Kitobni o'qish: «Истории о безумном йогине. Жизнь и безумная мудрость Другпы Кюнле»

Элизабет Л. Монсон

Истории о безумном йогине. Жизнь и безумная мудрость Другпы Кюнле

By arrangement with Snow Lion Publishing, an imprint of Shambhala Publications, Inc (Boulder, Colorado, 80301 USA)

© Elizabeth L. Monson, 2021

© Е. Никищихина. Перевод, 2023

© ООО «Ганга». Издание на русском языке, оформление, 2023

Отзывы о книге «Истории о безумном йогине»

«Истории о безумной йогине» – невероятно удачный эксперимент в области документального повествования. В основе книги лежат переводы автора, полевые исследования и фольклорные материалы. Благодаря захватывающему стилю изложения этой биографии удалось то, на что способны лишь редкие научные труды: она переносит читателя в безграничное, сокровенное пространство, где магия Другпы Кюнле становится реальностью. Искусно и с любовью Элизабет Монсон дарит новую жизнь историям и учениям великого бутанского святого.

Кёртис Шеффер, профессор тибетского буддизма в Университете Вирджинии

Элизабет Монсон удалось составить убедительное жизнеописание Другпы Кюнле, тибетского «безумного йогина», которого особенно почитают в Бутане за его способность выявлять лицемерие общества и доносить до людей суть Дхармы. Автор, которая является и учёным, и буддийским практиком, сплетает в элегантную прозу духовные прозрения, предания и биографические факты одной из самых завораживающих и при этом загадочно неуловимых фигур тибетского буддизма.

Франсуаза Помарре, старший научный сотрудник Национального центра научных исследований Франции, доцент Колледжа языковых и культурных исследований Королевского университета Бутана

Мало кто из буддийских святых отличается столь живым нравом и чувством юмора, как Другпа Кюнле. Опираясь на ранние автобиографические источники, а также на устную бутанскую традицию, Элизабет Монсон составила потрясающую биографию, которая прекрасно передаёт дерзкий, жизнерадостный голос «безумного йогина». Написанная выдающимся западным учёным, которая посвятила себя исследованию жизни и трудов Другпы Кюнле, эта книга обречена стать классикой. Творческая интерпретация его жизни, сделанная Элизабет Монсон, совершенно уникальна. Отбросив все условности, Другпа Кюнле напоминает нам, что суть Дхармы – это жизнь, прожитая по-настоящему.

Уилла Блайт Бейкер, основатель и духовный соруководитель Братства естественной Дхармы

Литературная жемчужина. Переосмысление образа неуловимого Другпы Кюнле, основанное на тщательных исследованиях и дополненное ясными переводами. Благодаря Элизабет Монсон голые «биографические кости», которые предстают перед нами в собрании трудов Другпы Кюнле, обрастают повествовательной плотью, и оживает «безумный святой». Как и всегда, он предстаёт критиком общества, но более человечным и глубоким, чем в доступном на Западе фольклоре.

Холли Гейли, доцент департамента буддийских исследований университета Боулдера, Колорадо

Неистовые деяния Другпы Кюнле показывают нам, что методы обучения Дхарме могут выходить за рамки любых общепринятых ограничений. Многие из его учений изложены в форме песен. В них великий мастер с юмором раскрывает слои едва уловимого лицемерия, способного запятнать нашу практику. Это изложение истории жизни Другпы Кюнле, основанное на автобиографии и бутанских преданиях, позволяет взглянуть на него новым взглядом.

Жерардо Аббаунд, автор книги «Царственная печать Махамудры: путеводитель к реализации сосуществования»

Предисловие

Другпа Кюнле, безумный йогин традиции другпа, появился в моей жизни благодаря ряду благоприятных совпадений. Я училась в аспирантуре по религиоведению Гарвардского университета, сосредоточившись на изучении тибетского буддизма, и искала тему для диссертации. Задача оказалось непростой: я потратила много времени и сил на исследование двух возможных тем, но в итоге мне пришлось от них отказаться. Мне хотелось, чтобы предмет моего исследования был настолько интересным, чтобы я могла сохранять вдохновение на протяжении всего процесса работы. Кроме того, тема должна была быть важной и трансформирующей лично для меня. Я стремилась не просто получить докторскую степень, но и дать что-то миру.

И тут появляется Другпа Кюнле. Моя коллега, изучив отрывки из сборника его трудов на занятиях тибетским языком, решила использовать эти тексты для своей диссертации. Но вскоре её внимание привлекла другая тема, и она любезно предложила мне подумать над тем, чтобы сделать Другпу Кюнле предметом моего исследования.

Сначала эта тема оставила меня равнодушной, но когда я начала изучать труды Другпы Кюнле, всё изменилось. Чем больше я читала, тем сильнее чувствовала, что рассказчик обладает уникальным взглядом не только на то, как следует идти по духовному пути, но также на природу освобождения, или просветления. Меня это заинтриговало, и я почувствовала себя обязанной оживить голос Другпы Кюнле, вернуть его в настоящее, поделиться его взглядом и учениями.

Я узнала, что Другпа Кюнле – святой покровитель Бутана, одного из последних буддийских королевств в мире, и благодаря помощи нескольких людей мне представилась редкая возможность жить и учиться в Бутане. Вскоре после этого я переехала в королевство, где встретила своего будущего партнёра по переводам, учёного и практика, лопона Чортена Церинга. Следующие два года мы с ним посвятили переводу первого и самого длинного тома трудов Другпы Кюнле, известного как «Истории освобождения» (The Liberation Tales). Эту работу мы опубликовали в виде книги «Больше, чем безумец» [More Than a Madman. Thimphu: Kuensel Press, 2014]. В свободное от переводов время я занималась этнографическим исследованием, изучая традиции и условия, в которых жил Другпа Кюнле. Я шла по его следам, путешествуя через горы и долины Бутана, слушала истории о его сумасбродных выходках и расспрашивала бутанцев, в чьих жизнях и сейчас ощущается мощное присутствие этого святого.

Хотя Бутан стремительно входит в XXI век, под внешней оболочкой современности скрывается древний, более традиционный и земной образ жизни – в гармонии с жизнью такой, «как она есть», – который до сих пор пронизывает сердца и умы старших поколений бутанцев. Рассказывая о том, насколько значим для них Другпа Кюнле, эти люди помогли мне понять, что учения этого безумного святого проникают в наше сознание на разных уровнях. На поверхностном уровне людей забавляют его неистовство и дерзость; на более глубоком уровне они пробуждаются к переживанию безграничного ума – ума за пределами мыслей, идей и представлений о плохом и хорошем. Когда мы читаем или слышим истории о жизни Другпы Кюнле и ощущаем его стойкое неприятие лицемерия, мы начинаем распознавать тонкие проявления лицемерия и себялюбия в собственных мыслях, словах и действиях. Такое распознавание может постепенно вернуть нас к гармоничному принятию всего таким, какое оно есть.

Когда в издательстве «Шамбала Пабликейшнз» меня попросили написать биографию Другпы Кюнле, я думала включить эту книгу в серию «Жизни мастеров», которую ведёт Кёртис Шеффер. Цель этой серии – представить полные биографии различных буддийских учителей, включив в них избранные отрывки учений и трудов, а также описание их наследия. Прочитав несколько книг из этой серии, я поняла, что не смогу составить биографию такого рода, потому что о жизни исторического Другпы Кюнле не известно почти ничего, кроме некоторых намёков. Хотя в мире гималайского буддизма он традиционно считается самым прославленным мастером безумной мудрости, его имя отсутствует в известных исторических трудах Тибета. Упоминания о нём изредка встречаются лишь в биографиях других тибетских учителей.

Главный литературный источник – это собрание сочинений разных жанров, которое приписывается Другпе Кюнле и называется «История жизни, песни и наставления Другпы Кюнле» (The Life Story, Songs, and Advice of Drukpa Kunley). Это собрание сочинений состоит из четырёх томов: Kа, Кха, Га и Нга¹. Название первого тома, Ка, – «Истории освобождения йогина по имени Кунга Легпа: лучшие из непристойных мемуаров, рассказанные между делом и составленные как попало» (The Liberation Tales of the Yogi Named Kunga Lekpa: The Finest of Crude Memoirs, Spoken Casually, and Slapped Together Willy-Nilly). Ради простоты я буду называть этот том «Истории освобождения». Он написан преимущественно от первого лица и традиционно считается автобиографическим. При внимательном чтении в нём можно отыскать намёки на историю жизни этого неуловимого героя.

Есть также собрание народных сказок, объединённых в начале 1970-х годов в так называемую тайную биографию. Её автор – Шестьдесят Девятый Дже Кхенпо Бутана – Геше Гендун Ринпоче. Этот сборник перевёл на английский язык Кит Доуман, опубликовав в виде небольшой книги «Божественный сумасброд» [Dowman K. The Divine Madman. Clearlake: Dawn Horse Press, 1982]². Тот образ Другпы Кюнле, который отражён в этом сборнике, широко популярен в мире гималайского буддизма. Эти истории утвердили представление о Другпе Кюнле как о скандальном, отвергающем конвенциональную мораль безумном йогине, который готов перейти любую социальную или моральную границу, лишь бы пробудить людей. В дополнение к этим двум источникам я также собрала много устных рассказов о Другпе Кюнле, расспрашивая людей в Бутане.

Учитывая сказанное, я предложила редакторам издательства составить жизнеописание Другпы Кюнле, основываясь на тех крупицах информации, что можно найти в «Историях освобождения», и вплести письменные и устные рассказы об этом святом в нить повествования³. «Истории освобождения» написаны преимущественно от первого лица и состоят из будто бы случайного набора историй, учений, песен, монологов и словесных поединков. После первых страниц хронологический порядок проследить трудно. Для того чтобы наполнить повествование деталями, я решила включить в него несколько историй из тех, что были опубликованы в «Божественном сумасброде», а также устные рассказы, собранные в ходе моих этнографических исследований. Диковинные и магические, они в полной мере отражают образ Другпы Кюнле в умах современных тибетцев и бутанцев.

В процессе написания этой книги мне показалось естественным сплетать выдержки из «Историй освобождения» с видением, основанным на бутанском фольклоре, чтобы показать, как эти события, словесные поединки, спонтанные песни и дидактические наставления разворачивались в реальной жизни. Работая с историями о приключениях Другпы Кюнле, которые сформировали общее представление о нём в мире гималайского буддизма, я приняла решение использовать подход, схожий с магическим реализмом: наполнить жизнеописание святого прозрениями и духовными передачами.

Литературная традиция магического реализма отражает вероятность того, что наш мир наполнен духовно-магическим потенциалом – столь же реальным, как любая «доказуемая» реальность, на которой настаивает западная научная логика. Такой подход согласуется с восприятием реальности, присущим гималайскому буддизму, где полученные в результате видéний прозрения, существование демонов и духов, явление божеств и сверхъестественные способности считаются неотъемлемой частью пути йогина. Другпа Кюнле жил, учил, путешествовал, любил и умер именно в таком мире. Упомянутая в книге способность говорить с демонами, получать послания и передачи из сфер за пределами мира людей служит тому свидетельством. Многие из таких эпизодов включены в эту биографию.

Определить исторический контекст человека по имени Другпа Кюнле, а также воссоздать социальные, религиозные и литературные условия, в которых он писал свою автобиографию в Тибете XV и XVI веков, – непростая задача. Почти не существует надёжных свидетельств того, что такой человек существовал. Он вскользь упоминается лишь в паре исторических источников, и это заставляет нас искать информацию большей частью в «Историях освобождения». Необходимость обращаться за биографическими подсказками к источнику, составленному из различных сочинений, поднимает интересные вопросы относительно авторского замысла. Это также означает, что мы не можем составить представление о Другпе Кюнле, которое бы отличалось от его собственного описания, которое приводится в этих текстах.

Рассказчик «Историй освобождения» прекрасно осознаёт, насколько сложным является его персонаж и как трудно описать его словами. В одном из немногочисленных описаний самого себя он говорит:

Сейчас я немного расскажу о своём воплощении как Другпа Кюнле в середине XV века. Узнав о нём, вы поймёте, что каждый раз, когда я испытывал радость, грусть была рядом, и каждый раз, когда я обретал спокойствие, я чувствовал безмерную свободу. Когда у меня было много еды и одежды, я не беспокоился. Когда было мало, я охотился за тем и за другим. Чувствуя искушение задержаться в каком-то месте, я уходил, а когда мне хотелось уйти, оставался. Я никогда не слушал ничьих советов и никогда ни с кем не соглашался. Мой характер действительно трудно описать!⁴

Таким образом, чтобы понять мощное влияние Другпы Кюнле на умы и сердца людей Тибета и Бутана, а теперь и Запада, требуется не только обратиться к «Историям освобождения», но также погрузиться в гущу фантастических и изменчивых описаний, которые можно найти в устной традиции и недавно составленных биографиях.

