Kitobni o'qish: «Двор Истлевших Сердец»

Глава 1

Каблук провалился в грязь с мерзким хлюпающим звуком, и я едва удержалась от желания швырнуть телефон в ближайшее дерево.

— Маккарти — идиот, — процедила я в трубку, выдирая ногу из месива прелых листьев и чёртовой ирландской сырости. — Шеймус, передай ему: семьсот тысяч или я снимаю объект с эксклюзива и выставляю на открытые торги. У меня три покупателя, готовых заплатить больше.

— Он говорит, это его последнее предложение, — донёсся голос моего заместителя из динамика.

— Блефует. — Я обогнула очередной корень, цепляясь свободной рукой за ствол с мокрой холодной корой, которая въедалась занозами под ногти.

— Мейв, уже полночь...

— До утра, Шеймус.

Я сбросила звонок и сунула телефон в карман пальто, чувствуя, как в висках пульсирует ярость. Шестьсот восемьдесят тысяч. За пентхаус на Меррион-сквер, который стоит миллион минимум. Маккарти решил, что я — дура, которая прогнётся под давлением?

Ошибся адресом, мудак.

— Мейв, — окликнула тётя откуда-то из темноты впереди, — поторопись, дитя, времени мало.

Я стиснула зубы и ускорила шаг, спотыкаясь на неровной тропе.

Мне двадцать шесть, чёрт возьми. Я владею самым успешным агентством недвижимости Дублина. Я покупаю и продаю недвижимость на миллионы в месяц, и вот я...

Каблук снова застрял. Я тихо, зло выругалась и выдернула ногу. Чулок порвался с тихим треском.

...я бреду по октябрьскому лесу графства Корк в деловом костюме и туфлях за шестьсот евро, которые сейчас превращаются в месиво, потому что моя тётушка решила устроить «семейный обряд благословения» перед свадьбой.

Она твердила об этом целую неделю, пока я не сдалась. Древняя традиция нашей семьи. Все женщины О'Коннор проходили его перед замужеством — моя мать, бабушка, прабабушка. Обряд в лесу, в ночь Самайна, когда завеса между мирами истончается и старые силы особенно благосклонны к просьбам смертных.

Дейрдре клялась, что это принесёт мне счастье в браке. Защиту и плодородие.

Я не верила ни в какие старые силы. Но отказать тётке, которая вырастила меня после смерти родителей, я не могла.

Поэтому я здесь, в полночь, в лесу без сигнала, в деловом костюме, который я не успела сменить после встречи с Маккарти.

Великолепно, просто чертовски идеально.

Я куталась в пальто плотнее, но октябрьский ветер пробирал сквозь ткань, леденил пальцы, впивался в щёки. Деревья вокруг росли так густо, что луна еле пробивалась сквозь кроны тонкими серебряными нитями света, которые ничего не освещали, а только делали тени глубже, плотнее, загадочнее.

Я поёжилась, прогоняя наваждение прочь. Какой-то бред, это просто старый лес с дубами, которым по триста лет, мхом, сыростью и ничем сверхъестественным. Дейрдре всю жизнь увлекалась кельтскими традициями, травами, всей этой эзотерической ерундой, для неё это важно. Я пройду её ритуал, кивну в нужных местах, вернусь в особняк к Wi-Fi и отоплению, и завтра всё это будет казаться странным сном перед свадьбой.

Через два дня я стану миссис Коллинз, и что-то дёрнулось в груди — неприятное, скользкое, как угорь в руках, но я проигнорировала это.

Телефон завибрировал вновь, это был Эндрю.

— Любимая, где ты? — Голос был мягким и обеспокоенным. Таким... правильным. — Я только что вернулся домой с аукциона. Хотел позвонить раньше, но встреча затянулась. Как там у Дейрдре? Всё нормально?

— Мы в лесу. — Я обошла очередной ствол, держась рукой за кору. — Тётя устроила какой-то семейный обряд. Традиция перед свадьбой, помнишь? Я говорила.

С той стороны повисла пауза, слишком многозначительная и длинная.

— Мейв, — произнёс Эндрю, и в голосе появилась та нотка — мягкая, но непреклонная, как бархатная петля, затягивающаяся на шее, — сейчас почти полночь, а ты в лесу, серьёзно? — Он выдохнул, и я услышала, как он трёт переносицу (жест раздражения, который он всегда пытался скрыть за показной заботой). — Завтра репетиция в одиннадцать. Тебе нужен сон. Ты же знаешь, как выглядишь, когда не высыпаешься.

Конечно знаю. Мешки под глазами, тусклая кожа. Он прав.

— Я понимаю, но...

— Хочешь, я сейчас сяду в машину и приеду? — перебил он. — Мне не нравится, что ты бродишь по лесу в темноте где-то в чёрте-знает-каком ирландском захолустье. Я волнуюсь, любимая.

Под рёбрами кольнула вина. Он волнуется, заботится — это ведь хорошо, правда? Так почему я ощущала раздражение?

— Нет, всё нормально. Я скоро вернусь. Машина у меня, сама доеду.

— Тогда включи геолокацию. — Голос стал тверже. — Пожалуйста. Чтобы я знал, где ты, на случай если что-то случится. — Пауза. — Мейв, я просто хочу, чтобы ты была в безопасности. Разве это плохо?

Петля затянулась.

Я остановилась посреди тропы, глядя на тёмные стволы впереди. Холод пополз по спине.

Нет, не плохо. Он прав, он всегда прав.

— Хорошо, — прошептала я, чувствуя, как слово само срывается с губ. — Включу.

— Вот и отлично. — В голосе появилось тепло, облегчение и удовлетворение. — Напиши, когда доберёшься до особняка. Я хочу знать, что ты в безопасности. — Пауза. — И постарайся не задерживаться слишком долго. Ты ведь помнишь, как важен завтрашний день? — Лёгкий смешок. — Люблю тебя, мышка.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа.

Я стояла посреди тропы, сжимая телефон, и слушала тишину леса. Мёртвую, плотную, без единого шороха, словно лес затаил дыхание. Пальцы дрожали, когда я опустила взгляд на экран и открыла настройки.

Геолокация. Вкл.

Батарея — двадцать три процента. Сигнал — одна палочка, мигающая, как умирающая звезда.

Я сунула телефон обратно в карман и двинулась дальше, но глубоко в груди, там, куда я предпочитала не заглядывать, холод сжимался в тугой узел.

Он заботится или контролирует? Какая, к чёрту, разница?

Впереди мелькнул слабый зеленоватый свет, болезненный, как гнилушки в темноте.

— Дейрдре? — позвала я, ускоряя шаг.

Лес сгущался вокруг меня, стволы росли теснее, ветки сплетались над головой густым шатром, и воздух становился тяжёлым, влажным, пропитанным запахом мха и гнили, с чем-то сладким под ним — не цветы, что-то древнее и забытое.

С каждым шагом запах усиливался, дурманящий и липкий, проникая под кожу, оседая в лёгких.

Телефон завибрировал снова. Сообщение от Шеймуса.

«Маккарти поднял до шестисот девяноста. Последнее слово за тобой.»

Я остановилась, прислонилась к шершавому стволу и быстро набрала ответ, игнорируя дрожь в пальцах.

«Недостаточно. Семьсот или иду к другим покупателям. Он сломается.»

Отправить.

Сообщение зависло, крутилось на экране, не уходя.

«Ошибка отправки. Нет сети.»

— К чёрту, — выдохнула я сквозь зубы, тряся телефоном, словно это могло помочь.

Сигнал исчез совсем — даже палочки не осталось, только перечёркнутый значок, насмешливо мигающий на экране.

Холод пополз по затылку, медленный и липкий.

— Дейрдре! — крикнула я громче, и голос сорвался на крик. — У меня нет сигнала! Мы зашли слишком далеко!

Но в ответ была только глухая и плотная тишина, давящая на барабанные перепонки, как вата в ушах.

Я двинулась вперёд, пробираясь сквозь заросли, которые стали ещё гуще. Ветки цеплялись за рукава пальто, царапали ладони, когда я отталкивала их, хлестали по лицу с тупым упорством. Одна зацепилась за волосы — рывок, боль в коже головы — и я почувствовала, как пучок, который я так тщательно уложила перед встречей с Маккарти, начал распадаться.

Великолепно! Просто чертовски идеально!

Я дёрнула ногой, пытаясь вырваться из очередного переплетения корней и веток у земли, и услышала короткий, предательский звук — трррр — чулок порвался окончательно. Холодный воздух лизнул голую кожу под коленом.

— Серьёзно? — прошипела я в чернильную тишину, останавливаясь, чтобы отдышаться.

Я выудила телефон из кармана, включила фонарик и направила луч света вперёд. Белое пятно выхватило из мрака стволы, искривлённые, обросшие мхом, ветви, сплетённые в непроходимый частокол.

— Дейрдре! — крикнула я ещё раз, и голос прозвучал слишком громко в этой мёртвой тишине. — Если это какая-то шутка, она не смешная!

Ответа не последовало.

Злость на тётку поднялась горячей, едкой волной. Я устала, замёрзла, туфли превратились в месиво, чулки порваны, волосы растрепаны, а костюм, который стоил две тысячи евро, выглядел так, будто я провела ночь в канаве.

И всё это — ради чего? Ради древнего семейного обряда, в который я не верила ни на грош? Ради благословения богов, которых не существовало?

Тревога начала медленно и липко просачиваться сквозь злость, холодя под рёбрами.

А что, если с тёткой что-то случилось? Она немолодая. Ей шестьдесят восемь. Что, если она упала? Сломала ногу? Или...

Нет. Нет-нет-нет. Дейрдре знала эти леса как свои пять пальцев. Она выросла здесь. Она не могла заблудиться.

Но я могла.

Я стиснула телефон и повела лучом света по сторонам, пытаясь разглядеть хоть какой-то ориентир. Дерево с искривлённым стволом — я уже проходила мимо него? Или это другое? А может, третье? Боже, они все одинаковые. Валун, обросший мхом — он был слева или справа десять минут назад?

Всё сливалось в одну непроницаемую массу.

Я сглотнула. Сердце начало биться быстрее.

Спокойно, Мейв. Просто иди вперёд и не останавливайся.

Я шагнула — один раз, второй, пробираясь сквозь заросли, которые, казалось, сгущались с каждым метром. Ветки скрипели под ногами. Листья шелестели где-то наверху, хотя ветра не было. А потом я увидела тёплый золотистый свет, мерцающий сквозь деревья впереди, словно живой.

Я замерла, забыв дышать.

Костёр? Облегчение разлилось в груди, вымывая тревогу тёплой волной.

— Наконец-то, — выдохнула я, выключая фонарик и сунув телефон обратно в карман.

Я ускорила шаг, пробираясь сквозь редеющие деревья, и свет становился ярче, теплее, разливаясь между стволами золотым сиянием. Не один костёр, а десятки огней мерцали и танцевали впереди, манящие, живые, обещающие тепло и людей.

Я вышла из чащи и замерла.

***

Передо мной раскинулась огромная круглая поляна, окружённая дубами, чьи стволы были так широки, что трое взрослых мужчин не смогли бы обхватить их руками. Кроны смыкались высоко над головой, образуя живой купол, сквозь который пробивался серебристый мерцающий лунный свет, но он терялся в сиянии костров.

Костры горели повсюду, пылая золотом и алым, расставленные по кругу, как стражи. Между ними висели странные фонари, сплетённые из веток и светящихся нитей, похожих на гирлянды светлячков.

И повсюду были люди… Десятки и сотни людей.

Они танцевали, смеялись, пили из деревянных кубков, кружились в хороводах под музыку, которую я слышала сейчас впервые. Низкие пульсирующие барабаны, высокие вьющиеся флейты и что-то струнное, вибрирующее, заставляющее кожу покрываться мурашками.

Боже мой, какие костюмы!

Платья из настоящих шелестящих листьев, золотых и алых, сшитых так искусно, что казалось, будто они выросли на телах. Маски из дерева, перьев и цветов, ветвящиеся костяные рога, возвышающиеся над головами. Накидки из меха, расшитые какими-то рунами, светящимися в отблесках огня.

Я стояла на краю поляны, не в силах пошевелиться, просто глядя на это великолепие, на этот масштаб, на эту красоту.

Вот это был праздник, настоящий.

Не какие-то скромные посиделки в пабе под скрипку и бодран. Это была постановка уровня... даже не знаю. Театральная труппа с бюджетом в миллионы. Или съёмки какого-то масштабного фэнтези-сериала.

Я сделала шаг вперёд, зачарованная, не в силах оторвать взгляд от танцующих фигур, от костров, от света, который, казалось, пульсировал в такт музыке. Голоса вплетались в мелодию — поющие, смеющиеся, выкрикивающие что-то на языке, которого я не знала, но который звучал как песня сама по себе.

И никто меня не замечал.

Я стояла в своём грязном пальто, с растрёпанными волосами и порванными чулками — серое пятно на краю этого золотого, сияющего праздника.

А потом кто-то пронёсся мимо — вихрь алой ткани и медных волос — и сунул мне в руки кубок.

Я моргнула, уставившись на него.

Деревянный, грубо вырезанный, тёплый на ощупь. Внутри плескалась жидкость, тёмная и почти чёрная в неверном свете костров, пахнущая вином, мёдом и чем-то пряным, дурманящим.

Что-то внутри меня — осторожное, трезвое, привыкшее взвешивать риски — шепнуло: Не пей. Ты не знаешь, что внутри. Ты не знаешь этих людей.

Я замерла, глядя на тёмную жидкость, которая плескалась в деревянном кубке.

Но жажда была сильнее. Горло пересохло так, что больно было глотать. И какая, к чёрту, разница? Это просто вино. Домашнее, наверное, какой-то травяной настой. Дейрдре всю жизнь делала такие. Я даже не помнила, когда пила последний раз — перед выездом из Дублина? Шесть часов назад? Больше?

Ну, раз уж мне дали...

Я подняла кубок к губам и сделала глоток.

На языке взорвалась густая медовая сладость, обволакивающая, с оттенком специй и чего-то фруктового, спелого, как последние яблоки осени. Не вино, а что-то другое, крепче и мягче одновременно, какое-то живое.

Я сглотнула, и тёплая бархатная жидкость потекла по горлу и разлилась в животе волной приятного жара.

Боже, как хорошо!

Я сделала ещё глоток. И ещё.

И мир стал ярче, как будто кто-то повернул регулятор насыщенности цвета на максимум. Костры вспыхнули ослепительнее. Музыка зазвучала громче, отчётливее, каждая нота проникала под кожу, оседала в костях. Краски вокруг стали такими яркими, что смотреть было больно, но я не могла отвести взгляд.

Так чертовски красиво.

Я коротко, удивлённо засмеялась и тут же зажала рот ладонью.

Что это было за вино?

Голова слегка закружилась. Приятно, легко, как после первого бокала шампанского, когда ещё не пьяна, но уже расслаблена. Тело стало невесомым. Мысли — текучими, неуловимыми.

Контракт с Маккарти. Репетиция завтра. Эндрю и его геолокация.

Всё это казалось далёким, нереальным, как список дел из чужой жизни, которая больше не имела ко мне отношения.

Впереди, среди танцующих фигур, мелькнул знакомый силуэт — тёмная шаль, накинутая на голову и плечи, длинная юбка, покачивающаяся в такт движениям.

Дейрдре.

— Тётя! — позвала я, делая шаг вперёд.

Фигура скользнула между костров, направляясь вглубь поляны.

Я пошла за ней, пробираясь сквозь толпу празднующих, ловя краем глаза мелькающие лица в масках, слыша обрывки смеха, музыки, чувствуя жар костров на коже.

Почти догнала.

Силуэт был совсем близко — ещё несколько шагов, протяну руку и...

И кто-то схватил меня за запястье.

***

Я не успела вскрикнуть, меня закружило.

Хоровод подхватил меня без предупреждения, без выбора, стремительно, как водоворот. Десятки рук передавали меня, как волны передают щепку, от одного танцора к другому, от женщины в маске совы к мужчине с оленьими рогами, от него к девушке с венком из рябины в волосах.

Лица мелькали мимо, смеющиеся и прекрасные, чужие, с глазами, блестящими в отблесках костров, слишком яркими, чтобы быть человеческими.

— Подождите, я... — попыталась я вырваться, но голос утонул в музыке.

Барабаны гремели громче, настойчивее, вибрировали в рёбрах, в животе, в самых костях. Флейты взвились высоко, пронзительно, заставляя кожу покрываться мурашками. И голоса — поющие, выкрикивающие, смеющиеся — сливались в единую какофонию, дикую и опьяняющую.

Я попыталась остановиться, но ноги двигались сами, шаг за шагом, поворот за поворотом.

Тело подхватило ритм, пульсирующий и первобытный. Бёдра качнулись в такт барабанам. Руки поднялись, сами собой, описывая круги в воздухе. Волосы хлестнули по щекам, по шее, развеваясь при каждом движении.

Я танцевала, не думая, не решая, просто танцевала.

И это было правильно.

Музыка проникла глубже, в кровь и в кости, в самое нутро. Каждый удар барабана отзывался между бёдер горячим, настойчивым, почти неприличным эхом. Каждая нота флейты скользила по коже, как прикосновение невидимых пальцев.

Жар нарастал, становилось горячее с каждой секундой, но не снаружи, а изнутри. Пальто давило на плечи, душило, сковывало движения.

Я стянула его и бросила куда-то в сторону, но легче не стало.

Блузка прилипла к телу, влажная от пота. Юбка цеплялась за ноги при каждом шаге. Воздух был густым, пряным, насыщенным запахом дыма, мёда и чего-то цветочного, дурманящего, что забивало лёгкие.

Я закружилась быстрее, свободнее и туфли слетели сами, одна за другой, потерявшись где-то в темноте между мелькающих ног танцоров.

Я рассмеялась просто так, без причины. Смех вырвался сам, звонкий и незнакомый, совершенно не похожий на мой обычный сдержанный выдох, которым я отвечала на шутки клиентов.

Это был смех от живота, от самого сердца, дикий и освобождающий.

Когда я последний раз смеялась так? Не помню, и не важно.

Мужчина в маске волка, высокий и широкоплечий, подхватил меня за талию и закружил. Мир превратился в размытое пятно золота и алого. Я запрокинула голову, глядя в небо. Сквозь кроны деревьев виднелись три луны, висящие так близко, что казалось, можно дотянуться. Одна была полной и круглой, как блюдо, вторая светила в три четверти, со скошенным краем, третья висела тонким серпом, изящным, как улыбка Чеширского кота.

Красиво и неправильно одновременно, и как я сразу не заметила?!

Всё было таким чертовски красивым.

Волк отпустил меня, и я упала в другие руки, в руки женщины с лисьей маской, чьи пальцы были тёплыми и мягкими на моей коже. Она улыбнулась, белые зубы сверкнули в полумраке, и передала меня дальше.

Хоровод не прекращался.

Он кружил, вращался, втягивал всё глубже в своё сердце, туда, где музыка была громче, огни ярче, а воздух гуще.

Я перестала сопротивляться.

Тело знало, что делать — как двигаться, куда ступать, как качать бёдрами в такт барабанам. Руки поднимались и опускались сами, описывая плавные дуги. Голова откидывалась назад, чёрные волосы развевались, и я чувствовала себя... свободной.

Не Мейв О'Коннор, владелицей агентства недвижимости.

Не невестой, которая через два дня выйдет замуж за правильного, подходящего мужчину.

Не деловой женщиной в костюме за две тысячи евро, которая контролирует каждую секунду своей жизни.

Просто женщиной, которая танцует.

Которая живёт.

И в этот момент — между одним вдохом и следующим, между ударом барабана и взлётом флейты — моё тело совершило очередной поворот, и взгляд скользнул через поляну.

Через дым костров. Через мелькающие силуэты танцоров. Через мерцающий воздух, густой от жара и благовоний.

И упал на возвышение у подножия самого большого дуба.

Там, где столы ломились от еды и питья. Где факелы горели ярче всего, отбрасывая длинные золотые тени. Где воздух казался плотнее, насыщеннее, словно само пространство сгущалось вокруг этого места.

Там стоял трон, вырастающий из самой земли.

***

Живой, древний, сплетённый из корней, ветвей и чего-то ещё, что я не могла разглядеть в мерцающем свете костров. Ствол дуба за ним был так широк, что казался частью трона, или трон был частью дерева, граница между ними терялась, размывалась, становилась единым целым.

Каждый его дюйм был покрыт резьбой: руны и спирали, переплетённые узоры из листьев и виноградных лоз, животных и птиц, которые, казалось, двигались в отблесках пламени. Олени с ветвящимися рогами, лисы с хитрыми мордами, вороны с распахнутыми крыльями — всё это вилось, сплеталось, перетекало одно в другое, создавая узор настолько сложный и прекрасный, что глаза болели, пытаясь проследить хотя бы одну линию до конца.

И на этом троне сидел мужчина.

Я замерла посреди танца, забыв о музыке, о хороводе, о руках, которые пытались потянуть меня дальше.

Он сидел, откинувшись на спинку трона, ноги широко расставлены в позе абсолютной уверенности, властной, расслабленной, почти вызывающей, от которой перехватывало дыхание. Голова слегка склонена набок, как у хищника, который наблюдает за добычей, но не спешит наброситься, потому что знает: она никуда не денется.

Он был одет минимально: на бёдрах узкая повязка из выделанной кожи, расшитая символами, которые пульсировали золотом в свете костров. Обнажённый торс был покрыт рунами от запястий до живота, древними знаками, впаянными в плоть, светящимися алым и золотым. Поверх плеч лежала накидка, тяжёлая, переливающаяся оттенками заката, от бледно-золотого до глубокого багрового, ниспадающая складками на спинку трона.

На голове корона, сплетённая из рябиновых ветвей, усыпанных алыми ягодами, перевитых дубовыми листьями и чем-то ещё, то ли золотыми нитями, то ли светом, застывшим в форме.

Волосы цвета осеннего мёда с проблесками золота и меди падали на плечи волнами, обрамляя лицо, которое не могло принадлежать человеку, слишком точёное, слишком совершенное, как статуя, что ожила и сошла с пьедестала.

Выступающие скулы, резкая линия челюсти, губы чувственные и жестокие одновременно, сейчас изогнутые в лёгкой, насмешливой полуулыбке. Нос с лёгкой горбинкой, который должен был бы портить лицо, но вместо этого делал его интереснее, опаснее.

Даже через дым, через мерцающий воздух, через всю поляну, разделявшую нас, я видела его глаза — янтарные, цвета застывшей смолы с огнём внутри, пронзительные, как взгляд ястреба, который видит каждую мелочь, каждую слабость, каждую тайну.

И эти глаза смотрели прямо на меня.

Сердце пропустило удар.

Я стояла посреди поляны, посреди танцующей толпы, с растрёпанными волосами, расстёгнутой блузкой, порванными чулками, босыми ногами в грязи — и не могла отвести взгляд.

Он не шевелился. Просто смотрел.

И в этом взгляде было что-то тяжёлое, горячее и первобытное, что проникало под кожу, оседало в животе расплавленным свинцом, заставляло нутро сжиматься от чего-то, что было слишком близко к страху, но совсем не было страхом.

Я сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту.

Кто он, организатор? Актёр? Какой-то богатый эксцентрик, который устраивает языческие праздники для развлечения?

Но даже пока я формулировала эти мысли, что-то внутри, глубоко, там, где кончается разум и начинается инстинкт, кричало, что это неправда. Что он не играет роль, а и есть тот, за кого себя выдаёт.

Музыка вокруг стихла не резко, но постепенно, как отлив. Барабаны замедлили темп, флейты затихли, голоса смолкли один за другим. Танцоры вокруг меня отступили, расступились, образуя живой коридор между мной и троном.

На поляну опустилась плотная звенящая тишина, полная ожидания.

Я стояла одна посреди круга из сотен лиц, которые смотрели на меня. Костры горели ярче, отбрасывая длинные тени, которые дрожали и вытягивались, как живые.

И он всё ещё смотрел.

Полуулыбка на губах углубилась, не сильно, едва заметно, но я видела. Он был доволен, и мой приход развлёк его? Я для него развлечение? Шут, который забрёл на праздник в деловом костюме?

Злость вспыхнула, горячая и неожиданная, прожигая остатки дурмана от напитка.

Я выпрямилась, расправив плечи, подняв подбородок. Если он ждёт, что я опущу взгляд, сожмусь, отступлю — ошибся адресом.

Мейв О'Коннор не прогибается. Ни перед кем.

Я сделала шаг вперёд, потом ещё один.

Толпа молчала. Только треск костров, только шелест ветра в кронах дубов над головой.

Я шла через поляну медленно, не спеша, держа спину прямо, глядя ему в глаза. Каждый шаг отдавался в ушах, тук-тук-тук, громче барабанов, которые только что гремели.

Расстояние таяло: десять метров, пять, три.

Я остановилась у подножия возвышения, на котором стоял трон. Вблизи он был ещё более внушительным.

Возраст было сложно определить. Лицо было молодым, может, тридцать, может, чуть больше, но в глазах читалась древность, усталость и что-то бесконечное одновременно.

— Ну что ж, — произнёс он, и голос был низким, бархатным, с лёгким акцентом, которого я не могла определить. Не ирландский. Не британский. Что-то другое, старое, как сам язык. — Похоже, у нас гостья.

Он говорил негромко, но голос разнёсся по всей поляне, отразился от деревьев, заполнил пространство.

Я сжала челюсти, сдерживая первую реакцию — огрызнуться. Вместо этого я изобразила лёгкую, вежливую улыбку, ту самую, которой встречала клиентов, думающих, что могут меня обвести вокруг пальца.

— Похоже, я случайно попала на частную вечеринку, — сказала я ровно. — Прошу прощения за вторжение. Укажите мне дорогу обратно, и я уйду.

Он наклонил голову чуть сильнее, медные волосы скользнули по плечу, и полуулыбка стала шире.

— Дорогу обратно? — переспросил он, и в голосе послышалась насмешка, лёгкая, как перышко, но острая, как лезвие. — Смертная, ты же понимаешь, где оказалась?

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и странное.

Я нахмурилась.

— На празднике Самайна, судя по антуражу. — Я оглянулась на костры, на танцоров в костюмах, на столы с едой. — Впечатляющая постановка, должна признать. Костюмы особенно хороши. Откуда арендовали?

Повисла тишина, а потом раздался смех.

Сотни голосов взорвались одновременно, звонкие и весёлые, насмешливые. Они смеялись надо мной, над моими словами, над моим непониманием.

Мужчина на троне не смеялся. Он просто смотрел, и в янтарных глазах плясали искорки, не злые, скорее заинтригованные.

— Костюмы, — повторил он медленно, смакуя слово. — Арендовали.

Он поднялся.

Движение было текучим, неторопливым. Мышцы живота сократились, перекатились под загорелой кожей, покрытой рунами. Пальцы скользнули по подлокотникам трона медленно, почти ласково, прежде чем он оторвался от сиденья.

Накидка соскользнула с плеч и упала на спинку трона тяжёлыми складками, оставив торс полностью обнажённым.

На запястьях были массивные наручи с янтарём, на шее амулеты из резной кости, свисающие на сплетённых кожаных ремешках.

Он делал шаг за шагом, медленно, не спеша, наслаждаясь каждым движением и каждым моим вдохом, который становился всё быстрее.

Моё дыхание сбилось. Нутро сжалось, расплавленное и жадное, неправильное.

Я запрокинула голову, чтобы смотреть ему в лицо — боже, он был высоким, почти на две головы выше меня — и мгновенно пожалела об этом.

Вблизи его взгляд был ещё интенсивнее, янтарь с огнём внутри, который выжигал каждую мысль, каждое слово, оставляя только пустоту и это странное, тянущее ощущение в животе.

— Скажи мне, смертная, — произнёс он тихо, склоняясь ближе. Запах усилился, осенние листья, дым, что-то пряное и сладкое, что заставляло голову кружиться. — Ты правда думаешь, что это маскарад?

Я сглотнула, пытаясь собраться с мыслями.

— А что ещё? — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Он улыбнулся, и улыбка на этот раз была настоящая, обнажающая белые зубы. Челюсть напряглась, едва заметно, но я видела. Ноздри раздулись, как у зверя, который учуял добычу.

— Тогда объясни мне вот что, — он поднял руку изящную, с длинными пальцами, на которых поблёскивали золотые кольца, пальцы сжались в подобие когтей, и он щёлкнул.

И мир взорвался светом.

Не яркой вспышкой и не ослепительным сиянием, а мягким золотистым свечением, которое разлилось от него волнами, окутало поляну, деревья, толпу и коснулось меня.

Я вздрогнула.

Воздух задрожал, как марево над раскалённым асфальтом. И все вокруг — каждый танцор, каждая маска, каждый костюм — изменились.

Женщина в маске совы, которая только что передавала меня в хороводе, сбросила её, но под ней не было человеческого лица. Глаза были слишком большими, круглыми, золотыми, без белков. Перья росли из кожи, не приклеенные, росли, настоящие, мягкие, вдоль линии челюсти, на лбу, спускаясь к плечам.

Мужчина с оленьими рогами повернул голову, и я увидела, что рога не надеты на маску. Они росли из его черепа, настоящие, костяные, ветвящиеся, покрытые бархатом молодых побегов.

Девушка с венком из рябины улыбнулась мне через поляну, и кожа её лица была зеленоватой, покрытой тонким узором из листьев, как татуировка, но не нарисованная, а часть её.

— Что за... — прошептала я, глядя на толпу, которая больше не казалась толпой людей в костюмах.

