдём место, где можно переночевать, — сказала я. — Потом разберёмся, почему ты здесь вызываешь такую реакцию. Возможно, у тебя просто очень специфическая внешность.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

Мы пошли по улице.

Я старалась не смотреть по сторонам слишком пристально, но это было сложно. Город словно специально демонстрировал нам свою нормальность, одновременно оставляя достаточно мелких несоответствий, чтобы нормальность начинала выглядеть подозрительно.

На дверях домов висели старые таблички. На окнах стояли горшки с цветами. У одного крыльца лежал детский велосипед. Из открытого окна доносился звук радио.

Всё было на месте.

Кроме мужчин.

И, судя по лицам местных женщин, это отсутствие давно стало просто бытовой особенностью.

Я подумала о поезде, о поле, о камере с разбитым объективом. О том, что нас сюда привёз неизвестно кто и неизвестно зачем.

А потом подумала о горячем чае.

Потому что если уж мир решил окончательно сойти с ума, я хотя бы хотела встретить этот момент с кружкой в руках.

Глава 3. Комната на двоих

Гостевой дом обнаружился в конце узкой улицы, между булочной и магазином, в котором продавали, судя по витрине, всё необходимое для жизни и несколько вещей, без которых человечество прекрасно обходилось последние тысячелетия.

Дом был двухэтажный, кирпичный, с аккуратными занавесками на окнах и небольшой табличкой возле двери. Ничего особенного. Если не считать того, что после поезда, распавшегося на куски вместе со временем, и города, в котором отсутствовала половина взрослого населения, обычный гостевой дом казался мне вершиной человеческой цивилизации.

Мы остановились у двери.

— Ты стучишь или я? — спросил Артур.

— А есть разница?

— Ну, вдруг у тебя лучше получается.

— Артур, если сейчас из двери выйдет что-то с шестью глазами и предложит нам номер с видом на преисподнюю, я хочу, чтобы ты знал: я соглашусь и виноват будешь ты.

— Почему я?

— Потому что предложил мне стучать.

Он вздохнул и постучал сам.

Дверь открылась почти сразу.

На пороге стояла пожилая женщина. Невысокая, с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок, и спокойным лицом человека, который за свою жизнь видел достаточно неприятностей, чтобы перестать тратить лишние эмоции.

Она окинула нас взглядом. Сначала меня, потом Артура, затем кошек.

Ни удивления. Ни испуга. Ни попытки захлопнуть дверь перед носом у мужчины, который, судя по реакции местных, должен был вызывать здесь примерно те же чувства, что медведь в продуктовом магазине.

— Добрый вечер, — сказала она. — Вам нужна комната?

Я едва не расплакалась.

Не от чувств. Просто вопрос прозвучал так нормально, что на секунду мне захотелось обнять эту женщину и попросить её объяснить, где здесь ближайшая аптека, банкомат и выход из этого проклятого измерения.

— Если у вас найдётся, — ответила я.

— На одну ночь или дольше?

Я посмотрела на Артура.

Он посмотрел на меня.

Мы оба предпочли не уточнять, что понятия не имеем, сколько продлится наше пребывание в городе. Было бы неловко сообщать хозяйке, что мы прибыли из места, куда невозможно купить обычный билет, а обратная дорога, возможно, зависит от нашего психологического развития.

— Пока на одну, — сказала я.

— Хорошо. Проходите.

Она отступила в сторону.

Внутри пахло чаем, древесиной и чем-то сладким — возможно, выпечкой. В прихожей стояла небольшая тумба, на стене висели часы, а на полке аккуратно располагались книги. Всё было чистым, спокойным и удивительно обычным.

Я уже начала подозревать, что умерла в поезде и попала в посмертный мир, созданный специально для людей, которым при жизни не хватало нормального жилья.

Впрочем, если это и был рай, то он явно экономил на площади.

— У меня есть две комнаты, — сообщила хозяйка. — В одной две отдельные кровати, в другой одна большая. Как вам удобнее?

— Отдельные, — ответила я.

Артур повернулся ко мне.

— Даже не подумаешь?

— О чём?

— Ну…

— Артур, мы знакомы несколько часов. За это время поезд умер, мы выпрыгнули из него в поле и нашли город, в котором мужчины, по всей видимости, являются редким видом. Я пока не готова переходить к совместному сну.

— Я имел в виду, что так удобнее разместить кошек.

— А я имела в виду именно то, что сказала.

Хозяйка едва заметно улыбнулась.