Эти более поздние биографии святого по большей части состоят из диковинных историй о путешествиях Другпы Кюнле из Тибета в Бутан (который был ему известен как Мон⁵) и делают упор на его сверхъестественных способностях, а также чудесах, которые он творил: например, подчинял демонов «молнией мудрости» (фаллосом), соблазнял женщин прямо на пороге их домов с целью пробудить их дхармический потенциал, предавался обильным возлияниям. Хотя эти истории – богатый источник для размышлений о Другпе Кюнле как о полумифическом, полуземном безумном йогине, их нельзя назвать надёжными с исторической точки зрения. Однако они служат ценным свидетельством того, какой образ Другпы Кюнле преобладает в мире гималайского буддизма.

Исследуя наследие Другпы Кюнле в Бутане, я обнаружила, что большинство бутанцев знают множество историй про Другпу Кюнле и, как правило, рассказывают их с широкой улыбкой на лице. Даже сейчас этот святой предстаёт в фольклоре как классический трикстер, который странствует с места на место, внося хаос в упорядоченную жизнь людей. Но одновременно он предстаёт и как реализованный йогин, который иногда снисходит до того, чтобы доказать свой статус различными чудесами, например, оживляет трупы и подчиняет демонов⁶. Эти устные истории о Другпе Кюнле так сильно укрепились в умах бутанцев, что даже когда я цитировала им отрывки из «Историй освобождения», которые прямо противоречили популярным рассказам, я сталкивалась с добродушным и снисходительным неверием.

Многие из этих устных рассказов, такие как история о создании такина, можно найти в сборнике, опубликованном под разными названиями, например «Южный цикл подробного жизнеописания Владыки Дхармы Другпы Кюнле» (The Southern Cycle of the Extensive Life Story of the Dharma Lord Drukpa Kunley)⁷ и «Жизнеописание защитника существ по имени Кунга Легпа, рассказывающее о его деятельности в Мон, Паро и за их пределами» (The Life Story of the Protector of Beings, Kunga Lekpa, Telling of His Activities in Mon, Paro, and Beyond)⁸. В начале некоторых из этих сборников утверждается, что его составил Владыка Дхармы Мипам Ринпоче в монастыре Танго в Бутане⁹. Его считали внуком Другпы Кюнле¹⁰. В разговоре с нынешним воплощением Цеванга Тензина, настоятелем монастыря Танго Его Святейшеством Гьялсе Тензином Рабгье, я узнала: то, что его предок – внук Другпы Кюнле и автор этого сборника, считается в Бутане историческим фактом.

Как и большинство источников информации о Другпе Кюнле, это собрание устных историй – не более чем набор занимательных историй. Они не выстроены в хронологическом порядке, хотя некоторые из них сгруппированы по географическому признаку. В них нет ни слова о рождении Другпы Кюнле, его семье, детстве или духовном пути. Тибетцы часто называют этот сборник Мипама Цеванга Тензина «Непристойными историями»¹¹. Учитывая, что бутанцам особенно нравятся именно истории о бесчинствах Другпы Кюнле, и, рассказывая о его поведении, они часто используют слово «непристойный», это описание представляется точным. Если вкратце, то «непристойные истории» описывают приключения Другпы Кюнле, связанные с алкоголем и / или сексуальной жизнью. Такой образ противоречит содержанию «Историй освобождения», где рассказчик представляет себя как гораздо более утончённого и образованного человека. Его прозрения раскрывают тонкие уровни лицемерия, царящего в его социальном и религиозном окружении.

Пытаясь реконструировать историю жизни Другпы Кюнле, я старалась опираться на содержание и контекст «Историй освобождения». Таким образом, представленная в этой книге биография настолько точна, насколько у меня получилось сделать её таковой по мере следования за йогином через все перипетии его странствий. Я также попыталась соединить опыт и взаимодействия, о которых пишет Другпа Кюнле, с эмоциональными, психологическими и личными вызовами, с которыми сталкивается, пожалуй, каждый человек, вставший на духовный путь.

В словесных поединках и песнях я позволила Другпе Кюнле говорить своим голосом, вплетая в нить повествования переводы различных фрагментов из «Историй освобождения». Таким образом читатель непосредственно слышит голос главного героя этой книги.

Биография начинается со знакомства с Другпой Кюнле, а также с историческим и религиозным контекстом, в котором он жил. Вступление включает описание четырёх томов его сочинений и их содержания. Следом идёт сама биография – путешествие по жизни святого вплоть до его смерти в 1529 году. В конце книги я добавила два приложения. Первое содержит мой перевод двух коротких биографий Другпы Кюнле, написанных его учениками Дордже и Башане. Они весьма полезны, поскольку не только дают больше информации о жизни святого, но и демонстрируют те любовь и преданность, которые он вызывал у своих последователей. Интересно отметить, что эти жизнеописания полны магических событий и чудес.

Второе приложение – это мой перевод послесловия к тóму Ка, написанному Безумным Монахом из Мона, который, по его словам, был признан воплощением Другпы Кюнле. Этот текст описывает, как Безумный Монах составлял собрание сочинений, и проливает свет на множество легенд и преданий о Другпе Кюнле, распространённых в то время. Автор текста отмечает, что нет двух одинаковых историй о Другпе Кюнле, пусть даже они и повествуют о предположительно одном событии. Эти различия Безумный Монах объясняет искусными методами святого, благодаря которым он мог достучаться до каждого, независимо от уровня духовного развития человека или его положения в обществе. И наконец, для тех, кто хочет ещё больше узнать о Другпе Кюнле, я включила полную библиографию первостепенных и второстепенных источников о его жизни. Если не указано иное, все переводы в этой книге – мои. Аббревиатура ЧЦ в примечаниях означает лопона Чортена Церинга. Он – живой кладезь знаний, когда дело касается разговорных выражений, коими изобилуют труды Другпы Кюнле. По этой причине во многих примечаниях я ссылаюсь на него.

Мне хочется верить, что Другпа Кюнле оценил бы мои усилия по созданию достоверной сюжетной линии его жизни. И хотя большинство событий, включённых в эту биографию, взяты из первостепенных источников, я позволила себе поиграть с уровнями реальности, на которых эти события происходят. Я надеюсь, что благодаря совмещению образа Другпы Кюнле из бутанского фольклора с образом, возникшим из его описаний самого себя в «Историях освобождения», его жизнь, характер и глубокие методы передачи Дхармы станут живыми, осязаемыми и вызовут у читателей глубокий отклик. Все ошибки, допущенные в переводе и изложении, – только мои.

Благодарности

Эта книга – результат усилий и поддержки многих людей, работать с которыми было для меня настоящим удовольствием. Проект начался с приглашения Кёртиса Шеффера, и я искренне благодарю Никко Одисеуса и Кейси Кемп за их энтузиазм и за то, как умело они провели эту книгу через все этапы, предшествующие публикации.

Я выражаю свою благодарность настоятелю монастыря Танго – Его Святейшеству Гьялсе Тензину Рабгье, реинкарнации великого внука Другпы Кюнле. Также я благодарю лопона Чортена Церинга – моего учителя, коллегу-переводчика и друга, который уделил так много времени и внимания переводу тома Ka автобиографии Другпы Кюнле ('Brug pa kun legs rnam thar) на английский язык. Результатом нашего совместного труда стала публикация книги «Больше, чем безумец. Божественные слова Другпы Кюнле» (More Than a Madman: The Divine Words of Drukpa Kunley). Я признательна лопону Риндзину Дордже – переводчику, другу и бесстрашному проводнику по местам, связанным с именем Другпы Кюнле. Этнографическое исследование, которое я провела в 2012–2014 годах, было бы невозможным без его помощи и знаний. Я глубоко благодарна Франсуазе Поммаре, чьё знание Бутана не раз выручало меня, лопону Лунгтену Гьяцо, который разрешил мне жить в Тагце, чтобы работать вместе с лопоном Чортеном; Янник Йорис, чья лёгкость научила меня расслабляться в сложных обстоятельствах; лопону Кунсангу Дордже, без чьих знаний я никогда не приступила бы к переводу других томов из собрания сочинений Другпы Кюнле; и Цангка Тулку, который представил меня Его Святейшеству Гьялсе Тензину Рабгье и кормил забавной едой в своём маленьком домике для медитаций.

Большое спасибо Уилле Блайт Бейкер, моей дорогой подруге, коллеге и сестре в Дхарме. Без тебя этой книги бы не было. Общаться с тобой – истинное удовольствие! Я благодарю сангху и руководство Братства естественной Дхармы: я счастлива быть частью сообщества таких любящих, мудрых и сильных людей.

Спасибо моей семье: маме и папе за безусловную поддержку моих проектов и огромную любовь; моей сестре Кристине за её щедрость и знания. Я так рада, что мы разделяем любовь к тибетскому буддизму. Спасибо моему брату Дону и его чудесной семье, которые всегда готовы окружить заботой и юмором, особенно тогда, когда это больше всего необходимо.

Нет слов, чтобы должным образом выразить благодарность моему мужу Кристоферу, без чьей любящей, доброй, мудрой постоянной поддержки на всех уровнях – в жизни и работе, днём и ночью, на всех континентах – эта книга не увидела бы свет. Благодаря его помощи и настойчивости я научилась расслабляться и радоваться даже в самые напряжённые времена и поняла, как важно вести сбалансированную жизнь.

Вступление

Из достоверного и полного фактов рассказа о периодах моей жизни – от рождения до моей нынешней деятельности и до пиров, которые последует за моей смертью, – вышло бы действительно никчёмное произведение! За исключением сухих слов, которыми я направляю своих учеников к Дхарме всякий раз, когда они задают мне вопросы, и с помощью которых выражаю важность соединения основных положений для выполнения духовной практики в наши дни, нет никакого смысла писать об абсурдности моей жизни, о еде, которую я ел утром, и о том, где я испражнялся вечером¹².

Кем был Владыка Дхармы Другпа Кюнле? О нём говорят разное: сумасшедший, мастер безумной мудрости, йогин, образованный учёный, странствующий монах, язвительный критик общества и религии, одинокий ребёнок, просветлённый учитель, пьяница, развратник, реинкарнация Сарахи¹³, великий махасиддха; этот список можно продолжать долго. При таком количестве проявлений возникает вопрос: был ли Другпа Кюнле реальным человеком, с реальными проблемами и страданиями, радостями и достижениями? Или же эта легендарная личность – скорее мифическая, чем реальная, скорее воображаемая, чем историческая, а его имя используется как способ обозначить определённый образ жизни?

Наследие Другпы Кюнле оказало глубокое влияние на представления о том, как подлинная духовная реализация может проявиться в религиозном мире, где эгоизм, материализм и лицемерие часто подрывают подлинную передачу и практику Дхармы. Как же выглядит проявление истинной реализации? Изучая речь и действия Другпы Кюнле, мы обнаруживаем сложный узел взаимопроникающих, порой противоречивых, но всегда захватывающих идей о том, как может выглядеть такая реализация.

В Бутане, где процветает наследие Другпы Кюнле, современные фольклорные истории изображают непристойного, распутного, дерзкого балагура – любвеобильного безумного йогина, не упускающего возможности совершить нечто непотребное или развратное, чтобы вышибить обычных людей из их привычного восприятия действительности. Этот Другпа Кюнле не стеснялся нарушать общественные устои и бросать вызов этическим и моральным ценностям, на которые люди опираются как в личной, так и в общественной жизни. Он с удовольствием учил обычных людей и подшучивал над теми, кто называл себя «практикующими Дхарму». Сейчас он вызывает не меньше смеха и радости, чем шесть веков назад. Он был безумным йогином, который спал с собственной матерью, разлучал женщин с мужьями и напивался до потери сознания, но его также почитают как второго Гуру Ринпоче, умиротворяющего и усмиряющего диких демонических духов, которые населяют гималайские горные джунгли Бутана. То, что он добился этого в основном с помощью своей пульсирующей «молнии мудрости», продолжает очаровывать и забавлять всех, кто слышит о его подвигах.

Сегодня в Бутане туристы могут приобрести сувениры в виде его «молнии мудрости». Люди стекаются в храм Другпы Кюнле, Чиме Лхакханг, в центральной долине Пунакха, чтобы получить благословение от огромного фаллоса, который, как говорят, был вырезан святым, а также от копии лука и стрел, которые он использовал для охоты. По сей день женщины, которые не могут зачать ребёнка, приезжают в этот храм со всего света, чтобы попросить благословения Ламы; они спят там на земле в надежде, что их молитвы о зачатии будут услышаны. И они осуществляются. Снова и снова появляются сообщения о действенности благословений Другпы Кюнле, что укрепляет его репутацию.