Руки задрожали. Пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы.

Это галлюцинации. Вино было отравлено. Или я упала в лесу, ударилась головой, и сейчас лежу без сознания где-то между деревьями, а это всё предсмертный бред.

Но они смотрели на меня. Десятки, сотни нечеловеческих глаз, светящихся в темноте.

Ноги попятились сами, один шаг назад, потом ещё, инстинкт, древний и животный, кричал: беги, беги, беги.

Я остановилась.

Силой вдавила босые пятки в грязь и заставила себя замереть.

Мейв О'Коннор не бежит. Ни от кого. Даже от чего бы это ни было.

Сердце колотилось так, что грудь болела. Руки дрожали, предательски и унизительно. Я спрятала их за спиной, сцепив пальцы так крепко, что суставы побелели. Но я стояла.

Подняла подбородок. Встретила взгляды этих нечеловеческих глаз, один за другим, не отводя, не моргая.

Я не боюсь, не боюсь... Боже, я боюсь.

— Добро пожаловать в Подгорье, — произнёс голос за спиной, бархатный и насмешливый.

Я резко обернулась.

Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела, запах осени, исходящий от него. Корона на голове светилась мягким золотым сиянием, отбрасывая блики на его лицо.

И уши.

Я раньше не заметила их из-за волос, но сейчас, когда он стоял так близко, когда свет падал под правильным углом, я увидела.

Они были заострёнными.

Не просто оттопыренными, не деформированными, а изящно заострёнными, вытянутыми, поднимающимися вверх над головой, как у эльфов из сказок, которые мне читала тётка.

Пульс застучал в ушах, громко и оглушительно, заглушая всё остальное.

— Это... — начала я, но голос сорвался.

— Реальность? — подсказал он, склоняя голову набок, и острые уши слегка дёрнулись, как у кота, который прислушивается к звуку. — Да, смертная, это реальность.

Он сделал шаг ближе, и я отступила, инстинктивно, не думая, но спина упёрлась во что-то твёрдое, в ствол дуба.

Он положил ладонь на кору рядом с моей головой медленно, не торопясь, давая мне время увидеть каждое движение. Пальцы раскрылись, прижались к стволу, мышцы предплечья напряглись. Вторая рука легла с другой стороны, загоняя в угол, не касаясь, но окружая, создавая клетку из плоти и силы.

— Ты выпила наше вино, — прошептал он, и дыхание коснулось моей щеки, тёплое, пахнущее мёдом. Его грудь оказалась в нескольких дюймах от моей, так близко, что я чувствовала каждый удар его сердца, каждое напряжение мышц, каждую волну жара, исходящую от кожи.

— Ты танцевала в нашем хороводе. Ты пересекла границу между мирами в ночь Самайна, когда завеса тоньше всего.

Его взгляд впился в мой, пронзительный, без пощады. Зрачки расширились, чёрные омуты в янтарном море.

— И теперь, смертная, ты должна заплатить, — выдохнул он, и голос стал ниже, темнее, вибрировал где-то в груди.

Пальцы скользнули по моей щеке, едва касаясь, но кожа вспыхнула под этим прикосновением, как от ожога. Большой палец провёл по скуле, спустился ниже, очертил линию челюсти, задержался у пульсирующей точки на шее.

Между бёдер пульсировал голодный жар, постыдный и невозможный для игнорирования. Нутро сжалось, расплавленное и жадное, требуя чего-то, чего я не хотела признавать.

— Заплатить? — Я заставила себя встретить его взгляд, подняв подбородок так резко, что наши лица оказались на волосок друг от друга. — Чем именно?

Он улыбнулся медленно и опасно. Ноздри раздулись, вдыхая мой запах. Челюсть напряглась, как будто он сдерживался.

Его свободная рука опустилась к моей талии, не касаясь, но так близко, что я чувствовала тепло его ладони сквозь тонкую ткань блузки. Пальцы раскрылись, зависли в миллиметре от моего бока.

— У меня есть вопрос к тебе, смертная, — прошептал он, и голос стал ещё ниже, почти рычанием. — Ты девственница?

Я моргнула, ошарашенная.

— Что? — вырвалось у меня.

— Ты... девственница? — повторил он, не отводя взгляда. Большой палец на моей шее начал медленно поглаживать пульсирующую точку, вверх-вниз, вверх-вниз, гипнотизирующе. — Потому что, если да, то это меняет условия.

Мой мозг споткнулся об этот вопрос, пытаясь понять, к чему он клонит.

— Нет, — выдавила я, и голос прозвучал хрипло. — Не девственница. Это... какое это вообще имеет значение?

Его улыбка стала шире. Глаза вспыхнули, буквально, золотые искры пронзили янтарь.

— Всё значение, — выдохнул он. Пальцы на талии сжались, наконец коснувшись, вдавливаясь в мягкую плоть через ткань. Притянули меня на дюйм ближе, так близко, что между нами не осталось воздуха, только жар его тела, впитывающийся в мою кожу.

— Видишь ли, — продолжал он, и голос стал почти ласковым, что делало его ещё опаснее, — если бы ты была девственницей, я бы просто взял твою кровь. Один порез, одна капля, и долг был бы оплачен.

Его взгляд опустился к моим губам, голодный и жадный, откровенный. Язык скользнул по его нижней губе, медленно, как будто он уже пробовал меня.

— Но раз ты не девственница... — Он склонился ещё ближе, так что губы почти коснулись моего уха, и я почувствовала, как его грудь прижалась к моей. — Я возьму кое-что другое.

Зубы скользнули по мочке уха, лёгкое и обещающее прикосновение.

— Эту ночь, смертная, — прошептал он, и в голосе послышалось торжество, тёмное и первобытное, — ты моя.

Глава 2

Он развернул моё лицо к себе одним резким движением. Его ладонь легла на мою шею властно и требовательно, и большой палец скользнул вверх, надавливая на подбородок, запрокидывая мою голову назад. Одна проклятая секунда, когда наши взгляды встретились, и затем его губы обрушились на мои жёстко, требовательно и абсолютно.

Его поцелуй не спрашивал разрешения. Он брал так, будто право уже давно дано, ещё до того, как я вошла в круг.

Я всхлипнула от злости, жара и шока. Он прижал меня ближе, и я почувствовала, как его тепло прожигает ткань моей блузки, как руны на его коже вспыхивают ярче.

Шум толпы вокруг, дыхание, чужие взгляды стали далёкими, расплывчатыми.

Это сон, пусть будет сон, пусть я проснусь завтра и всё это окажется нелепой историей, которую я никогда никому не расскажу.

Но сейчас был только он.

Его рот был нечеловечески горячим, словно я целовала живое пламя. Язык настойчиво скользнул между моих губ, не оставляя выбора, и я ощутила вкус мёда и дыма, осенних листьев, чего-то дикого и древнего, от чего голова закружилась сильнее, чем от любого вина.

Это была чистая, неразбавленная магия, которая вливалась в меня с каждым движением его языка, с каждым вдохом, который я делала в его рот.

Руки сами потянулись к его плечам, к палящей коже, твёрдым мышцам и рунам, которые пульсировали под моими ладонями ярким медным светом. Я вцепилась в него не чтобы оттолкнуть, хотя должна была, а чтобы удержаться, потому что ноги подкосились, мир поплыл, и единственной твёрдой точкой был он.

Он углубил поцелуй, жёстче и голоднее, и рука на моей талии опустилась к бедру, сжала плоть, притянула меня ещё ближе, так близко, что я почувствовала его, твёрдого и невероятно большого, прижатого к моему животу через тонкую ткань юбки.

Воздух в моей груди оборвался коротко и резко, и он удовлетворённо, первобытно прорычал, как зверь, почувствовавший капитуляцию добычи.

Зубы сомкнулись на моей нижней губе, не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала остроту, опасность, обещание того, что он может сделать со мной, если я не остановлю его прямо сейчас.

Но я не останавливала.

Тело выгнулось само, непроизвольно и предательски, вжимаясь в его грудь, в его руку, ища больше контакта, больше жара, больше его.

Тяжёлая и властная ладонь поднялась выше, под край юбки, к голой коже, оставляя выжженный след.

Барабаны за спиной ударили так громко, что вибрация отдалась в рёбрах, настойчивее и быстрее, в такт моему бешено колотящемуся сердцу.

Или его сердцу, или сердцу всего леса, который смотрел на нас.

Я не знала и не могла думать.

Могла только чувствовать его рот, его руки, жар, который разливался от живота вниз, между бёдер, где пульсировала острая, постыдная потребность.

А потом поцелуй оборвался резко и жестоко, как будто его оторвали от меня силой.

Я открыла глаза, не помня, когда закрыла их, и обнаружила его лицо в дюйме от своего.

Дыхание было учащённым, зрачки расширены, почти поглотившие янтарь, губы влажные и чуть припухшие.

Руны на теле пылали, медные линии светились так ярко, что отбрасывали тени на деревья вокруг.

— Это... — начала я, но голос сорвался, застрял где-то между горлом и грудью.

Дурман от вина, стресс или галлюцинация?

Мысли метались, как птицы в клетке, натыкаясь на прутья логики, которая рушилась с каждой секундой.

Сон, да, однозначно сон.

Я уснула в машине по дороге в Корк. Или в особняке тёти, перед тем как идти в лес. Сейчас я лежу в мягкой постели, под тёплым одеялом, и всё это лихорадочный сон, вызванный переутомлением и стрессом перед свадьбой.

Потому что остроконечные уши не существуют. Люди-совы не существуют. Короли фейри НЕ СУЩЕСТВУЮТ.

И уж точно они не целуют меня так, что я забываю собственное имя.

— Сон, — слова вырвались сами, еле слышно, пока я смотрела в глаза цвета осеннего мёда, слишком близкие, слишком реальные, слишком горячие. — Это просто сон.

Он замер. Взгляд стал острее, пронзительнее, как будто пытался заглянуть внутрь черепа и прочитать каждую мысль.

Потом его полный жестокий рот медленно изогнулся в улыбку, не насмешливую и не хищную, а какую-то заинтригованную.

— Сон? — переспросил он тихо, и в голосе послышалось что-то опасное, игривое.

— Да, — я цеплялась за эту мысль, как утопающий за обломок. — Конечно, сон. Ничего из этого не может быть реальным. Фейри не существуют. Магия не существует. Это всё... всё...

Слова иссякли.

Тяжёлая и властная ладонь сжалась на голом бедре под краем юбки, не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала силу в его пальцах, твёрдых и мозолистых, привыкших держать оружие.

— Сон, — повторил он задумчиво, и большой палец провёл круг, лёгкое, почти невинное прикосновение, от которого нутро сжалось судорогой. — Интересная защита, смертная. Отрицание.

Он склонился ближе.

— Но если это сон, — каждый слог вибрировал в груди, отдавался в моём животе, — тогда ты можешь делать всё, что захочешь, правда?

Дыхание перехватило.

— В снах нет последствий, — продолжал он, и рука забралась выше, к самому краю нижнего белья, останавливаясь там, где кончалась ткань кружев и начиналась влажная, пульсирующая жаром кожа. — Нет правил, нет стыда. Ты можешь быть той, кем хочешь. — Золото в зрачках плавилось, превращаясь в жидкий огонь.

Он провёл носом по моей щеке медленно, вдыхая, словно запоминая запах.

— Ты огонь, прикидывающийся льдом, — слова обжигали сильнее, чем прикосновение. — И я собираюсь растопить каждый слой, пока не доберусь до пламени.

Пальцы проникли под край белья.

Воздух застрял в горле резко и отчаянно, и я вцепилась в его плечи, не зная, то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе.

— Стой.

Голос звучал неубедительно даже для моих ушей.

Он остановился.

Рука замерла там, где была, под тканью, на самом краю, обещание и угроза одновременно.

— Скажи это так, будто ты правда этого хочешь, — он смотрел прямо в глаза, беспощадно, видя всё. — Скажи, что не хочешь этого, и я отпущу тебя.

Между нами сгустилась плотная звенящая тишина, наполненная невысказанным.

Его взгляд не отпускал, пронзительный и беспощадный, видящий всё, что я пыталась скрыть.

Сердце билось так громко, что я слышала пульс в ушах.

Скажи «нет», скажи «отпусти», скажи «я не хочу».

Губы раскрылись.

И из них не вышло ни звука.

Потому что это была ложь.

Потому что я хотела.

Боже, как я хотела.

Хотела этих рук на своём теле, этого рта на своих губах, этого жара, сжигающего всё: контракты, репетиции, геолокацию, правильность, холодность, контроль.

Хотела перестать думать хоть на минуту.

Хотела быть той, кем не позволяла себе быть никогда.

И если это сон, то какая, к чёрту, разница?

— Я... — начала я, и голос дрожал.

Он ждал и не двигался. Просто смотрел, давая мне выбор, который был иллюзией, потому что мы оба знали ответ.

— Не останавливайся.

Слова вырвались сами, отчаянные и голодные.

Улыбка, которая расцвела на его лице, была торжествующей, хищной, абсолютной.

— Вот и славно, — выдохнул он.

Он снова поцеловал, но уже глубже, сильнее, ритмично, как будто учил мой рот своему темпу, своей жадности. Я почувствовала, как его щетина царапает кожу вокруг губ, как эта лёгкая боль превращается в ещё один крючок, за который цепляется желание.

Я ответила так же жадно, не узнавая себя. Я всегда держала лицо, всегда считала риски, а сейчас считала только вдохи между поцелуями.

Туман в голове стал гуще, сладковатее. Он пах яблоками, влажной землёй, костром и ещё им самим: мужским, тёплым, острым. Запах кожи, железа и чего-то терпкого, как травы.

«Это сон», повторила я себе, как заклинание.

И тут же подумала: «Раз сон, значит, можно всё».

Я опустила руки ниже, по его груди, по животу, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. На коже были золотые узоры, тёплые, почти горячие, будто они не нарисованы, а горят изнутри. Я провела по одному завитку, и король втянул воздух так, будто я коснулась не рисунка, а нерва.

Он поймал мою руку.

Прижал к своей груди, удерживая там не лаской, а властью. И я отчётливо почувствовала под ладонью биение его сердца, тяжёлое, уверенное и слишком человеческое для короля на троне, и всё же не совсем человеческое. В нём было что-то древнее, как у леса, который растёт сотни лет и не спрашивает разрешения.

— Ты дрожишь.

— Отпусти.

Он не отпустил.

Он провёл губами по моей скуле, по линии челюсти, не поцелуи, а медленные, собственнические прикосновения, от которых по коже поднималась волна.

Когда его губы коснулись чувствительной точки под ухом, я не выдержала и тихо застонала. Звук утонул в шуме разговоров вокруг, но я всё равно заметила: кто-то в стороне замолчал, будто прислушался. Кто-то, наоборот, засмеялся слишком громко, слишком нарочито.

Зависть ощущалась кожей, даже не глазами.

Он будто почувствовал это тоже: его хватка на моём бедре стала железной, не больно, но выбраться невозможно, удерживая крепче. Ты здесь, со мной.

Я не могла отстраниться и не хотела. Руки сами потянулись к нему, я дернула за его кожаный ремень, сама не понимая, что делаю, просто ища хоть что-то, за что можно уцепиться, что можно взять. Металлические кольца на пряжке тихо звякнули, и этот звук прострелил меня почти так же, как его пальцы, когда они проникли под белье окончательно.

Я выгнулась, спина прижалась к шероховатому дереву, и ветви шевельнулись, царапнув плечо едва заметно, будто лес тоже не хотел оставаться сторонним наблюдателем.

Он посмотрел вниз, туда, где его рука держала меня, и выругался тихо, на языке, которого я не знала, но смысл почувствовала кожей: нетерпение, голод, восхищение.

А потом он снова поцеловал меня так, что я забыла, как дышать.

Я впилась пальцами в его волосы. Они были густыми и жёстче, чем казались, медные пряди скользили между пальцами, тёплые от костра. Я потянула, проверяя, можно ли. Он не отстранился, а издал короткий звук, почти довольный, и прижал меня ещё сильнее.

Пальцы под кружевом нагло коснулись меня там, где я была мокрой, горячей, готовой, медленно, смакуя.

Моё тело дёрнулось, затылок ударился о кору, и крик сорвался с губ, но его рот поглотил звук, заглушил, превратил в глубокий стон.

— Такая мокрая для меня, — слова прозвучали низким самодовольным рычанием. — И это всего лишь от поцелуев? — Он усмехнулся тёмно и хищно. — Давно, да? Давно тебя никто так не трогал, не заставлял дрожать и не доводил до края.

Его палец проник внутрь, растягивая меня.

— Здесь... слишком много людей.

Я едва узнала собственный голос, хриплый, задыхающийся, жалкий.

Он застыл. Палец застыл глубоко внутри, неподвижный, но его присутствие выжигало меня изнутри.

А потом засмеялся низко, с тёмным наслаждением.

— Стесняешься их? — Палец медленно, мучительно медленно описал круг, и я чуть не взвыла. — Боишься, что услышат, как ты стонешь для меня? — Ещё один круг, слишком лёгкий и слишком глубокий одновременно. — Как умоляешь о большем?

Барабаны за спиной ударили снова так громко, что земля под ногами задрожала. Не музыка, а призыв.

Я попыталась возразить, но он выбрал этот момент, чтобы толкнуть два пальца внутрь, глубоко, резко, без предупреждения, и слова растворились в стоне, который вырвался из горла помимо воли.

По поляне прокатился смех, десятки голосов, мужских и женских, одобрительных, восхищённых.

— Вот и хорошо, — каждый слог обжигал ухо, горячее дыхание скользило по шее. — Вот так. Пусть слышат.

Пальцы начали двигаться неторопливо, размеренно, выводя меня из ума с каждым толчком. Большой палец нашёл центр удовольствия и надавил, и мир вспыхнул белым.

— Нет, — я вцепилась в его плечи, пытаясь оттолкнуть, притянуть, не зная сама чего хочу. — Нет, здесь... они смотрят...

— Пусть смотрят, — губы прошлись по моей шее, оставляя мокрый след. — Это праздник, смертная. Самайн. Ночь, когда завеса между мирами истончается, когда дикая магия правит, когда даже боги спускаются, чтобы насладиться плотскими удовольствиями.

Зубы сомкнулись на моём плече сильно, на грани боли, и я выгнулась, задыхаясь.

— И если это твой сон, — продолжал он, не останавливая движений руки, — тогда почему бы и нет?

Барабаны гремели громче. Флейты взвились высоко, пронзительно. И голоса вокруг начали петь низко, ритмично, слова на том языке, который я не понимала, но который отзывался где-то в самой глубине, первобытно, древне.

Я открыла глаза, не помня, когда закрыла, и увидела.

Вокруг нас на поляне пары начали сливаться.

Не все и не сразу, но здесь и там фигуры переплетались. Фейри с оленьими рогами целовал девушку с кожей цвета коры, прижимая её к дереву точно так же, как король прижимал меня. Женщина в маске лисы стягивала одежду с мужчины, чьи глаза светились золотом. Ещё дальше кто-то уже лежал на земле, среди опавших листьев, тела сплетались, двигались в такт музыке.

Это превращалось в оргию.

Ужас и возбуждение смешались в одну горячую, тошнотворную волну.

— Видишь? — Пальцы внутри меня изогнулись, нашли ту точку, от которой искры взорвались перед глазами. — Это Самайн, праздник урожая, плодородия и жизни. — Он толкнулся глубже, и каждое слово вибрировало в груди. — Праздник, когда мы отдаёмся инстинктам, дикости, тому, что делает нас живыми.

Его свободная рука потянулась вверх, расстегнула ещё одну пуговицу на моей блузке, потом ещё, пока ткань не распахнулась, обнажая бюстгальтер, бежевый и кружевной, тот самый, который я надела этим утром, не думая, что кто-то увидит его.

— Прекрасно, — взгляд жёг сильнее огня, пока он смотрел на мою грудь, которая вздымалась и опускалась в бешеном ритме. — Смертные так любят прятаться за слоями. Но здесь, в эту ночь, прятаться негде.

Он склонился и провёл языком по верхнему краю чашечки медленно, смакуя, и я выгнулась вновь, упираясь в его рот, забыв о стыде, о том, что нас видят, о чём-либо, кроме этого жара, разливающегося от живота вниз.

Пальцы внутри меня ускорились.

Большой палец надавил сильнее, описал круг, и мир начал сужаться до одной точки, там, где его рука работала надо мной, безжалостно, методично, выводя на край.

— Кончи для меня, — слова прозвучали как приказ, абсолютный, не терпящий возражений. — Прямо здесь. Прямо сейчас. Пусть все видят, как смертная развалилась в руках короля.

— Я... не могу...

Дыхание оборвалось, слова застряли где-то между горлом и стоном.

— Можешь, — губы изогнулись хищно и торжествующе, и он укусил кожу над бюстгальтером сильно, оставляя след. — И сделаешь.

Третий палец присоединился к двум остальным, растягивая, заполняя до предела, и его большой палец надавил именно так, именно с той силой, и всё взорвалось.

Оргазм накрыл меня яростной безжалостной волной.

Я кричала, не сдерживаясь и не пытаясь быть тише, выгибаясь в его руках, сжимаясь вокруг его пальцев, которые не останавливались, продолжали двигаться, вытягивая каждую последнюю волну удовольствия.

Мир стал белым, затем золотым, затем красным, как костры вокруг.

Где-то далеко я слышала аплодисменты, свист, смех. Но это было неважно. Ничего не было важно, кроме этого ощущения, как будто я летела, горела, разваливалась на части и собиралась заново.

Когда волны начали затихать, я обмякла в его руках, прислонившись лбом к его плечу, задыхаясь, дрожа, не в силах стоять на собственных ногах.

Он медленно вытащил пальцы, и я застонала от потери, от пустоты, которая осталась.

Он поднёс руку к губам и облизал пальцы медленно, не отрывая от меня взгляда. Золото в зрачках горело триумфом.

— Сладкая, — слова прозвучали как признание, как проклятие. — Как осенний мёд.

Я не могла говорить и не могла думать. Только смотрела на него, на этого невозможного, нереального короля с острыми ушами и глазами цвета янтаря, который только что довёл меня до оргазма на глазах у сотен существ.

И самое страшное — я не жалела.

Он усмехнулся, словно прочитал мысли, и склонился ближе, так что губы коснулись моего уха.

— А теперь, смертная, — тепло его дыхания обжигало кожу, и голос обещал вещи, от которых я должна была бежать, но вместо этого хотела ещё, — настала моя очередь.

***

Он не дал мне времени подумать, осознать, испугаться.

Горячие мозолистые ладони легли под мои бёдра, обжигая кожу даже сквозь порванные чулки, и подняли меня, будто я ничего не весила, будто была пёрышком или игрушкой, которую он мог сломать одной рукой.

Инстинкт заставил обхватить его ногами за талию, вцепиться в широкие плечи.

Спина ударилась о дерево, не больно, просто ощутимо. Резные узоры впились в кожу сквозь тонкую ткань блузки, оставляя отпечатки, которые я почувствую завтра, если доживу до завтра.

Потому что то, как он смотрел на меня сейчас, голодно и абсолютно, как хищник, загнавший добычу в угол, не оставляло иллюзий. Он собирался сожрать меня целиком.

— Держись крепче, — взгляд цвета осеннего мёда горел в полутьме. — Потому что я не собираюсь быть нежным.

Конечно же, в нём не было ничего нежного. Он был острыми углами и жёсткими линиями, властью и силой, огнём, который не согревает, а сжигает дотла.

Одна ладонь осталась под моим бедром, удерживая на весу без видимых усилий. Другая нырнула между нами быстро и целенаправленно, и я услышала шорох кожи, звон металлических колец на поясе.

Сердце колотилось так громко, что заглушало барабаны. Только пульс в ушах, только его дыхание, рваное и горячее на моих губах.

Он расстегнулся одним движением, и я почувствовала, как что-то горячее, твёрдое, невероятно большое прижалось к внутренней стороне бедра, оставляя влажный след на разгорячённой коже.

Страх пронзил остро.

Он слишком большой, это будет больно, я не...

— Дыши, — прорычал он мне в ухо, его губы почти касались кожи. Не просьба, а приказ, обещание контроля и напоминание о том, кто здесь главный.

Губы коснулись моих едва, невесомо и дразняще.

— Дыши, — повторил он. — И позволь мне…

Он вошёл медленно, дюйм за дюймом, растягивая, заполняя, завоёвывая территорию, которую никто никогда не брал так. Я была готова, стыдно и унизительно готова после того, что он сделал со мной пальцами минуту назад, но его размер всё равно превращал вход в испытание. Тело сопротивлялось инстинктивно, пыталось защититься от вторжения.

Он продолжал неумолимо и медленно, давая мне почувствовать каждый миллиметр.

— Слишком... — голос сорвался, и мои ногти впились в его плечи, оставляя красные полосы на багровых рунах. — Много...

Янтарь в его зрачках поймал мой взгляд, удержал и не дал отвести.

— Ты справишься, — это прозвучало не как утешение, а как факт. — Потому что ты создана для этого. Для меня.

Бёдра качнулись коротким движением, ещё дюйм внутрь.

Я всхлипнула, и он поймал звук своим ртом, поцеловал жёстко и требовательно, языком проник между губ, воруя дыхание, которого у меня и так не было.

Мир сузился до ощущений.

Его рот на моём, горячий и настойчивый, с привкусом мёда и дыма.

Ладонь на моём бедре сжалась почти до боли, обещая власть и то, что он не отпустит.

Его член, входящий в меня так медленно, что я чувствовала каждую вену, каждый изгиб.

Руны на его коже пульсировали постоянным теплом, проникающим сквозь ткань, впитывающимся в плоть. Магия текла в меня вместе с ним, обвивалась вокруг позвоночника, оседала где-то в костях.

— Ещё немного, — слова растворились в моём рту, и голос дрогнул едва заметно, но я услышала. — Почти... почти...

Последний рывок был резким и глубоким, до упора.

Мой крик вырвался из горла, громкий и отчаянный, эхом прокатившийся по поляне.

Он замер, полностью внутри, так глубоко, что я чувствовала его у самого края, там, где кончалась я и начиналось что-то неизведанное.

— Вот так, — рычание прозвучало торжествующе, тёмно и хищно. — Вот так, смертная. Весь. До последнего дюйма.

Мышцы на его руках, державших меня, напряглись так, что вены проступили под кожей. Я видела, как он сдерживается с усилием, граничащим с мукой, как желвак ходит на скуле, как пот выступил на висках, блеснув в неверном свете костров.

Он был прекрасен, как лесной пожар, как шторм, как то, от чего нужно бежать, но невозможно оторвать взгляд.

Прошла секунда, две, целая вечность.

Он давал мне время приспособиться, растянуться вокруг него.

А потом начал двигаться.

Медленно вышел почти полностью, я застонала от потери, и вошёл обратно до упора одним плавным жёстким толчком.

Звук, который вырвался из меня, был неприличным.

Он усмехнулся тёмно и торжествующе, и повторил, снова и снова, выстраивая жёсткий, размеренный и первобытный ритм.

С каждым ударом моя спина поднималась по коре. С каждым движением резьба коры впивалась в кожу, оставляя отметины. Дерево за спиной было живым и горячим, пульсирующим в такт его движениям, в такт моего сердца, в такт барабанов, которые гремели всё громче.

Магия в воздухе сгустилась, плотная и липкая, почти осязаемая. Я чувствовала её на коже, как невидимые руки обвивались вокруг нас, впитывались через поры. Она смешивалась с запахом дыма от костров, осенних листьев, яблок, падающих где-то в темноте, и под всем этим его запах, мускусный, терпкий и дикий.

Вокруг нас поляна превращалась в нечто другое.

Я слышала, сквозь туман и сквозь гул в ушах, как другие пары начинали делать то же самое. Стоны и смех, влажные звуки плоти о плоть. Кто-то совсем рядом, фейри с оленьими рогами прижимал девушку к соседнему дереву, её ноги обвились вокруг его талии точно так же, как мои вокруг...

Боги, они смотрят, все смотрят.

Стыд вспыхнул острым и жгучим.

— Не смей, — ладонь на моём бедре сжалась, не больно, но достаточно, чтобы вернуть фокус на него. — Не смей прятаться.

Взгляд горел требовательно и беспощадно, не давал отвести глаз.

— Пусть смотрят, — бёдра ударили особенно жёстко, вышибая воздух. — Пусть видят, как смертная развалилась в руках короля. Как она стонет. Как она принимает каждый дюйм и просит ещё.

— Я не прошу, — выдавила я, цепляясь за остатки гордости.

Он засмеялся низко и темно.

— Нет? — Движения замедлились и почти остановились. — Тогда, может, мне прекратить?

— Не смей, — вырвалось прежде, чем я успела подумать.

В его взгляде вспыхнул триумф.

— Вот и славно.

Он вышел из меня медленно, мучительно медленно, и я застонала от внезапной пустоты, от потери того наполнения, которое ещё секунду назад казалось невыносимым, а теперь его отсутствие было ещё хуже.

Не дав мне опомниться, он развернул меня одним резким движением легко, будто моё тело принадлежало ему, лицом к дереву. Кора оставалась тёплой под моей грудью, почти живой. Руки сами потянулись вперёд, пальцы нашли резные узоры на стволе и вцепились в выступы, ища хоть какую-то опору в мире, который вдруг перестал подчиняться законам гравитации.

— Держись, — его голос прозвучал низко, прямо у моего уха, и я почувствовала, как его горячая тяжёлая требовательная ладонь легла на поясницу и надавила, заставляя прогнуться сильнее. — И не отпускай, что бы ни случилось.