Не так, как улыбаются люди, которые считают нас смешными. Скорее так, будто услышала знакомый разговор и не видела смысла в нём участвовать.

— Тогда две кровати, — решила она. — Чай будете?

Я посмотрела на неё с уважением.

— Вы даже не представляете, насколько.

Комната оказалась небольшой, но уютной. Две кровати, шкаф, стол, несколько стульев и компьютер у стены. Старенький, с толстым монитором, будто его сюда привезли прямиком из эпохи, когда интернет подключался с характерным визгом.

Я поставила переноску на пол и открыла дверцу.

Саня вышла первой. Она обошла комнату, проверила углы, заглянула под кровать и только после этого признала помещение пригодным для временного проживания.

Смоки остался внутри.

— Ну конечно, — пробормотала я. — Исследовать неизвестный мир — это к Санe. А ты у нас отвечаешь за моральное осуждение.

Смоки посмотрел на меня.

Я не сомневалась, что он осуждал не только меня, но и всю концепцию путешествий в целом.

Когда мы спустились вниз, хозяйка уже накрывала на стол. Чайник тихо шумел, на тарелке лежали ломтики хлеба, рядом стояла небольшая миска с чем-то похожим на домашнее печенье.

Я покормила кошек первой.

Это было не обсуждаемо. Можно сколько угодно говорить о личных границах, самореализации и поиске предназначения, но если ты отвечаешь за двух кошек, сначала ты обеспечиваешь им еду. Потом уже выясняешь, почему мир решил устроить тебе квест без инструкции.

Саня ела с энтузиазмом. Смоки — с подозрением. Он вообще относился к любой пище, которую не видел раньше, как к потенциальному покушению на свою жизнь.

После кошек настала моя очередь.

Я съела хлеб, выпила чай и почувствовала, как постепенно возвращаюсь в человеческое состояние. Артур почти не притронулся к еде. Он сидел напротив и смотрел в чашку, словно надеялся найти на дне ответы на все вопросы.

Возможно, стоило дать ему время.

Но у меня было слишком много вопросов, а терпение после сегодняшнего дня заметно сократилось.

— Скажите, — начала я, обращаясь к хозяйке. — А почему на улицах совсем нет мужчин?

Женщина поставила чайник на стол.

Она не вздрогнула, не отвела взгляд и не попыталась сменить тему. Только на несколько секунд замолчала.

— Потому что они исчезли.

Я ждала продолжения.

Его не последовало.

— Все? — уточнил Артур.

— Все, кто здесь жил.

— Как давно?

— Постепенно. Сначала пропадали по одному. Потом по двое, по трое. Иногда целыми компаниями. Мы думали, что они уезжают, пока не стало ясно, что никто никуда не уезжал.

Она говорила ровно, без драматических пауз. И от этого её слова звучали страшнее.

— Вы обращались в полицию? — спросила я.

Хозяйка посмотрела на меня.

— К кому?

Я замолчала.

Разумеется.

Вопрос был настолько привычным, настолько автоматически вылетевшим изо рта, что я даже не подумала, что полиция могла исчезнуть вместе с мужчинами. Или никогда не существовать в привычном нам виде. Или…

Нет. Не надо было начинать этот список.

— А заводы? — спросил Артур. — Мы видели две трубы за городом.

— Оба завода не работают.

Я нахмурилась.

— Но одна труба дымится.

— Дымится.

— Простите, но если завод не работает, почему из трубы идёт дым?

— Потому что кто-то топит печь.

Она произнесла это так буднично, словно объясняла, почему на кухне пахнет супом.

Я посмотрела на Артура.

Артур посмотрел на меня.

Кажется, мы оба одновременно подумали о том, что это объяснение ничего не объясняет.

— Кто? — спросила я.

Хозяйка медленно села напротив.

— Этого я не знаю.

В комнате стало тихо.

За окном кто-то прошёл по улице. Послышались голоса детей, затем хлопнула дверь. Мир продолжал жить своей обычной жизнью, будто разговор за нашим столом касался не исчезновения всех мужчин, а повышения цен на сахар.

— А что говорят остальные? — спросила я.

— Что их забрали.

— Кто?

— Не знаю.

— Куда?

— Не знаю.

Я посмотрела на женщину внимательнее.

Она не выглядела испуганной. Не выглядела безумной. Не пыталась убедить нас в существовании чудовищ, проклятий или иных удобных объяснений, которыми люди обычно прикрывают собственное незнание.

Она просто не знала.

И, судя по всему, жила с этим уже давно.