Чтобы нам не было слишком комфортно с этим представлением о танцующем пьяном безумце, тексты самого Другпы Кюнле, написанные в XV веке, вырывают у нас ковёр из-под ног. В единственном известном собрании его сочинений, упомянутом выше, – четырёхтомнике, состоящем из биографических и автобиографических работ, мы сталкиваемся с безумцем иного рода. С тем, чьё орудие для умиротворения и воспитания включает в себя и язвительный язык, и острый ум, и пронзительную критику религиозного лицемерия. Если это проявление Другпы Кюнле и можно считать безумцем, то только благодаря его неустанному стремлению раскрывать коварные обманы, которыми одурачивают и себя, и других те, кто считает себя образцом религиозной жизни. Он демонстрирует такое же безумие, когда обращает этот острый взгляд на себя самого и разоблачает собственные недостатки, уловки и тайное стремление показать другим определённый образ себя – безумца, наделённого смирением и правдивостью.

Попытаться определить все характеристики йогина, изображённого в этих томах, – йогина, ловко танцующего на границе литературных жанров, так же сложно, как и по признанию самого Другпы Кюнле в цитате, открывающей это вступление. В «Историях освобождения» читатель сталкивается с обескураживающим разнообразием различных произведений – от спонтанных песен реализации до рассказов, дидактических тирад, насмешливых подражаний, пародий, повествований о снах, видений и мощных эмоциональных реакций на непостоянство и страдания, которые переживают все существа во времени и пространстве. Хотя невозможно определить единый знаменатель этих сочинений, их центральной темой является вопрос: что действительно означает быть человеком, идущим по пути Дхармы, – как внешне, с точки зрения участия в мирской жизни, так и внутренне, с точки зрения личного роста и реализации. Безумец, который предстаёт на этих страницах, бывает сострадателен, до боли откровенен, спонтанен, весел, печален, романтичен, практичен и таинственен.

Феномен безумного йогина

Чтобы понять, как жил Другпа Кюнле и почему он так жил, следует учитывать явление, возникшее в XV веке, которое Э. Джин Смит назвал «феномен ньонпа»¹⁴. Хотя традиция святых безумцев довольно стара в Тибете, Смит рассматривает её как новое явление в эпоху бурной доктринальной и религиозной реформы¹⁵. Термин ньонпа переводится как «безумный», «сумасшедший», «ненормальный». Три основных представителя традиции ньонпа жили в Тибете XV и XVI веков: Цанг Ньон Херука (1452–1507), Другпа Кюнле (1455–1529) и У Ньон (1458–1532)¹⁶. В один и тот же период эти трое путешествовали примерно по одним и тем же местам на юге Центрального Тибета и жили там. Безумные йогины встречаются во многих школах тибетского буддизма, но большинство из них связаны с традициями, сосредоточенными на медитации, а не на схоластике. Знаменитые безумные йогины, упомянутые выше, принадлежали к школам ньингма и кагью (особенно к линии другпа кагью) или были связаны с ними.

В тибетском буддизме можно встретить различные формы «безумия». Та, что наиболее соответствует истории Другпы Кюнле, предполагает религиозную модель, которая считает святостью изменение обычного, нормального поведения с целью проявления духовных сил и достижения освобождения. В случае освобождённого безумца то, что кажется безумием, на самом деле является «высшей степенью духовного достижения»¹⁷. Нынешний Далай-лама описывает это безумие так: «Если человек получает опыт пустотности, истинного способа существования всех явлений, то его восприятие отличается от восприятия обычных людей так же, как восприятие сумасшедшего». Взгляд такого «практикующего полностью выходит за рамки обычного взгляда на мир»¹⁸. Если применить это определение, то термин «ньонпа» относится к людям, чьи цели чисты и которые заметно превосходят других в духовной и созерцательной силе. В результате они рассматриваются вне дуалистических представлений о хорошем и плохом, дозволенном и запрещённом. Такие люди часто (но не всегда) являются йогинами-одиночками, ведущими странствующий образ жизни или пребывающими в уединении, а не монахами – хотя, возможно, когда-то были таковыми.

Йогические безумцы, как мужчины, так и женщины, отличаются от других практикующих своим поведением. Эти странствующие безумные йогины постоянно нарушали общепринятые правила, этические и общественные нормы, могли странно одеваться, отказываться жить оседлой жизнью, заявлять о своей способности творить «чудеса» и исцелять болезни, а также вести себя эксцентрично и даже аморально. В результате они заметно выделялись на фоне множества религиозных практикующих, населявших тибетское нагорье.

Важной практикой безумных йогинов была практика «обращения вспять»¹⁹. В этой практике йогин применяет различные медитационные техники, идущие вразрез с общепринятой моралью. Это делается с целью обратить вспять процессы рождения, смерти и становления, возникающие по причине незнания нашей истинной природы. Такие практики постепенно освобождают практикующего из круговорота сансары. Посредством «обращения вспять» практикующие осознают свою изначальную, нерождённую природу и учатся укреплять эту реализацию²⁰. Кроме того, безумный йогин может вести себя неприемлемо с точки зрения традиций, например быть нечистоплотным. Действуя вопреки социальным нормам, он преодолевает концептуальные разделения на хорошее и плохое, правильное и неправильное, чтобы ощутить всё как «единый вкус»²¹.

В «Историях освобождения» Другпа Кюнле представлен как человек, знающий об этих практиках и их подводных камнях. Комментируя их, он критикует тех, кто занимается ими, не осознав своей истинной природы, с целью продемонстрировать йогические способности и произвести впечатление на других:

Если они не могут соединить все действия с четырьмя временами практики²², то кто эти йогины, называющие себя «безумными»? Даже обладая однонаправленным сосредоточением, но не осознавая, что истинное воззрение находится за пределами оценочных суждений, какую пользу они получат?²³

Итак, вместо того чтобы изображать Другпу Кюнле, который непосредственно занимается подобными практиками, этот текст показывает его как внимательного наблюдателя, который держит дистанцию и видит разницу между тем, кто проявляет подлинную «безумную мудрость», и тем, кто лишь притворяется, надеясь обмануть окружающих.

Согласно Смит, другая возможная причина возникновения феномена безумного йогина заключается в том, что он возник как протест против растущей систематизации тибетских буддийских школ в XV и XVI веках и их упора на схоластику, что наиболее ярко выражено в традиции гелуг, влияние которой стало быстро усиливаться. С этой точки зрения безумные йогины представляли собой противоположность монахам-схоластам. Они олицетворяли собой перемены, попытку вернуть традиции кагью и ньингма к изначальным тантрическим практикам и воззрениям, исчезающим по мере создания мощных монастырских институтов. Эти исчезающие практики включали устную передачу, уединённое созерцание и глубокую духовную связь между гуру и учеником. С этой точки зрения движение безумных йогинов послужило средством, благодаря которому традиция кагью вновь обрела былую религиозную пылкость, чтобы «возродить духовное рвение ранних йогинов»²⁴. Главной символической фигурой этого движения стал великий йогин Миларепа (ок. 1052 – ок. 1135).

Некоторые характеристики безумных йогинов подразумевают создание возмутительного публичного образа, который выставляется напоказ и позволяет им действовать за пределами общепринятой морали. Некоторые из этих действий включают публичную демонстрацию наготы, пьяный трёп, употребление большого количества спиртного и отвратительное, неприемлемое в обществе поведение, например обмазывание себя фекалиями или открытое общение со сверхъестественными существами²⁵. Хотя в устном фольклоре Другпа Кюнле прочно ассоциируется с образом безумного йогина-аморалиста, в его собственных текстах меньше свидетельств того, что он делал нечто подобное. Однако и возмутительный образ Другпы Кюнле, столь популярный в современном Бутане, и его менее эпатажный образ из «Историй освобождения» свидетельствуют о том, что постижение истины приходит не через схоластическое обучение, не через моральные правила и даже не через личного учителя. Оно возникает из непосредственного переживания явлений – особенно мира природы – такими, какие они есть.

О том, что Другпа Кюнле – человек, воспринимающий весь мир как своего гуру, говорит следующая цитата из его автобиографии: «Кто бы ни возник, что бы ни возникло – это становится моим основным гуру»²⁶. Как только человек осознаёт природу всех явлений, включая самого себя, как пустотное сияние²⁷, всё, что бы ни возникло, напоминает ему об этом осознавании. Достижение этого воззрения может привести к действиям безумного йогина, и неважно, проявляются эти действия открыто: как разгуливание нагишом или выкрикивание непристойностей или же менее явно: как стремление разоблачать собственное и чужое лицемерие, что мы и видим в трудах Другпы Кюнле.

Возможно, существовал некий стереотип йогического безумия, и Другпа Кюнле изображается человеком, особенно удачно в него вписывающимся. Если, с одной стороны, посмотреть на его собственное восприятие себя, которое описано в его трудах как ньонпы, а с другой – на ярлык, которым его снабдили ученики и потомки, жившие в разное время и в разных местах, то нельзя отрицать тот факт, что эти два образа трудно сочетаются друг с другом. Хотя некоторые черты его характера номинально соответствуют тем, что приписываются безумным йогинам, другие важные качества, описанные им самим в его текстах, либо не стыкуются с ними, либо видоизменяют их. Учитывая обилие критических замечаний в его текстах относительно «безумного» йогического поведения, которое ничем не подтверждено, однозначного ответа на этот вопрос не существует. Возможно, рассказчик успешно создаёт новую норму или антинорму, но на более высоком, абстрактном уровне, которая считает все проявления религиозности заблуждением, если только человек добровольно не раскрывает истину о собственном лицемерии.

Исторический контекст

Для знакомства с Другпой Кюнле полезно понимать исторические события, происходившие в Тибете в XV–XVI веках. Многие из этих событий и порождённая ими культура оказали глубокое влияние на решения и взгляды, сформировавшиеся в начале его жизни. Эти решения и взгляды легли в основу его системы ценностей и образа жизни. Другпа Кунга Легпа (сокращённо – Другпа Кюнле)²⁸, безумный йогин традиции другпа, родился в 1455 году, в год Земляной Свиньи, в монастыре Друг Ралунг, расположенном в современном Гьянце в Цанге, что на юге Центрального Тибета. Его семья принадлежала к клану Гья – кочевому народу, который считал себя частью королевского рода. Вероятно, его мать, Гонгмо Кьи, была знатного происхождения. Его отец, Ринчен Зангпо, был чиновником монастыря Ралунг и, вероятно, владел большим количеством земли и имущества.

Монастырь Ралунг основал в 1180 году Цангпа Гьяре, первый Гьялванг Другпа, ученик Дрогона Пхагмодрупы, который считался реинкарнацией сиддха Наропы и основателем школы другпа кагью. Монастырь получил своё название из-за «самовозникшего» изображения козла (тиб. «ра»), определившего место его строительства. Ралунг был основой средней традиции другпа кагью в Тибете и находился под властью клана гья вплоть до XVII века, пока род не угас²⁹. Школа другпа кагью по-прежнему активна по всему Тибету и особенно в Бутане, который на тибетском и бутанском языках называется Друг Юл, что иногда понимается как «земля другпа»³⁰.

Во второй половине XV века, когда родился Другпа Кюнле, Тибет был охвачен битвами между различными знатными семьями и религиозными группами. В свою очередь, буддийские группы наблюдали за соперничеством знатных семей и вносили в их распри свой вклад. Другпа Кюнле имел отношение к кармапам – главам школы карма кагью, которые были учителями принцев Ринпунг из Цанга – местной правящей семьи того региона. По другую сторону находилась зарождавшаяся традиция гелуг, основанная Дже Цонкапой и поддерживавшая знать клана Пхагмодру из У, которая опасалась распространения власти клана Ринпунг. С начала XV века акцент стал смещаться с борьбы между соперничающими знатными семействами на противостояние между линией карма кагью, которую поддерживал клан Ринпунг, и школой гелуг, которую поддерживали оставшиеся представители семьи Пхагмодру из У. Для монастыря Ралунг, оказавшегося между двумя сильными соперниками, это было трудное и нестабильное время. Вероятно, что в начале жизни Другпы Кюнле междоусобицы, соперничество и общая враждебность послужили причиной тех событий, которые навсегда врезались ему в память и определили ход его жизни.

Религиозный контекст

Другпа Кюнле принадлежал к тибетской буддийской линии кагью, или «линии устной передачи», и в особенности отождествлял себя со школой другпа кагью. Школы линии кагью ведут своё происхождение от индийского сиддхи Тилопы (988–1096) и его ученика Наропы (1012–1100), которые являются родоначальниками основных доктрин их учения. Тибетский ученик Наропы – Марпа (1012–1097) принёс основные учения и тексты доктрин кагью обратно в Тибет. Знаменитый ученик Марпы – йогин Миларепа стал главной символической фигурой странствующего йогина. Его взгляды, практика, образ жизни и литературные произведения стали эталоном для школы другпа кагью и подшколы средней другпы. Учитывая популярность истории жизни Миларепы в Тибете, его пример может лежать в основе образа тибетских «безумных йогинов».