Я выгнулась под этим давлением, не думая и не контролируя, моё тело само подчинилось его воле, бёдра выставились назад, открываясь, предлагая, умоляя.

За спиной раздалось рычание, такое низкое и хищное, что по позвоночнику пробежала дрожь, не страх, а что-то другое, первобытное и тёмное.

— Совершенство, — выдохнул он, и его обжигающе горячие властные ладони легли на мои ягодицы, сжали их и развели в стороны, обнажая меня полностью, и я должна была почувствовать стыд, унижение, но вместо этого... — Чёртово совершенство.

Вместо этого я хотела большего.

Я почувствовала, как он прижался ко входу, горячий, твёрдый и огромный, и на секунду замер, дразня, заставляя ждать. А потом вошёл одним долгим медленным движением, до упора, до самой глубины, наполняя меня так, что я не могла дышать, не могла думать, могла только чувствовать.

— Боги, — простонал он за моей спиной, и его пальцы впились в мои бёдра. — Ты... совершенна...

Он начал двигаться, и я перестала контролировать хоть что-то. Могла только вцепиться в резьбу на дереве, пока он брал меня ритмично и безжалостно, каждый толчок загонял глубже, сильнее, выводя из ума. Кора царапала грудь. Его дыхание обжигало плечо. Мир распался на ощущения: его член внутри, его руки на моём теле, его рычание у самого уха.

Руны под моими ладонями вспыхнули, тепло обожгло приятно, почти ласково. Магия дерева отозвалась на магию короля, сплелась с ней, потекла в меня через точки соприкосновения.

Звуки были непристойными, мокрые и ритмичные, эхом отдающиеся в тишине леса. Его дыхание было рваным и хриплым, моё всхлипывающим и прерывистым. Где-то вдалеке барабаны, флейты, голоса, скандирующие что-то на языке фей, отзываясь где-то в самых древних закоулках сознания.

Тихий голос, тот самый, рациональный и контролирующий, попытался пробиться сквозь туман: это неправильно, тебя видят, сотни существ, ты на виду, как...

— Как королева, — слова прозвучали у самого уха, словно он услышал мысли. — Как богиня. Как то, чему поклоняются.

Ладонь нырнула вперёд, под задранную юбку, между ног. Пальцы нашли точку, припухшую, чувствительную и нежную, и надавили.

Мир снова заискрился.

— Ещё рано, — он убрал руку, и я всхлипнула от потери. — Не сейчас, не так быстро.

— Пожалуйста, — вырвалось помимо воли.

Он застыл полностью внутри, не двигаясь.

— Что ты сказала?

Гордость вновь боролась с отчаянием и проиграла.

— Пожалуйста, — повторила я тише, срывающимся голосом.

— Пожалуйста, что?

Он наслаждался этим, моей капитуляцией и моей потребностью.

— Пожалуйста... не останавливайся.

Он рассмеялся низко и торжествующе, и толкнулся глубже, заставляя меня задохнуться от ощущений.

— Вот и хорошо.

Потом вышел и вбился обратно жёстко и глубоко, и начал снова, быстрее и яростнее. Каждый удар отзывался где-то так глубоко, что я не знала, боль это или удовольствие, не различала и не хотела различать.

Хотела только этого: его хватки на моих бёдрах, его длины внутри, этого жара, разливающегося от живота вниз, сжигающего всё, мысли, контроль, ту, кем я была до этой ночи.

— Смотри, — пальцы вплелись в мои волосы, потянули, заставляя повернуть голову.

Сквозь слёзы, сквозь пелену я увидела.

Вокруг нас поляна превратилась в окончательную оргию. Пары сплетались повсюду, на земле, у деревьев, прямо на траве среди опавших листьев. Фейри, мужчины и женщины, тела двигались в такт барабанам, в такт древнему ритуалу, который был старше любой религии.

— Это Самайн, — зубы сомкнулись на мочке уха. — Праздник урожая и плодородия. Ночь, когда граница между мирами стирается, когда мы отдаёмся инстинктам.

Удар был особенно глубоким.

— Когда магия течёт свободно.

Ещё один.

— Когда даже боги спускаются, чтобы совокупляться.

Ладонь снова нырнула между ног, нашла бугорок.

— И я оплодотворяю тебя магией, — пальцы начали описывать круги, медленные и мучительные. — Заполняю до краёв, делаю своей.

Его слова острее вспыхнули в сознании.

Оплодотворяю? Ребёнок, беременность?

Сквозь туман удовольствия пронзил страх, острый и отрезвляющий.

Я инстинктивно дёрнулась, пытаясь вырваться.

— Нет, — дыхание перехватило. — Ты не можешь... я не...

Он полностью замер глубоко внутри.

Повисла секунда тишины.

А потом рассмеялся коротко, горько, без капли веселья.

— Не бойся, смертная, — в голосе прозвучало что-то тёмное и болезненное, как открытая рана. — Моё семя проклято.

Хватка на моих бёдрах усилилась почти до боли.

— Триста лет я изливаюсь в женщин, — каждое слово резало по живому. — Сотни и тысячи, и ни один ребёнок, ни одна жизнь.

Что-то изменилось. Воздух стал тяжелее и холоднее.

Руны на его коже, которые я не видела, но чувствовала там, где он прижимался к моей спине, вспыхнули не золотом, а чем-то более тёмным, красным, почти чёрным, как угли, тлеющие в золе.

— Так что бери, — голос стал жёстче, злее, лишённым всей игривости, что была в нём минуту назад. — Бери всё, что я могу дать. Потому что кроме пустого семени и магии ничего нет.

Теперь он вбивался в меня резко, безжалостно, без предупреждения.

Я вскрикнула, и пальцы сжали кору так сильно, что ногти впились в древесину.

Нежности больше не было, только ярость.

Он брал меня так, будто пытался забыть, уничтожить воспоминания, вымести что-то из головы через моё тело.

Каждое движение было жёстче, глубже и безжалостнее предыдущего.

Его хватка оставляла отпечатки на бёдрах, синяки, которые проступят завтра, метки обладания, которые останутся на неделю.

Я не кричала больше. Могла только хватать ртом воздух, цепляться за дерево, пока он использовал меня яростно и отчаянно, выместив что-то тёмное, что проснулось внутри.

Где-то на краю сознания я понимала: это больше не про меня.

Это про неё, ту женщину, которую он потерял, детей, которых никогда не будет, проклятие, которое съедает изнутри.

Я была просто телом, сосудом, способом забыться на одну ночь.

И самое странное — мне было всё равно.

Потому что в этом была своя тёмная правда и своя честность.

Он не лгал, не обещал вечности, просто брал яростно и отчаянно, и позволял мне быть той, кем я не могла быть в реальности.

Не холодной Мейв О'Коннор, не бизнес-акулой, не невестой, которая выходит замуж по расчёту.

Просто женщиной, которая стонет, которая сдаётся, которая чувствует.

Его ладонь нырнула вперёд, под юбку, между ног, грубо и требовательно сжала и потёрла.

— Кончи, — приказ прозвучал абсолютным, не терпящим возражений. — Сейчас. Для меня.

Моё тело повиновалось, не спросив разрешения, словно этот приказ был вписан в саму ДНК. Оргазм обрушился лавиной, сметая всё на своём пути, и я кричала, не сдерживаясь и не стыдясь, просто кричала в ночь, выгибаясь всем телом и сжимаясь вокруг него судорожно, вне всякого контроля, повинуясь только древнему инстинкту.

Он рычал у меня за спиной низко, яростно и по-звериному, и продолжал двигаться, ещё и ещё, продлевая мою агонию наслаждения, пока наконец не замер, вбившись в меня так глубоко, что я почувствовала, как он упирается во что-то внутри.

Я ощутила, как он пульсирует горячими волнами, одна за другой, как его семя изливается густым потоком, обильное и бесполезное, проклятое невозможностью зачатия. Руны на его коже вспыхнули ярче на мгновение, красные и пульсирующие, а потом начали тускнеть.

Вокруг нас толпа взорвалась одобрительным, восторженным и первобытным рёвом. Барабаны гремели так громко, что земля под ногами дрожала, и казалось, что весь лес вторит этому звуку.

А потом, так же внезапно, как началось, всё начало стихать постепенно и медленно, словно мир выдыхал после задержанного дыхания. Звуки отдалились, свет костров потускнел, и даже магия в воздухе начала оседать, как пыль после бури.

Он обмяк на мне всем весом, и я почувствовала, как его лоб упал на мой затылок, как его тяжёлая грудь, вздымающаяся и опускающаяся в рваном неровном ритме, прижалась к моей спине. Его ладони всё ещё лежали на моих бёдрах, но хватка ослабла, стала почти нежной.

Мы стояли так, не знаю, секунду или вечность, переплетённые и соединённые, два незнакомца, которые только что разделили что-то слишком интимное для одной ночи, для одной встречи, для одной жизни.

Потом он медленно, почти осторожно вышел из меня, и я застонала тихо и жалобно, чувствуя пустоту и то, как его семя начало стекать по внутренней стороне моих бёдер.

Горячее, слишком много, напоминание о том, что только что произошло.

Он развернул меня к себе, и я едва держалась на ногах, дрожа всем телом и цепляясь за его предплечья, потому что без опоры точно бы упала. Взгляд цвета осеннего мёда смотрел на меня тусклым, далёким и почти пустым, словно он только что вернулся из места, куда я не могла за ним последовать.

Руна на его скуле, та что шла от виска к челюсти, всё ещё тлела тусклым красным светом. Пот блестел на его коже в свете догорающих костров. Медные волосы прилипли ко лбу. Он выглядел опустошённым, словно отдал мне не только семя, но и часть себя.

Прошла секунда, две, три.

А потом его губы изогнулись в горькой циничной улыбке, совершенно лишённой тепла. Он наклонился ко мне медленно, почти нежно, и поцеловал меня в лоб коротко и легко, как прощание, которого я не просила.

Глава 3

Я вела машину на автопилоте. Руки вцепились в руль мёртвой хваткой, слишком сильно, и я их не чувствовала. Не чувствовала ничего, кроме пустоты, которая расползалась от солнечного сплетения, заполняя грудь, горло, голову.

За окном, тёмными силуэтами, мелькали деревья, размытые предрассветной дымкой. Дорога петляла среди холмов, узкая и извилистая, асфальт блестел от влаги. Туман стелился низко, цепляясь за изгороди и каменные стены, превращая всё вокруг в призрачный, нереальный пейзаж.

Ирландия. Корк. Графство, где время течёт по своим законам, где в каждом лесу живут истории, а в каждом камне память.

Я ненавидела это место.

Ненавидела его сырость, спутанные дороги, древние развалины на каждом шагу. Ненавидела то, как местные смотрели на меня с любопытством, с жалостью, с этим раздражающим знанием, будто видели меня насквозь.

Но больше всего я ненавидела то, что произошло этой ночью.

Или не произошло.

Я не знала и не могла знать.

Пальцы сжались сильнее, ногти впились в кожаную оплётку руля.

Это был сон, просто сон, галлюцинация от зелья.

Мантра повторялась снова и снова, как заезженная пластинка, как молитва, в которую я пыталась поверить.

Фейри не существуют, короли не существуют, магия выдумка для туристов и романтиков.

Но тогда почему я всё ещё чувствовала его?

Между бёдер пульсировала тупая боль, не сильная, но постоянная и напоминающая о растяжении, о том, как он заполнял меня так, что невозможно было дышать. Губы припухли, словно их целовали часами. Во рту остался привкус мёда и дыма, чего-то дикого и древнего.

— Ты слишком тихая.

Голос тёти Дейрдре вернул меня в реальность резко и неприятно.

Я скосила глаза в её сторону.

Она сидела на пассажирском сиденье, укутанная в тот же кардиган, с термосом травяного чая в руках. Седые волосы растрепались, выбившись из пучка. На коленях лежала корзинка с какими-то травами и кореньями, неизменный атрибут её «ведьмовства».

Шарлатанство, раньше я так думала, а теперь не знала, во что верить.

— Устала, — коротко ответила я, не отрывая взгляда от дороги.

— Устала, — повторила она задумчиво, и в голосе послышалась та же нотка, насмешливая и знающая. — Конечно. Ритуал был... насыщенным.

Пальцы дёрнулись на руле.

— Я потеряла сознание, — огрызнулась я резче, чем собиралась. — От твоего чёртового зелья. Ты могла предупредить, что оно такое крепкое.

Пауза.

Дейрдре отпила из термоса, медленно, смакуя, прежде чем ответить.

— Могла, — она посмотрела в окно, на туман, стелящийся над полями. — Но ты бы не пошла. А невесте положено пройти ритуал перед свадьбой, это традиция.

— Традиция, — фыркнула я. — Какая ещё традиция? Напоить племянницу до беспамятства и оставить спать на земле?

— Не на земле, а на пледе, — в её голосе не было и тени раскаяния. — И я всю ночь была рядом. Следила, чтобы огонь не погас.

Я сжала зубы, сдерживая порыв наорать на неё, сорваться и потребовать ответов на вопросы, которые я боялась задавать вслух.

Что ты сделала со мной?

Что это было?

Почему я до сих пор чувствую его руки на своём теле?

Но вместо этого я просто кивнула коротко и отстранённо, и вдавила педаль газа сильнее.

Машина послушно ускорилась, поглощая милю за милей, уносясь прочь от того леса, той поляны, той ночи.

***

Особняк тёти Дейрдре вырос из тумана, как мираж. Каменный и массивный, с башнями и узкими окнами, затянутыми плющом. Вокруг был лес, такой густой, что стволы деревьев сливались в сплошную стену, а воздух пах мхом, сыростью и чем-то древним.

Я не была здесь почти пятнадцать лет. Тётя Дейрдре вырастила меня после того, как родители погибли в автокатастрофе, когда мне было пять. Она дала мне кров, образование, научила выживать в мире, где женщине приходится быть сильнее, умнее и хитрее, чтобы получить то, что хочешь.

А потом я уехала в Дублин, построила своё агентство недвижимости с нуля, стала одной из самых влиятельных бизнес-леди города, и визиты к тёте превратились в редкие телефонные звонки по праздникам.

Вина шевелилась где-то на периферии сознания, но я игнорировала её, как всегда.

Я притормозила, заезжая на гравийную площадку перед домом, и заглушила двигатель.

Плотная давящая тишина накрыла мгновенно.

Я откинулась на спинку сиденья, закрыв глаза, и попыталась собраться. Сделала вдох, выдох, ещё раз.

Всё хорошо, ты дома, точнее у тёти, Эндрю в Дублине, до свадьбы два дня, ты успеешь прийти в себя, забыть, притвориться, что ничего не было.

— Милая.

Голос Дейрдре заставил открыть глаза.

Она смотрела на меня спокойно и изучающе, с этим невыносимым пониманием в бледно-голубых глазах.

— Что бы ни произошло этой ночью, — начала она тихо, — ты должна понять одно. — Пауза. — Некоторые вещи случаются не просто так, некоторые встречи предначертаны, некоторые связи...

— Прекрати.

Слова вырвались резко.

Дейрдре замолчала.

Я развернулась к ней, и всё, что кипело внутри последние часы, вырвалось наружу.

— Я не хочу слышать про предначертания, про связи и про чёртову магию, — голос дрожал, но я не сдерживалась. — Ничего не произошло, понимаешь? Это был сон, галлюцинация от твоего зелья.

Она слушала молча.

— И я выхожу замуж через два дня, — я сглотнула, ощущая комок в горле. — За Эндрю. Как и планировала. Как и должно быть.

— Ты уверена? — Её голос был слишком мягким.

— Абсолютно, — но это была ложь, и мы обе это знали.

Дейрдре просто кивнула, открыла дверь и вышла из машины, оставив меня наедине с тишиной и ложью, в которую я отчаянно пыталась поверить.

***

Я сидела в машине ещё минуту, может две, пытаясь собраться и заставить руки перестать дрожать.

План был простой: горячая ванна, чай и сон, примитивный и спасительный.

Я вышла из машины, захлопнув дверь громче, чем нужно. Гравий хрустнул под туфлями. Воздух был холодным, сырым, пах дождём и землёй.

Я обхватила себя за плечи, ёжась от озноба, и направилась к крыльцу, но замерла. У входа, прислонившись к каменной колонне, стоял Эндрю.

Сердце ухнуло вниз так резко, что на мгновение перехватило дыхание.

Он не должен быть здесь.

Эндрю, как всегда, выглядел идеально: тёмно-синий кашемировый свитер, сидящий по фигуре, чёрные брюки и начищенные ботинки. Светлые волосы аккуратно уложены, ни один волосок не выбивается. Чисто выбритое лицо и лёгкая улыбка, та самая обаятельная, которую он использовал на клиентах, на друзьях, на всех, кого нужно было очаровать.

На меня.

Но сейчас, глядя на него, я не чувствовала ни тепла, ни радости, ни облегчения, только усталость и странное, липкое чувство вины.

— Привет, любимая.

Голос был мягким и заботливым, как бархат, который обвивался вокруг шеи, затягивая петлю.

Он оттолкнулся от колонны и пошёл ко мне неторопливо и уверенно, словно у него было полное право быть здесь.

Я заставила себя улыбнуться.

— Эндрю, — голос прозвучал ровно, слишком ровно. — Что ты здесь делаешь?

Он остановился в паре шагов, и его взгляд скользнул по мне медленно и оценивающе, задерживаясь на лице, на растрёпанных волосах, на измятом пальто.

Что-то мелькнуло в его глазах слишком быстро, чтобы разобрать. Неудовольствие? Подозрение?

Но улыбка не дрогнула.

— Скучал по тебе, — он сделал ещё шаг, сократив дистанцию. — Ты не отвечала на звонки всю ночь. Я волновался.

Я инстинктивно скользнула взглядом к машине, где на пассажирском сиденье лежала моя сумочка.

Когда я последний раз проверяла телефон?

Ночью перед ритуалом, а потом я потеряла сознание и проснулась на рассвете.

— Батарея села, — соврала я легко и привычно. — Забыла зарядку дома.

— Понятно.

Он продолжал смотреть на меня слишком внимательно и слишком долго.

Я почувствовала, как по спине поползла дрожь, но не от холода, а от того, как он стоял, как смотрел, как контролировал пространство вокруг себя, не касаясь меня, но уже владея.

— Ты выглядишь усталой, — его рука поднялась, пальцы мягко коснулись моей щеки.

Прикосновение было тёплым, но не огнём, а воском, плавящимся и прилипающим, обволакивающим кожу липкой плёнкой, которую невозможно стряхнуть. Не жгло, а душило, лишало кислорода.

Не как пальцы, скользившие по моей шее прошлой ночью, обжигающие, дикие и живые, заставлявшие сердце биться так, что рёбра трещали.

Это было другое, безопасное, предсказуемое и мёртвое.

Я отстранилась мягко, но явно, короткий шаг назад, но достаточный, чтобы его рука повисла в воздухе.

Его пальцы замерли на долю секунды, а потом медленно и без напряжения опустились.

Он улыбнулся той же мягкой заботливой улыбкой, словно я не отодвинулась, словно этого не произошло, словно моё «нет» не имело значения.

— Ритуал был... долгим, — я попыталась улыбнуться, заполнить паузу. — Традиционные танцы, костры, всё такое. Тётя Дейрдре очень серьёзно относится к этим вещам.

— Конечно, — Эндрю кивнул, но в голосе прозвучало что-то снисходительное. — Твоя тётя и её... увлечения, как будто магия это хобби, вроде вязания или садоводства.

Внутри вспыхнуло острое и неожиданное раздражение.

Раньше меня это не задевало, раньше я сама так думала, а теперь я знала, что магия реальна, знала, как она ощущается на коже, как пульсирует в венах, как растворяется во рту со вкусом мёда и дыма.

— Так что ты здесь делаешь?

Эндрю улыбнулся шире, довольный и самоуверенный.

— Ты, наверное, забыла, — начал он мягко, почти извиняющимся тоном, — но у нас сегодня репетиция. В одиннадцать. В Дублине.

Мир качнулся.

Дублин, в одиннадцать, сейчас без десяти восемь, три часа езды.

Сердце ухнуло вниз, желудок сжался в тугой узел.

— Дублин? — переспросила я, и голос прозвучал слишком высоко. — Но... мы не успеем. Сейчас восемь утра, до Дублина три часа, я только что вернулась, я...

— Не переживай, — Эндрю поднял руку, останавливая мой поток слов. — Я всё решил.

Пауза.

Он сделал шаг ближе, взял меня за руки, тёплые пальцы сжали мои ладони.

— Я знаю, как ты любишь тётушку Дейрдре, — продолжил он, глядя мне в глаза. — Она единственная твоя родственница. И я переживал, что она не сможет приехать в Дублин на венчание. — Улыбка стала ещё мягче. — Поэтому я всё организовал. Свадьба будет здесь, завтра, в местной церкви Святого Финбарра.

Дыхание оборвалось.

— Что?

— Я переговорил с отцом О'Брайеном, — голос Эндрю был спокойным и довольным. — Он согласился провести церемонию. Всё уже готово: цветы, музыка, гости, всех предупредил, все подтвердили. — Он сжал мои руки сильнее. — А репетицию перенёс на два часа дня, чтобы ты успела отдохнуть после ритуала.

Я стояла, уставившись на него, не в силах выдавить ни слова.

Он всё решил без меня, перенёс свадьбу, изменил место, организовал всё, не спросив.

Раньше это казалось заботой и вниманием, он думает обо мне, он делает так, чтобы мне было удобно, а теперь это ощущалось как клетка, золотая и красивая, но клетка.

— Ты... — голос сорвался, я сглотнула, пытаясь собраться. — Ты перенёс свадьбу? Сюда? В Корк?

— Да, — Эндрю улыбнулся, явно собой довольный. — Разве это не здорово? Теперь твоя тётя точно будет с нами, и тебе не придётся волноваться о логистике.

— Но... — я попыталась сформулировать мысль. — А гости? Ресторан в Дублине? Мы же всё забронировали...

— Отменил, — он пожал плечами. — Вернули депозит. Гости едут сюда. Отель в Корке, банкет в поместье неподалёку. Всё организовано. — Пауза. — Я хотел сделать тебе сюрприз.

Слово эхом отозвалось в голове.

Сюрприз — это когда тебя спрашивают, чего ты хочешь, а это контроль.

Я разжала губы, чтобы сказать это, сказать, что он не имел права, что это моя свадьба, что он должен был спросить.

Но слова застряли в горле.

Потому что Эндрю смотрел на меня так ожидающе, с этой мягкой заботливой улыбкой и с надеждой в глазах.

Он старался, он действительно сделал это ради меня, или по крайней мере думает, что сделал. Вина накрыла волной, холодной и липкой, и я поняла, что не могу злиться на него, он не виноват в том, что я переспала с королём фейри этой ночью.

Желудок свело судорогой.

— Спасибо, — выдавила я, заставляя себя улыбнуться. — Это... очень мило с твоей стороны.

Эндрю сиял.

— Я знал, что тебе понравится, — он притянул меня ближе и поцеловал в лоб нежно и по-хозяйски. — Ты у меня самая лучшая. — Отстранился, взял меня за подбородок, заставляя посмотреть на него. — Так что у нас есть несколько часов. Репетиция в два. Отдыхай, приводи себя в порядок. — Его большой палец провёл по моей нижней губе. — Хочу, чтобы ты была свежей и красивой, как вещь на витрине.

Я стиснула зубы, сдерживая порыв отстраниться.

— Хорошо, — пробормотала я.

— Отлично. — Эндрю отпустил меня и повёл в сторону особняка.

Его тёплая, направляющая рука легла мне на поясницу.

Мы шли по гравийной дорожке к крыльцу, и с каждым шагом я чувствовала, как внутри сердце сжимается всё сильнее, как пружина, скрученная до предела.

Дыши, просто дыши, всё хорошо, но ничего не было хорошо.

Потому что пока мы шли, Эндрю говорил без остановки, воодушевлённо и увлечённо, о том, как он всё организовал, как договорился с отцом О'Брайеном, как выбрал цветы (белые розы и плющ — «в стиле старой Ирландии, Мейв, тебе понравится»), как заказал торт в лучшей кондитерской Корка.

— ...и представляешь, я успел выкупить на аукционе Christie's византийскую икону четырнадцатого века! — Голос звучал триумфально. — За девятьсот сорок тысяч фунтов. Провенанс безупречный, Мейв, золото на левкасе, идеальная сохранность. У меня уже есть два покупателя из Лондона, оба готовы заплатить вдвое больше. — Он повернулся ко мне, глаза блестели азартом. — Это будет одна из самых прибыльных сделок квартала.

Я машинально кивала, не слушая и не могла слушать.

Потому что всё, что я слышала, было эхом другого голоса, низкого, тёмного и обжигающего:

«Приходи в следующем году. Я буду ждать».

Пальцы сжались в кулаки.

Хватит, забудь, это был сон.

— Мейв?

Голос Эндрю вернул меня в реальность.

Я моргнула, подняла взгляд.

Мы стояли у ступеней крыльца. Эндрю смотрел на меня с лёгкой тревогой и с этой заботливой складкой между бровей.

— Ты меня слушаешь, любимая? — Рука на моей пояснице слегка сжала ткань пальто. — Ты такая бледная и молчишь.

Я виновато улыбнулась рефлекторно и автоматически.

— Просто устала, — ложь прозвучала легко и привычно. — Ритуал был... интенсивным.

— Я понимаю, — он вздохнул, покачал головой. — Твоя тётя и её традиции. — В голосе прозвучало снисходительное тепло, такое, каким взрослые говорят о капризах детей. — Но ты слишком мягка с ней, Мейв. Позволяешь ей тянуть тебя в эти... архаичные обряды.

Его рука скользнула выше, к моему плечу, и сжала мягко, но властно.

— После свадьбы нужно установить границы и здоровую близость. Я беспокоюсь, что она перегружает тебя всем этим мистицизмом.

Слова отозвались эхом в голове, и что-то внутри сжалось болезненно и резко.

— Дейрдре — моя семья, — сказала я тише, чем собиралась, и голос дрогнул. — Единственная, кто у меня есть.

— Я знаю, любимая, — Эндрю прижал меня ближе, поцеловал в висок. — И именно поэтому я хочу, чтобы вы были близки, но здоровая близость, без всех этих... — он помахал рукой в сторону леса, где мы провели ночь, — ритуалов и сжигания трав.

Я стиснула зубы так сильно, что челюсть заболела.

Не спорь, не сейчас, ты слишком устала для этого.

— Я понимаю, — выдавила я, отводя взгляд.

Эндрю удовлетворённо кивнул и повёл меня к крыльцу.

Мы поднялись по ступеням, и он остановился у двери, оглядываясь.

Его рука скользнула по каменным перилам медленно и оценивающе, пальцы провели по шероховатой поверхности.

— Впечатляющее место, — произнёс он, и в голосе прозвучал тот тон, каким он обсуждал артефакты на аукционах. — Семнадцатый век, нормандская архитектура с кельтскими элементами. — Взгляд скользнул по фасаду, задержался на резных наличниках окон. — Редкое сочетание. Такое поместье стоило бы миллионы на рынке.

— Оно не продаётся, — сказала я тихо.

— Всё продаётся, любимая, — он улыбнулся, обернувшись ко мне. — Просто нужно назвать правильную цену.

Дверь особняка открылась прежде, чем я успела ответить.

И на пороге появилась Дейрдре.

***

Она стояла в дверном проёме, высокая и прямая, с этой странной статью, которая делала её больше, чем просто пожилой женщиной.

Седые волосы всё ещё были распущены, падали на плечи серебряным водопадом. На ней был тот же серый кардиган, длинная юбка цвета мха, но что-то изменилось в лице и во взгляде.

Она смотрела на Эндрю так, словно видела его насквозь, и то, что увидела, ей не понравилось.

— Мистер Коллинз, — произнесла она ровно, и голос был холодным, вежливым, но без капли тепла. — Какая неожиданность.

Эндрю улыбнулся широко и обаятельно.

— Миссис О'Коннор! Доброе утро, — он отпустил меня и шагнул вперёд, протягивая руку. — Надеюсь, вы не против моего визита? Я хотел лично обсудить с вами детали свадьбы.

Дейрдре посмотрела на протянутую руку и пожала её коротко и формально.

— Свадьбы, — повторила она, и в слове прозвучало что-то странное и почти насмешливое. — Конечно. Проходите.

Она отступила, пропуская нас внутрь, и её взгляд скользнул ко мне на долю секунды, но я успела увидеть вопрос в её глазах.

Ты хочешь этого?

Я отвела взгляд.

***

Внутри было тепло, почти жарко после холодного утреннего воздуха.

В камине потрескивал огонь, языки пламени бросали пляшущие тени на каменные стены, заставляя древние гобелены с оленями и волками оживать и дышать в мерцающем янтарном свете. На каминной полке стояли резные фигурки, деревянные, костяные и каменные.

Пахло травами, мятой, лавандой и чем-то пряным, и терпким.

Эндрю замер на пороге гостиной.

Я видела, как его глаза загорелись тем самым взглядом коллекционера, охотника за редкостями.

— Невероятно, — выдохнул он, подходя к ближайшему гобелену. — Это... кельтская работа. Пятнадцатый век, не позже. — Пальцы скользнули по краю поотна. — Ткань ручного плетения, натуральные красители. Безупречная сохранность. — Он обернулся к Дейрдре, и лицо сияло восторгом. — Миссис О'Коннор, вы понимаете, какую ценность представляет эта коллекция? Каждый из этих гобеленов на Christie's ушёл бы минимум за полмиллиона фунтов.