Ученик Миларепы Гампопа (1079–1153/9) также был исключительно важной фигурой для Другпы Кюнле. Гампопа хорошо известен тем, что соединил учения традиции кадам³¹ о схоластической монашеской дисциплине и буддийской этике с медитационными традициями Марпы и Миларепы, особенно с йогической традицией махамудры. Это соединение религиозных взглядов и практики пронизывает тексты Другпы Кюнле и делает упор на равной важности обычной (или повседневной) мудрости и истин, которым учил Будда. Этот акцент подчёркивает интерес другпа кагью к освобождающей природе всех переживаний – явлений как они есть – без концептуальных трактовок или приукрашивания.

Школа другпа кагью ведёт свою родословную от главного ученика Гампопы – Пхагмодрупы (1110–1170). Ученик Пхагмодрупы Лингрепа (1128–1188) продолжил линию, но именно его главный ученик, Цангпа Гьяре (1161–1211) считается официальным основателем школы другпа. Как и Гампопа, Цангпа Гьяре синтезировал учения нескольких школ, включая кадам и дзогчен. Это говорит о том, что религиозные доктрины школы другпа кагью была весьма неоднородны. Джон Ардусси во введении к своему переводу первой половины тома Кха «Собрания сочинений» утверждает, что столь эклектичный подход к учениям Дхармы, возможно, стал одной из главных причин появления безумных йогинов. Кроме того, говорится, что Цангпа Гьяре открыл сокровище (терма) самого важного собрания тантрических практик в линии другпа кагью, а также ряд медитационных техник, известных как шесть практик с единым вкусом, которые тесно связаны с основными кагьюпинскими практиками Шести йог Наропы. Предположительно этот текст-терма был сокрыт одним из главных учеников Миларепы – Речунгпой. «Собрание сочинений» Кюнле изобилует размышлениями и умозаключениями относительно практик, включённых в эти йогические техники.

Цангпа Гьяре также основал монастыри Лонгдол, Ралунг и Намдруг. Что касается названия Намдруг, то, согласно преданию, во время паломничества Цангпы Гьяре его ученики наблюдали, как девять ревущих драконов (тиб. «друг») вырвались из трещины в земле и взмыли в небо (тиб. «нам»), а вокруг них с неба пролился дождь из цветов. В результате они назвали свою школу друг, «школа дракона», и дали то же название своему главному монастырю. Монастырь Ралунг стал резиденцией Гья – это та самая линия практикующих, в которой родился Другпа Кюнле, а также самая могущественная линия преемственности другпа в Тибете того времени. Она процветала с XIII по XVI век.

При Цангпе Гьяре слава и численность школы другпа кагью резко возросли. Как утверждал Третий Тхукван – Лобсанг Чокьи Ньима (1732–1802):

Ученики его линии распространились так же далеко, как орёл может пролететь за восемнадцать дней. Все узнали эту весть, будто её разнёс ветер: «Половина людей – другпа, половина другпа – нищие, а половина нищих – сиддхи»³².

Тибетский термин друбтхоб, который используется для перевода санскритского слова сиддха, или «реализованный», относится к человеку, который достиг реализации через отречение и йогическую практику. Распространённость таких практикующих в другпа кагью отражает упор школы на достижение реализации через медитацию. Такова традиция, с которой тесно связан Другпа Кюнле.

Считается, что линия другпа имеет три основные ветви, происходящие от Цангпы Гьяре. Нижняя и верхняя ветви были основаны двумя главными учениками Цангпы Гьяре – Лорепой (1187–1250) и Гоцангпой (1189–1258). Нижняя другпа процветала преимущественно в Бутане после того, как в 1616 году её привёз туда Нгаванг Намгьял (1594–1651). Племянник Цангпы Гьяре – Дхарма Сенге (1177–1237) со временем занял резиденцию Ралунг на юге Центрального Тибета, и она стала основной для средней ветви школы другпа кагью. Со времён Цангпы Гьяре до середины XV века, когда родился Другпа Кюнле, школа другпа кагью была сосредоточена вокруг монастырей Намдруг и Ралунг.

«Собрание сочинений Другпы Кюнле»

Четыре тома «Собрания сочинений Другпы Кюнле», частично описанные выше, не следуют общим литературным традициям, свойственным тибетским жизнеописаниям. Традиционные жизнеописания включают: чудесное рождение или по крайней мере появление чудесных знамений в момент рождения; роскошная жизнь принца или благородного человека; ключевой момент реализации; хронологический перечень учителей, полученных учений и посвящений, а также учений, которые герой получал и давал на протяжении всей жизни; смерть, которая, как и рождение, сопровождается чудесными знамениями. Не то чтобы этих событий не было, но в автобиографии Другпы Кюнле они не используются как основа для хронологического повествования.

В «Собрании сочинений Другпы Кюнле» можно найти лишь несколько упоминаний о хронологии его жизни, полученных учениях, религиозных активностях и учениках. На самом деле взгляды, выраженные Другпой Кюнле, показывают, что у него была ясная, хотя и необычная, цель написания автобиографии. По его словам,

биографии гуру, где всё выстроено по порядку, похожи на записи ростовщика: «В таком-то году, такого-то числа, такого-то месяца мною было получено в обеспечение по кредиту бушель ячменя или гороха»³³.

Далее он высмеивает тех «великих» учителей, что записывают крупные пожертвования, которые им сделали, а также учителей ниже рангом, что записывают даже самые незначительные вещи, которые ученики подносят им в знак доказательства их важности. Другпа Кюнле насмехается: «Как узколобо!».

Другпа Кюнле игнорирует хронологический порядок, столь распространённый в тибетских биографиях и автобиографиях, а также не описывает медитативный опыт и не фиксирует полученные подношения. Кроме того, в «Собрании текстов» не используется тройная схема классификации – внешнее, внутреннее и тайное, – часто встречающаяся в тибетских текстах о духовной жизни. Теоретически «внешняя» биография касается публичных и видимых аспектов жизни героя, таких как родословная, место рождения, образование, учителя, принятые обеты, полученные учения, имена учеников и смерть. Этот вид биографии описывает внешние события его жизни обычным языком. В отличие от этого, «внутренняя» и «тайная» биографии описывают сны, посвящения, видéния и медитативные переживания как главное измерение жизни героя.

Внутренняя биография фокусируется на конкретных медитативных переживаниях, посвящениях в тантрические практики, этапах пути, божествах-покровителях, дакини, бодхисаттвах, буддах и так далее. В ней также может говориться о тантрическом тонком теле – каналах, ветрах и каплях – с целью описать трансформации героя. Тайная биография также связана с описанием снов и видений. Эти события или опыт могут описываться на тантрическом языке, чтобы зашифровать основной смысл и сделать его труднодоступным для обычного читателя. Такие биографии считаются «тайными», потому что их основной смысл понятен лишь тем, кто ступил на тот же путь или получил те же наставления по медитации, что и герой³⁴.

В «Собрании сочинений Другпы Кюнле» этим категориям уделено мало внимания. Как и сказано выше, там также не уделяется большого внимания таким вещам, как чудесное или необычное рождение, отмеченное удивительными поступками детство, перечень полученных учений, сведения об учениках, переданные учения и фантастические события, связанные со смертью героя. В «Собрании сочинений» протагонист не предстаёт как безупречный буддийский мастер, которому подражают и которого восхваляют. Автобиография не только противостоит этой схеме, но и часто сатирически высмеивает её.

Четыре тома «Собрания сочинений Другпы Кюнле»

Том Ка. «Истории освобождения»

Первый том, Ка, называется «Истории освобождения йогина по имени Кунга Легпа: лучшие из непристойных мемуаров, рассказанные между делом и составленные как попало». Он состоит из нескольких отдельных произведений, не связанных какой-либо явной повествовательной нитью. Учитывая отсутствие очевидной сюжетной или хронологической линии, ведущей от одного рассказа к другому, неправомерно называть эти рассказы «эпизодами» в том же смысле, который применим к другим тибетским биографиям. Скорее – в соответствии с целью, которой Другпа Кюнле руководствовался при составлении биографии, – разные истории отражают различные средства, с помощью которых автор передаёт свои послания. Во всех изданиях «Историй освобождения» между рассказами присутствуют явные разрывы.

Книга «Истории освобождения» написана в основном от первого лица и потому считается автобиографией Другпы Кюнле, хотя современные исследователи расходятся во мнениях относительно того, насколько вероятно, что он записал её сам или продиктовал кому-то. В своей рецензии на французский перевод тома Ка, выполненный Рольфом Штайном, Джин Смит, пишущий под псевдонимом Джамьянг Намгьял, называет том Ка «автобиографическими воспоминаниями Другпы Кюнле»³⁵. Джон Ардусси отмечает, что том Ка называют автобиографией потому, что он написан от первого лица, а также потому, что он содержит послесловие, в котором Другпа Кюнле кратко излагает события своей жизни и намекает на причины, побудившие его написать эту книгу³⁶. Стефан Ларссон сообщает, что биографический материал, содержащийся в томе Ка, написан в форме автобиографии, но это необязательно отражает фактический способ его составления³⁷. По мнению Дэвида ДиВалерио, хотя Ка и содержит некоторые характеристики тибетской биографии, он «отличается от того, что мы обычно ожидаем от этого жанра, эпизодичностью и отсутствием связного повествования»³⁸. Учитывая постоянное повествование от первого лица, представленное как текст одного автора по имени Другпа Кюнле, я также считаю, что этот том настолько близок к автобиографии, насколько можно представить.

Хотя в «Историях освобождения» нет очевидной повествовательной нити, связующей различные истории, в начале тома есть текст, описывающий рождение Другпы Кюнле, а в конце – текст, описывающий его смерть (этот отрывок включён в краткую биографию Другпы Кюнле, составленную учеником по имени Дордже; см. приложение 1). Между этими событиями мы видим тексты, написанные в разных литературных жанрах, включая песни, стихи, наставления и анекдоты. Между историями нет никакой повествовательной связи – за исключением тех немногих, где встречаются одни и те же места или личные имена.

Многие истории содержат миниатюрные литературные рамки³⁹ – так Другпа Кюнле рассказывает, как он путешествовал в такое-то место, где такой-то человек или люди подошли к нему и задали вопрос. Эти вопросы открывают образное пространство, в котором он высказывается на различные темы: написание автобиографии, достоинства женщин, тантрическая практика, затворничество; критика монахов, йогинов, «просветлённых» мастеров, бедных и богатых людей. Одной из основных тем является разъяснение наставлений, практик и воззрений школ кагью. В этих историях, как правило, описываются чувства Другпы Кюнле по отношению к большинству практикующих, которые лишь притворяются, будто на деле воплощают смысл учений. Независимо от композиционного решения в этих текстах ярко выражены ирония и самосознание, как будто Другпа Кюнле пишет для самого себя.

Ка также содержит написанную в стихах глубокую социальную критику, которая сопровождается юмором, пародией, беззаботностью и сатирой. Некоторые отрывки описывают мистические переживания. Например, Другпа Кюнле пишет письма Владыке смерти, в которых они обмениваются мнениями о кармических последствиях того, что Кюнле наделил деревенских жителей сверхъестественной силой, позволяющей ловить в озере рыбу для пропитания. Есть также песни призыва и ответа, которые представляют собой диалог между Другпой Кюнле и его учениками. Ещё один литературный жанр, присутствующий в Ка, – это один из стилей санскритской поэзии, где стихи переходят от примеров (восторженных описаний одного или нескольких природных явлений) к смыслам (здесь метафорам, использованным в примере, даётся идеологическое пояснение)⁴⁰.

Том Кха

Второй том собрания, Кха, называется «Нектар чудесной амриты: лишь несколько капель с травы веры, извлечённых из океана собрания жизнеописаний Кунга Легпы, Владыки йогинов»⁴¹. В этом томе содержатся песни, письма и анекдоты – все они похожи на те, что есть в томе Ка. Составитель четырёх томов – Безумный Монах из Мон утверждает, что сочинения, включённые в тома Кха, Га и Нга, с меньшей вероятностью принадлежат Другпе Кюнле, чем те, что содержатся в томе Ка, поскольку последние были записаны учениками, достигшими совершенного медитативного памятования⁴². Однако основные грамматические структуры и словарный запас, использующиеся в томе Кха, схожи с теми, что содержатся в томе Ка, хотя в отдельных историях ведётся повествование от третьего лица, а не от первого.

Некоторые типы речи в томе Кха отличаются от тех, что есть в томе Ка. Например, рассказчик использует повествование, чтобы дать особые этические или моральные наставления. Истории в томе Кха более длинные и насыщенные, чем в томе Ка. Они следуют за беседами Другпы Кюнле с другими людьми и служат для иллюстрации определённых этических смыслов, которые Другпа Кюнле хочет донести до собеседников. Как правило, в этих историях Другпа Кюнле действует вопреки желаниям окружающих. Как и в томе Ка, в этих историях нет чёткого хронологического порядка⁴³.