Дейрдре медленно опустилась в кресло у камина.

— Они бесценны, мистер Коллинз, — ответила она холодно. — Потому что не продаются.

— Конечно, конечно! — Эндрю поднял руки в примирительном жесте. — Я не имел в виду... просто восхищаюсь. — Он подошёл ближе, присел на край дивана. — Вы хранительница истории. Это редкость в наши дни, когда всё измеряют деньгами.

Он улыбнулся мягко и обезоруживающе.

— Хотя должен признать, я привык оценивать прошлое в более... материальных терминах. Профессиональная деформация. — Смех прозвучал легко и обаятельно.

Дейрдре не улыбалась. Она смотрела на него долго и молча, и в её взгляде было что-то древнее и тяжёлое.

— Всё продаётся, значит? — произнесла она тихо. — Даже душа?

Эндрю нахмурился едва заметно, но быстро взял себя в руки.

— Душа — это метафора, миссис О'Коннор, — ответил он мягко и дипломатично. — В реальном мире мы имеем дело с вещами более... осязаемыми. — Он повернулся ко мне, и его рука потянулась, взяла мою ладонь. — Любовь, например. Любовь — это не товар. Это обязательство, партнёрство, уважение.

Он сжал мою руку.

— Мейв и я понимаем друг друга. У нас общие цели, общие ценности. Мы строим будущее вместе.

Правильные и красивые слова, но они звучали как презентация бизнес-проекта.

Дейрдре наклонила голову, изучая его.

— Будущее, — повторила она задумчиво. — Интересно. А что насчёт настоящего, мистер Коллинз? Вы счастливы? Сейчас, в эту секунду?

Эндрю моргнул, явно не ожидая вопроса.

— Я... конечно... счастлив. — Он сжал мою руку сильнее, повернулся ко мне. — Мы счастливы. Правда, любимая?

Горло сжалось. Я открыла рот, чтобы ответить автоматически, как всегда, но слова застряли.

Я счастлива?

Вопрос эхом отозвался в голове.

Когда я в последний раз была счастлива? По-настоящему? Не удовлетворена и не довольна результатом, а счастлива?

Образ ударил с такой силой, что перехватило дыхание. Костёр, музыка и медные волосы, рассыпающиеся по плечам, как расплавленное золото. Глаза цвета осеннего мёда, которые смотрели так, словно видели мою душу. Руки, обжигающие кожу сильнее любого пламени.

Голос у самого уха: «Ты великолепна».

И ощущение, дикое, первобытное и невыносимо живое, будто я наконец проснулась после долгих лет сна.

Именно тогда я была счастлива.

Желудок свело судорогой.

— Мейв? — Голос Эндрю стал тише и обеспокоеннее. — Любимая, ты в порядке?

Я моргнула, возвращаясь в реальность.

— Да, — голос прозвучал хрипло. — Да, конечно. Просто... устала.

Дейрдре поднялась из кресла.

— Тогда тебе нужен отдых. — Она подошла к буфету, достала поднос с чайником и чашками. — Я приготовила травяной чай. Он поможет.

Эндрю тут же вскочил.

— О, не беспокойтесь, миссис О'Коннор, я сам... — Он перехватил поднос из её рук, улыбаясь. — Позвольте мне позаботиться о Мейв. Вы уже столько сделали.

Он поставил поднос на столик, налил чай в чашку аккуратно и заботливо, и протянул мне.

— Пей, любимая. Тебе станет легче.

Я взяла чашку. Посмотрела на тёмную жидкость, на плавающие в ней листья. Рука дрогнула. Чай плеснулся, едва не пролившись через край.

— Осторожно! — Эндрю перехватил чашку, поставил обратно на поднос. — Мейв, ты вся трясёшься. — Он взял меня за плечи, развернул к себе. — Боже, ты ледяная и бледная как смерть. — Его лицо стало встревоженным, почти испуганным. — Может, вызвать врача?

— Нет, — выдавила я. — Нет, всё в порядке. Просто... мне нужно прилечь.

— Конечно, — он обнял меня за талию, поддерживая. — Пойдём, я провожу тебя наверх.

— Я сама... — начала я, но он уже вёл меня к лестнице.

Его рука на моей талии была твёрдой, направляющей и властной, как поводок. Не грубо и не больно, но абсолютно неумолимо. Я могла остановиться в любой момент, могла сказать «нет» и уйти, но слова застряли в горле.

А ноги сами несли меня вперёд, шаг за шагом, по деревянному полу, к подножию лестницы.

К будущему, которое я выбрала.

Или которое выбрали за меня?

Дейрдре стояла у камина и смотрела нам вслед молча и неотрывно.

И в последний момент, прежде чем мы начали подниматься по ступеням, наши взгляды встретились и сцепились. В её бледно-голубых глазах плескалась древняя печаль и понимание, от которых хотелось закричать.

Ты выбираешь клетку, и я не могу тебя остановить.

Горло сжалось так сильно, что стало трудно дышать.

Я отвела взгляд.

И позволила Эндрю увести меня прочь.

***

Утро дня свадьбы пришло незаметно и мягко, как выдох, как обещание нового начала.

Я стояла перед высоким зеркалом в старинной раме, в комнате невесты при церкви Святого Финбарра, и смотрела на своё отражение, словно видела себя впервые.

Платье было идеальным: тяжёлый шёлк цвета слоновой кости струился от талии волнами, каждая складка ловила свет и шелестела при малейшем движении, словно платье дышало вместе со мной. Корсет облегал грудь и рёбра, расшитый мелким жемчугом и кристаллами, которые ловили свет из высоких окон и рассыпались по ткани россыпью звёзд. Рукава из прозрачного кружева едва касались запястий, изящные и невесомые, как паутина.

Волосы были уложены высоко в сложное плетение с вплетёнными белыми розами и плющом, несколько прядей выпущены, обрамляя лицо мягкими волнами.

Макияж был безупречен: глаза подчёркнуты дымчатыми тенями, ресницы длинные и тёмные, губы нежно-розовые и чуть влажные от блеска.

Я была красива, нет, я была прекрасна.

И главное, я была счастлива.

Слово отозвалось в груди тёплой уверенной волной.

Последние два дня прошли как в тумане: репетиция, встреча с гостями, примерка платья, бесконечные телефонные звонки с координаторами, флористами и музыкантами. Дейрдре крутилась рядом, помогая и организовывая, и хотя что-то в её взгляде оставалось тревожным, она больше не задавала неудобных вопросов.

А я чувствовала, как с каждым днём, с каждым часом сон о той ночи в лесу становился всё более размытым, словно кто-то невидимый стирал воспоминания, размазывал их, превращал в туман, который я не могла удержать. Как воспоминания тускнели, растворялись, превращались в нечёткие образы, которые было трудно удержать.

Костёр, музыка, медные волосы, глаза цвета мёда... нет, не мёда, какого цвета? Я не могла вспомнить, и это было правильно. Облегчение накатило тёплой освобождающей волной, это действительно был всего лишь сон, галлюцинация от зелья Дейрдре и ничего больше.

А реальность была здесь: Эндрю, мой жених, мужчина, которого я люблю. Сердце сжалось сладко и нежно, как и должно сжиматься в день свадьбы. Эндрю был идеален: внимателен, заботлив и надёжен. Он организовал всё так, чтобы мне было удобно, даже перенёс свадьбу в Корк ради Дейрдре и продумал каждую деталь.

Он любил меня.

И я любила его, конечно любила, повторяла я себе, как мантру, как молитву, в которую отчаянно пыталась поверить.

— Боже мой, Мейв! — Восторженный визг заставил меня обернуться.

В комнату ворвалась моя подружка невесты Сара, высокая блондинка с огромными голубыми глазами и улыбкой до ушей. За ней следом вошли ещё две девушки, Клара и Эмма, обе в платьях подружек невесты цвета пыльной розы, с букетами белых роз в руках.

— Ты невероятна! — Сара подбежала, взяла меня за руки и завертела вокруг себя. — Просто богиня! Эндрю упадёт в обморок, когда увидит тебя!

— Сара, осторожно! — Клара засмеялась, поправляя фату, которая чуть не сползла от резкого движения. — Ты же всё испортишь!

— Ничего я не испорчу! — Сара отпустила меня, но продолжала смотреть с восхищением. — Мейв, серьёзно, ты выглядишь так, будто сошла с обложки Vogue. Как ты вообще умудряешься быть такой идеальной?

Я легко и искренне засмеялась, и ощущение было странным и одновременно правильным.

Когда я последний раз смеялась так, не помнила, но сейчас это было неважно.

— Спасибо, — я обняла Сару, потом Клару и Эмму. — Вы все тоже прекрасны.

— Ну конечно! — Эмма подмигнула, крутанувшись на месте так, что юбка её платья взметнулась облаком. — Мы же подружки невесты самой стильной бизнес-леди Дублина!

Звонкий тёплый смех, как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь витражи, наполнил комнату.

Сара подошла к столику, где стояло шампанское, разлила по бокалам и раздала всем.

— Предсвадебный тост! — объявила она торжественно, поднимая бокал. — За Мейв! За то, что она нашла свою любовь! За Эндрю, который, честно говоря, не заслуживает такой богини, но мы великодушно позволим ему на ней жениться!

Все рассмеялись.

— За Мейв! — хором подхватили Клара и Эмма.

Я подняла свой бокал, чувствуя, как по щекам разливается тепло.

Мы выпили, и холодное шампанское обожгло горло приятно и освежающе.

— Так, девочки! — Сара хлопнула в ладоши. — У нас ещё двадцать минут до церемонии. Последние штрихи!

Эмма достала косметичку и принялась поправлять мой макияж, лёгкие штрихи кисти по скулам и ещё один слой блеска на губы.

Клара проверила фату, расправила складки на платье.

А Сара смотрела на меня слишком внимательно и слишком долго.

— Ты уверена? — спросила она тихо, так что остальные не услышали.

Я моргнула.

— В чём?

— Во всём этом, — она махнула рукой, обозначая платье, церковь и свадьбу. — Ты точно хочешь выйти за Эндрю?

Вопрос застал врасплох.

Я нахмурилась.

— Конечно. Почему ты спрашиваешь?

Сара пожала плечами, но в глазах мелькнула тревога.

— Не знаю. Ты просто... — Она замолчала, подбирая слова. — Ты была какая-то... отсутствующая последние пару дней. Как будто не здесь, как будто думаешь о чём-то другом.

Сердце дёрнулось коротким резким толчком.

Нет, я не думала ни о чём другом, я забыла, забыла тот сон и того короля с...

С...

Почему я не могу вспомнить его лицо?

— Мейв?

Голос Сары меня вернул.

Я заставила себя улыбнуться уверенно и спокойно.

— Всё в порядке. Просто нервничаю. Это же свадьба. — Я сжала её руку. — Но я уверена, абсолютно.

Сара изучала меня ещё мгновение, потом кивнула.

— Ладно, — она улыбнулась, но что-то в улыбке осталось натянутым. — Тогда пошли покажем Эндрю, какую богиню он получает.

В дверь постучали три коротких удара.

— Входите! — крикнула Клара.

Дверь открылась, и на пороге появилась Дейрдре.

Она была одета в длинное тёмно-зелёное платье, волосы собраны в элегантный узел, на шее старинная брошь с янтарём.

Но не одежда привлекла внимание, а её лицо, бледное и напряжённое, глаза тревожные и почти испуганные.

Она смотрела на меня так, будто видела призрака.

— Тётя? — Я шагнула вперёд. — Что-то случилось?

Дейрдре открыла рот, но слова застряли.

Она стояла, глядя на меня, на моё платье, на цветы в волосах, на счастливое сияние в глазах.

А потом медленно покачала головой.

— Нет, — голос прозвучал глухо. — Ничего.

Она вошла, закрыв дверь за собой, подошла и взяла меня за руки.

— Ты... прекрасна, милая, — слова звучали искренне, но под ними пульсировало что-то другое, грусть или сожаление. — Настоящая невеста.

— Спасибо, — я сжала её тёплые руки. — Спасибо за всё, что ты сделала, за то, что вырастила меня, за...

— Мейв, — она перебила меня тихо, но твёрдо. — Прежде чем ты выйдешь к алтарю, я должна спросить тебя кое о чём.

Пауза.

Все в комнате замолчали, обернувшись к нам.

— Ты счастлива? — Голос Дейрдре дрогнул едва заметно. — По-настоящему?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и требовательный, заполнил комнату так, что стало трудно дышать. Все замолчали, и даже солнечный свет, пробивающийся сквозь витражи, словно потускнел.

Я смотрела в её бледно-голубые глаза и видела в них то, чего не понимала: знание, ожидание и страх.

— Да, — слово вырвалось твёрдо и уверенно. — Да, тётя. Я счастлива.

Дейрдре закрыла глаза на мгновение, словно услышала приговор.

А потом кивнула.

— Тогда иди, — она отпустила мои руки и отступила. — Твой жених ждёт.

***

Коридор, ведущий к главному залу церкви, тянулся передо мной длинной узкой лентой, стены из старого камня источали запах сырости и ладана, смешивающийся с ароматом свежих роз. Витражные окна отбрасывали цветные блики на каменный пол, превращая его в мозаику из синих, красных и золотых пятен света, словно осколки радуги рассыпались у моих ног.

Я шла медленно, держа букет белых роз перед собой, чувствуя, как фата тянется за мной шлейфом, шелестя по камню с тихим шорохом, напоминающим шёпот призраков. Сердце билось ровно и спокойно, как и должно биться в этот день, отсчитывая секунды до того момента, когда я стану женой.

За массивными дверями звучала музыка, торжественный величественный орган наполнял пространство звуками, от которых по коже бежали мурашки.

Мой выход, мой момент, моё будущее ждало за этими дверями.

Я остановилась перед двустворчатыми вратами из тёмного дуба, покрытыми резными узорами, где переплетались виноградные лозы и ангелы с распахнутыми крыльями, словно благословляя мой путь.

Дейрдре встала рядом, её рука легла мне на локоть, она должна была проводить меня к алтарю, заменив отца, которого у меня не было, некого, кто «отдал» бы меня мужу по древней традиции.

— Готова? — прошептала она, и в голосе промелькнуло что-то странное, похожее на последнее предупреждение.

Я кивнула, сглатывая внезапный комок в горле.

— Да.

Двери начали открываться медленно и плавно, с тихим протяжным скрипом старых петель, и свет хлынул наружу золотым потоком, ослепительный и яркий, заставляя на мгновение зажмуриться.

Я сделала шаг вперёд, переступая порог, и в тот же миг что-то кольнуло в груди резко и неожиданно, словно невидимая струна натянулась между рёбер, протянувшись от моего сердца куда-то вдаль, за пределы церкви, за пределы города, в место, которое я не могла назвать, но почему-то знала всей своей сущностью.

Я споткнулась, едва удержав равновесие.

— Мейв? — Дейрдре схватила меня за локоть, пальцы впились в ткань платья. — Всё в порядке?

— Я... — голос застрял в горле, отказываясь слушаться.

Ничего не было в порядке, что-то шло не так, что-то фундаментально неправильное происходило в этот самый момент.

Воздух стал плотнее и тяжёлым, насыщенным какой-то незримой силой, словно перед грозой, когда небо нависает свинцовой тяжестью, а в ушах зазвенел высокий пронзительный звук, почти неслышимый, но настолько навязчивый, что захотелось зажать уши руками и закричать.

— Мейв! — Дейрдре тряхнула меня за плечо, и чары развеялись, как дым от погасшей свечи.

Я моргнула, возвращаясь в реальность, впитывая глазами зал, полный гостей.

Ряды людей сидели в резных скамьях, мужчины в тёмных костюмах и женщины в элегантных платьях и шляпках, все повернулись, глядя на меня с улыбками, восхищёнными и тёплыми.

Лица расплывались в моём зрении, но я слышала шёпот, пробегающий по залу волнами:

— Как она прекрасна...

— Платье невероятное...

— Эндрю такой счастливчик...

Я заставила себя улыбнуться широко и уверенно, натягивая маску совершенной невесты, и сделала первый шаг по проходу, устланному белыми лепестками роз.

Дейрдре шла рядом, держа меня под руку крепче, чем нужно, словно боялась, что я споткнусь или, что ещё хуже, сбегу в последний момент.

Но я не собиралась бежать, куда и от чего? Это мой выбор, моя жизнь и моё будущее с Эндрю, которое я сама создала.

Шаг за шагом я приближалась к алтарю, где стоял Эндрю в чёрном смокинге, с белой розой в петлице, волосы идеально уложены, улыбка широкая и довольная, словно он уже получил желаемое, а музыка звучала торжественно, наполняя зал звуками, которые должны были вызывать радость, но вместо этого давили на плечи невыносимой тяжестью.

Он смотрел на меня с восхищением, с любовью и с чем-то ещё, с обладанием, словно я была картиной, которую он наконец выкупил на аукционе.

И снова тот же укол в груди, острее и больнее, пронзающий рёбра, заставляющий задохнуться.

Я сжала букет сильнее, чувствуя, как стебли роз впиваются в ладони сквозь тонкую ткань перчаток, оставляя болезненные отметины.

Что со мной? Почему я чувствую эту зияющую пустоту, словно иду не к алтарю, а в золотую клетку? Словно каждый шаг — это не приближение к счастью, а удаление от чего-то важного, от чего-то жизненно необходимого, что я потеряла, но не могла вспомнить.

Мы дошли до середины прохода, ещё десять шагов отделяли меня от алтаря. Эндрю протянул руку приглашающе и уверенно, как хозяин, встречающий долгожданную гостью. Я сделала ещё шаг, готовясь взять его ладонь.

И тут двери церкви распахнулись с таким грохотом, что эхо прокатилось по залу ударной волной, ударив в высокий потолок и отразившись от каменных стен, заставив витражи задрожать в рамах, а свечи на алтаре затрепетать и едва не погаснуть.

Музыка оборвалась на полуноте, органист замер, пальцы застыли над клавишами в немом шоке.

Повисла абсолютная тишина, оглушающая и звенящая в ушах, словно мир замер в ожидании чего-то неотвратимого.

Гости замерли, кто-то с открытыми ртами, кто-то привстал, пытаясь увидеть, что происходит у входа, откуда ворвалось нарушение.

Я остановилась, не оборачиваясь и не в силах пошевелиться, потому что воздух изменился кардинально и безвозвратно.

Он стал тяжёлым и плотным, насыщенным запахом дыма, осенних листьев и влажной земли, чего-то дикого и древнего, чего-то, что не принадлежало этому миру и не должно было существовать в стенах священного места.

В животе вспыхнул жар, как пламя, брошенное на сухую траву, разливаясь по венам расплавленной лавой.

Невидимая струна в груди дёрнулась так сильно, что я задохнулась, согнувшись пополам и роняя букет.

— Мейв! — Дейрдре схватила меня за плечи, пытаясь удержать. — Мейв, что с тобой?!

Я не ответила и не могла, потому что ощущение накатило всепоглощающей волной, беспощадное и неумолимое, заполняющее каждую клетку тела, каждый вдох и каждый удар сердца.

Узнавание, тяга и неистовый голод, словно что-то внутри меня проснулось окончательно, рванулось вперёд к источнику того запаха, того присутствия, которое ворвалось в церковь и разрушило иллюзию спокойствия.

Я обернулась медленно и нехотя, словно тело уже знало, что я увижу, но разум отчаянно пытался не верить, цеплялся за последние обрывки той лжи, в которую я заставляла себя верить последние два дня.

И увидела его.

***

Он стоял в дверном проёме, высокий и широкоплечий, почти обнажённый, его силуэт был вырезан чёткими линиями на фоне яркого дневного света, льющегося сзади и обтекающего его фигуру золотым ореолом, словно само солнце склонилось перед ним в почтении.

Обнажённый торс, широкая грудь и рельефный пресс были покрыты золотыми рунами, вьющимися спиралями от запястий по предплечьям, через плечи к животу, где исчезали под краем кожаной повязки. Руны светились изнутри золотым и алым огнём, словно дышали вместе с ним.

На бёдрах лишь узкая повязка из выделанной кожи, расшитая теми же пульсирующими рунами.

Босые ноги широко расставлены на каменном полу, поза хищника, готового к прыжку.

Накидка осенних цветов, золотая, алая и медная, небрежно накинута на одно плечо, открывая спину в шрамах.

Тёмно-медные волосы с красного падали на плечи растрепанными волнами, словно он только что вышел из леса.

Но лицо заставило моё сердце замереть. Резкие скулы и точёная челюсть, покрытая лёгкой щетиной, придавали ему суровый вид воина. Губы полные и чувственные, но сейчас сжатые в жёсткую линию, обещали как наслаждение, так и жестокость. Нос с лёгкой горбинкой делал черты интереснее. Заострённые уши поднимались над головой, видные даже сквозь волосы, украшенные несколькими золотыми кольцами в хряще.

Но главное, что приковало мой взгляд, это глаза, янтарные, цвета застывшей смолы с огнём внутри, глаза хищника, пронзительные и беспощадные, полные такой ярости и голода, что дыхание застряло в горле.

Он смотрел на меня, только на меня, как будто в зале не было никого другого, как будто весь мир сузился до одной точки, до меня, стоящей посреди прохода в белом платье.

Сердце остановилось на одном ударе, на одном вдохе, словно забыло, как биться, а потом рванулось вперёд бешено и неровно, так громко, что казалось, весь зал слышит этот стук.

Невидимая струна в груди вспыхнула ослепительно и болезненно, натянувшись до предела и соединив нас невидимой, но абсолютно реальной нитью.

Я задохнулась. Нет, это невозможно, это был сон, галлюцинация, он не может быть здесь, не может быть реальным.

Но за его спиной стояли ещё десять мужчин, высоких и мускулистых, почти таких же обнажённых, в повязках на бёдрах, наручах на запястьях и кожаных ремнях крест-накрест через грудь. В руках луки, стрелы торчали из колчанов за спинами, длинные изогнутые мечи висели на поясах.

У всех заострённые уши и нечеловеческие глаза золотых, зелёных и серебристых оттенков, светящиеся в полумраке церкви и отражающие свет витражей.

Фейри, прошептал кто-то, и слово прокатилось по залу испуганным эхом:

— Что это...

— Кто они...

— Боже мой...

— Это... это не люди...

Один из гостей, пожилой мужчина в первом ряду, медленно сполз со скамьи, теряя сознание. Его жена вскрикнула, пытаясь поймать его, но сама замерла, уставившись на короля с открытым ртом, не в силах пошевелиться.

Мать Эндрю, элегантная женщина в широкополой шляпке с вуалью и жемчужным колье, издала протяжный стон, её лицо побледнело до цвета воска, рука метнулась к шее и сжала жемчуга так судорожно, что нить лопнула, и бусины посыпались на пол, звонко стуча по камню.

Сара рядом со мной выдохнула:

— Какого хрена...

Клара и Эмма стояли как вкопанные, с букетами в руках и глазами размером с блюдца, губы приоткрыты, не в силах оторвать взгляд от почти обнажённых тел незваных гостей.

Король сделал шаг вперёд, потом ещё один, двигаясь медленно и неумолимо, как хищник, идущий к добыче уверенно и не спеша, зная, что жертва никуда не денется.

Босые ноги бесшумно ступали по камню, мускулы под кожей перекатывались плавно от бёдер к животу, от живота к груди. И с каждым шагом руны пульсировали ярче.

Накидка развевалась за спиной, тяжёлая ткань скользила и открывала то одно плечо, то другое, а блики света ловились на шрамах, превращая их в серебристые линии.

Гости шарахались в стороны, кто-то вжимался в скамьи, кто-то вскакивал и пытался отступить подальше, женщины прижимали руки к губам, мужчины замирали с застывшими лицами, но никто не бежал, и никто не кричал, все просто смотрели завороженно и испуганно, не в силах оторвать взгляд от идущего короля.

Он дошёл до середины прохода и остановился всего в нескольких шагов от меня.

Его взгляд впился в мой, пронзительный и беспощадный, полный такой ярости, такого голода и жажды обладания, что мои колени подкосились.

Я инстинктивно сделала шаг назад, не контролируя движение.

А он улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз, только губы изогнулись, обнажая белые зубы.

И тогда он заговорил, и его голос был низким и вибрирующим, гулким и гортанным, заполняющим весь зал и отражающимся от каменных стен и высокого потолка, словно сама церковь резонировала с каждым его словом:

— Что ты сделала со мной, ведьма?

Губы раскрылись, но звука не вышло, горло сжалось, сердце билось так громко, что казалось, вот-вот вырвется из груди.

Его взгляд скользнул по мне оценивающе и пожирающе, задерживаясь на лице, на обнажённых плечах, на корсете, сжимающем грудь, на юбке, струящейся к полу.

В янтарных глазах плеснула ярость настолько всепоглощающая, что воздух вокруг него, казалось, задрожал.

— Ты собралась выйти замуж за смертного, — каждое слово резало как бритва и капало ядом.

Он сделал ещё шаг, сокращая расстояние, и жар от его тела накрыл меня обжигающей, почти невыносимой волной.

Руны на его коже вспыхнули ярче, пульсируя быстрее, словно в такт его гневу.

— Пока твоя метка выжжена на моём теле?

Я моргнула. Метка? Какую метку? Я не...

Его рука поднялась медленно и властно, пальцы схватили край кожаной повязки на бёдрах и одним решительным рывком разорвали ткань, которая с тихим треском упала на каменный пол.

Мать Эндрю издала пронзительный вопль и рухнула в обморок прямо на скамью, шляпка съехала набок, вуаль запуталась в волосах.

Несколько женщин в первых рядах громко и синхронно ахнули, прикрывая рты перчатками, но глаза были широко распахнуты и прикованы к обнажённому телу короля.

Сара испуганно выдохнула:

— О боже мой.

Клара шагнула назад инстинктивно, прижимая букет к груди, но глаза были прикованы к его паху.

— Это... это...

Одна из гостий, молодая женщина в третьем ряду, поднялась со скамьи.

Её муж дёрнул её за юбку:

— Дженнифер, сядь!

— Отпусти, — прошипела она, не отрывая взгляда. — Мне надо увидеть.

Пожилая леди в заднем ряду достала театральный перламутровый бинокль и поднесла к глазам, наклоняясь вперёд:

— О господи... Марджори, ты это видишь?

— Вижу, Элеонора, вижу! — прошипела вторая, тоже доставая бинокль.

А священник, отец О'Брайен, застыл за кафедрой с Библией в руках, рот открыт, глаза вытаращены, лицо пунцовое.

— Это... это дом Божий! — выдавил он хрипло. — Прикройтесь немедленно!

Отец О'Брайен попытался шагнуть вперёд, поднимая Библию как щит:

— Во имя Господа нашего, я изгоняю вас, нечистые духи...

Один из фейри за спиной короля усмехнулся низко и презрительно, и щёлкнул пальцами.

Воздух дрогнул и Отец О'Брайен застыл как статуя. Но король даже не повернул головы. Его взгляд был прикован ко мне, только ко мне, янтарь горел триумфом и яростью одновременно.

— Видишь? — прорычал он низко, шагая ближе. — Видишь, что ты сделала, смертная?

Я смотрела и не могла отвести взгляд. Потому что на его теле, от бедра вверх, обвивая пах, обхватывая основание его члена и поднимаясь спиралями вдоль длины, была метка, не татуировка и не руна, а живая метка. Чёрная и переплетённая с золотом и алым.

Жар вспыхнул внизу живота так сильно, что ноги подкосились.

А его член твердел на моих глазах, вставая, и метка вспыхивала ярче, золото и алый смешивались, пульсируя быстрее.

Я задохнулась, зажав рот рукой. Нет, это невозможно, я не делала этого и не могла, я не ведьма, я не умею метить фейри.

Но метка пульсировала, и что-то внутри меня откликалось на неё, узнавая и требуя, голодно притягиваясь к нему, как будто часть меня уже знала, что он мой.

— Ты пометила меня той ночью, — прорычал он, и голос сорвался на низкое, гортанное, звериное рычание. — Когда я был внутри тебя, когда изливался в тебя, когда твоя магия сплелась с моей и выжгла на мне это.

Он схватил себя за член грубо и демонстративно, сжав в кулаке так, что метка вспыхнула ослепительным золотом, и провёл рукой вдоль длины, показывая узор во всей красе.

Ещё несколько женщин ахнули.

Клара вытянула шею, пытаясь разглядеть метку издалека:

— Там что-то написано... я не могу разобрать...

— Клара, перестань пялиться на его... — зашипела Сара, но сама не отводила глаз.

Эмма прищурилась:

— Это древний язык? Похоже на руны...

— Девочки! — прошипела Дейрдре, хватая обеих за плечи. — Отойдите от короля сейчас же!

Но они не слушали, весь зал не слушал, все смотрели завороженно и испуганно, не в силах оторваться.

А он продолжал смотреть на меня, только на меня, сжимая себя сильнее.

— Триста лет я был свободен, — прорычал он, и голос дрожал от ярости и чего-то ещё, боли или отчаяния. — Триста лет ни одна женщина не могла удержать меня больше чем на ночь, ни одна не могла заставить меня вернуться.

Он шагнул ближе.

— А ты... — Он отпустил себя и протянул руку, пальцы легли на моё запястье и сжали крепко, властно и обжигающе горячо. — Ты засела в моей голове, в моей крови.

Рука дёрнула меня резко вперёд, так что я споткнулась и уперлась ладонями в его обнажённую грудь. Кожа под пальцами была раскалённой и почти обжигающей.

— Я не могу коснуться другой женщины, — прорычал он, и лицо склонилось так низко, что наши носы почти соприкоснулись. — Не могу даже думать о другой, не могу возбудиться от другой.

— Мейв! — Голос Эндрю позади прорезал тишину резко и требовательно.

Я обернулась.

Он стоял у алтаря с бледным лицом и губами, сжатыми в тонкую линию, глаза метались между мной и королём.

— Кто это? — Голос дрожал от ярости. — Какого чёрта происходит?

Он сделал один неуверенный шаг вперёд, но тут же замер, когда взгляд короля метнулся к нему.

Янтарь вспыхнул холодно и беспощадно, с такой яростью, что Эндрю отшатнулся, словно получил пощёчину.

— Не приближайся, смертный, пока я не оторвал тебе голову, — прорычал король тихо, но так властно, что слова прозвучали как приговор.

Его свободная рука легла на мою талию, сжала и притянула ближе, так что наши тела соприкоснулись, его горячая обнажённая кожа и мой корсет, его твёрдый стоящий член и моя юбка, разделяющая нас тонким слоем шёлка.

— Только ты, — слова срывались на хрип. — Только твой запах, только твоё лицо, только твоё тело.

Тишина в зале была абсолютной, никто не дышал, и никто не шевелился, все просто смотрели с открытыми ртами и вытаращенными глазами, словно наблюдали за крушением поезда, от которого невозможно отвести взгляд.

— Стоит мне подумать о тебе... — Его рука на моей талии скользнула ниже к бедру, пальцы впились в ткань юбки и сжали так сильно, что шёлк затрещал. — Стоит мне вспомнить твой вкус, твои стоны, как ты сжималась вокруг меня...

Его бёдра толкнулись вперёд одним коротким жёстким толчком.

— ...и я твердею до боли, до агонии.

Его горячий и влажный лоб прижался к моему.

— Снимай своё проклятье, — прорычал он тихо, но так властно, что слова прозвучали как приказ, как угроза и как мольба одновременно. — Сними его немедленно, или клянусь всеми богами Подгорья, я заберу тебя отсюда прямо сейчас, неважно, согласна ты или нет, неважно, сколько смертных попытаются меня остановить, и не отпущу, пока ты не снимешь эту метку.

Глава 4

Сердце билось так громко, что, казалось, сейчас вырвется из груди, разорвав рёбра изнутри. Дыхание сбилось, застряло где-то между горлом и лёгкими, а жар внизу живота превратился в пламя — всепоглощающее, жгучее, такое сильное, что я сжала бёдра, пытаясь унять пульсацию, но его тело не давало этого сделать.

Это не я. Это не моё тело. Не моё желание.

Я смотрела в янтарные глаза, в золото с огнём, в зрачки, пожравшие цвет, и видела в них то, что не могла назвать, но чувствовала всем телом — одержимость смешивалась с голодом, жажда граничила с безумием, а отчаяние пылало на самом дне, таком глубоком, что сердце сжалось.

И тогда его рука скользнула вверх — медленно, нарочито, по боку, по рёбрам, огибая грудь к плечу, к шее. Пальцы обхватили мой подбородок, развернули лицо к нему.

И он поцеловал меня — жёстко, требовательно, не оставляя выбора.

Горячие, безжалостные и голодные губы накрыли мои. Я вскрикнула и попыталась оттолкнуть его, ладони уперлись в грудь, но под пальцами была только раскалённая кожа и сталь мышц. Он прижал меня крепче, рука скользнула в волосы, сжала у основания черепа, заставляя запрокинуть голову, подставить горло.

Я застонала — тихо, беспомощно — и его губы усмехнулись против моих.

А потом язык ворвался в мой рот — горячий, настойчивый, требующий. Он скользнул по нёбу, обвился вокруг моего языка, сражаясь, завоёвывая, не оставляя выбора. Вкус дыма и мёда взорвался на языке — пряный, сладкий, одурманивающий. Я попыталась вновь отстраниться, но его рука в моих волосах дёрнула — больно, жёстко — и я задохнулась, открылась шире.

Он углубил поцелуй так, что мир закружился, так, что колени подогнулись. Руки сами потянулись к его плечам, вцепились, сжали, ногти впились в горячую кожу, оставляя полумесяцы.

О боже. О святые небеса.

И тогда невидимая струна в груди рванулась — как тетива лука, отпущенная после столетий натяжения, вспыхнула ослепительным золотым светом, таким ярким, что я увидела его сквозь закрытые веки, прожгла рёбра, сердце, лёгкие. Я вскрикнула в его рот — от боли, от экстаза, от ужаса осознания — и почувствовала, как что-то щёлкнуло на месте. Как будто часть меня, которой я не знала, нашла часть его, впилась, срослась навсегда.

Золотой свет взорвался, заполнил церковь, зрение, слух, всё. Я слышала его сердцебиение — как своё собственное. Чувствовала его голод — первобытный, всепоглощающий, безумный. Видела вспышки, образы, не мои и не его, наши: я в его объятиях, обнажённая, под осенними листьями, его губы на моей шее, его руки, скользящие по бёдрам, моё имя, сорвавшееся с его губ, как молитва, корона на моей голове, золотая, осенняя.

Нет. Нет. Это не моё. Не моя судьба.

Я отчаянно оттолкнула его изо всех сил.

Он неохотно, медленно отстранился, словно каждый миллиметр расстояния разрывал его.

Когда золотой свет померк, я услышала крики:

— О боже!

— Мейв!

— Кто-нибудь, остановите его!

— Это дьявол соблазнения!

— Грешница! Она целует демона в доме Божьем!

Эндрю кричал громче всех — истошно, жалко:

— Мейв! Мейв! Оттолкни его! Это безумие! Ты моя невеста! Отпусти её, тварь!

А потом побежал к нам по центральному проходу — лицо искажено яростью, руки вытянуты вперёд, сжимая железный подсвечник с алтаря, как оружие. Он замахнулся, целясь в голову короля, но король даже не обернулся. Его левая рука метнулась вверх быстрее, чем я успела моргнуть, и перехватила подсвечник.

Звук обожжённой плоти разорвал тишину — резкий и мерзкий, как шипение змеи — а вслед за ним в воздух поднялся запах паленой кожи, сладковатый и тошнотворный. Я задохнулась, попыталась вырваться, но его правая рука на моей талии не дрогнула, не ослабла ни на дюйм.

Эндрю отчаянно дёргал подсвечник, изо всех сил, пытаясь вырвать из хватки, но пальцы короля сжались вокруг железа, как тиски. Кожа дымилась и чернела, плавилась под металлом, обнажая красное мясо. Но король даже не вздрогнул.

Он медленно повернул голову, не выпуская меня, и посмотрел на Эндрю через плечо. Янтарные глаза были холодными, как лёд, опасными, как оголённый клинок.

— Железо, — прошептал он тихо, почти с любопытством. — Умно. Для смертного.

Пауза. Улыбка тронула его губы — медленная, хищная, обещающая боль:

— Но недостаточно.

И он дёрнул — один резкий, жёсткий рывок левой рукой — и Эндрю буквально взлетел в воздух, как тряпичная кукла, пролетел через весь неф церкви с криком ужаса и со звоном рухнул на каменный пол у задних скамеек. Подсвечник выпал из его рук и покатился по полу с металлическим звоном. Эндрю тихо и болезненно застонал, пытаясь подняться на четвереньки, но руки подогнулись, и он рухнул обратно.

Живой, но сломленный.

— Твоя невеста? — Голос капал ядом, каждое слово было ударом. — Забавно.

Он притянул меня ещё ближе — так, что моя грудь расплющилась о его торс, так, что я почувствовала каждую жёсткую линию его тела: живот, рёбра, бёдра, твёрдые, как камень, горячие, как расплавленный металл. Так, что его губы оказались у моего уха, дыхание обожгло кожу:

— Потому что она уже моя.

Король смотрел на меня, пожирал взглядом, и его губы растянулись в хищной улыбке:

— Ты почувствовала, — прорычал он хрипло, удовлетворённо. — Ты почувствовала связь.

Я попыталась ответить, но голос застрял в горле. Его травмированная рука перехватила меня поперёк талии, а свободная скользнула к моему лицу — большой палец провёл по нижней губе, оттянул её, проник внутрь, коснулся языка.

— Снимай проклятье, — прошептал он, наклоняясь ближе, так, что его губы почти касались моих, — или ты идёшь со мной прямо сейчас. И я не выпущу тебя из постели, пока ты не вспомнишь, как это делается. Не признаешь. Не сдашься.

— Я... — Голос сорвался, задрожал. — Я не знаю, как я...

— Тогда, — он подхватил меня на руки одним резким движением, легко, словно я ничего не весила, — ты не оставляешь мне выбора.

И развернулся к выходу.

Это не происходит. Не со мной. Не сейчас.

Осознание ударило меня, как ледяная волна, смывая остатки оцепенения и той липкой, сладкой, дурманящей паутины, что опутала разум после поцелуя. Он несёт меня — как трофей с поля боя, как добычу, подстреленную на охоте, как вещь, которую можно просто взять и унести, не спросив разрешения, не оглядываясь на протесты. От моей свадьбы. От моего жениха. От моей жизни.

— Нет! — Крик вырвался из горла — пронзительный, отчаянный, дикий, разрывая тишину церкви на куски. — Отпусти меня немедленно!

Я задёргалась в его руках — яростно, изо всех сил — толкая ладонями его грудь, царапая плечи короткими ногтями, извиваясь всем телом, пытаясь вывернуться из железной хватки. Бесполезно.

Его руки держали меня, словно стальные обручи — горячие от жара его проклятой фейри-крови, безжалостные, непоколебимые, не дрогнувшие ни на миллиметр от моих отчаянных попыток освободиться. Словно я была не живым человеком с собственной волей, а куклой, которую можно швырнуть в карету и увезти в закат.

— Отпусти! — заорала я снова, и голос сорвался на визг, эхом отразившись от сводчатых потолков. — Ты не можешь просто... Я не... Я не иду с тобой, ублюдок!

Он даже не посмотрел на меня. Просто продолжал идти — размеренными длинными шагами к выходу из церкви, неспешно и властно, словно прогуливался по собственным владениям, сквозь ряды застывших в ужасе гостей, мимо Эндрю, всё ещё пытающегося подняться с каменного пола. Словно я ничего не сказала. Словно мои крики, моя ярость, мой отказ были всего лишь фоновым шумом, недостойным внимания.

В моей груди взорвалась ярость — такая горячая, такая слепая и всепоглощающая, что я перестала думать. Я размахнулась, всем телом, вложив в удар каждую унцию ненависти, что кипела в венах, и врезала ему по лицу.

Шлёп.

Звук разнёсся по церкви — громкий, резкий, финальный, как выстрел в библиотеке. Вся церковь замерла. Абсолютная тишина, в которой слышно было только моё рваное дыхание и бешеный стук сердца, готового вырваться из груди.

Его голова дёрнулась в сторону от удара, совсем чуть-чуть, едва заметно, но достаточно, чтобы я увидела, как на его точёной скуле расцветает красное пятно.

Медленно, так мучительно медленно, что мурашки побежали по спине волнами, он повернул лицо обратно и посмотрел на меня. Янтарные глаза полыхали не гневом и не яростью, не оскорблённой гордостью, а восхищением — тёмным, одержимым, голодным, граничащим с безумием. Губы дрогнули, но не от боли, а от сдерживаемой улыбки.

— Боги, — выдохнул он хрипло, и в голосе звучало что-то первобытное, что-то древнее и опасное. — Ты великолепна.

Пауза.

— Я забыл, какой огонь может гореть в смертных, — прошептал он тише, интимнее, словно говорил что-то сакральное. — Но ты только что напомнила мне.

— Иди к чёрту! — выплюнула я, и слёзы бессильной ярости жгли глаза. — Я ненавижу тебя!

Он не ответил. Просто, одним резким движением, развернул меня в воздухе — легко, словно я весила не больше перьевой подушки — и перекинул через плечо, как мешок с зерном.

Мир перевернулся. Кровь прилила к голове, фата соскользнула набок, застряв в его руке, белое кружево разорвалось с тихим треском.

— Что ты... Поставь меня! — Я заколотила кулаками по его спине — отчаянно, яростно, не жалея сил — но под пальцами была только раскалённая кожа и мускулы, твёрдые, как мрамор. — Немедленно! Ты не имеешь права!

Я извивалась, дёргалась, царапала его спину, пытаясь дотянуться до чего угодно — до волос, до острых ушей, до шеи — лишь бы причинить боль, лишь бы остановить этот кошмар. Но он просто сильнее прижал меня к плечу — так, что рёбра сдавило, а дыхание перехватило — и зашагал к выходу.

— Нет! — Эндрю наконец поднялся с пола и бросился вперёд — неуклюжий, жалкий в своём дорогом костюме — как мышь, бросающаяся на льва. — Стой! Ты не можешь просто... Мейв моя невеста! Моя!

Король даже не повернул головы, не удостоил его взглядом, словно Эндрю больше не существовал.

Один из воинов — высокий фейри с серебристыми волосами и золотыми глазами — шагнул вперёд, преграждая Эндрю путь. Его рука легла на рукоять меча — неторопливо, лениво, но обещающе.

— Ещё шаг, смертный, — прорычал он низко, и в его голосе звучала скука, — и я оставлю твои внутренности на этих красивых скамейках. И поверь, — его губы растянулись в улыбке, холодной, жестокой, — это займёт часы. Мы, фейри, умеем растягивать удовольствие.

Эндрю замер. Лицо из бледного стало серым, руки затряслись, по лбу стекла капля пота.

Десять воинов сомкнулись вокруг нас — живая стена из мускулов, кожи, оружия. Король двинулся к выходу.

— Мейв!

Крик Эндрю вновь прорезал воздух — громкий и отчаянный.

— Не бойся! — крикнул он, и в голосе звучала холодная и непоколебимая уверенность. — Я найду тебя! Я приду за тобой!

И в этих словах было что-то опасное, что-то острое, как лезвие ножа. Обещание. Угроза. Словно он знал что-то, чего не знала я. Словно у него был план.

А потом я встретилась взглядом с Дейрдре. Моя тётя стояла посреди прохода — бледная, с вытянутым лицом, с руками, прижатыми к груди. Слёзы блестели на её морщинистых щеках. Рядом стояли Сара, Клара и Эмма — все трое застывшие с открытыми ртами.

— Тётя... — прошептала я, и голос сломался.

Но Дейрдре только покачала головой, медленно и обречённо, словно всегда знала, что так случится, словно видела это в картах, в звёздах, в огне той ночи. Её губы беззвучно сложились в слова:

«Прости меня».

Порыв ветра поднял вихрь осенних листьев — багряных, золотых, медных — закружив их в воздухе, словно последнее прощание с моей прежней жизнью. Окончательно и бесповоротно.

Двери захлопнулись за нами с громким бумом.

***

Снаружи стояли существа, похожие на лошадей, но это были не лошади.

Огромные чёрные звери, чьи шкуры блестели влагой, словно они только что вынырнули из глубин тёмного озера, и вода стекала с их боков непрерывным потоком, оставляя за ними мокрые следы на камнях паперти. Земля дымилась под копытами не от жара, а от ледяного холода, что исходил от них, как от зимнего озера в полночь. Трава под ногами чернела и увядала, покрываясь инеем. Гривы не были из волос — это были тяжёлые пряди водорослей и тины, что шевелились сами по себе, словно всё ещё чувствовали течение реки. Глаза горели холодным зеленоватым светом — пустые, древние, голодные.

Келпи.

Водяные демоны из кошмаров.

Король подошёл к самому большому жеребцу с гривой цвета тёмного ила и шрамом через морду и одним движением забросил меня на спину животного.

Я почувствовала холод, исходящий от твари, нечеловеческий, пронзающий до костей. Шкура под моими ладонями была ледяной, влажной, скользкой, пахла серой и гнилой водой. Вода просачивалась сквозь шёлк платья, ледяная, как прикосновение мертвеца.

Потом король запрыгнул сзади — легко, изящно, как хищник — обхватив меня одной рукой поперёк талии и прижав к себе спиной к его груди.

Его обнажённое тело обжигало сквозь тонкий шёлк платья, создавая такой контраст с ледяной шкурой келпи под нами, что я задохнулась.

Я чувствовала всё: жёсткий пресс, прижатый к моей спине, мускулы бёдер, сжимающие меня с обеих сторон, и доказательство его желания, всё ещё твёрдое и бесстыдное, упирающееся мне в поясницу.

Его дыхание обожгло шею — горячее, рваное, голодное.

— Держись, ведьма, — прорычал он в ухо, и голос был тёмным, обещающим, — ты не выйдешь из моей постели, пока не снимешь это чёртово проклятье.

Его рука сжалась на моей талии — больно и властно.

— Я скорее сдохну, чем лягу с тобой в постель, психопат!

Он низко засмеялся и пришпорил келпи пятками.

Жеребец взревел — звук, от которого земля задрожала, а окна церкви задребезжали — низкий, утробный, как крик утопленника — и рванул вперёд.

Мир превратился в размытое пятно.

Ветер ударил в лицо, вырывая остатки цветов из волос, хлеща по щекам. Ледяные брызги летели от копыт келпи, обжигая кожу холодом. Фата сорвалась, улетела назад, белым призраком растворилась в воздухе.

И в последний момент, оборачиваясь, я увидела церковь — старую, каменную, с высоким шпилем и витражами. Двери распахнулись, и на ступени выбежали гости — маленькие фигурки, машущие руками, кричащие что-то неразборчивое. Эндрю стоял впереди — крошечный, жалкий, слишком человеческий. А рядом Дейрдре — неподвижная, как статуя, с поднятым лицом. И я поклялась, что на секунду увидела улыбку на её губах — печальную, облегчённую, словно что-то неизбежное наконец свершилось.

А потом церковь исчезла за поворотом.

И мы неслись по дороге — кортеж безумия в сумраке ирландских холмов. Келпи с гривами из водорослей. Воины-фейри на чёрных зверях. Король с меткой на самом уязвимом месте.

И я невеста в разорванном платье, украденная прямо из-под алтаря, с золотой струной в груди, которая связала меня с ним навсегда.

Я неслась навстречу судьбе, которую не выбирала, но которая, видимо, выбрала меня.

***

Мир превратился в хаос скорости и ветра.

Келпи несся так быстро, что деревья сливались в зеленовато-серую размытость по обочинам. Асфальт под копытами превращался в черную ленту, растворяющуюся позади. Ветер рвал волосы, хлестал по лицу, врывался под корсет платья, леденя вспотевшую кожу.

Я вцепилась в гриву жеребца, сжимая пальцы так сильно, что суставы побелели.

За спиной было его тело — горячее, твёрдое, непоколебимое.

Рука на моей талии держала крепко — не больно, но абсолютно, не давая даже подумать о том, чтобы соскользнуть, спрыгнуть, попытаться сбежать.

Не то чтобы я могла.

Мы неслись со скоростью, которая убила бы меня при падении.

— Куда... — Голос сорвался, потерялся в грохоте копыт и свисте ветра. — Куда ты везешь меня?!

Ответа не последовало.

Только горячее дыхание на шее — ровное, размеренное, абсолютно спокойное, словно похищение невесты из церкви было для него обыденностью.

Может, так и было.

Впереди дорога начала меняться.

Асфальт растворялся, буквально исчезая под копытами, превращаясь в утоптанную землю, потом в траву, потом в мох. Деревья начали сгущаться: дубы, ясени, ивы, стволы которых были толще машины, кроны смыкались над головой, превращая день в сумрак.

Воздух становился плотнее, тяжелее, насыщенным запахом влажной земли, прелых листьев, чего-то цветочного и дурманящего, от чего голова начала кружиться еще сильнее.

Магия.

Это была чистая, неразбавленная магия, густая как мед, обволакивающая кожу липкой пленкой.

Мы пересекали границу. Между мирами. Между реальностью и Подгорьем.

Желудок скрутило от ужаса.

— Стой! — крикнула я, дергая гриву. — Останови его! Я не хочу туда! Я не...

Рука на талии сжалась сильнее — почти до боли.

— Поздно, ведьма, — прорычал он в ухо, и голос вибрировал в груди, отдавался в моем животе. — Ты перешла черту в ту ночь. Когда выпила наше вино. Когда танцевала в нашем кругу. Когда позволила мне взять тебя.

Зубы сомкнулись на мочке уха — не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала остроту и угрозу.

— Когда пометила меня своей проклятой магией.

— Я не метила тебя! — Отчаяние прорвалось наружу, голос сорвался на крик. — Я не знаю, как это сделать! Я не ведьма! Я просто...

— Просто что? — Он склонился ближе, так что губы коснулись края челюсти. — Просто смертная из Дублина, которая случайно свела с ума Короля Осени одной ночью?

Пауза.

— Не обманывай себя, смертная. — Слова обжигали сильнее, чем его тело. — В тебе течет магия. Древняя, забытая. Но живая.

— Нет...

— Да. — Рука скользнула выше, к ребрам, останавливаясь как раз под грудью. — И я докажу это, когда доберусь до своего дворца.

Впереди расступился лес, и я увидела поляну — огромную, круглую, окруженную дубами, теми самыми, что я видела в ту ночь, такими широкими и древними, что казалось, они старше самого времени.

Но сейчас она была пустой.

Никаких костров. Никаких танцующих фейри. Никаких фонарей из светлячков.

Только трава — высокая, золотистая, колышущаяся на ветру — и в центре круг камней, высоких, серых, покрытых рунами, которые светились тусклым зеленоватым светом.

Портал.

Сердце ухнуло вниз.

— Нет. — Я задергалась в его хватке, пытаясь вырваться. — Нет, пожалуйста, не...

Келпи даже не замедлился.

Он ворвался в круг камней на полной скорости — копыта застучали по траве, потом по камню, потом воздух разорвался, буквально разорвался, как ткань под лезвием. А потом мир взорвался ослепительно ярким светом, золотой вспышкой, которая выжгла сетчатку.

Я зажмурилась, вцепившись в гриву так сильно, что чувствовала, как влажные волосы врезаются в ладони.

Желудок взметнулся к горлу. Гравитация исчезла — я падала, летела, проваливалась в пустоту, где не было верха или низа, где время растягивалось и сжималось одновременно, где кожа горела, словно её стирают наждаком, где лёгкие не могли найти воздух.

Его рука сжалась на моей талии — якорь в хаосе, единственное твёрдое в мире, который растворялся.

— Дыши, — рявкнул он в ухо, и голос был командой, приказом. — Не сопротивляйся порталу, или он разорвёт тебя.

Я попыталась вдохнуть — не смогла — в горле застрял ком, лёгкие сжались, отказывались работать.

— Дыши!

Воздух ворвался в грудь — болезненно, как первый вдох новорождённого.

А потом — удар. Копыта снова коснулись земли твёрдо и уверенно.

Я разлепила веки.

И поняла, что мы больше не в Ирландии.

***

Небо было другим — не серым и тяжёлым, как дома, а переливающимся. Цвета менялись на глазах: от бледно-золотого на горизонте до насыщенного янтарного над головой, с прожилками алого и медного, которые вились как ленты, пульсируя мягким внутренним светом.

Три луны висели низко. Одна полная, круглая, молочно-белая; вторая тонкий серп, почти прозрачный; а третья была едва видна, призрачная дымка, почти растворившаяся в янтарном небе. Хотя сейчас был день — или то, что здесь считалось дневным светом. Воздух был теплее, не жарко, но комфортно, пах яблоками, корицей, чем-то пряным и дурманящим.

А под копытами была широкая, мощёная булыжником дорога. И она вела к...

Я задохнулась.

Дворец возвышался на холме впереди, исполинский и величественный, словно вырезанный из самой горы. Стены из тёмно-красного камня, цвета запёкшейся крови и спелых яблок на закате, поднимались так высоко, что теряли очертания в янтарном небе. Плющ и виноградные лозы обвивали каждую башню, каждую арку, усыпанные листьями алыми, пурпурными, медными, золотисто-коричневыми, которые шелестели без ветра.

Башни вздымались к трём лунам, мощные и угловатые, словно сама земля вознеслась ввысь и застыла в камне. Зубчатые венцы из потемневшей меди и бронзы отливали зелёной патиной. Крыши переливались тускло, напоминая старую кровь на клинке.

Флаги — багряные, медные, тёмно-оранжевые — хлопали на башнях, и каждый удар ткани звучал как раскат грома. На каждом дуб с раскидистыми ветвями, усыпанными алыми листьями.

Окна огромные и арочные светились тёплым медовым светом, пульсирующим, словно в каждом горел костёр. Витражи переливались алым, золотым, медным, изображая сцены охоты, пиров и жертвоприношений.

Вокруг раскинулся лес. Дубы исполинские, с кронами шириной с дом, стояли усыпанные алыми и пурпурными листьями. Их стволы светились изнутри красноватым светом, словно под корой текла кровь вместо сока.

Яблони огромные и древние росли повсюду, усыпанные плодами всех оттенков заката. Запах яблок, корицы и пряностей висел в воздухе густой и дурманящий, заставляя голову кружиться.

Виноградные лозы толстые и узловатые вились по деревьям, усыпанные гроздьями цвета тёмного вина, которые светились изнутри магией.

Это была осень — вечная, бесконечная, абсолютная.

Сердце этого мира.

Трон Короля.

Келпи ускорился, ледяные брызги летели от его копыт, оставляя мокрые следы на золотой дороге, что вела вверх по склону холма к исполинским воротам из почерневшего дуба, усиленным бронзовыми полосами.

Ворота распахнулись бесшумно и плавно, словно ждали нас, и мы въехали во двор.

— Добро пожаловать в Осенний Двор, смертная, — прорычал голос за спиной, и в нём послышалась тёмная удовлетворённость. — Мой дом.

И я увидела их.

Фейри.

Десятки или сотни.

Они стояли вдоль дороги — стражники в доспехах цвета осенних листьев, с копьями и мечами; придворные в длинных платьях и плащах, расшитых багрянцем; слуги в простых туниках.

Все замерли, глядя на нас.

На меня.

На смертную в разорванном свадебном платье, которую их король выкрал из человеческого мира.

По толпе тут же пробежал тихий, злорадный и голодный шёпот.

— Смертная... пахнет смертной...

— Он украл её прямо с венчания?

Смешок — тихий, издевательский.

— Интересно, как долго она протянет?

— Держу пари — неделю. Смертные такие хрупкие.

— Нет, меньше. Три дня, максимум.

Одна из придворных дам — высокая фейри с платиновыми волосами и глазами цвета льда — прикрыла рот рукой, но улыбка была видна:

— О, бедняжка. Посмотрите на неё — вся дрожит. Словно оленёнок, попавший в клетку к волкам.

Рядом другая — с каштановыми локонами и алыми губами — наклонилась ближе, прищурилась:

— Как думаешь, он уже взял её? Или ждёт, пока не доберётся до покоев?

— Зная королевскую пылкость? — Первая фейри усмехнулась. — Он не стал бы ждать. Наверное, взял её прямо в церкви. На глазах у её смертного, жалкого жениха. Хотела бы я на это взглянуть.

По толпе прошёлся смех.

Стражники молчали, но взгляды говорили всё: оценивающие, безжалостные, голодные, словно я была куском мяса, брошенным стае хищников на растерзание. Словно они ждали, когда я сломаюсь, когда закричу, когда сбегу, и они смогут поохотиться.

Я почувствовала, как желудок скрутился, как руки задрожали, как горло сжалось, не давая вдохнуть.

Это не со мной. Я не здесь. Я не позволю этому случиться.

Один из придворных — высокий фейри с серебристыми волосами и изумрудными глазами — шагнул вперёд, склоняясь в поклоне:

— Мой король. — Голос был ровным, учтивым, но в глазах плясали огоньки любопытства. — Мы не ожидали вашего возвращения так скоро. И с... гостьей.

Взгляд скользнул по мне — медленно, оценивающе, от разорванной фаты до босых ног.

— Должны ли мы подготовить покои? Или... — Пауза, полная намёка. — Или ваши личные апартаменты будут достаточны?

Король спешился одним плавным движением — легко, изящно — потом протянул руки ко мне.

— Слезай.

Это не было просьбой.

Я посмотрела на него, на этого невозможного, нереального короля с янтарными глазами и заострёнными ушами, а потом на придворных — прекрасных и ужасающих одновременно, на хищников в человеческом обличье. Их красота резала глаза: лица идеальные, точёные, без единого изъяна, но слишком острые, слишком холодные, словно вырезанные из камня. Глаза светились — золотые, янтарные, медные, зелёные — хищные, голодные. Улыбки медленные, ленивые обнажали зубы, слишком белые, слишком острые.

Они не двигались, но я чувствовала напряжение в каждом теле, готовность сорваться с места и наброситься.

И что-то внутри меня сломалось.

Потому что я не просила об этом. Не хотела этого. Не заслуживала этого — быть украденной из церкви голым фейри-королём, которого я встретила один раз в том, что должно было быть сном!

В груди вспыхнула горячая, слепая, отчаянная ярость.

— Я сказал, слезай, — повторил он, и в голосе послышалось нетерпение.

Вместо ответа я резко дёрнула поводья. Келпи взвился на дыбы с диким рёвом, заставляя фейри в толпе отшатнуться. Передние копыта взметнулись вверх, разрезая воздух, а я вцепилась в гриву, удерживая равновесие.

На секунду я подумала, что он сбросит меня, что я упаду на эти золотые камни перед сотней голодных взглядов. Но вместо этого жеребец развернулся, копыта высекли искры из камня, и рванул обратно к воротам.