Том Га

Том Га называется «Некоторые события, записанные точно так, как они происходили, безо всякой чепухи, и некоторые спонтанные дхармические действия, возникшие в опыте Кунга Легпы, которого называют „йогином“»⁴⁴. Том включает эклектичную смесь текстов, написанных в разных литературных жанрах: песни, письма авторства Другпы Кюнле и адресованные ему, хвалебные стихи различным учителям, молитвы-призывания Другпы Кюнле, три простых стиха, изложения учений Дхармы, длинный раздел о практике и реализации махамудры⁴⁵ в форме вопросов и ответов, краткая биография Другпы Кюнле. Один из текстов, позволяющий предположить, что Другпа Кюнле действительно взаимодействовал с другими безумными йогинами, – это молитва, обращённая к устной линии передачи, которую он написал в ответ на просьбу безумного йогина из У (У Ньона); она также включена в биографию У Ньона. Ещё один текст представляет собой длинное письмо, рассказывающее о политической ситуации в Тибете XV века, об отношениях между правящими семьями Пхагмодру и Ринпунг. Хотя письмо начинается как прозаическое описание, оно быстро переходит в перечень коротких афоризмов, содержащих советы о том, как жить нравственно. Насколько мне известно, никто ещё не сделал перевод этого тома.

Том Нга

Четвёртый том – Нга называется «Фрагменты из собрания текстов Кунга Легпы»⁴⁶. Это самый короткий из четырёх томов. В нём содержатся песни (включая несколько простонародных песен) и истории – в том числе о том, как Другпа Кюнле проводил ритуал в монастыре Ралунг, в результате чего настоятель Нгаванг Чогьял называл его безумцем. На сегодняшний день том Нга не переведён с тибетского ни на один другой язык.

Повествовательные стратегии и этика радости

Обсуждение стратегий повествования, использованных в «Историях освобождения», может пролить больше света на самого Другпу Кюнле. Что касается полной передачи истории жизни этого святого, то данная книга содержит связное повествование об этом. Однако, внимательно посмотрев на то, какую цель Другпа Кюнле обозначил при написании этой автобиографии, мы увидим, что для рассказчика иллюзия целостного «я», созданного в этом повествовании, является тонкой формой самообмана. Это происходит потому, что последовательное повествование лишает возможности включить в текст те аспекты опыта, которые противоречат основной линии или меняют её, создаёт иллюзию, что одно переживание плавно перетекает в другое, а это прямо противоречит закону непостоянства. Привязываясь к своим представлениям о себе и к ощущению постоянного «я», растянутого во времени, человек тратит огромную энергию на поддержание этих заблуждений. Привязанность к нашим бесконечным, обманчивым сюжетным линиям ведёт ко все более и более глубоким уровням заблуждения, к страданиям и лицемерию.

Этот вопрос исследовался в академической области литературоведения. Раньше при изучении автобиографии считалось само собой разумеющимся, что тексты этого жанра представляют собой «документальную» литературу, в которой реальные исторические личности точно и честно описывают события, переживания и перипетии своей жизни. Однако сегодня всё чаще можно услышать дискуссии учёных о том, что происходит, когда нарушается негласный «договор» о правдивости, заключённый между авторами автобиографий и читателями. Что происходит, когда первые намеренно нарушают ожидания о том, что они расскажут события своей жизни именно так, как они происходили, и таким образом продемонстрируют, что достоверно отобразить их на самом деле невозможно? Что касается приукрашивания деталей или изменения хронологии событий с целью собрать их в связное повествование, то нарушают ли они ожидание читателя о том, что ему предоставят фактически достоверную картину жизни человека? И, кроме того, не может ли изменение «реальной жизни» посредством приукрашивания, реорганизации и воображения также подорвать наше этическое представление о том, что значит жить достойно, быть хорошим человеком? Хотя эти вопросы продолжают волновать современных исследователей автобиографии, они столь же важны в контексте создания связного повествования из намёков, содержащихся в «Историях освобождения». Можно сказать, что автор «Историй освобождения» определённо предвосхитил эти вопросы задолго до появления идеи «современной» или «постсовременной» литературной критики.

Однако, несмотря на всевозможные вымыслы, к которым прибегают для создания последовательного повествования, оно используется в «Историях освобождения» до тех пор, пока это помогает подрывать шаблоны ума, создающего идеализированное представление о себе и затем пытающегося подтвердить его. Вместо этого текст раскрывает правду о том, кто мы есть на самом деле. Вместо связного повествования читатель «Историй освобождения» обнаруживает какофонию разнообразных литературных форм и жанров. Благодаря такой, казалось бы, хаотичной форме «Истории освобождения» не столько укрепляют некое стабильное «я», сколько распутывают и разоблачают неочевидные, но мощные стратегии ума, который сам себя создаёт и сам себя обманывает. Этот текст – попытка освободить читателя, дав ему ключ к более спонтанному, открытому и радостному пониманию жизни.

«Истории освобождения» показывают процесс освобождения через такой способ повествования, который соответствует природе переживания от момента к моменту. Содержание каждого отрывка автобиографии демонстрирует, что каждое мимолётное переживание предоставляет возможность действовать, реагировать или пребывать в гармонии с ситуацией, когда она возникает, – таким образом автобиография раскрывает переживание опыта в моменте. Это видно по тому, что многие истории начинаются с вопроса, который кто-то задаёт рассказчику. Содержание историй часто меняется радикально, ставя Другпу Кюнле перед необходимостью изменить свои ответы таким образом, чтобы правильно отреагировать на каждую новую ситуацию. Не только содержание отдельных историй, но и автобиография в целом воплощает в себе эту контекстуальную истину благодаря смешению различных литературных стилей и тем – благодаря тому, что я называю текстовой какофонией.

Как правило, из-за стойкой человеческой привычки создавать историю о «я» – таком «я», которое, как мы предполагаем, станет исключением в череде беспрестанных перемен и распада, лежащих в основе любого опыта, – мы не можем расслабиться в моменте нашего переживания. Учитывая сказанное, литературные цели Другпы Кюнле, похоже, состоят в том, чтобы переучить наш ум и дать ему руководство, помочь ему осознать, что привычка рассказывать о себе – это не более чем концептуальная формулировка сырого опыта. Он достигает этого результата лингвистически, используя слова, язык, риторические приёмы, стили, настроения и жанры. Позволяя каждой отдельной бусинке опыта оставаться отдельной и демонстрируя это с помощью различных литературных форм, он показывает, что мы не воспринимаем моментальные, непостоянные переживания такими, какие они есть, вместо этого заставляя их становиться частью основного повествования. Сопротивляясь побуждению продолжить создавать связное повествование, мы можем, подобно Другпе Кюнле, расслабиться в богатстве и полноте нашего переживания. Мы можем заметить, что, пытаясь нормализовать и структурировать наши переживания, навесить на них ярлыки и ограничить их рамками концепций, мы теряем удивление, восторг и радость от того, что явления таковы, какие они есть.

Это переживание удивления, радости, восторга, вызванное явлениями – такими, какие они есть, – одна из главных тем, пронизывающих большинство текстов Другпы Кюнле. Тема радости также прослеживается в его устных историях и их пересказах. Его попытка представить переживание непосредственно – таким, какое оно есть, – неотделима от восторга. Внимая моментальности своих переживаний, Другпа Кюнле с радостью демонстрирует, как избежать ловушки самообмана и взглянуть на себя честно. Доверяя истине данного момента, он также доверяет себе передачу этой истины – истины о том, что человека невозможно свести к единой личности. Мы обновляемся постоянно – в каждый момент, в каждой ситуации, при каждом сочетании факторов, каждом влиянии.

Использование в «Историях освобождения» множества жанров – включая смешение жанров внутри жанров, таких как дидактическая проза, содержащая спонтанные песни, разговорные и простонародные изречения, истории и комментарии к цитатам учителей или сутр, – психологически остроумно, поскольку позволяет вывести читателя из равновесия. Другпа Кюнле высмеивает человеческую склонность к неустанному поиску надёжных ориентиров. Как только в автобиографии устанавливается некая точка отсчёта, она исчезает и её сменяет другая. Автор бомбардирует читателя одним литературным жанром за другим, лишая его возможности расслабиться или отвлечься. Эта какофония литературных жанров в «Историях освобождения» требует от читателя постоянного внимания и отклика. Она «бросает читателю вызов, показывая другие способы жить», предлагая новые альтернативы привычным мыслям и действиям⁴⁷. Подобно Будде, Другпа Кюнле признаёт, что люди слышат только то, что способны услышать: «Будет мой пример вреден или нет – зависит от типа ума человека»⁴⁸. Таким образом, одни и те же темы и послания, переданные различными способами, неизбежно проникнут в умы существ, их получающих. Ту же цель преследуют и 84 000 учений Будды.

В конечном счёте невозможно определить одно, главное, этическое послание, которое Другпа Кюнле стремился передавать на протяжении жизни. Вместо этого мы видим множество историй, сочетаний и переосмыслений, меняющих наше представление о том, каким всё является. Истины, которые демонстрирует Другпа Кюнле, всегда обусловлены, всегда относительны; они всегда пробуждаются в настоящем моменте и в конкретных ситуациях, которые притянули Другпу Кюнле. Хотя далее читателя ждёт связное повествование (а как ещё рассказать историю?), следует помнить, что «Истории освобождения» изначально не были написаны таким образом, и обратить внимание на различные средства, с помощью которых герой выражает свои учения, мысли и чувства.

Глава 1. Перемены

Другпа Кюнле стоял у входа в спальню своих родителей. Ему было тринадцать лет; его растрёпанные тёмные волосы падали на плечи, на лоскутную накидку. Эту накидку он сшил сам, чтобы походить на йогина-отшельника – из тех, что медитируют в горных пещерах. Другпа Кюнле стоял, прислонившись к грубо обтёсанному деревянному косяку, и не падал только благодаря ему. Сумрачная комната была ещё наполнена ночными тенями. В узкие окна со стороны востока можно было видеть, как с горизонта бескрайних обледеневших полей появляется свет, а затем мягко проникает в небосвод. Кюнле не слышал ничего, кроме рыданий матери; они сливались с эхом орлиных криков. Орёл кружил высоко над ближайшими горами. За спиной Кюнле стояла сестра – неподвижная, как камень. Она застыла подобно гималайской антилопе, на которой Кюнле сосредоточивал взгляд за секунду до пуска стрелы. По мере того как рассвет вливался в окна и тьма рассеивалась, лужа тёмной жидкости, разлитая вокруг тела его отца, проступала все отчётливее. Вскоре стало настолько светло, что Кюнле увидел: отец убит, убит жестоко. Настолько светло, что Кюнле понял: с этого момента всё будет иначе⁴⁹.

Отъезд из дома

Кюнле сидел в седле прямо, сопротивляясь желанию оглянуться. Мысленным взором он всё ещё видел мать и сестру; они стояли во дворе, их потемневшие лица были мокры от слёз. Занятые своими делами слуги порхали туда-сюда по открытой веранде, подобно призракам. Всё выглядело точно так же, как и десять минут назад, когда он седлал своего коня. Этот отцовский конь, красивый мерин золотистого окраса, был любимцем Кюнле. Они решили выехать небольшой группой, впятером, чтобы остаться незамеченными; надеялись на удачу и молились о том, чтобы слиться с осенним пейзажем и его приглушёнными оттенками – рыжим, золотистым, коричневым, чёрным. Перед выездом они даже сняли колокольчики с лошадиных уздечек и сменили яркие чепраки на серые, изъеденные молью.

Впереди Кюнле ехал его дядя Зангпо. Круп его вороной кобылы ритмично поднимался и опускался. Кюнле пытался сосредоточиться на этом гипнотическом движении и не думать о том, что впереди простирается земля, подобная застывшему лунному пейзажу, а тем временем его дом, окружающие его постройки и монастырь Ралунг отдаляются, сжимаясь и растворяясь. Он оставлял единственный дом, который когда-либо знал. Путь займёт десять дней, они будут ехать по бездорожью, по узким тропинкам кочевников, не разговаривая без крайней необходимости, не разжигая костров – разве что ранним утром, чтобы вскипятить воды для чая и цампы (муки из обжаренного ячменя). Таким образом они надеялись добраться до Ринпунга, не попавшись на глаза бандам из враждующих племён Гонг и Нел, которые распространились по этой земле подобно чуме. Кюнле старался не думать о том, что будет, когда они достигнут цели.

Десять дней тянулись медленно. Каждый день зарождался как тёмно-синяя, словно кобальт, вспышка, пронизанная светом. Стервятники лениво кружили, оседлав восходящие потоки воздуха, издавая хриплые крики; они походили на тёмные камни, падающие на землю. Было зябко, иногда холодно. Ветер, утихавший только ночью, беспрестанно трепал одежду Кюнле, его новую светлую шерстяную накидку, на которую он сменил прежнюю лоскутную. Иногда, в перерывах между переездами, дядя шептал ему о том, чего ожидать, когда они достигнут места назначения. Кюнле будет жить с дядей Зангпо и сестрой его матери, тётей Аринмой; у неё есть маленький домик в крепостных стенах Гонгкара. Каждый день Кюнле нужно будет являться в резиденцию правителя и прислуживать ему столько, сколько понадобится.