К порталу.

К дому.

— Мейв!

Ошеломлённый голос короля прорезал воздух.

Я не оглянулась. Не хотела видеть его лицо. Не хотела видеть, как янтарные глаза вспыхивают, как руны на коже начинают пылать.

Келпи мчался по золотой дороге. Копыта грохотали, грива хлестала по лицу, ворота приближались.

Ещё немного, ещё чуть-чуть, пожалуйста.

Но за спиной раздался грохот — другие копыта, тяжёлые, быстрые, приближающиеся, и сердце рванулось в груди от ужаса. Нет, нет, только не это.

Я в отчаянии пришпорила келпи пятками. Жеребец взревел и рванул ещё быстрее — так, что ветер выл в ушах, так, что мир размылся.

— Стой!

Я не остановилась, вцепилась в гриву, прижалась к шее келпи, пришпорила его бёдрами. Беги, просто беги.

Впереди были открытые, манящие ворота, а за ними блестела золотая дорога, уводящая обратно к кругу камней. Почти, совсем близко...

Фигура шагнула мне наперерез — стражник в доспехах цвета осени, с копьём в руках.

Келпи резко затормозил, копыта заскользили по камню, и я чуть не вылетела из седла, удержавшись лишь вцепившись в скользкую гриву. Потом выпрямилась в седле — спина прямо, ноги плотно прижаты к бокам, руки крепко держат поводья — и развернула келпи, не дёргая и не борясь с ним, а направляя, чувствуя каждое движение мощного тела подо мной, каждое напряжение мышц, каждый сдвиг веса.

Четыре года воскресений в лучшем клубе Дублина — инструктор говорил, что у меня талант.

— Вперёд! — Команда вылетела естественно и инстинктивно.

Келпи рванул к левой стороне двора, где виднелась узкая арка между зданиями, ведущая к чему-то похожему на сады. Копыта застучали по золотистому камню.

— Стой! — Новый рык за спиной.

Я не остановилась, прижалась к шее келпи, чувствуя, как ветер рвёт волосы, как адреналин взрывается в венах. Беги, Мейв, просто беги.

Толпа придворных шарахнулась в стороны — шёлковые платья взметнулись, плащи развевались, крики удивления и возмущения наполнили воздух. Стражники дёрнулись вперёд — копья опустились, преграждая путь к арке. Но я была быстрее.

Келпи проскочил между двумя стражниками — так близко, что я почувствовала, как металл доспехов задел моё колено — и ворвался под арку в сады, огромные и бесконечные, залитые золотым светом переливающегося неба. Деревья возвышались по обе стороны — яблони, усыпанные плодами цвета заката; дубы с золотыми листьями; клёны с алыми кронами, которые светились изнутри.

Дорожки петляли между клумбами, фонтанами, беседками из вьющихся роз цвета мёда и крови, а впереди был лес — тёмный, дикий, с деревьями, стволы которых были толще машины, кроны смыкались так плотно, что внутри царил полумрак. Граница. Если я доберусь туда, может, смогу спрятаться, найти путь обратно к порталу, вернуться домой.

Домой — слово звучало как молитва.

Я пришпорила келпи: чёткое давление икрами, смещение веса вперёд, едва заметное ослабление поводьев. «Лошадь чувствует наездника, Мейв. Если ты боишься — она боится. Если ты уверена — она полетит для тебя». И келпи полетел.

Сады превратились в размытое пятно цвета и света по обочинам.

— Мейв!

Голос громом прокатился по садам — такой мощный, что птицы сорвались с деревьев, взмывая в небо с испуганными криками.

Я обернулась — на секунду, только на секунду — и увидела его.

Король мчался за мной на другом келпи — чёрном, ещё больше моего, с гривой, развевающейся как синее пламя, и глазами, горящими зелёным, адским огнём. Совершенно обнажённый, с мышцами, игравшими под кожей с каждым движением, с рунами, пылавшими на теле золотом и алым, с волосами, летевшими за спиной медной волной.

Он выглядел как божество войны, как кошмар, как хищник, преследующий добычу, и он приближался.

***

Лес мелькал вокруг меня размытым пятном — стволы деревьев, ветви, всполохи золотого света сквозь листву. Моё сердце колотилось в груди так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет. Келпи мчался подо мной, как живая молния, его копыта почти не касались земли.

Быстрее, ещё быстрее.

Я не оборачивалась, не хотела видеть, насколько близко он, но чувствовала — что-то внутри меня, непонятное, пугающее, тянуло назад, к нему. Словно невидимая нить, натянутая до предела, готовая лопнуть или притянуть меня обратно. Я сжала зубы и пригнулась ниже, вцепившись пальцами в гриву келпи.

Он не получит меня. Не получит.

За спиной раздался низкий, звериный рык, почти нечеловеческий. Земля содрогнулась. Где-то сзади треснуло дерево, словно кто-то сломал его голыми руками.

Он слишком близко, слишком быстро настигает.

Келпи рванул вперёд ещё быстрее — так резко, что я едва не вылетела из седла. Ветви хлестали по лицу, цеплялись за волосы, рвали ткань платья. Я чувствовала, как кровь выступает на щеке там, где острая ветка полоснула кожу.

Неважно. Главное — не останавливаться.

Лес вокруг менялся. Деревья становились реже. Воздух — влажнее и тяжелее. И где-то впереди, сквозь стволы, я услышала шум воды — громкий, оглушительный, нарастающий с каждой секундой.

О нет. Только не водопад.

— Стой! — крикнула я, дёргая поводья. — Стой, чёрт возьми!

Келпи не слушался.

Лес расступился — и передо мной открылась пропасть: обрыв, скалы, изъеденные водой и временем, и внизу, метрах в двадцати, бурлящая река, белая пена, грохот, от которого закладывало уши и вибрировала земля под копытами.

Я рванула поводья изо всех сил, так, что пальцы побелели.

— Стой!

Но келпи уже был неуправляем. Я почувствовала, как его тело напряглось подо мной, как мышцы собрались в пружину, а потом он сорвался с края, бросившись вниз.

Нет, нет, только не это...

Я увидела небо, золотые листья, край обрыва, уходящий вверх, а потом пустоту.

***

Время растянулось, как в кошмаре.

Ветер свистел в ушах, взметнул волосы вверх, хлестнул прядями по лицу. Желудок подкатил к горлу. Руки беспомощно молотили воздух, пытаясь зацепиться за что-то — за что угодно.

Вот так я умру — в чужом мире, убегая от безумного короля.

Ирония в том, что, сбежав от безумного короля, я попала в объятия водяного демона. Мои навыки принятия решений просто великолепны.

Тёмная бурлящая вода неслась навстречу, усеянная белыми гребнями пены.

Удар.

Холод обрушился на меня, как тонна льда, сбил дыхание, выбил весь воздух из лёгких. Вода заполнила рот, нос, уши — оглушила, ослепила, сдавила грудь железной хваткой, словно ледяные тиски сомкнулись вокруг рёбер. Я захлебнулась, попыталась вдохнуть — и втянула в лёгкие жгучую ледяную массу.

Нужно наверх, только наверх.

Я замолотила руками, дёргая ногами, пытаясь выплыть, но течение было чудовищным. Оно крутило меня, швыряло, как тряпичную куклу, не давая понять, где верх, а где низ. Платье намокло, стало тяжёлым, как свинец, и тянуло на дно.

Паника накрыла меня, как вторая волна — горячая, удушающая, слепая. Я дёргалась, царапала воду, билась — но бесполезно. Лёгкие горели. В глазах темнело. Тьма наползала с краёв зрения.

Я дёрнулась изо всех сил, и моя голова вынырнула.

Один жадный, хриплый вдох, при котором воздух обжёг горло, словно я вдохнула осколки льда.

Вода хлынула в рот снова, и меня затянуло обратно под воду.

Нет!

Я билась, царапала воду, но всё было бесполезно.

И тут что-то обвилось вокруг моей лодыжки.

Я дёрнулась и почувствовала, как скользкое, холодное, что-то отвратительное сжало мою ногу. Потом — вторую. Потом — талию, сдавливая рёбра так, что последние пузыри воздуха вырвались изо рта.

Сквозь мутную воду, сквозь пелену паники, я увидела силуэт — это была не лошадь, а что-то длинное, извивающееся, с гладкой, чешуйчатой кожей, которая переливалась под водой болезненным зеленоватым светом, с огромными, круглыми глазами — чёрными, бездонными, мёртвыми.

Келпи — настоящий келпи в своём истинном обличье.

Он обвил меня полностью своим толстым, мускулистым и невообразимо сильным телом. Он тянул меня вниз, туда, где вода становилась совсем тёмной, где не было света, только холод и смерть.

Я ехала на водяном демоне, на этой проклятой твари.

Я попыталась закричать, но из горла вырвались только пузыри воздуха, поднявшиеся вверх, туда, где была жизнь.

Я умираю на дне реки в мире фейри, и никто никогда не узнает, что со мной случилось.

Лёгкие разрывались. Сердце колотилось всё медленнее, всё глуше. В глазах темнело, по краям зрения наползала чернота…

Вода вокруг меня взорвалась вихрем пузырей, брызг и света. Что-то врезалось в воду рядом со мной — с такой силой, с такой скоростью, что ударная волна откинула меня в сторону.

Хватка келпи на секунду ослабла, всего на секунду, и сквозь мутную воду я увидела вспышку золотого света, а потом его.

Король Осени.

Он плыл, разрезая воду, как хищник, как акула, почувствовавшая кровь. Мускулы перекатывались под кожей с каждым гребком. Волосы развевались вокруг лица, тёмные от воды. Глаза горели янтарным огнём даже сквозь толщу воды — нечеловеческие, звериные, яростные.

Золотой свет исходил от его кожи, обволакивал его тело, пульсировал в такт его движениям.

Он был прекрасным и ужасным.

Он схватил келпи за горло.

Существо высоко, пронзительно завизжало, так, что даже под водой этот звук резал уши, вибрировал в костях. Оно дёрнулось, попыталось обвиться вокруг него, сдавить, утащить на дно, но он был быстрее.

Его рука вспыхнула ярче — золотой свет стал ослепительным, обжигающим. Он ударил келпи в бок. Вода вокруг закипела. И я увидела, как тело существа содрогнулось, как оно разжало хватку на моей талии, моих ногах, и я освободилась.

Течение швырнуло меня вперёд, как тряпичную куклу. Река била в лицо, заливалась в нос, в рот — солёная, ледяная, безжалостная. Я не успевала вдохнуть. Только хватать ртом воздух урывками, когда голову выбрасывало на поверхность на мгновение, прежде чем река снова утаскивала меня вниз.

Лёгкие горели. Руки онемели от холода. Я билась, царапала воду, пыталась зацепиться за камни на дне — но они были скользкими, покрытыми мхом, и пальцы соскальзывали снова и снова.

Моя голова вынырнула на секунду. Я успела судорожно вдохнуть и увидела обрыв, футах в тридцати впереди.

Вода срывалась вниз, в бездну, с рёвом, от которого леденела кровь. Белая пена клубилась на краю, словно пасть чудовища, готовая поглотить меня целиком.

— Король! — закричала я, но вода заполнила рот, и крик превратился в бульканье.

Течение снова утащило меня под воду, закрутило в водовороте, не давая понять, где верх, а где низ. Тьма окутала зрение. Я чувствовала, как вода давит на барабанные перепонки, как в ушах нарастает звон, как сердце колотится так яростно, что готово вырваться из груди.

Конец близок. Сейчас. Прямо сейчас.

Двенадцать футов.

Я чувствовала, как течение разгоняется, как вода под моим телом становится быстрее, злее, жаднее, словно река сама хочет швырнуть меня в пустоту.

Девять.

Прости, тётя. Я не верила в твои сказки. А теперь умираю в одной из них.

Шесть.

Я закрыла глаза. Перестала бороться. Руки обмякли. Тело поплыло по течению, покорное и безвольное.

Прости, Эндрю. За то, что предала тебя в ту ночь. Ты не заслуживал этого.

Три фута.

Моё тело перевалилось через край — через последнюю преграду, отделяющую жизнь от пустоты.

Я почувствовала, как земля обрывается под спиной, как гравитация хватает меня за живот и тянет вниз — вниз — вниз, в бездну, где нет ничего, кроме тьмы и рёва воды.

Мир превратился в сплошной грохот — в стену звука, пробивающую череп, выжигающую мысли.

Я летела спиной вперёд в пустоту. Волосы взметнулись вверх, растрепались вокруг лица, словно тёмный нимб. Воздух вырвался из лёгких. Руки беспомощно взметнулись, хватая пустоту, ничего, только холодный туман и капли воды, оседающие на коже.

И тут золотая и ослепительная вспышка.

Глава 5

Вспышка была настолько яркой, что я увидела её сквозь закрытые веки — ослепительную, жаркую, пульсирующую. Тепло обрушилось на меня волной, окутало со всех сторон, прогоняя холод падения. Что-то схватило меня — не руки, не физический захват, а сила, чистая магия, обвившаяся вокруг тела невидимыми нитями.

Падение резко остановилось. Желудок подскочил к горлу от внезапной смены направления. Я почувствовала, как меня развернуло в воздухе, выровняло, прижало к чему-то твёрдому и горячему.

Что...?

В ноздри ударил знакомый, пьянящий запах — осенний лес, дым и корица.

Король.

Я открыла глаза и увидела его лицо в нескольких дюймах от своего — мокрое от брызг, медные волосы прилипли ко лбу и щекам, золотые глаза горели ярче, чем когда-либо. Одна рука обхватила меня за талию, прижимая к его груди так крепко, что я чувствовала каждый удар его сердца. Вторая поддерживала под коленями.

Вокруг нас бушевал вихрь золотых листьев, образуя кокон, защищающий от водяных брызг. Магия пульсировала в воздухе, осязаемая и мощная.

Он телепортировался. Поймал меня в воздухе и телепортировался.

— Держись, — прорычал он сквозь стиснутые зубы.

И мир скрутился.

Ощущение было ужасающим, словно меня выворачивали наизнанку, пропускали сквозь игольное ушко, сжимали до размера точки, а потом резко расширяли обратно. Желудок взбунтовался, в ушах зазвенело, перед глазами поплыли чёрные пятна.

Золотой свет вспыхнул ярче, ослепляя. Рёв водопада мгновенно оборвался. Холод тумана исчез.

И через секунду мои ноги коснулись твёрдой поверхности.

Я рухнула на пол, кашляя и задыхаясь, словно только что вынырнула из-под воды после слишком долгого погружения. Камень подо мной был холодным, твёрдым, шершавым и настоящим. Лёгкие горели, хватая воздух жадными глотками. Платье прилипло к телу, тяжёлое, как саван, стекая на пол лужами.

Я жива. Как-то, невозможным образом, я всё ещё жива.

— Мейв!

Голос короля прогремел, как гром.

Я подняла голову.

Меня окружал огромный зал. Стены из тёмного дерева, живые стволы вместо колонн, резьба и листья, ветви, уходящие вверх в золотой полумрак. Факелы горели янтарным светом, плывущим перед глазами. Запах дыма и опавшей листвы.

Надо мной возвышался король, насквозь мокрый, медные волосы растрепаны, золотые глаза пылают яростью. По его лицу текла вода, смешанная с кровью из царапины на щеке. Порез пересекал грудь.

— Ты невероятно глупая! — прорычал он, и яростная магия заклубилась вокруг него — осенние листья, кружащиеся в невидимом урагане. — Ты могла погибнуть!

Я попыталась подняться, но колени подкосились. Всё тело дрожало от холода, от шока, от ярости.

— Погибнуть?! — Мой голос сорвался на крик. — Ты похитил меня! Прямо из церкви! Притащил в этот чёртов мир против моей воли! А теперь смеешь обвинять меня?!

— Ты ускакала на келпи! — Король шагнул ближе. Его голос гремел по залу. — На келпи! Ты хоть представляешь, что он с тобой сделал бы, если бы я не успел?! Утопил, разорвал на части, сожрал...

— Лучше бы он меня утопил! — заорала я, собирая последние силы и поднимаясь на ноги. Платье тяжело свисало, волосы прилипли к лицу, но я не отступила ни на шаг. — По крайней мере, это была бы моя смерть! Мой выбор! А не эта...

Я замахнулась, чтобы ударить его.

Король поймал мою руку на лету. Рывком притянул к себе — так близко, что я вновь почувствовала жар его тела сквозь мокрую одежду.

— Стража! — рявкнул он, не сводя с меня горящего взгляда.

Двери распахнулись. В зал ворвались солдаты в доспехах цвета осенней листвы: бронза, медь, тёмное золото. Остроконечные уши. Идеально холодные лица.

— Запереть её в южной башне. Вызвать лекаря, осмотреть её. Горячую ванну, сухую одежду, еду. И чтобы она ни шагу за порог без моего приказа.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Два стражника шагнули вперёд. Я дёрнулась, пытаясь вырваться.

— Отпусти меня, ублюдок!

Он наклонился — так близко, что его дыхание обожгло моё лицо. Золотые глаза горели безумием и чем-то тёмным, первобытным.

— Ты безрассудная, Мейв, — прошептал он, и в его голосе клокотала ярость, смешанная с чем-то похожим на отчаяние. — Ещё одна подобная выходка...

Он наклонился ближе. Его губы почти коснулись моего уха.

— ...и я перестану быть добрым. Смирись — ты не выйдешь за пределы этого дворца, пока мы не разберёмся с меткой. — Его дыхание обожгло кожу. — Ты здесь гостья, не пленница. Но гостья под особым присмотром.

Пауза. Его пальцы сжали мой подбородок.

— Я не коллекционирую смертных. Метка — ошибка, сбой, проклятье — называй как хочешь. Мы найдём способ её снять, и ты вернёшься к своей жизни. К своему жениху. К своему миру. — Голос стал жёстче. — Но для этого тебе нужно остаться в живых. А судя по твоим поступкам, без присмотра ты протянешь здесь от силы сутки.

Он отстранился.

— Так что успокойся. Веди себя разумно. И очень скоро ты забудешь этот кошмар, как дурной сон.

Он небрежно махнул рукой.

— Позаботьтесь о ней, — процедил он сквозь зубы. — Но если она вновь попытается сбежать — цепи.

Его пальцы разжались. Стражники схватили меня под локти — мягко, но непреклонно.

— Уведите её.

Стражники потащили меня к выходу. Я обернулась в последний раз.

Король стоял посреди зала, насквозь мокрый, окружённый вихрем осенних листьев. Кровь стекала по его щеке.

Наши взгляды встретились.

И я увидела в его золотых глазах не гнев, не безумие, а отчаяние.

Двери за мной захлопнулись с глухим стуком.

***

Меня провели по бесконечным коридорам Осеннего Двора, и с каждым шагом я чувствовала, как холод въедается в кости глубже. Мрамор под босыми ногами был ледяным. Вода стекала с разорванного свадебного платья, оставляя мокрый след — словно я истекала своей прошлой жизнью по чужому дворцу.

Служанки шарахались при виде процессии: два стражника в золотых доспехах, между ними — я, мокрая невеста-утопленница в лохмотьях белого атласа.

Южная башня оказалась высоко. Настолько высоко, что когда мы наконец остановились перед массивной дверью из тёмного дерева, у меня закружилась голова. Или это была просто усталость. Или шок.

Или проклятая метка на члене Короля фейри, которая связала меня с ним навеки.

— Здесь, миледи, — произнёс один из стражников, распахивая дверь.

Я вошла — и замерла.

Роскошная клетка.

Вот какой была эта комната. Огромная кровать с балдахином из золотого шёлка, резные колонны, увитые осенними листьями. Камин, где уже потрескивал огонь, отбрасывая тёплые отблески на стены цвета мёда и охры. Гардероб из тёмного дерева с золотыми ручками. Окна от пола до потолка, выходящие на балкон — и за ними бескрайние леса Подгорья, залитые красками заката.

Красиво. До боли красиво.

И совершенно чужое.

Я подошла к окну, прижав ладонь к холодному стеклу. Снаружи расстилался мир фейри — золотые и багряные кроны деревьев, река, петляющая серебряной лентой, горы вдали, окутанные туманом. Где-то там, в другом мире, Эндрю звонит в полицию. Дейдре плачет.

Или она знала?

«Это традиция, дитя. Благословение для невесты.»

Какого хрена благословение заканчивается похищением в мир фейри?

Я провела пальцами по стеклу — и почувствовала это. Вибрацию. Едва различимую, но явную. Магический барьер. Невидимый. Неосязаемый. Но абсолютно реальный.

Я пленница.

Ярость вспыхнула так резко, что на мгновение я подумала ударить и разбить стекло, порезать руки, броситься вниз. Но это было бы глупо. Я не самоубийца. Я бизнес-акула, которая умеет держать эмоции под контролем и находить выход из любой ситуации.

Найди выход, Мейв — всегда есть выход.

— Лекарь будет через несколько минут, миледи, — донёсся голос стражника от двери. — Ванна уже готовится. Платья принесут.

Я не обернулась. Просто кивнула, глядя в окно. Дверь закрылась. Замок щёлкнул тихо, почти вежливо. Я осталась одна.

Только тогда я позволила себе выдохнуть. Прислонилась лбом к холодному стеклу, закрыла глаза. Руки дрожали. Всё тело дрожало — то ли от холода, то ли от шока, то ли от ярости, которую я больше не могла сдерживать.

Пару часов назад я выходила замуж.

Пару гребаных часов назад моя самая большая проблема заключалась в том, что Эндрю выбрал слишком сладкий торт. Я стояла в белом платье, которое стоило больше, чем машина, и давала клятвы мужчине, которого не любила, но который был удобен.

Теперь я стояла в башне фейри-короля, в разорванном платье, мокрая, с синяками на бёдрах от проклятого келпи, и пыталась не сойти с ума.

Я обернулась и увидела своё отражение в высоком зеркале с позолоченной рамой.

Призрак смотрел на меня в ответ.

Белый атлас был изодран в клочья — мокрый, грязный, с пятнами крови и тины. Подол волочился по полу, оставляя лужи. Корсет перекрутился набок, рукава порвались, обнажая плечо и ключицу. Волосы, те самые чёрные локоны, которые подружки невесты укладывали три часа подряд, свисали спутанными прядями, прилипшими к шее и щекам.

Я выглядела как утопленница.

Ты и есть утопленница, Мейв. Утопленница в собственной жизни.

Я подошла ближе к зеркалу, вглядываясь в своё лицо. Острые скулы. Упрямый подбородок. Полные губы, сейчас бледные, почти синие от холода. Моё лицо. Знакомое.

Но глаза...

Я замерла.

В зеркале на меня смотрели сизо-голубые глаза — цвет рассветного неба над Дублинской бухтой, как всегда. Но на мгновение... на долю секунды... мне показалось, что в них плещется золото. Крошечные искры, кружащиеся в голубой глубине, словно угольки в костре.

Сердце ударило сильнее. Я наклонилась ближе, вглядываясь.

Золото концентрировалось вокруг зрачков тонкими нитями, расходящимися лучами к краям радужки. Красиво. Жутко. Нечеловечески.

Я моргнула раз, другой, но они не исчезли. Продолжали гореть — не ярко, не как пламя, а тихо, как тлеющие угли под пеплом.

— Что со мной происходит? — прошептала я своему отражению.

Отражение не ответило. Только уставилось на меня с тем же диким, потерянным выражением.

А потом дверь распахнулась без стука.

Я резко обернулась, и сердце подскочило к горлу.

Служанка. Молоденькая фейри с оленьими рогами, украшенными осенними листьями и гроздьями рябины. Она внесла поднос с флаконами и полотенцами, и глаза её — золотисто-карие — были опущены в пол.

— Ванна готова, миледи, — произнесла она тихо, не поднимая взгляда.

Я замерла, напряжённая как струна, ожидая. Сейчас она поднимет голову. Увидит мои глаза. Закричит, или отпрянет, или побежит звать стражу, потому что пленница превращается во что-то нечеловеческое...

Но девушка просто поставила поднос на столик у камина. Разложила полотенца с той же невозмутимостью, словно ничего необычного не происходило. Даже не взглянула на меня.

Она ничего не заметила.

Я медленно обернулась к зеркалу.

Сизо-голубые глаза смотрели на меня как обычно. Никаких золотых искр. Никакого сияния. Только усталая, напуганная женщина, пережившая водопад.

Показалось... Просто показалось.

Я провела дрожащей рукой по лицу, моргнула снова — ничего, только обычное отражение.

Ты слишком много пережила за один день, Мейв. Неудивительно, что мозг начинает глючить.

— Если позволите, миледи, я помогу вам раздеться, — донёсся робкий голос служанки. — Корсет, кажется, намок, и шнуровка...

— Делай, — бросила я резче, чем хотела, всё ещё глядя в зеркало.

Обычное отражение. Обычные глаза.

Всё нормально. Ты просто устала.

Но где-то глубоко внутри, в месте, куда я боялась заглянуть, что-то шевельнулось. Проснулось. И снова затихло, свернувшись клубком.

Ждало.

***

Служанка работала быстро и молча, ловкие пальцы расплетали мокрую шнуровку корсета, стягивали с меня слои ткани. Платье упало к ногам тяжёлой грудой, словно сброшенная кожа. Я переступила через него, и это ощущалось почти символично.

Конец одной жизни. Начало... чего?

Ванная комната ударила по чувствам роскошью, от которой перехватило дыхание.

Огромная медная ванна стояла в центре — настолько большая, что в ней можно было плавать. Вода парила, источая аромат лаванды, мёда и чего-то пряного — корица? Кардамон? Запах был пьянящим, почти дурманящим. Стены облицованы кремовым мрамором с золотыми прожилками. Зеркала в кованых рамах отражали пламя свечей, расставленных по краям ванны. Пар клубился, застилая всё молочной дымкой.

Я шагнула в воду и застонала.

Жар обволок тело, проникая в замёрзшие мышцы, в кости, которые, казалось, превратились в лёд. Я опустилась глубже, пока вода не дошла до подбородка, и закрыла глаза.

Боже.

Это было... слишком хорошо. Слишком приятно для того, что должно было быть просто ванной.

Обычно я не любила горячую воду, предпочитала прохладную, почти холодную. Эндрю постоянно шутил, что у меня вместо крови ледяная вода. Но сейчас жар казался правильным. Словно моё тело жаждало его, тянулось к нему, пило каждой клеткой.

Я откинула голову на край ванны, позволяя мыслям разойтись, как пар.

Но они не расходились. Крутились, возвращались, впивались.

Служанка бесшумно двигалась по комнате, раскладывая полотенца, выставляя флаконы с маслами. Я чувствовала её присутствие краем сознания, но не открывала глаза. Слишком устала. Слишком много.

Девушка положила на край ванны кусок мыла — янтарного цвета, источающий запах осеннего леса — и я машинально его взяла. Намылила волосы, стирая грязь, водоросли, память о том, как тонула в ледяной воде, захлёбываясь.

Вода вокруг меня потемнела, окрашиваясь в мутный серо-зелёный.

Я сделала глубокий вдох и погрузилась под воду с головой.

Тишина. Абсолютная, оглушающая тишина. Только стук собственного сердца в ушах — мерный, успокаивающий. Я открыла глаза под водой, глядя сквозь золотистую пелену на расплывчатые отблески свечей.

Может, стоило не сопротивляться. Позволить реке забрать меня. Было бы проще.

Но нет. Я не такая. Никогда не была. Мейв О'Коннор не сдаётся. Даже когда мир рушится.

Я вынырнула, хватая ртом воздух, и откинула мокрые волосы со лба.

И снова увидела зеркало напротив ванны.

Моё отражение смотрело на меня сквозь пар. Чёрные волосы, зачёсанные назад, открывали лицо — острые скулы, полные губы, упрямый подбородок. Капли воды стекали по шее, по ключицам, исчезали между грудей.

Но кожа...

Показалось?

Мне показалось, или она... светилась?

Едва различимое золотистое мерцание на скулах, в ямке между ключицами, словно под кожей тлели угли. Или это просто отблески свечей? Игра света и пара?

Я наклонилась вперёд, вглядываясь. Сердце забилось быстрее.

Сияние пульсировало тихо, почти незаметно, но настойчиво.

Ты сходишь с ума, Мейв.

Я потерла глаза ладонями, снова посмотрела в зеркало. Обычное отражение. Обычная кожа. Никакого сияния.

От усталости. Просто от усталости.

Я вылезла из ванны, когда вода начала остывать. Служанка тут же подала полотенце — мягкое, тяжёлое, пахнущее солнцем и свежескошенной травой. Я обернулась, растирая кожу до красноты, словно могла стереть эти странные ощущения вместе с водой.

Капли стекали по плечам, по груди, скатывались по бёдрам. Я поймала своё отражение в зеркале — голая, мокрая, с покрасневшей от жара кожей — и замерла.

Я всегда мёрзла. Всегда.

Холодные руки, холодные ноги, вечно кутающаяся в свитеры даже летом. «Ледяная королева», называл Эндрю.

Но сейчас я горела.

Кожа была горячей — слишком горячей для обычной ванны. Я провела ладонью по животу, по бокам. Жар исходил изнутри, пульсировал под кожей, словно в венах текла лава вместо крови.

Что со мной происходит?

— Миледи, — тихо позвала служанка, протягивая халат.

Я вздрогнула, выдернутая из транса.

Халат был из шёлка цвета осенней листвы — золотисто-оранжевый, расшитый тонкими золотыми рунами по подолу и рукавам. Ткань скользнула по телу, прохладная и невесомая, как вода. Я завязала пояс, и шёлк облёк меня, словно вторая кожа.

Роскошь. Во всём — роскошь. Но неудивительно для тех, для кого деньги не проблема.

Служанка помогла мне расчесать волосы — долго, терпеливо, пока чёрные пряди не легли гладкими волнами по плечам. Потом проводила обратно в спальню.

У камина уже стояла женщина.

Пожилая фейри в строгом тёмно-зелёном платье, с седыми волосами, заплетёнными в тугой узел на затылке. Глаза янтарные, проницательные. В руках — кожаная сумка с целительскими принадлежностями.

— Мейв, — произнесла она, склонив голову в лёгком поклоне. Голос был хриплым, но добрым. — Меня зовут Фиола. Я придворная целительница. Его Величество приказал мне осмотреть вас после... инцидента с келпи.

Я скрестила руки на груди, подняв подбородок.

— Осмотреть?

— Убедиться, что вы не пострадали, — спокойно ответила Фиола. — Проверить на травмы, синяки, внутренние повреждения. — Она указала на кровать. — Если позволите?

Упрямство пленницы кричало отказаться. Но я была слишком устала, чтобы спорить.

Я легла на кровать, уставившись в потолок, пока Фиола проводила осмотр. Её руки были тёплыми, профессиональными — она проверяла рёбра, прощупывала синяки на бёдрах, внимательно осматривала ссадины на запястьях.

— Синяки заживут за пару дней, — пробормотала она, доставая из сумки флакон с мазью. — Ничего серьёзного. Повезло, что Его Величество вытащил вас вовремя. Келпи могут быть... жестоки.

Я молчала, чувствуя, как злость возгорается во мне с новой силой, разливаясь по венам жаром.

Повезло?! Я сжала зубы, чтобы не взорваться. Если бы король не украл меня из моего собственного мира, ничего этого вообще не было бы!

Осмотр был быстрым, профессиональным, но каждая секунда тянулась вечность. Я уставилась в потолок, считая вдохи, сжав кулаки в шёлковом покрывале.

— Всё в порядке, — произнесла Фиола наконец, отстраняясь. — Физическая целостность не нарушена. Вы в полной безопасности.

Безопасность — какая ирония.

Фиола нанесла мазь на синяки, что пахла мятой и чем-то острым; мазь жгла кожу, но потом приятно холодила.

— Отдыхайте, — сказала она на прощание. — Вам принесут еду. Если что-то забеспокоит, попросите меня позвать.

Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, и я осталась одна.

Села на кровати, обхватив колени, уставившись в огонь. Пламя плясало, отбрасывая тени на стены. В комнате было тепло, даже уютно. Но я чувствовала себя так, словно замерзала изнутри.

***

Еду принесли через полчаса.

Служанка — та же девушка с оленьими рогами — внесла поднос с фруктами, хлебом, сыром, кувшином вина. Поставила на столик у окна, присела в реверансе и молча удалилась.

Я смотрела на еду, и желудок сжался.

Есть в мире фейри опасно. Каждый знает сказки. Съешь их еду — останешься навсегда.

Но я уже была здесь, уже пила их вино, уже связана проклятием. Какая теперь разница?

Я взяла ярко-красное, сочное яблоко и откусила. Сладость взорвалась на языке, такая яркая, что на мгновение закружилась голова. Вкус был слишком насыщенным, словно все яблоки, которые я ела раньше, были бледными копиями.

Я доела его медленно, облизывая сок с пальцев, и взяла кусок хлеба — тёплый, мягкий, пахнущий мёдом. Потом сыр. Потом виноград, каждая ягода которого лопалась во рту, наполняя сладостью.

Вино я не тронула. Какие-то границы всё-таки нужно соблюдать.

Когда я закончила, солнце уже садилось за горизонт. Комната погрузилась в полумрак, только огонь в камине освещал пространство тёплым светом.

Служанка принесла платья — три, на выбор: одно из изумрудного шёлка, другое из золотого бархата, третье из тёмно-бордового атласа. Все роскошные, прекрасные и совершенно чужие.

— Его Величество просит вас надеть одно из них, — тихо сказала девушка, расправляя платья на кровати. — Скоро за вами придут.

Я выбрала бордовое — цвет вина, цвет крови. Платье облегало фигуру, подчёркивая талию и бёдра. Декольте было глубоким — достаточно, чтобы показать ключицы и ложбинку между грудей, но не вульгарным. Рукава длинные, из тонкого кружева. Спина открыта до поясницы, обнажая изгиб позвоночника.

Служанка помогла мне одеться, затянув шнуровку на боку так туго, что дыхание перехватило. Потом причесала волосы, собрав их в сложную причёску — наполовину распущенные, наполовину заплетённые в косу, украшенную тонкими золотыми нитями. Несколько прядей обрамляли лицо, смягчая острые скулы.

Когда я посмотрела в зеркало, увидела незнакомку — изящную, опасную, красивую, но не меня.

Девушка отступила, любуясь своей работой.

— Вы прекрасны, миледи, — прошептала она с искренним восхищением.

Я не ответила. Просто смотрела на своё отражение и пыталась себя узнать.

Бордовое платье делало кожу ещё бледнее, почти фарфоровой. Сизо-голубые глаза казались огромными в обрамлении тёмных ресниц. Губы — полные, чуть приоткрытые — были бледно-розовыми, словно я потеряла всю кровь.

Призрак в красивом платье.

Стук в дверь разорвал тишину. Я вздрогнула, резко обернувшись.

— Миледи, — донёсся голос стражника. — Пора.

Сердце забилось быстрее, ладони вспотели.

Тронный зал. Король. Суд.

Я сделала глубокий вдох, расправила плечи и подняла подбородок.

Мейв О'Коннор не показывает страх. Никогда.

— Идём, — бросила я холодно и шагнула к двери.

Коридоры Осеннего Двора ночью были ещё прекраснее, чем днём.

Факелы в золотых бра отбрасывали тёплые отблески на деревянные панели стен, покрытые резьбой: осенние листья, дубовые ветви, сцены охоты. Потолки терялись во мраке, но я чувствовала их высоту — давящую, подавляющую. Окна выходили на ночной лес, где между деревьями мелькали огоньки — фейри, танцующие в темноте.

Два стражника вели меня молча. Золотые доспехи звенели в такт шагам. Копья держали вертикально, но я не сомневалась: одно неверное движение, и эти копья окажутся у моего горла.

Мы шли долго. Спускались по лестницам, пересекали галереи, проходили через залы, где фейри в роскошных одеждах золотых, багряных, терракотовых и бронзовых оттенков замирали, глядя на меня. Шёпот следовал за мной, как шлейф:

«Смертная... Она... Та, что пометила Короля...»

Я не смотрела на них. Держала спину прямо, подбородок поднятым, взгляд устремлённым вперёд.

Пусть смотрят. Пусть судят. Мне всё равно.

Но внутри что-то сжималось, холодело. Я была чужой здесь — смертной среди бессмертных, добычей среди хищников.

Наконец мы остановились перед знакомыми дверями — массивными, из тёмного дуба, покрытыми резьбой: переплетённые ветви, листья, руны, светящиеся тусклым багряным светом.

Тронный зал.

Стражники застыли по обе стороны от меня.

— Входите, миледи, — произнёс один из них. — Его Величество ждёт.

Двери бесшумно распахнулись, и я шагнула внутрь.

***

Тронный зал Осеннего Двора снова ударил по чувствам, но теперь у меня было время видеть.

Огромный, настолько огромный, что эхо моих шагов терялось где-то под сводчатым потолком. Колонны из резного дерева — дуб, ясень, клён — уходили ввысь, обвитые живыми лозами, усыпанными осенними листьями: от бледно-жёлтого до глубокого багряного. Некоторые листья медленно падали, кружась в воздухе, но не достигали пола, растворялись в золотой пыли, прежде чем коснуться мозаики.

Между колоннами струился мягкий свет, исходящий от парящих в воздухе светящихся сфер, словно пленённые солнечные лучи. Они дрейфовали медленно, меняя высоту, отбрасывая тёплые блики на деревянные панели стен.

Пол был выложен мозаикой из полированного дерева разных пород — сцена осеннего леса, настолько детальная, что казалось, листья под ногами вот-вот зашуршат. Олени между деревьев. Птицы в ветвях. Река, петляющая серебряной лентой.

Огромные арочные окна вдоль стен выходили на ночное небо, усыпанное звёздами, которые в Подгорье сияли ярче, чем я когда-либо видела. Млечный Путь был виден так отчётливо, словно кто-то рассыпал бриллиантовую пыль по чёрному бархату.

Но всё это меркло перед троном.

Он возвышался в конце зала на возвышении из трёх широких ступеней, вырезанный из цельного куска живого дерева — дуба, судя по всему, тысячелетнего. Ствол разветвлялся, образуя спинку и подлокотники, покрытые резьбой в виде переплетённых ветвей и листьев. Некоторые листья были настоящими — они росли прямо из дерева, медленно меняя цвет с зелёного на золотой, затем на багряный, потом опадая и рождаясь заново.

Живой трон. Древний. Могущественный.

А на троне сидел он.

Король Осени.

И я впервые увидела его таким — не голым дикарём, который повиновался зову крови и выкрал меня прямо со свадьбы, не безумцем, который на самайне выжигал во мне страсть, срывая последние остатки контроля, не отчаянным мужчиной, который бросился за мной к водопаду и спас, не думая о последствиях. Нет, сейчас передо мной сидел Король Осени — холодный, величественный, облачённый в королевское достоинство и власть, недосягаемый, как само Подгорье.

Он восседал на троне с величественной непринуждённостью, расставив ноги широко, словно сама земля принадлежала ему, безупречная осанка подчёркивала каждую линию его фигуры. Камзол из бархата цвета тёмного мха облегал широкие плечи и мускулистую грудь, был расшит золотыми нитями в замысловатые узоры дубовых листьев. Брюки цвета ржавчины подчёркивали длинные ноги. Высокие сапоги из коричневой кожи поблёскивали в свете факелов. Плащ из терракотового бархата, подбитого золотым шёлком, небрежно свисал с одного плеча, закреплённый массивной фибулой в форме жёлудя — символом его власти над осенним двором.

Медные волосы с золотыми и каштановыми бликами были распущены, падая волнами до плеч, обрамляя лицо. Сильная челюсть, покрытая лёгкой щетиной. Полные губы, сейчас сжатые в задумчивую линию. Острые скулы, отбрасывающие тени в мерцающем свете.

И глаза.

Пронзительные, хищные, цвета выдержанного виски.

Они нашли меня в тот момент, когда я переступила порог, и больше не отпускали.

На голове его покоилась корона. Тонкий золотой обруч, украшенный дубовыми листьями из янтаря и топазов, переплетённый с тонкими ветвями, которые казались живыми. Крошечные жёлуди из полированного золота свисали на тонких цепочках, мерцая при каждом движении.

Власть исходила от него волнами. Заполняла зал. Давила на плечи, на грудь, заставляя хотеть преклонить колени, склонить голову, признать превосходство.

Нет.

Я стиснула челюсти и сделала шаг вперёд, держа спину прямо.

Не преклонюсь. Ни перед кем. Никогда.

По обе стороны от трона стояли фигуры.

Слева — высокий мужчина в камзоле цвета увядшей травы с медными рунами на воротнике. Длинные серебристые волосы, заплетённые в косу, перекинутую через плечо. Лицо тонкое, изящное, с острыми чертами. Глаза цвета зимнего неба — бледно-голубые, почти ледяные. На шее мерцал амулет из молочно-белого камня, покрытый рунами.

Маг, судя по всему.

Справа от трона стояли двое воинов в золотых доспехах, украшенных резьбой в виде дубовых листьев — более богатых, чем у обычных стражников. Командиры, судя по регалиям. Лица суровые, руки на эфесах мечей. Один — широкоплечий, со шрамом через бровь. Второй — жилистый, с косой из огненно-рыжих волос.

А у подножия трона, чуть в стороне, стояла Фиола — целительница. Кожаная сумка в руках, взгляд опущен в пол. Рядом с ней — молодая фейри в простом платье цвета охры, держащая поднос с какими-то флаконами.

И ещё десятки фейри — придворные, воины — выстроились вдоль стен, образуя живой коридор к трону. Одежды золотые, багряные, бронзовые, терракотовые, цвета ржавчины и опавших листьев. Все смотрели на меня, оценивали, судили, взвешивали.

Я подняла подбородок выше и пошла вперёд.

Каблуки звонко цокали по деревянной мозаике — единственный звук в мёртвой тишине зала. Шаг за шагом. Ближе к трону. Ближе к нему.

Король не шевелился. Только глаза следили за каждым моим движением — голодные, тёмные и опасные.

Когда я остановилась у подножия возвышения, между нами было не больше десяти футов.

Достаточно близко, чтобы видеть, как дрогнула его челюсть, как сжались пальцы на деревянном подлокотнике трона и побелели костяшки, как в золотых глазах вспыхнуло что-то первобытное, едва сдерживаемое — голод.

И я почувствовала это.

Метку.

Золотая нить натянулась, запела, потянула меня к нему. Тело отозвалось помимо воли — кожа покрылась мурашками, дыхание участилось, внизу живота разлилось жаркое томление.

Нет. Чёрт. Нет.

Я стиснула кулаки, вдавливая ногти в ладони, используя боль, чтобы вернуть контроль.

Не поддавайся. Это магия. Проклятая фейри-магия.

Тишина растянулась, натянутая до предела.

Потом один из придворных — старый фейри с седой бородой, заплетённой в косу, и глазами цвета осеннего мха — шагнул вперёд.

— Преклоните колено перед Его Величеством, смертная, — произнёс он холодно. Голос гулкий и властный. — Вы стоите перед Королём Осени, Повелителем Листопада, Хранителем Урожая, Владыкой Вечного Багряного Леса...

— Знаю, кто он, — оборвала я, не отрывая взгляда от короля.

По залу прокатился судорожный вдох.

Старый фейри побагровел, глаза сузились.

— Дерзость! Вы осмеливаетесь...

— Элион, — тихо произнёс король, и его низкий, хриплый голос, как костёр в ночном лесу, прорезал тишину.

Советник мгновенно замолк, отступив на шаг. Склонил голову в почтительном поклоне.

Король медленно поднялся с трона. Плащ скользнул с плеча, оставляя только камзол и брюки. Он спустился по ступеням — одна, две, три — и каждый шаг отдавался эхом в моей груди, в метке, связывающей нас.

Он остановился прямо передо мной.

Так близко, что я чувствовала жар его тела. Запах — осенний лес после дождя, дым от костра, корица и что-то дикое, первобытное, пьянящее.

Высокий. Намного выше меня — даже в туфлях на каблуках я едва доставала ему до подбородка. Мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза.

Золото встретилось с сизо-голубым.

Связь усилилась, невидимая нить натянулась, запела, затрепетала.

Король сделал вдох — медленный, контролируемый — и взгляд его скользнул по моему лицу. Задержался на губах. Опустился ниже — к декольте, к ложбинке между грудей, к изгибу шеи.

Зрачки расширились. Дыхание стало глубже.

— Мейв О'Коннор, — произнёс он, и в голосе слышалось едва сдерживаемое напряжение. — Ты выглядишь... — Он замолчал, подбирая слово. Челюсть напряглась. — Восхитительно.

Сердце ударило быстрее. Но я удержала маску безразличия.

— Рада, что мой тюремный гардероб тебе нравится, — сухо бросила я.

Уголок его губ дрогнул. Почти улыбка. Что-то вспыхнуло в золотых глазах — восхищение? Удивление?

Но потом он повернулся к залу, и маска Короля вернулась на лицо — холодная, непроницаемая и властная.

— Фиола, — позвал он громко. — Доложи.

Целительница шагнула вперёд, склонив голову в почтительном поклоне.

— Ваше Величество, я провела полный осмотр смертной, как вы приказали. — Голос был ровным, профессиональным. — Никаких серьёзных травм. Синяки на бёдрах и запястьях от келпи заживут через пару дней. Ссадины на руках поверхностные. Целостность костей не нарушена.

Король кивнул, но плечи не расслабились, напряжение не ушло.

— И... другое?

Фиола колебалась секунду. Взгляд скользнул на меня, потом обратно на Короля.

— Я чувствовала необычную энергию, Ваше Величество. Спящую, но присутствующую. Не могу определить природу, но... — Она подняла взгляд, встречаясь с золотыми глазами. — Она не обычная смертная.

По залу прокатился шёпот, как волна.

Что она такое? Полукровка? Ведьма?

Я стиснула кулаки, удерживая спокойное выражение лица.

Король повернулся к мужчине в камзоле цвета увядшей травы с серебряными волосами и ледяными глазами.

— Каэль, — позвал он. — Ты готов?

Мужчина кивнул и шагнул вперёд. Бледно-голубые глаза скользнули по мне, холодные, оценивающие и изучающие.

— Я проведу осмотр, Ваше Величество, — произнёс он спокойно. Голос был ровным, без эмоций. — Но мне понадобится её согласие. Прикосновение к её внутренней сущности без разрешения может быть... болезненным.

Все взгляды обратились на меня.

Я перевела взгляд с Каэля на короля.

— Зачем?

— Чтобы понять, что за связь образовалась между нами, — ответил Король тихо. — И как её разорвать.

Именно то, чего я хотела. Освободиться и вернуться домой. К нормальной жизни, где самой большой проблемой был график совещаний и бестолковый управляющий.

Но что-то внутри меня — то золотое, жадное, дремлющее — взвыло от протеста при мысли о разрыве связи.

Нет. Он наш. НАШ.

Я вздрогнула от силы этой мысли.

Какого хрена?

— Мейв? — тихо позвал король, и в голосе послышалась тревога. — Ты в порядке?

Я моргнула, возвращаясь в реальность.

— Да, — выдавила я. — Делай что должен.

Каэль шагнул ближе и протянул руку — тонкую, изящную, с длинными пальцами. Кольца на каждом пальце — серебро, покрытое рунами, мерцающими холодным светом.

— Дайте мне вашу ладонь, — произнёс он спокойно. — И постарайтесь не сопротивляться. Это может быть неприятно, но не навредит вам.

Я колебалась секунду, потом положила руку в его.

Прикосновение было ледяным.

Каэль закрыл глаза, и руны на его кольцах вспыхнули, заливая зал холодным серебристым светом.

Магия обвилась вокруг моего запястья — ледяные щупальца, скользкие и чужие. Холод пополз вверх по руке, проникая под кожу, в вены, в кости.

Я стиснула зубы, удерживая вздох. Мерзко, так мерзко. Словно кто-то копался в моей душе ледяными пальцами, перебирая воспоминания, эмоции и сущность.

Магия двигалась дальше — к локтю, к плечу, к груди.

И там что-то проснулось, тёплое и золотое, словно тлеющий уголёк. Оно почувствовало чужую магию и...

На языке взорвался сладкий мёд, смешанный с ледяным холодом.

На меня обрушился внезапный, всепоглощающий голод. Тело вспыхнуло желанием, но не сексуальным, а первобытным, жадным, требующим насыщения прямо сейчас.

Я задохнулась, и мир вокруг размылся.

Вместо тронного зала я увидела его — Каэля, стоящего передо мной в видении, окутанном туманом. Серебристые волосы распущены, ледяные глаза широко раскрыты, губы приоткрыты в изумлении.

А его магия текла ко мне серебристыми ручьями холодной силы, проникала в мою сущность, касалась меня изнутри — и была такой вкусной, невыносимо вкусной.

Золотое нечто внутри меня потянулось к этим ручейкам жадно, голодно и начало пить.

Магия втекала в меня, наполняя пустоту, которую я даже не осознавала, сладкая, как мёд, холодная, как зимнее утро, опьяняющая, как вино.

Я видела, как глаза Каэля расширялись, как он пытался отстраниться, но не мог, словно невидимые нити держали его, притягивали ближе.

— Что... — прошептал он, и голос дрожал. — Что ты...

Но я не слышала слов. Только чувствовала голод. Больше... Ещё... Дай мне всё.

Золотое внутри меня развернулось, словно хищный цветок, раскрывая лепестки. И потянуло сильнее.

Магия хлынула потоком — уже не ручейки, а река. Холодная сила Каэля втекала в меня, наполняя каждую клетку, каждый вдох.

Боже, как хорошо.

Я видела, как его лицо бледнеет, как руки начинают дрожать, как в ледяных глазах вспыхивает паника.

— Остановись, — выдохнул он. — Пожалуйста... остановись...

Но я не могла. Не хотела. Не знала, как контролировать.

Так вкусно. Так правильно.

И тогда я почувствовала это — желание.

Оно исходило не от меня. Оно текло от него. Вместе с магией, вплетённое в серебристые нити.

Каэль смотрел на меня, и в глазах больше не было холода, только жар — первобытный, безумный.

Зрачки расширились, почти поглотив радужку. Дыхание участилось. Губы приоткрылись.

— Ты... — прохрипел он. — Что ты со мной делаешь?..

Он шагнул ко мне. Потом ещё один. Движения механические, словно кто-то другой управлял его телом.

Рука потянулась к моему лицу — дрожащая, неуверенная.

И я почувствовала это через связь — желание прикоснуться, желание целовать, желание взять.

Оно горело в нём, разрасталось с каждой секундой, пожирая разум. Словно я не просто пила его магию — я пила его волю, его контроль, оставляя только голый инстинкт.

Хочу её. Нужна она. Сейчас.

Каэль сделал ещё шаг, и пальцы почти коснулись моей щеки.

Губы его изогнулись в странной, одержимой улыбке.

— Прекрасная, — прошептал он хрипло. — Такая прекрасная... Позволь мне... позволь...

Он наклонился ближе. Дыхание обожгло мою кожу.

И в этот момент мир взорвался.

— Каэль!

Рык, прокатившийся громом, сотряс стены тронного зала. И видение разлетелось на осколки.

Я ахнула, когда реальность врезалась обратно — резко, болезненно, словно кто-то вырвал меня из воды.

Тронный зал, свечи, фейри и король — всё вернулось разом.

Он стоял между мной и Каэлем — огромный, излучающий ярость. Золотые глаза горели, как расплавленный металл. Руки сжаты в кулаки, костяшки побелели. Магия вихрилась вокруг него, светясь янтарным светом.

Власть била волнами, давила на всех присутствующих. Несколько придворных отступили, пригибаясь под тяжестью королевского гнева.

Но Каэль, казалось, ничего не замечал. Вообще ничего.

Маг стоял в шаге от меня, и протянутая рука всё ещё тянулась вперёд, пальцы дрожали от нестерпимого желания прикоснуться. Глаза остекленели, расширились, зрачки почти поглотили радужку — и в них горело то же безумное, всепоглощающее желание, что я видела в видении.

Боги... он всё ещё под чарами. Он всё ещё хочет меня.

— Прекрасная... — выдохнул Каэль хрипло, и голос его надломился, стал почти умоляющим.

Он сделал шаг к королю, словно собирался обойти его, как досадное препятствие. Движения были механическими, одержимыми, лишёнными всякой его обычной элегантности.

— Позволь... позволь мне... только прикоснуться... только раз...

Он попытался протиснуться мимо, вытянул руку, тянулся ко мне с одержимой настойчивостью. На лице читалась мука — физическая боль от невозможности дотянуться, прикоснуться, взять.

Мой желудок свело от отвращения и... страха. Я сделала это. Я превратила холодного, сдержанного мага в это... в эту одержимую тень.

— Стражи! — рявкнул король, и в голосе прозвучала такая власть, что половина зала вздрогнула. — Сейчас же!

Из-за колонн мгновенно материализовались двое фейри в тёмных доспехах, украшенных осенними листьями. Они схватили Каэля за руки с двух сторон, выкрутили их за спиной с профессиональной жёсткостью, но маг даже не отреагировал на боль, продолжая рваться вперёд.

— Нет... отпустите... мне нужно... — бормотал он, и слова сливались в невнятное бормотание. — Прекрасная... такая прекрасная... пожалуйста... пожалуйста... один поцелуй, всего один поцелуй…

Слёзы блеснули в его глазах. Настоящие слёзы отчаяния.

Боги... что я наделала?

Один из стражей — высокий фейри с шрамом через всё лицо — прижал ладонь к затылку Каэля. Серебристое сияние вспыхнуло, окутало голову мага мягким коконом усыпляющей магии.

Каэль мгновенно обмяк. Глаза закатились, показывая белки, и его безвольное тело повисло в руках стражников, как тряпичная кукла.

— Отведите его в покои, — приказал король ледяным тоном, в котором не осталось ни капли тепла. — Пусть целители осмотрят его немедленно. Выясните, что с ним. И никого — никого — не впускайте, пока я сам не приду.

Стражи синхронно кивнули, подхватили обмякшее тело Каэля под руки и потащили его к массивным дверям. Серебристые волосы волочились по полу, голова безвольно свисала на грудь.

В зале повисла гробовая тишина, такая плотная, что я слышала собственное сердцебиение — быстрое, паническое, отдающееся в висках.

Все смотрят на меня. Все видели. Боги, они все видели, что я сделала с магом.

Король медленно повернулся ко мне. Золотые глаза нашли мои — и в них горел вопрос. Беспокойство. И что-то ещё... что-то, от чего внутри всё сжалось.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но его перебили.

— Боги милостивые...

Голос прорезал тишину, как нож по шёлку — тихий, дрожащий, полный такого ужаса, что по моей спине пробежали мурашки.

Все разом повернулись.

Фиола стояла у края помоста, и лицо её было белее снега, белее саванов, которыми укрывают мертвецов. Обе руки прижаты ко рту, словно она пыталась сдержать крик или рвоту. Широко распахнутые глаза уставились на меня — и в них читался чистый, неподдельный ужас.

Кожаная сумка с травами выскользнула из её пальцев, упала на деревянный пол с глухим стуком, который прогремел в тишине, как удар молота.

— Боги милостивые, — повторила целительница, и голос надломился, превратился в сдавленный шёпот. — Она... она...

Фиола сглотнула, пытаясь отдышаться. Грудь вздымалась и опускалась, словно она только что пробежала марафон.

А потом медленно, дрожа всем телом, подняла руку и указала на меня длинным бледным пальцем.

— Она Лианан Ши.

Слова упали в абсолютную тишину зала, как камни в бездонный колодец.

Секунду никто не двигался.

Никто не дышал.

Даже пламя свечей, казалось, застыло.

Я почувствовала, как король каменеет рядом со мной. Мощные плечи напряглись под бархатом камзола. Магия, что вихрилась вокруг него, на мгновение замерла — словно сам воздух задержал дыхание.

Он медленно повернулся ко мне, и золотые глаза встретились с моими. И в них я увидела шок, непонимание и... страх?

Нет. Нет-нет-нет. Что такое лианан ши? Почему он так смотрит на меня?

— Что? — прошептала я, и голос прозвучал чужим, испуганным. — Что это значит?

Но ответа не последовало.

Потому что в следующую секунду зал взорвался.

— Лианан ши?!

— В Осеннем Дворе?!

— Это невозможно!

— Их не существует уже тысячелетия!

— Суккуб! Она суккуб!

— Она заколдовала мага!

— Короля! Боги, она заколдовала самого Короля!

Голоса наслаивались друг на друга, становясь всё громче, превращаясь в какофонию обвинений и страха. Придворные отступали от меня, словно я была прокажённой. Некоторые хватались за оружие. Другие творили защитные знаки в воздухе.

А я стояла посреди этого хаоса, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

Лианан ши.

Суккуб.

Что я такое?

Глава 6

Шёпот нарастал, превращаясь в гул.

Лианан ши.

Слова звучали незнакомо. Чуждо. Но что-то внутри меня — то золотое, дремлющее — откликнулось.

Узнавая.

Холод пополз по позвоночнику — медленный, липкий, въедающийся под кожу.

Я повернулась к Фиоле.

— Что?.. — Голос сорвался, застрял где-то между горлом и грудью. — Что это значит?

Целительница смотрела на меня с ужасом. И жалостью — той мерзкой, липкой жалостью, от которой хотелось содрать с себя кожу.

— Лианан ши, дитя, — повторила она тихо, и каждое слово падало, как камень в воду. — Древняя раса фейри. Суккубы. Они... — Она сглотнула, и я увидела, как дрогнули её пальцы. — Они питаются жизненной силой через... близость. Мужчины чахнут рядом с ними. Сгорают. Умирают.

Слова врезались в меня болезненно.

Суккуб.

Убийца.

Монстр.

Желудок скрутило узлом. Горло сжалось так, что невозможно было вдохнуть.

— Нет, — прошептала я. — Нет, я... я не...

Но воспоминание накрыло — жестокое, безжалостное, не дающее спрятаться.

Каэль. Его руки на моей талии. Жар его тела. Вкус силы — сладкий, опьяняющий, божественный. Как он тянулся ко мне, словно я была воздухом, которым он дышал. А потом — его глаза. Пустые. Мёртвые.

Я сделала это.

Мысли закружились — хаотичные, режущие, как битое стекло в голове. Лианан ши. Древняя раса. Я — не человек. Никогда не была.

Как?

Почему я не знала?

Откуда это во мне — этот голод, это золотое, эта жажда, которая жгла изнутри, пока я не коснулась его?

А потом — как удар в солнечное сплетение — другая мысль.

Тётка.

Она знала.

Конечно, знала.

Дейрдре. Ирландская ведьма, которой неизвестно сколько лет, которая видит сквозь завесы, читает кости, разговаривает с духами старше самой земли. Которая всегда знала больше, чем говорила.

Она чувствовала магию, как я чувствовала дыхание. Она видела меня насквозь с того дня, как я появилась в её доме.