– Кунту Зангпо, правитель Ринпунга, добр, – сказал дядя, пока его ловкие пальцы легко лепили шарики из цампы, масла и чая в деревянной миске. – Он тебе понравится.

Кюнле промолчал. Он смотрел через плечо дяди на зазубренные вершины гор; их бесконечная линия, похожая на острые зубы хищника, ломала южный горизонт. С той ночи, когда убили отца, Кюнле не произнёс почти ни слова. Он молчал даже тогда, когда расследование показало, что Ринчен Зангпо был убит собственным братом – любимым дядей Кюнле – из-за земель и другого имущества. Узнав, что его увозят от матери, Кюнле тоже ничего не сказал. Больше, чем её слова, его беспокоило то, что она была такой худой, вся дрожала и избегала его взгляда. «Посмотри на меня», – мысленно попросил он. Но она не посмотрела.

В какой-то момент во время этих десяти бесконечных дней путешествия ему пришла в голову мысль: «Я был счастлив». Она пронеслась через его череп, как облако, и почти растворилась, но затем снова сформировалась. «Я был счастлив». «Я любил подражать пещерным отшельникам». «Я даже сшил эту нелепую накидку, чтобы походить на них». «Я подшучивал над всеми, особенно над слугами и сестрой». «Они всегда смеялись»⁵⁰. Каждая из этих мыслей возникала в его голове, а затем тонула подобно камню, который погружается под воду. Не оставалось ничего, кроме пустого, освещённого солнцем неба, переливающихся цветов и текстур плато, запаха разгорячённых лошадей, неустанного движения его мерина – вверх-вниз. Кюнле чувствовал себя не более чем щепкой, плывущей по волнам без начала и конца.

Глава 2. Помощник

Он жил в Гонгкаре, шли годы. Бóльшую часть времени Кюнле чувствовал оцепенение, отстранённость, неспособность полноценно взаимодействовать с кем-то или чем-то. Единственное утешение он находил в общении с Кунту Зангпо. Его дядя не ошибся насчёт правителя Ринпунга. Хотя у Кунту Зангпо были причины относиться к сыну своих противников равнодушно и даже недоброжелательно, с тётей и дядей Кюнле его связывали тёплые отношения. Ради них он обращался с Кюнле мягко, по-доброму.

В своём дневнике Кюнле написал: «Так я оказался слугой Кунту Зангпо, правителя округа Ринпунг, который принял меня сердечно»⁵¹. Затем он вспомнил первую встречу с Кунту Зангпо, когда тот поприветствовал путешественников у ворот своего большого поместья в день их приезда. Коренастый, крепко сложённый, с расслабленными движениями и гибкостью опытного воина, Кунту Зангпо оказался ниже ростом, чем ожидал Кюнле. Он был уже немолод, его густые волосы отливали серебром, и всё же он производил внушительное впечатление. Он смотрел на Кюнле тёмными глазами, в которых читался острый ум. Позже Кюнле узнает, каким решительным и пронзительным может быть этот человек, но в тот момент он был мягким и приветливым.

Кюнле написал: «В то время на жителей Ринпунга нападали люди из Гонга и Нела, пришедшие с юга, и люди из Цешарнуба, пришедшие с севера. По этой причине я не был очень счастлив, но выполнял обязанности помощника в течение шести лет».

Гражданские волнения

Через несколько дней после написания этих слов Кюнле оказался в погребе главного дома вместе со слугами и семьёй правителя Кунту Зангпо. Люди сбились в небольшие группы: Кюнле сидел с тётей и её двумя детьми, жёны и дети Кунту Зангпо – в углу, а повара и прислуга собрались у корзины с картофелем, испуганно перешёптываясь. Они слышали крики и звуки боя, но смутно: деревянный пол над погребом заглушал шум.

Кюнле знал, что толку от него в бою немного. Ему бы хотелось, чтобы его боевые навыки были лучше и он мог встать плечом к плечу с другими мужчинами, а не прятаться под землёй. В то же время он чувствовал усталость, растерянность и раздражение из-за постоянных нападений соседних княжеств Гонг и Нел на владения Кунту Зангпо. «Здесь всё как в Ралунге, – думал он. – Все хотят больше земли, больше власти, больше богатства». Он сел поудобнее. «Никто не стремится жить хорошо, жить в гармонии. Всюду только жадность, жадность и снова жадность». Он был не совсем прав. Например, он знал, что правителю Кунту Зангпо не всё равно, что его главная цель – обеспечивать и поддерживать свой народ.

Кюнле и Кунту Зангпо провели много вечеров за чтением учений Будды. Они засиживались до ночи, когда весь дом уже спал, а поленья в камине рассыпáлись янтарными углями. Они вместе размышляли о стремлениях, которые движут столь многими человеческими поступками, о вездесущем лицемерии, свойственном многим религиозным практикам. Кюнле дорожил этими вечерами, этим погружением в самонаблюдение и самопознание. По ухмылке Кунту Зангпо и его проницательному взгляду Кюнле чувствовал, что его ценят, что правителю нравится даже то, как он читает. Кюнле был не просто слугой – тем, кто лишь наполняет чашу правителя и складывает его одежду. Иногда он даже воображал, что правитель Кунту Зангпо и есть тот отец, которого он потерял.

Кюнле оглядел погреб. Два повара, Церинг и Пема, начали играть в миманг. Белая каменная доска, вырезанная в виде рядов ровных квадратов, мерцала в полутьме. Остальные слуги внимательно наблюдали за игрой. Пробежавшись взглядом по комнате, Кюнле вдруг заметил её. Она стояла в самом тёмном углу погреба – иссиня-чёрные волосы сливались с глинобитной стеной позади неё, а струящееся платье с золотой драпировкой, казалось, застыло. Она смотрела на него, и её глаза сверкали неземным светом. Увидев, что и он смотрит на неё, она кивнула. Она подняла огненный меч, который всегда был при ней, и указала им куда-то. В очередной раз он задался вопросом, видит ли её кто-то ещё. Никто ничего не сказал и даже не взглянул в её сторону. Кюнле безо всяких раздумий понял, куда она направила свой меч: на юг. Она всегда направляла его на юг. Она являлась к нему с тех пор, как он, будучи совсем маленьким, поехал вместе с отцом на озеро Ямдрог. Она приходило не часто, но с какой-то устойчивой регулярностью. Он покачал головой и закрыл глаза. Когда он снова открыл их, она исчезла.

Через какое-то время люк над головой откинулся, и над ними появилось почерневшее от грязи и крови лицо Кунту Зангпо.

– Можете выходить, – устало сказал он. – Они ушли.

Кюнле встал и поднял длинную лестницу. Они вышли на дневной свет. Им предстояли восстановительные работы: надо было превратить хаос, созданный боем, в некое подобие порядка.

Поворотное решение

Утром своего девятнадцатого дня рождения Кюнле проснулся резко. Образы сновидения исчезли, но их энергия – острая, пронзительная – была ещё здесь. «Всё бессмысленно, если я не могу практиковать Дхарму», – подумал он⁵². Эта мысль была решающей; она словно запечатала что-то внутри него. Он встал, упаковал в кожаный мешок свою деревянную чайную чашку, несколько текстов, включая длинную «Праджняпарамита-сутру» и «Хеваджра-тантру», сменную одежду, а также чётки из бирюзы и янтаря, которые год назад подарил ему правитель Кунту Зангпо⁵³.

Кюнле сообщил тёте, что хочет стать странствующим йогином и потому уходит. Она в ответ промолчала. Обняв невысокую стройную тётю, он почувствовал её напряжение, но её тёмные глаза смотрели мягко. Дядю он обнаружил на улице; тот закреплял верёвку, которой привязывали яков в большом загоне рядом с домом.

– Мне нужно идти, – сказал Кюнле. – Для меня сейчас нет ничего важнее, чем жить в Дхарме.

Дядя кивнул, устремив взгляд на широкую обледеневшую равнину.

– Ты уверен? – спросил он. – Для тебя есть место при правителе. Он любит тебя и будет заботиться о тебе, как о собственном сыне. Ты получишь земли и богатство. А твой двоюродный брат Нгаванг Чогьял сейчас в Ралунге. Те земли всё ещё твои, хоть ты и живёшь здесь. Они принадлежат тебе по праву рождения.

Кюнле был уверен – больше, чем когда бы то ни было в чём бы то ни было.

– В наш век упадка, – ответил он, – цепляние за земли и богатство приводит к одним лишь страданиям при жизни и к ещё к большим страданиям в аду после смерти. Ты наверняка помнишь, что моего отца убили из-за его имущества и богатства. Ни сейчас, ни потом я не возьму земель во владение⁵⁴.

Зангпо вздохнул.

– Всё, что ты говоришь, правда, – признал он. – Но не забудь сказать правителю о своём уходе!

– Скажу, – Кюнле откинул назад свои длинные волосы и перевязал их обрывком верёвки. – Дядя, мой конь, Дака, в стойле. Теперь он твой. Я не могу взять его с собой.

– Это конь твоего отца, – сказал дядя.

Они оба молчали, понимая, что в новой жизни Кюнле не будет места ни для коня, ни для ответственности, ни для имущества состоятельного человека. Кюнле положил руки на ограду стойла.

– Да, – наконец произнёс он. Двое мужчин ещё некоторое время по-дружески помолчали.

– Спасибо тебе, – сказал Кюнле.

Прежде чем дядя успел ответить, он повернулся и быстро пошёл в сторону главного дома. Его глаза были влажными. Он задавался вопросом, увидит ли он когда-нибудь ещё своих тётю и дядю⁵⁵.

Глава 3. Отречение

Деревня Ралунг и монастырские постройки мерцали на горизонте, как мираж. Вокруг них возвышались пики и сияющие плато трёх самых высоких гор – Гьетонг Согсум, Джангсанг Лхамо и Ноджин Гангсанг. Они отражали белое сияние солнца и возвращали его в небо. Всё вокруг трепетало от лучезарной энергии. Кюнле остановился. Его ноги болели от многодневной ходьбы, но он не решался завершить путешествие. Прошло шесть лет с тех пор, как он уехал от матери и сестры. Прошло пять лет с тех пор, как он узнал о браке матери с его дядей – человеком, который сплёл заговор с целью убить его отца. Кюнле знал, что не останется здесь надолго, об этом не могло быть и речи. Однако он чувствовал, что не может отречься от мирской жизни, не повидав в последний раз мать и сестру.

Кюнле продолжил путь. Постепенно расстояние сокращалось, и вот он уже у ворот своего родового поместья. Он успел забыть, как велик этот дом и сколько земли принадлежит его семье. С полей, расположенных за домом, слышалось мычание коров и песни фермеров, засевающих борозды ячменём. Немного побродив по дому, Кюнле увидел сестру. Она сидела за большим ткацким станком. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы узнать её. За шесть лет она сильно изменилась. Её руки с безошибочной точностью продевали веретено в нити из шерсти яка, а густые тёмные волосы были уложены в замысловатые локоны, украшенные кораллами и бирюзой. Однако чуба, в которую она была одета, была простой и почти строгой – цельный кусок бордовой ткани, выкроенной прямым традиционным способом.

Увидев Кюнле, сестра уставилась на него с таким же любопытством, как и он на неё.

– Кюнле! – воскликнула она наконец с восторгом. – Я еле тебя узнала! Надо же, как ты вырос!

Её взгляд уловил не только то, что он стал выше шести футов, но и заострившиеся черты его лица, широкие плечи и длинные волосы, стянутые в пучок на затылке.

Он рассмеялся. Так и есть. За шесть лет, что он служил правителю Кунту Зангпо, его детская фигура изменилась.

– Ты тоже, сестра, – сказал он. – Я с трудом узнал тебя. Теперь ты – взрослая женщина.

Сестра застенчиво улыбнулась. В свои двадцать лет она ещё не вышла замуж. Она жила дома с матерью и дядей и, наблюдая за их браком, замуж не спешила.

– Зачем ты пришёл? – спросила она, а затем, смутившись, добавила: – Не пойми меня неправильно, я очень рада тебя видеть! Но ты уверен, что хочешь быть здесь?

Её невысказанный намёк, связанный с дядей, повис в воздухе.

– Нет, – ответил Кюнле, подавляя печаль и гнев, – нет, не уверен. Но я должен был повидать тебя и маму перед уходом. Я решил отречься от всего этого, – он обвёл рукой комнату. – Я посвящаю себя Дхарме, странствиям, практике, поиску нового образа жизни.

Он встал у окна, посмотрел на широкие равнины, на горизонт – туда, где всё исчезало из вида.

– Где мама? – спросил он, стоя спиной к сестре.

– Вы разминулись, – голос сестры звучал печально. – На прошлой неделе они с дядей уехали в Лхасу. У него там дела, а мама хотела совершить паломничество в Джокханг и помолиться. Их не будет несколько недель.

Кюнле вздохнул. Возможно, это и к лучшему. Возможно, это знак, что отречение означает оставить всё полностью и вверить себя одной лишь Дхарме.

Отбытие в Покья

Когда до благоприятной даты, назначенной для ухода Кюнле, оставался лишь день, пришло сообщение от его двоюродного брата Нгаванга Чогьяла, настоятеля Ралунга. «Если не хочешь оставаться в Друг Ралунге, приезжай в Покья. Если ты практикуешь Дхарму, я обеспечу тебя едой»⁵⁶. Это было приглашение. Кюнле вышел за ворота отчего дома и посмотрел в сторону Покья.

Покья была местом затворничества Друг Ралунга. Расположенная на горном склоне, она имела форму благоприятного символа – наполненной вазы. Практикующие йогины пребывали там в отшельничестве, занимаясь медитационными практиками, известными как ретрит продолжительностью в три года и три месяца. Кюнле ездил туда ещё ребёнком. Тогда, охваченный любопытством, он поднялся к скоплению домиков цвета охры, расположенных высоко над долиной. Там жили йогины. Молитвенные флаги, натянутые на верёвке между домиками, ритмично хлопали на ветру. Барабанный бой сострадания струился по горным склонам, подобно волнам. Кюнле долго сидел, наблюдая за приютом отшельников. Над главным храмом возвышалась горная вершина, она сверкала белизной – как ваза, переполненная нектаром.

Рядом появилась сестра.

– Пойдёшь? – спросила она, указывая на едва различимые вдали домики Покья.

Он кивнул:

– Сегодня.

Он повернул к дому, чтобы собрать вещи.

– У меня есть кое-что для тебя, – сказал он сестре.

Она последовала за ним в его комнату. Он открыл свою кожаную сумку и достал чётки из янтаря и бирюзы. Это были прекрасные чётки. Полированный янтарь впитывал свет и, преломляя его, выпускал в пространство миниатюрные золотистые радуги.

– Эти чётки мне подарил Кунту Зангпо, – сказал он, пропуская их сквозь пальцы, – но мне не нужна такая ценность. Лучше возьми их себе. Они тебе пригодятся. Их взгляды, исполненные тепла, встретились.

– Возьми и это, – сказал он, расстёгивая большую серьгу с бирюзой, которую много лет носил в правом ухе. – Отдай маме⁵⁷.

Его сестра приоткрыла рот, как будто хотела возразить, но промолчала. Она сделала шаг, чтобы обнять его.

– Береги себя, – прошептала она. – Приходи навестить нас, если сможешь.

Встреча с Гуру

Слушая мантры своих товарищей по затворничеству, вдыхая ароматы благовоний и горящих масляных лампад, Кюнле чувствовал, что дни в Покья становятся всё длиннее. Пытаясь скоротать время, он тренировал память, повторяя священный текст «Хеваджра-тантры». Он порадовался, что за одно утро смог запомнить пять страниц. Сам того не ожидая, он пробыл в Покья восемь месяцев. Его способность к чтению углубилась, и он чувствовал, что приобрёл некоторый опыт в медитации. Созревание практики, появление навыков учёного и йогина придавали Кюнле уверенность. Когда мастер спросил Кюнле, как продвигается практика, тот ответил: «Когда я изучаю сутры и тантры, мне кажется, что я могу схватить руками безгранично глубокие, обширные учения»⁵⁸. Его жизнь вошла в ритм: утром он заучивал учения, а днём и вечером читал священные тексты.

Однажды во время восьмимесячного пребывания Кюнле в Покья туда прибыл Нгаванг Чогьял. С ним был высокий мужчина, одетый в белый тулуп. Они сидели на открытой террасе с видом на долину Ралунг, попивая густой масляный чай из деревянных чашек и закусывая его воздушным рисом. Кюнле и другие йогины расположились на земле вокруг них. Кюнле старался не смотреть на человека в белом – великого реализованного мастера по имени Лхацунпа Кюнле Чокьи Гьяцо⁵⁹. Всем затворникам сообщили, что Лхацунпа приедет давать учения, но Кюнле не был готов к такому сильному ощущению связи с ним. Казалось, он знает этого человека не несколько часов, а много жизней.

В тот первый вечер, когда Лхацунпа приехал и их представили друг другу, Кюнле постоянно думал о тёплом, проницательном взгляде этого человека – таком, будто он видит самую глубинную суть Кюнле. Как будто на каком-то уровне между ними не было никаких границ, их потоки сознания сливались и текли как одна бесконечная река. Когда все разошлись на ночлег, Кюнле вышел на улицу. Стояла холодная ясная ночь. Казалось, звёзды были так близко, что он видит, как меняется их цвет. Он шёл, пока приют отшельников не скрылся из виду, а потом сел и заплакал от радости. Он чувствовал, что наконец-то нашёл своего учителя.

Когда учения завершились, он попросил о личной аудиенции с Лхацунпой, чтобы поговорить с ним наедине и попросить совета касательно своей практики. Огромные руки ламы перебирали чётки, одну бусину за другой.

– Ты должен медитировать на всех этих учениях, – сказал он Кюнле. – Если будешь только твердить их, не медитируя, твой ум будет становиться всё более и более бесчувственным. Это не принесёт пользы другим. Что бы ты ни переживал, будь то счастье или горе, – просто наблюдай суть переживания. В нём нет неизменной природы.

Это сущностное наставление поразило Кюнле. На несколько мгновений он ощутил все внутренние и внешние явления как радугу, которая появляется и исчезает в небесном просторе его собственного осознавания. И расхохотался. Радость расцвела внутри него, как цветок.

Через несколько недель Лхацунпа уехал. Наблюдая за отъездом своего учителя, Кюнле почувствовал, как внутри него зарождается глубокая печаль. Ему показалось, что, встретившись с учителем, он осуществил цель пребывания в Покья. Так что через несколько дней после отъезда Лхацунпы Кюнле собрал те немногие вещи, что собирался взять с собой в путешествие: чашу, маленькую палатку, мешок цампы, брикет чая, кусок ячьего масла и несколько важных текстов. Попрощавшись с товарищами по практике и с мастером Покья, он отправился в странствия, в которых проведёт всю оставшуюся жизнь.

Глава 4. Демоны и дакини

Кюнле размышлял о наставлении Лхацунпы – наблюдать суть всего, что возникает в уме. Когда он сидел в медитации, его переживания быстро перетекали от зацикленности на мыслях, звуках и зрительных образах к открытости. Наблюдающий ум растворялся, становясь подобием прохладного осеннего бриза или горизонта без центра и края. Слова Лхацунпы преследовали Кюнле, и он решил отправиться в монастырь Самье, что в Центральном Тибете, чтобы практиковать, делать подношения и прежде всего медитировать в Самье Чимпху – горных пещерах и храмах, расположенных за Самье. Там йогины и йогини проводили всю свою жизнь в безмолвном уединении. Самье Чимпху славилось как одно из самых мощных мест Тибета, где можно пережить мудрость осознавания легендарного Гуру Ринпоче и его тибетской супруги Еше Цогьял. Кюнле жаждал посетить пещеру Еше Цогьял, известную как Рингмо Пхуг (Длинная пещера), где дакини провела двенадцать лет в затворничестве и где, по преданию, находилась огромная самопроявившаяся фигура богини мудрости Ваджрайогини.

Дорога на север от Ралунга была долгой, но на этот раз Кюнле чувствовал себя расслабленно и умиротворённо. Путь как будто сам открывался перед ним и увлекал за собой. И всё же, добравшись к вечеру до великой реки Ярлунг Цангпо, он почувствовал себя слишком уставшим, чтобы искать переправу. Кюнле поставил свою маленькую палатку на песке у самого берега. Перед ним простирались бескрайние воды реки. Её ширина поражала – Кюнле никогда не видел так много воды. В предвечернем свете река мерцала, как расплавленное зеркало, под покровом высоких белых облаков. Вода, журча, скользила у песчаных берегов, и этот звук поднимался в небо подобно нитям невидимого тумана. Глядя на противоположный берег, Кюнле едва различал мерцание золота на крышах монастыря Самье. За храмом беззвучно пульсировали пурпурные силуэты гор Самье-Чимпху. Убаюканный журчанием воды, Кюнле погрузился в сон. Ему приснилось, что он лежит в объятиях огромной белой демоницы, а сквозь её полупрозрачное тело мерцают далёкие поющие звезды.

Среди ночи Кюнле внезапно проснулся. Ему показалось, что он слышит детский плач. Он прислушался, но тёмная ночь была тиха. Уснув снова, он увидел яркий сон.

Ему приснилось следующее утро, звуки голосов и всплески воды. Двое мужчин изо всех сил пытались вытащить на берег плоскодонную лодку. Кюнле выскочил из палатки, чтобы помочь им.

– Доброе утро, – кивнул он мужчинам. – Вы – паромщики? С вами можно переправиться в Самье?

– Да, можно, – ответил один из них, одетый в короткие штаны и длинную тунику. Он был босым; его ноги покрылись мозолями от частого соприкосновения с грубым дном лодки. Он подозрительно оглядел Кюнле с ног до головы. И тут Кюнле заметил, что у паромщика только один глаз – красный, налитый кровью, и он расположен в центре лба.

– Ты хочешь переправиться в Самье? Вообще-то это не бесплатно. На это есть своя цена.

– Вот как, – ответил Кюнле, озадаченный словами паромщика. – Я смогу заплатить вам позже, когда буду уходить из Самье. Сейчас мне нечего вам предложить.

Одноглазый паромщик переглянулся со своим товарищем, лица которого Кюнле не разглядел.

– Видишь ли, – сказал тот, и его голос заскользил сквозь воздух, вдруг ставший густым, как дым, – мы не переправляем нищих в священный храм. Похоже, тебе придётся плыть самому.

Их хохот разрезал задымлённый воздух.

Не успел Кюнле ответить, как из-за холма появился конь и галопом спустился к берегу. Это был крупный чёрный жеребец с тёмными, умными глазами и серебристой гривой, украшенной серебром и бирюзой. На коне сидел мужчина – богато одетый, очевидно, благородного происхождения. Всадник обратился к двум паромщикам:

– Где он? Где лама? Он обещал сегодня прийти!

Казалось, паромщики не услышали вопроса. Он посмотрел на Кюнле, и тот ответил:

– Эти люди прибыли сюда утром. С ними никого не было.

Удручённый, всадник застонал, качая головой и опустив руки.

– Как же нам быть? Это повторится снова, и мы ничего не сможем поделать… О нет, только не это! – причитал он. Голубое небо потемнело почти до черноты, а над водой раздались крики ворон.

Всадник пристально посмотрел на Кюнле, и на мгновение тому показалось, что он видит себя глазами незнакомца: одет в белую войлочную чубу и штаны, его палатка стоит на песке, отливая золотом, кожаная сумка с текстами и другими вещицами сверкает так, будто сделана из битого серебра.

– Кто ты? – спросил всадник, широко раскрыв глаза. – Ты йогин? Можешь ли ты помочь мне?

– Да, я йогин, – услышал Кюнле свой ответ, – но не знаю, смогу ли помочь тебе. Что случилось?

Всадник отвечал взволнованно, сложив руки:

– Я был женат три раза. Первые две жены умерли вскоре после свадьбы, а нынешняя родила мне шестерых сыновей. Ни один из них не прожил больше трёх месяцев! В этом году жена снова родила сына, и завтра мальчику исполнится три месяца. Умоляю, даруй ему свои благословения. Пожалуйста, проведи ритуал, который защитит его от злых сил!

– Хорошо, – ответил Кюнле, – как зовут мальчика? Принеси его сюда.

– Его зовут Самье Чочунг, – сказал всадник, – он родился с необычным умом и крепким здоровьем. Пожалуйста, подожди! Я принесу его!

Когда мужчина ускакал, на иссиня-чёрном небе появились звезды, они сверкали угрожающе. Ветер зашелестел в высокой прибрежной траве. Почувствовав его прохладу, Кюнле вдруг осознал, что видит сон. В одно мгновение он понял: все его переживания – не более чем игра его собственного сознания. Вместе с тем он остро чувствовал, что перед ним раскрывается ситуация, вызванная кармической обусловленностью. С интересом ожидая её развития, он расслабился, позволив сну продолжаться.

Через некоторое время, которое для Кюнле и пронеслось стремительно, и вместе с тем тянулось долго, мужчина появился вновь. На этот раз он был без коня, и его сопровождала женщина с тёмными волосами длиной до лодыжек. Она держала на руках ребёнка с красным, опухшим лицом. При виде Кюнле мальчика охватила дрожь, а из его горла начали вырываться странные пронзительные звуки.

Воды реки забурлили и забились о песчаный берег; небо потемнело до кромешной тьмы. «Ага! – подумал Кюнле, глядя, как корчится младенец. – Так я и думал».