И молчала всю мою гребаную жизнь.

Ярость полыхнула — горячая, слепящая, разъедающая всё остальное. Руки задрожали. Я сжала кулаки, вдавливая ногти в ладони до боли, лишь бы удержать контроль, лишь бы не дать окружающим увидеть, как я разваливаюсь изнутри.

Воспоминание вспыхнуло — острое, как нож под рёбра.

Мне одиннадцать. Я стою в прихожей коттеджа с чемоданом в руках. Дождь барабанит по крыше. Ветер воет в трубе. Я смотрю на тётку, а она — на дождь за окном.

"Почему я не могу остаться?"

"Потому что тебе нужно образование, дитя."

"Но я хочу учиться у тебя! Ты же ведьма, ты можешь…"

"Нет."

Один слог. Жёсткий, как сталь. Окончательный, как смерть.

Она не повернулась. Стояла спиной ко мне, и плечи её были напряжены так, словно она удерживала что-то огромное, тяжёлое, готовое рухнуть.

Словно боялась посмотреть на меня.

А я думала — наивная, глупая — что она хочет для меня лучшего. Образования. Будущего. Жизни среди нормальных людей, а не в глуши с ведьмой, которая пугала соседей.

Но она не хотела лучшего.

Она хотела избавиться от меня.

Спрятать.

От кого? От себя? От мира фейри? От того, что я могу стать?

Или она уже знала, кем я стану, и просто... отложила неизбежное?

Вопросы множились, сплетались, душили. Кто мои родители? Как я стала лианан ши — родилась такой или это проклятие, которое кто-то на меня наложил? Почему золотое спало двадцать пять лет, а потом проснулось именно в его руках, именно в Самайн, именно когда барьер между мирами истончился до предела?

И главное — знала ли она, что я убью кого-то? Что стану тем, кого боятся?

Я подняла голову.

Десятки глаз смотрели на меня — испуганные, брезгливые, жадные. Фейри видели монстра. Хищницу. Суккуба, который высосет их досуха, если они подойдут слишком близко.

Пусть видят.

Пусть боятся.

К чёрту их всех.

К чёрту тётку, которая выбрала ложь вместо правды.

К чёрту этот мир, который швырнул меня сюда без предупреждения, без объяснений, без единого шанса подготовиться.

Я не просила быть лианан ши. Не просила убивать. Не просила этот голод, который жёг меня изнутри, пока я не прикоснулась к нему и не выпила то, что он предложил.

Но раз уж так вышло...

Золотое мурлыкнуло — довольное, хищное.

ДА. ПОКАЖИ ИМ. МЫ СИЛЬНЕЕ.

Я выпрямилась. Расправила плечи. Скрестила руки на груди и окинула зал взглядом — медленным, насмешливым, вызывающим.

— Ну и что, — выдала я, и голос прозвучал ровно, почти скучно. — Кто-нибудь ещё хочет потрогать меня без спроса? Или урок усвоен?

Несколько фейри шарахнулись ещё дальше.

Хорошо. Пусть боятся.

Золотое внутри мурлыкало от удовольствия, растягиваясь под кожей, как кошка. Оно насытилось силой того придворного ублюдка, который схватил меня, и теперь требовало большего.

Больше. Ещё. Вон тот, с янтарными глазами. Или вон та, с серебряными волосами. Все они пахнут так аппетитно...

Рован стоял в двух шагах от меня.

Не двигался. Не говорил.

Просто смотрел — золотые глаза потемнели, стали почти медными, а мышцы под бархатным камзолом напряглись так, что швы, казалось, вот-вот разойдутся.

Я подняла подбородок, встречая его взгляд.

Хочешь меня судить, Ваше Величество? Давай. Только учти — я не из тех, кто опускает голову и просит прощения.

— Вот почему, — наконец произнёс он, и голос прозвучал низко, с хрипотцой. — Вот почему я не мог прикоснуться к другой женщине после той ночи.

Он сделал шаг вперёд — медленный, хищный.

— Почему каждая клетка моего тела кричит, требуя тебя. Почему я просыпаюсь с твоим именем на губах и болью в чреслах, от которой нет спасения. В вашем мире прошло лишь пару дней. А в моей с той ночи больше месяца.

Ох, чёрт.

Жар полыхнул в животе — предательский, неуместный, абсолютно неконтролируемый.

Золотое внутри взвыло от восторга.

ДА. ЕГО. НАШЕГО. ВОЗЬМИ СЕЙЧАС.

Я сжала кулаки сильнее.

Успокойся. Не сейчас.

— Лианан ши — естественные хищники для фейри высокой крови. Мы для них... деликатес. Ты связала меня той ночью, — продолжал Рован, делая ещё шаг. — Пометила. Не специально, знаю. Инстинктивно. Твоя сущность узнала мою и решила, что я принадлежу ей.

Ещё шаг.

Теперь он был так близко, что я чувствовала жар его тела — обжигающий, манящий, абсолютно запретный.

Корица и дым. Осенние листья и что-то тёмное, пряное, от чего внутри всё сжималось от желания.

— А теперь, — голос стал жёстче, — я буду чахнуть. Гореть изнутри. Метка будет требовать завершения. Пока я не сгорю дотла. Или пока ты не выпьешь меня досуха.

Он остановился в дюйме от меня и протянул руку. Медленно, словно давая мне шанс отстраниться пока пальцы не коснулись моей щеки.

Прикосновение обожгло.

Золотое внутри рванулось вперёд — жадное, голодное, хищное. Сила потекла из него в меня через точку контакта — сладкая, пьянящая, божественная.

ЕЩЁ. БОЛЬШЕ. ВОЗЬМИ ВСЁ.

Глаза Рована расширились — зрачки раздулись, поглощая янтарь радужки. Губы приоткрылись, и из горла вырвался тихий стон удовольствия.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Я отпрянула, вырываясь из захвата, и почти споткнулась о собственные ноги.

— Не прикасайся ко мне! — Крик вырвался сам, резкий, отчаянный. — Не смей! Я убью тебя, идиот!

Рован не отступил. Только горько и безумно усмехнулся.

— Знаю, — тихо произнёс он. — Но, видишь ли, у меня нет выбора.

Он провёл рукой по груди — поверх рубашки, медленно, словно ощущая что-то под тканью. Пальцы скользнули ниже, к животу, ещё ниже...

И остановились у пояса.

— Связь уже установлена, — продолжал Рован, и усмешка стала ещё более горькой. — Метка выжгла меня. Я принадлежу тебе, Мейв. Хочу я того или нет. Моя сила, моя жизнь, моё проклятое тело — всё твоё.

Воспоминание вспыхнуло в голове — его тело, прижимающее меня к дереву так сильно, что кора впивалась в спину. Большие ладони на моих бёдрах, задирающие юбку. Горячее дыхание на шее.

И он — твёрдый, горячий, входящий в меня одним жадным, безжалостным толчком.

Я закричала. Он зарычал мне в ухо — низко, хрипло, по-звериному.

И двигался так, словно хотел оставить отпечаток на моей душе.

— Ты уже видела метку, — голос стал хриплым. — Знаешь, где она. Знаешь, насколько глубоко она вошла.

Жар полыхнул в животе, разливаясь ниже.

Золотое мурлыкало.

Помним. Хотим снова. Вкус. Силу. Его.

— Она растёт, — продолжал Рован, не отводя взгляда. — Уже распространяется дальше. — Пауза. — И каждую проклятую ночь, когда я возбуждаюсь, думая о тебе она горит. Жжёт. Требует завершения.

Он сделал шаг ближе, и голос упал до хриплого шёпота:

— Требует тебя.

Боги.

Влажное тепло разлилось между ног — мгновенно, предательски.

Золотое взвыло.

ХОТИМ. УВИДЕТЬ. ПОПРОБОВАТЬ СНОВА.

Нет. Нет. Нет.

Я резко оттолкнула его ладонями в грудь.

Он отступил, и в глазах мелькнуло удовлетворение.

Ублюдок. Он специально меня провоцирует.

— Послушай, — выдала я, и голос прозвучал удивительно твёрдо для кого-то, кто внутренне паниковал, — я не собираюсь убивать тебя, ясно? Как бы ты там ни... не принадлежал мне. Я просто вернусь в свой мир и….

— Не сработает.

— Извини, что?

— Не…. Сработает. — Рован шагнул ближе, и во взгляде полыхнуло что-то тёмное, почти злое. — Метка будет тянуть. Жечь. Становиться сильнее с каждым днём. Ты почувствуешь голод — настолько сильный, что не сможешь думать ни о чём другом. Каждый мужчина, которого встретишь, будет казаться... неправильным. Недостаточным.

Он наклонился, и губы оказались у моего уха.

— Потому что это буду не я.

Дыхание обожгло кожу.

— А я... — голос стал хриплым, — буду сходить с ума. От желания. От боли. От того, что твой запах везде — на моей коже, на моих простынях, в моих снах. Я буду доводить себя до исступления каждую ночь, представляя твоё тело подо мной. И это не поможет.

Боги.

— Потому что метка знает, — прошептал он, и губы почти коснулись моей шеи, — что мне нужна ты. Твои руки. Твой рот. Твоё тело, сжимающееся вокруг меня, пока ты выпиваешь мою силу.

Я не сдержала тихого всхлипа.

Рован усмехнулся — тёмно и удовлетворённо.

— Видишь? Ты уже чувствуешь это. Притяжение и голод.

Он выпрямился, и потемневшие глаза смотрели на меня с жестокой нежностью.

— Мы оба прокляты Мейв.

Я стояла, глядя на него, и в голове был полный ахтунг.

Это нереально. Это бред. Это...

Это правда.

Золотое внутри шептало — довольное, сытое, уже планирующее следующий раз.

Наш. Король. Сила. Вкусно. Ещё хотим.

— Тогда что ты предлагаешь? — огрызнулась я, пытаясь вернуть хоть каплю контроля над ситуацией. — Потому что, судя по твоим словам, варианта два: я убью тебя или ты сойдёшь с ума. Отличный выбор, спасибо.

— Есть третий вариант.

— Какой?

— Мы найдём способ разорвать связь.

Я фыркнула.

— Как? Гуглом? Или у вас тут есть волшебная библиотека с разделом "Как не убить своего фейри-короля за три простых шага"?

Рован усмехнулся — настоящая, быстрая улыбка, и от этого что-то болезненно сжалось в груди.

— Почти угадала. Древние тексты. Забытые знания. Лианан ши существовали тысячелетия. Кто-то должен был найти способ.

— И ты уверен, что...

— Нет, — честно ответил он. — Но я попробую. Потому что альтернатива — смерть. Моя или твоя.

Где-то позади раздался недовольный голос:

— Ваше Величество, это безумие. Лианан ши слишком опасны. Её нужно изолировать, запереть, или лучше сразу же...

— Закончи это предложение, Элион, — прорычал Рован, — и клянусь всеми богами Подгорья, я лично вырву тебе язык и скормлю воронам.

Тишина.

Потом тихий шорох — кто-то поспешно отступил.

— Слушайте мой приказ, — произнёс Король, и голос гулко отразился от стен. — Мейв О'Коннор — гостья Осеннего Двора под моей личной защитой. Любой, кто посмеет причинить ей вред или даже неуважительно на неё посмотреть, ответит передо мной.

Пауза.

— Она останется во дворце. В покоях рядом с моими под охраной.

Кто-то ахнул.

Я нахмурилась.

— Рядом с твоими? — переспросила я тихо. — Это... хорошая идея?

Рован посмотрел на меня, и усмешка тронула губы.

— Нет, — честно ответил он. — Вероятно, худшая из всех, что у меня были. Но метка... — Его взгляд скользнул вниз, к своему поясу, и я поняла, о чём он. — Метка не даст мне держаться подальше. Лучше держать тебя близко. Под контролем.

— Чьим контролем? — усмехнулась я. — Твоим или моим?

— Увидим, — произнёс он тихо, и обещание в этих словах заставило низ живота сжаться.

О боги. Я в полной заднице.

— Стража, — голос стал холоднее, маска короля вернулась — проводите мисс О'Коннор в её покои.

— И да, Мейв. Без глупостей. С этой минуты ты не пытаешься сбежать и не замышляешь ничего гнусного. Носишь перчатки за пределами своей комнаты и не касаешься моих подданных. — Пауза. — Если попробуешь применить свою силу, будешь незамедлительно наказана. Надеюсь, тебе всё понятно?

Что-то болезненно сжалось в груди.

— Кристально, Ваше Величество, — процедила я сквозь зубы.

Стража шагнула вперёд — двое высоких воинов, державшихся на почтительном расстоянии. Как от чумной. Они повели меня к выходу, придворные стремительно расступались. Я дошла до дверей тронного зала и обернулась.

— Когда проклятие будет разрушено, — голос прозвучал ровнее, чем я чувствовала, — ты меня отпустишь?

Тишина. Янтарные глаза встретились с моими. Секунда. Две. Вечность.

— Да, — ответил он. — Отпущу.

***

Стражи вели меня по коридорам дворца — держась на расстоянии трёх шагов, словно я была диким зверем.

Коридоры были почти пусты. Слишком пусты для этого времени суток.

Специально очистили от меня? Каким-то магическим оповещением?

Я горько усмехнулась."Лианан ши идёт. Освободите коридоры. Не приближайтесь."

Стражи проводили меня в новые покои, на три этажа выше предыдущих, с огромной спальней, гардеробной размером с мою квартиру в Дублине, и балконом с видом на лес.

И с дверью, соединяющей мои покои с соседними. С королевскими покоями.

Охренеть.

— Миледи, — произнёс старший стражник уважительно, — Его Величество приказал удвоить охрану. Мы будем у дверей круглосуточно. Если понадобится что-то...

— Всё понятно, спасибо, — устало кивнула я.

Они ушли, а я осталась одна.

В покоях, соединённых с комнатами короля фейри, который теперь был связан со мной проклятой связью.

Короля, сила которого была для меня как наркотик.

Короля, голос которого обещал вещи, от которых колени становились ватными.

Я подошла к зеркалу, глядя на своё отражение.

Чёрные волосы растрепались. Сизо-голубые глаза горели слишком ярко. Щёки пылали.

Где-то за соединяющей дверью раздался звук — шаги, хлопок закрывшейся двери, тихое проклятие на древнем языке фейри.

Рован.

Золотое внутри встрепенулось, потянулось к нему через стену.

Близко. Наш. Хотим.

Я стиснула зубы, сжимая запястье до боли.

Контроль. Мне нужен контроль.

***

Я не спала.

Не могла.

Лежала в огромной постели под шелковыми простынями цвета осенних листьев, уставившись в потолок, где в полумраке мерцали резные узоры — переплетенные ветви, листья, руны, которые тускло светились золотом.

За стеной было тихо. Слишком тихо.

Но я чувствовала его.

Присутствие. Жар. Близость, которая давила на грудь, въедалась под кожу, шептала о вещах, которые я отчаянно пыталась игнорировать.

Золотое внутри потягивалось — сонное, сытое, довольное. Оно выпило силу того придворного мага, и теперь дремало, свернувшись клубком где-то под сердцем. Но даже во сне оно чувствовало Рована за стеной. Тянулось. Мурлыкало.

Близко. Наш. Скоро возьмем.

— Заткнись, — прошипела я в пустоту.

Золотое не заткнулось. Только довольно хихикнуло.

Я села, откинув одеяло. Ноги коснулись холодного пола — приятный контраст с жаром, пылающим внутри. Подошла к балкону, распахнула тяжелые стеклянные двери.

Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, пахнущий яблоками, корицей и чем-то дымным. Я вышла на балкон, босиком ступая по каменным плитам, и прислонилась к резным перилам.

Вид захватывал дух.

Лес раскинулся внизу — бескрайний, величественный, залитый светом трех лун. Деревья светились изнутри — стволы пульсировали мягким золотым и багряным сиянием, листья переливались всеми оттенками огня. Где-то между ветвями мелькали огоньки — маленькие, танцующие, как блуждающие огни.

Или фейри. Малые фейри, которые танцуют по ночам.

Река петляла серебристой лентой вдали, отражая лунный свет. Горы возвышались на горизонте — темные силуэты на фоне звездного неба.

Красиво.

Так чертовски красиво, что больно смотреть.

И так чертовски чуждо.

Это не мой мир. Не мое место. Я здесь чужая. Смертная среди бессмертных. Хищник, о котором я даже не знала.

Лианан ши.

Слова звучали в голове, как приговор. Как проклятие. Как клеймо.

Я навредила тому магу. Ну, почти. Пила его силу, пока не разорвали связь.

А если бы не разорвали?

Золотое ответило — мягко, почти ласково:

Тогда бы взяли всё. До последней капли. Он был вкусный. Сильный. Мог бы продержаться дольше.

Желудок скрутило от отвращения. К золотому. К себе.

— Я не монстр, — прошептала я в ночь.

Золотое хихикнуло.

Ещё нет. Но станешь. Все становятся. Когда голод становится сильнее.

— Нет.

Да.

— Я найду способ избавиться от тебя, — пообещала я, сжимая перила до боли. — Разорву эту проклятую связь. Вернусь домой. Стану обычной. Человеком.

Пауза.

Потом золотое произнесло — тихо, почти жалостливо:

Ты никогда не была человеком, Мейв. Просто не знала об этом.

Слова ударили больнее пощечины.

Потому что это была правда.

Я всегда была... другой. Холодной. Отстраненной. Не чувствующей то, что должна была чувствовать. Эндрю называл меня «ледяной королевой». Коллеги — «бизнес-акулой без сердца». Друзья... у меня не было друзей. Были знакомые. Контакты. Люди, с которыми выгодно поддерживать связь.

Но никого близкого. Никого, кто бы знал меня настоящую. Потому что я сама себя не знала. А теперь знаю. И это... хуже.

Воздух за спиной изменился. Потеплел, сгустился. Наполнился запахом корицы и дыма.

Золотое внутри взвыло, рванулось вперед — жадно, требовательно.

ОН. ЗДЕСЬ. НАШ.

Я замерла, сжимая перила так сильно, что костяшки побелели. Не оборачиваясь. Не желая оборачиваться.

Потому что если обернусь — увижу его. А если увижу...

Молчание растянулось тяжелое и давящее. Наполненное тем, о чем ни один из нас не решался сказать вслух.

Потом — тихий звук. Шаг. Еще один.

Он вышел на балкон.

Я чувствовала его взгляд на себе. Жгучий. Тяжелый. Скользящий по обнаженным плечам, спине, ногам, которые виднелись из-под короткой ночной рубашки.

Изучающий. Голодный.

Золотое мурлыкало, тянулось к нему через пространство — невидимыми нитями, жаждущими прикосновения.

Я медленно обернулась.

И сердце пропустило удар.

Рован стоял в дверном проеме — босиком, в одних мягких штанах, сидящих на бедрах слишком низко. Торс обнажен — резной пресс, широкие плечи, руки, где мышцы перекатывались под кожей даже в покое. Волосы растрепаны, падают на лицо медными прядями.

А на груди, животе, руках — руны. Светящиеся тускло золотом и багрянцем, пульсирующие в такт сердцебиению.

Но хуже всего были глаза — полные голода, который заставлял все внутри сжаться и расплавиться одновременно, и еще — осуждения, гнева, обвинения.

Ты сделала это со мной. Ты пометила меня. Обрекла.

А под всем этим — боль, сырая, невыносимая.

И я все равно хочу тебя. Даже зная, что ты убьешь меня.

Мы смотрели друг на друга через балкон. Лунный свет окутывал его серебром, делая почти неземным — фейри, богом, чем-то слишком прекрасным для этого мира.

Я вскинула подбородок. Скрестила руки на груди — защитный жест, барьер между нами.

И посмотрела на него взглядом, который говорил громче слов:

Ты сам виноват. Нечего было в Самайн меня трогать. Вам, мужикам, лишь бы потыкать — а потом разгребай последствия.

Что-то мелькнуло в его глазах. Гнев? Боль? Признание?

Челюсти сжались. Ноздри раздулись. Руки сжались в кулаки — так сильно, что я увидела, как побелели костяшки даже в лунном свете.

Он сделал шаг назад. Потом еще один.

Золотое внутри завыло от протеста, рвалось вперед, царапалось, требовало остановить его, притянуть, взять.

Но я стояла неподвижно. Руки скрещены на груди. Подбородок задран. Взгляд холодный.

Рован замер, последний раз окинул меня печальным взглядом, потом развернулся и ушел.

Дверь закрылась за ним — тихо, почти беззвучно.

Но эхо разнеслось по моим костям.

Я осталась одна на балконе. Под тремя лунами. С жаром между ног и холодом в груди.

И с проклятием, которое пожирало изнутри нас обоих.

***

Утро пришло с мягким стуком в дверь.

Я открыла глаза — красные от бессонной ночи, тяжелые, словно их посыпали песком. Тело ныло. Голова раскалывалась. А между ног все еще пульсировало предательское, постыдное тепло — воспоминание о его голосе, его дыхании на моей шее, его пальцах, которые почти...

Я зажмурилась, прогоняя образы.

— Миледи? — донесся тихий голос снаружи. — Можно войти?

Я села, натягивая одеяло до подбородка. Шелковая ткань была прохладной против разгоряченной кожи.

— Да.

Дверь открылась, впуская утренний свет — золотистый, теплый, пахнущий осенней листвой и дымом очагов.

Девушка вошла — та самая служанка с оленьими рогами, которая помогала мне вчера. В руках она несла поднос с едой — виноград, яблоки цвета заката, хлеб с маслом, кувшин с чем-то дымящимся, от чего пахло корицей и медом.

Мой желудок предательски заурчал.

— Доброе утро, миледи, — произнесла она, не поднимая глаз. Голос был мягким, почти робким. — Его Величество приказал принести вам завтрак. И... — Она запнулась, пальцы нервно сжали край подноса. — И вот это.

Она поставила поднос на столик у кровати и достала из кармана фартука небольшую коробочку — деревянную, резную, покрытую рунами, которые переливались в утреннем свете бронзой и золотом.

Я нахмурилась, глядя на коробку.

— Что это?

— Перчатки, миледи, — ответила девушка тихо, все еще не поднимая взгляд. — Его Величество приказал, чтобы вы носили их постоянно. Для... безопасности.

Её пальцы дрожали, когда она открывала коробочку.

Внутри, на подушке из темно-красного бархата, лежали перчатки — тонкие, из черной кожи, настолько мягкой, что она казалась живой. По костяшкам пальцев вились серебряные руны — изящные, хищные. По запястьям шла тонкая вышивка золотыми нитями — осенние листья, переплетенные с шипами.

Красивые.

Смертельные.

Золотая клетка из мягкой кожи.

Я взяла одну перчатку, рассматривая. Кожа была теплой под пальцами, почти живой. Руны светились тускло — защитные символы, судя по форме. Или запечатывающие?

— Они блокируют вашу силу, миледи, — добавила служанка тихо, и я услышала в её голосе что-то еще. Облегчение? Страх? — Руны созданы специально королевским магом. Пока вы носите их, ваша... способность будет запечатана при прикосновениях. Вы сможете касаться фейри, не причиняя им вреда.

Или они не смогут причинить вреда мне.

Я медленно натянула первую перчатку. Кожа легла на руку идеально — словно их шили специально под меня, замеряя каждый изгиб пальцев, каждую складку кожи. Руны вспыхнули ярче, согрелись — почти обожгли — потом погасли, оставив после себя легкое покалывание.

И я почувствовала это.

Золотое внутри зашипело, дернулось вперед — и наткнулось на барьер. Невидимый. Непробиваемый. Как стена из льда между мной и моей силой.

Руны блокировали мою способность высасывать жизнь через прикосновение.

Я натянула вторую перчатку, чувствуя, как барьер усиливается. Золотое взвыло, царапая изнутри, но не смогло пробиться.

Я в ловушке. В собственном теле.

Я сжала пальцы в кулаки, глядя на серебряные руны на костяшках.

— Умно, — произнесла я вслух. — Король ничего не оставляет на волю случая, верно?

Служанка вздрогнула от моего тона, но кивнула.

— Его Величество... заботится о безопасности всех в замке, миледи.

Включая себя самого.

Я усмехнулась — резко, без веселья.

— Конечно. Не хочется, чтобы опасная лианан ши высосала жизнь из его придворных. Или из него самого. — Пауза. — Хотя поздно. Я уже пометила его.

Служанка побледнела еще сильнее. Её взгляд метнулся к двери, словно она хотела сбежать.

Я наклонила голову, изучая её.

— Ты меня боишься? — спросила я тихо.

Девушка замерла. Пальцы сжали край фартука так сильно, что костяшки побелели.

Молчание растянулось.

Потом она медленно — очень медленно — подняла взгляд.

Глаза у неё были карими, с золотыми искорками. Оленьи. Мягкие. Но в них я увидела правду.

— Да, миледи, — ответила она тихо. — Боюсь.

Честность.

Сырая. Болезненная.

Что-то кольнуло в груди.

— Но, — добавила девушка, и голос дрогнул, — я боюсь многих в этом замке. Королей. Лордов. Фейри с древней магией, которые могут убить меня одним словом. — Пауза. — Вы не хуже их, миледи. И Его Величество верит, что вы не причините вреда намеренно. — Еще одна пауза, и она почти улыбнулась. — Поэтому я тоже верю.

Слова ударили сильнее, чем я ожидала.

Рован в меня верит.

Я сглотнула, отводя взгляд.

— Спасибо, — произнесла я хрипло. — За честность.

Служанка кивнула, отступая к двери.

— Его Величество ждет вас в Архивах, миледи, — произнесла она мягче. — Когда будете готовы, я провожу вас.

— Архивах? — переспросила я, поднимая взгляд.

— Да, миледи, — кивнула девушка. — Хранилище под замком. Там... — Она запнулась, подбирая слова. — Там собраны все знания Осеннего Двора за последние десять тысяч лет. Свитки, гримуары, запретные тексты. То, что хранится в темноте и тишине веками.

Десять тысяч лет знаний.

Боги.

Холодок пробежал по спине — не от страха, а от предвкушения.

Если где-то и есть ответ, как разорвать связь лианан ши, то там.

— Его Величество работает там с ночи, — добавила служанка тихо, и что-то промелькнуло в её глазах. Беспокойство? — Со своими советниками и учеными. Они ищут... — Еще одна пауза. — Ответы.

Что-то болезненно сжалось в груди.

Он не спал.

Всю ночь после того, как ушел с моего балкона — измученный, голодный, истерзанный — он не спал.

Не лежал в постели, проклиная меня. Не упивался вином, пытаясь забыть. Он искал способ спасти нас обоих.

Пока я лежала здесь, злясь на него. Ненавидя его. Желая его.

Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как руны на перчатках нагреваются.

— Дайте мне десять минут, — произнесла я, отбрасывая одеяло. Прохладный воздух коснулся разгоряченной кожи, и я поежилась. — Я оденусь.

— Конечно, миледи, — кивнула служанка, отступая. — Я подготовила для вас платье. Простое, удобное. Архивы — пыльное место, не подходящее для шелков и бархата.

Она кивнула на кресло у окна, где лежало платье — темно-зеленое, из плотной ткани, с длинными рукавами и высоким воротом. Практичное. Почти монашеское. Хорошо. Меньше соблазна.

***

Десять минут спустя я была готова.

Платье сидело хорошо — плотно облегало талию, но не стесняло движений. Рукава закрывали руки до запястий, скрывая перчатки. Волосы я собрала в простой хвост.

Никакой косметики. Никаких украшений.

Просто я.

Холодная. Расчетливая. Готовая к войне.

Служанка и двое стражников проводили меня по коридорам — длинным, извилистым, уводящим все глубже под замок. Факелы на стенах горели тусклым светом. Воздух становился прохладнее, пахло пылью и старой бумагой.

Мы спустились по узкой каменной лестнице и вышли к массивной двери.

Резная. Покрытая рунами. Запечатанная магией.

Служанка коснулась двери ладонью, прошептала что-то на языке, которого я не знала.

Руны вспыхнули. Дверь медленно открылась. И я увидела Архивы.

***

Огромный зал, уходящий вглубь настолько далеко, что конца не было видно. Потолок терялся в темноте где-то высоко. Стены были покрыты стеллажами — от пола до потолка — набитыми книгами, свитками, фолиантами, гримуарами.

Тысячи. Десятки тысяч.

Факелы горели тусклым светом, отбрасывая длинные тени.

А между стеллажами двигались фигуры — фейри в длинных одеждах.

Ученые. Советники. Архивариусы.

Одни носили робы глубокого бордового цвета с широкими рукавами, расшитыми золотыми рунами по краям — символами знания и памяти. Капюшоны были откинуты, открывая лица, склоненные над древними фолиантами.

Другие были одеты в более темные одежды — почти черные, с высокими воротами и серебряной вышивкой на груди в виде дубовых листьев и переплетенных корней. На поясах висели кожаные сумки, набитые свитками и перьями.

Один фейри — высокий, с седыми волосами до плеч — носил робу цвета осенней листвы, украшенную медными пряжками и цепочками, к которым были прикреплены крошечные стеклянные флаконы с мерцающими жидкостями. Алхимик, судя по запаху трав, который тянулся за ним.

Другая — женщина с острыми чертами лица и белоснежными волосами — была облачена в строгое платье стального цвета с длинными узкими рукавами и высоким воротником, напоминающим доспехами. На груди вышит символ раскрытой книги, пронзенной мечом. Хранительница запретных знаний.

Все они двигались бесшумно, словно тени — склонялись над столами, листали пожелтевшие страницы, шептали друг другу на древних языках, которые я едва различала.