Подняв руку, он обратился к мужчине:

– Дай мне свой хлыст. Сейчас же!

В следующее мгновение Кюнле уже держал в руке длинный чёрный хлыст. Он согнул его и завязал в петлю, взял дрожащего младенца из рук матери и накинул петлю ему на шею. Женщина не сделала ни единого движения в попытке остановить Кюнле, на её лице ничего не отразилось. Мужчина исчез из виду. Кюнле закричал:

– Демон! Склонись перед молнией моей мудрости! А не склонишься – так отправляйся в реку!

Кюнле бросил ребёнка на песок и поволок его за шею к воде. Вдруг его мать словно очнулась. Она закричала, и этот крик был подобен рыку разъярённой львицы. Её чёрные волосы взмыли в воздух, превратившись в шёлковую сеть. Хотя она, казалось, не двигалась, Кюнле чувствовал её присутствие за своей спиной. Как только его ноги коснулись воды, Кюнле протянул в её сторону свободную руку, сложенную в мудру подчинения. Другой рукой он поднял хлыст, обёрнутый вокруг шеи младенца, и закричал:

– Если посмеешь вернуться сюда, я поступлю с тобой так же, как сейчас!

С этими словами он подкинул ребёнка вверх и бросил в бурлящие воды реки. Прямо перед тем, как младенца поглотили волны, он превратился в гигантского чёрного пса с огромной кроваво-красной пастью.

– Исследуй своё сострадание, Другпа Кюнле! – прорычал пёс. – Чего-то в нём не хватает!

Кюнле резко проснулся. Его тело было напряжено. Он лежал в своей маленькой палатке, на песке. Образы сна эхом отдавались в его сознании, и он задумался о только что пережитом. «Это связано с моим состраданием, – подумал он, – чего-то в нём не хватает». Слова Лхацунпы вспомнились ему так ярко, будто старый лама снова оказался рядом:

Если сострадание возникает без усилий – это признак духовного роста. Если жажда преданности велика – это признак духовного роста. Если твой ум устойчив в медитативном погружении – это признак духовного роста. Если ты чувствуешь сильное отвращение к мирским заботам – это признак духовного роста. Если твоё усердие непоколебимо – это признак духовного роста. Если чистые проявления усиливаются, это признак духовного роста⁶⁰.

Вдруг стремление отправиться в Самье Чимпху стало непреодолимым. Кюнле быстро собрал вещи и свернул палатку. Немного пройдя по берегу, он увидел небольшой причал и лодку.

Богини Самье Чимпху

Солнце озарило вершины восточных гор. Его лучи разлились по склонам Чимпху, зажигая деревья и кустарники изумрудно-золотистым огнём. Кюнле остановился и поднял взгляд к горной долине. Там, в скрытых от глаз пещерах, медитировали йогины и йогини. Казалось, его ослепила тёплая, сияющая энергия; она струилась по склонам, окутывая его волнами благословенного жара. Ещё несколько изгибов тропы – и он достигнет священного места, где на склоне горы ютится небольшой женский монастырь. Чувство расслабленности разлилось по всей его груди. Кюнле опустил взгляд и продолжил крутой подъём.

Когда он вошёл, в монастыре было тихо. Из большого здания, расположенного в центре двора, едва доносились звуки мантр. В дальнем конце двора на озарённой солнцем скамейке сидела старая монахиня, у её ног стояла корзина. Увидев Кюнле, женщина подняла голову и медленно покрутила ею, как будто почувствовала его запах.

– Ага, – воскликнула она, – наконец-то явился. Я ждала тебя. Иди сюда.

Удивлённый, Кюнле перелез через большие камни. Подойдя, он увидел, что старая монахиня слепа; её большие немигающие глаза отливали тёмным серебром.

– Сядь, – сказала она, похлопав по скамейке рядом с собой.

Кюнле сел. Оглянувшись, он увидел вдалеке монастырь Самье, выложенный на дне долины подобно мандале, с идеально прорисованными формами разных цветов – зелёного, золотого, красного, синего, белого. Ему не верилось, что он вышел оттуда только вчера.

– У тебя мало времени, – сказала монахиня. Её руки были заняты работой: она чистила картошку, которую брала из большой корзины. – Ты должен прийти в её пещеру до полнолуния.

Кюнле посмотрел на неё с любопытством.

– Откуда ты меня знаешь? – спросил он. – Как ты узнала, что я приду?

Старая монахиня улыбнулась ему своей беззубой улыбкой.

– Она всегда знает, – сказала старуха, покачав головой. Её тонкие седые волосы шевелились от ветра.

– Хорошо, – отозвался Кюнле. – Как мне попасть в пещеру? Сколько времени у меня есть?

Монахиня встала, не заметив, как одна картофелина упала с её коленей и покатилась по камням. Она повернулась к горе, которая возвышалась за монастырём, и, подняв руку, указала вправо.

– Её пещера там, на самой высокой точке, под хребтом. Она похожа на длинную узкую щель. Ты пойдёшь один. Мы всё подготовили. Твоя тропинка начинается за монастырём. Иди по ней и всякий раз сворачивай вправо.

Монахиня снова села и запустила руку в корзину с картофелем. Кюнле посмотрел на крутой восточный хребет. Подъём будет долгим. Словно прочитав его мысли, старая монахиня сказала:

– Иди. Это трудный подъём, а тебе нужно быть на месте до темноты.

Она протянула ему несколько картофелин.

– Вот, возьми. Тебе захочется перекусить.

Кюнле взял подношение и положил в рюкзак. Он уже направился к тропе, но вдруг его осенило. Вернувшись к старой монахине, он поднял укатившуюся картофелину и аккуратно положил её в корзину. Затем, сложив ладони у груди, поклонился старухе. Она не подняла головы и не перестала чистить картошку, но Кюнле заметил, что по её морщинистому лицу пробежала едва заметная улыбка. Мелодичное пение монахинь, казалось, распространилось и наполнило свежий утренний воздух. Кюнле почувствовал лёгкость и бодрость. Он начал подъём к пещере, и его сердце наполнилось вдохновением.

Через несколько часов, когда солнце садилось за западный хребет, обессиленный Кюнле, задыхаясь, добрался до Длинной пещеры Еше Цогьял. Как и говорила старая монахиня, пещера тянулась вдоль крутого склона. Она была глубокой, вела далеко внутрь горы. Настолько глубокой, что, добравшись до её задней стены, Кюнле увидел вход как узкую щель, в которой просвечивало багровое закатное небо. Изнурённый крутым подъёмом, он сел, облокотившись на заднюю стену. Он мало что знал об этой пещере – лишь то, что дакини Еше Цогьял медитировала здесь двенадцать лет после того, как её учитель, Гуру Ринпоче, впервые дал тантрическое учение Тайной мантры своим ученикам. Это было неподалёку, в пещере Красной скалы. Немного передохнув, Кюнле вернулся ко входу в пещеру и посмотрел направо. Там, над пещерой Красной скалы, он разглядел домики цвета охры.

Кюнле решил осмотреть окрестности, пока не стемнело. Он пошёл вдоль хребта и наконец достиг самой высокой точки пещеры. Вход здесь был шире, и пещера простиралась ещё глубже. Кюнле вошёл внутрь. Когда он добрался до конца, свет стал таким тусклым, что двигаться приходилось почти вслепую. Пещера была огромной, потолка он разглядеть не смог. Прямо перед собой он скорее почувствовал, чем увидел, огромную фигуру. Это была танцующая форма дакини Ваджрайогини, выступающая из скалы. Кюнле присмотрелся и увидел, что её волосы вздымаются вверх и вьются по скале длинными завитками. В поднятой правой руке она держит изогнутый нож с ваджрной рукояткой, а в левой – чашу из черепа, наполненную нектаром. Он почувствовал, что камень испускает такой жар, будто его нагрело солнце. Кюнле всеми фибрами ощущал присутствие божества, и его охватило изумление. Распростёршись ниц на тёплом каменном полу, он совершил поклоны, вверив свои мысли, чувства, сомнения и умопостроения кипящему пространству в форме дакини.

Он не знал, как долго совершал простирания, но в какой-то момент осознал, что лежит на полу пещеры будто на коленях Ваджрайогини. Ему было так хорошо и спокойно, что не хотелось даже шевелиться. Пронеслась мысль, что он может остаться здесь навсегда, окутанный сострадательной мудростью богини.

В конце концов Кюнле встал и, ощущая прилив сил, направился к выходу. Когда он вышел наружу, круглая луна медленно выплыла из-за хребта. Лунный свет – почти такой же яркий, как и дневной, – освещал долину, горные склоны Самье Чимпху, позолоченные крыши храмов. Далеко внизу, словно лента ртути, сверкала река Ярлунг Цангпо. Кюнле сел медитировать у входа в пещеру, не испытывая никакого желания разжечь огонь. Он расслабил ум и тело, его осознавание расширилось настолько, что он почувствовал себя единым со всем вокруг. Серебристый свет луны, чёрные тени в изгибах горы, эхо звёздного света, тепло ветерка – всё это окутывало его. Совершенно умиротворённый, он отдыхал без мыслей, без движений, просто присутствуя в том, что есть.

Время шло. В какой-то момент в небе над горой Кюнле заметил движение. Подняв взгляд, он увидел сияющие формы различных женских божеств и будд – они собирались вокруг него подобно облакам. Сверкающие тёмные глаза защитницы Тары смотрели на него с состраданием. Появилась и Еше Цогьял, её чёрные волосы заполнили пространство между звёздами. Ваджрайогини танцевала, как красное пламя. Она тоже была там, её пылающий меч то появлялся, то исчезал из виду, а золотые одежды мерцали, как солнце. Проявилась и гневная одноглазая дакини Экаджати, могущественная защитница самых тайных и драгоценных учений дзогчен, которые Гуру Ринпоче передал Еше Цогьял.

Звуки мантр наполняли воздух; будды, даки и дакини танцевали в небе; а Кюнле неподвижно сидел в потоке яростной сострадательной энергии, которая струилась к нему от божеств, растворяясь во всех порах его тела. Казалось, к нему приближается огненная форма Экаджати. Её налитый кровью глаз, расположенный на лбу, закатился, она ужасающе зарычала, её губы обнажили единственный клык. Резкие крики пронзили воздух вокруг Кюнле, и его разум раскрылся, проясняясь всё больше и больше. Кюнле сидел с прямой спиной и смотрел перед собой – на простор, где кружились божества. Его ум слился со зрелищем, которое разворачивалось перед ним. Покоясь в естественном состоянии ума – пустотного, сияющего, не цепляющегося ни за что, он спонтанно произнёс молитву яростного сострадания трём каям Экаджати: её просветлённому телу истины, неотделимому от дхармакаи; её телу наслаждения, неотделимому от самбхогакаи; её телу формы, неотделимому от нирманакаи.

Бхьо! По ту сторону безграничного пространства, за пределами мысли, во дворце дхармакаи пребывает танцующая Великая мать.

Ты, Богиня, излучаешь сияние, свободное от измышлений. Твоё тело – цвéта бесконечной самбхогакаи, но ты предстаёшь в яростной форме нирманакаи. Ты присутствуешь в каждой форме, но сама не имеешь формы.

Твой дворец расположен на кладбище сансарического ума, на неровных равнинах иллюзии, на зубчатых скалах ненависти, в бурных потоках желания, омрачённых тенями смятения, в пространстве, охваченном бурлением трёх ядов.

Трупы людей и лошадей разбросаны по вершине твоей девятиэтажной башни, построенной из черепов. Твоё лицо иссиня-чёрное, ты скалишься в ярости, сидя на троне из перекрещённых человеческих тел. Грива твоих чёрных волос струится до земли. Твоя шея покрыта кровью и жиром. Ты питаешься плотью нарушителей тантрических обетов.

Ты пьёшь из океана крови сансары, уничтожая демонов привязанности к «я». Ты пьёшь сердечную кровь тех, кто причиняет вред. Ты защищаешь учение Будды.

Убивай тех, кто действует против Дхармы, но защищай тех, кто живёт согласно бодхичитте! Охранительница учений Будды, Славная владычица, ты освобождаешь врагов и демонов, ты защищаешь своих братьев и сестёр. Пьющая кровь, не забывай! Не забывай своих слуг! Съешь плоть тех, кто лишён сострадания! Оборви жизненные силы всех порочных существ! Никакие другие подношения не удовлетворят тебя. Все эти враги и препятствия существуют только в нашем уме. Помоги всем существам освободиться благодаря их собственным усилиям!⁶¹

Подобно солнцу, озаряющему безоблачное небо, обнажилась ясная, сияющая пустота – истинная природа ума. Кюнле покоился в состоянии без центра, без границ – пустом, как пространство, где все звуки и формы присутствовали спонтанно подобно солнцу, луне и звёздам, отражающимся в зеркальном озере. Его ум и все явления полностью слились в единый вкус.