Kitobni o'qish: «Америка глазами эмигранта. Том 1»

От автора

Это сборник статей об Америке, опубликованных в русскоязычной прессе США и Великобритании, в частности – в «Русском Базаре» (Нью-Йорк), в журнале Seagull (Балтимор) и в глянцевом журнале New Style (Лондон), где на протяжении многих лет я вела рубрики Unknown America и «Путешествия по Америке». И параллельно, в более широком диапазоне – о различных аспектах американской действительности. Статей набралось так много, а соответственно – и информации, заложенной в них, что возникло желание донести их до читателя не в разрозненном, а в таком вот, скомпонованном виде.

Предлагаемые мною обзоры представляют собой взгляд на Америку не снаружи, а как бы изнутри, но со свежим, эмигрантским восприятием, и в этом, как мне кажется, их преимущество.

Поскольку сама я вот уже более 20 лет живу в Калифорнии, то и начну, пожалуй, с достопримечательностей и особенностей Золотого Штата, наиболее полно мною освоенных, посвятив ему первую из двух книг. А во второй пройдусь по остальным штатам – с Запада на Восток, выделяя то, что, на мой взгляд, заслуживает внимания.

Надеюсь, сборник поможет читателю расширить свои представления не только о природных феноменах Америки, но и о ее обитателях, о своеобразии и взаимоотношениях различных этнических групп, об американцах в целом, поможет увидеть эту непростую для понимания страну непредвзято и под разным углом зрения.

КАЛИФОРНИЯ

1
Каким мне увиделся Лос-Анджелес

Став в 1994 году жителем «столицы мирового кинематографа», я, естественно, ожидала, что попадаю в суперсовременный город с небоскребами и всеми его мыслимыми и немыслимыми совершенствами, а столкнулась, в первую очередь, с парадоксальным «безархитектурьем». Нет, конечно, помпезных небоскребов, шикарных (и не очень) вилл, красиво оформленных «шапинг центров», сумасшедших фривейных развязок в Городе Ангелов, как и повсюду в Штатах, хватает. Но наряду с ними тянутся бесчисленные и бесконечные улицы, окаймленные лишь подобием домов, этакими полугаражами-полусараями, отличить которые друг от друга можно разве что по вывескам обосновавшихся в них лавчонок. Плоские, посыпанные гравием крыши с фасада стыдливо задекорированы ложными козырьками, да и то не везде. Улицы эти настолько безлики, что невозможно бывает запомнить и найти место, в котором уже не раз побывал. Ориентир один – их названия.

И это не гетто, не обиталище бедноты, а основное лицо Лос-Анджелеса за пределами центральных улиц и пары-тройки «беверли хиллсов». Та самая одноэтажная Америка. В ней нет фонтанов и водоемов, при здешнем-то знойном климате, нет ни скульптур, ни монументов – одни лишь торговые рекламы на щитах.

Что же касается даунтауна – делового центра Лос-Анджелеса, то многие годы горожане предпочитали обходить его стороной. Его прекрасные здания, заброшенные и ветшающие, были оккупированы хомлессами всех мастей, наркоманами и уличными бандами. В дневные часы там еще функционировали разношерстные мелкие и крупные фирмы. А после пяти улицы пустели, и даже полиция туда не рисковала соваться. В первые годы эмигрции мой младший сын работал в одной такой фирме и рассказывал, что выстрелы и нападения посреди бела дня там были делом привычным.

Правда, последнее время наметилась тенденция отвоевания даунтауна у бездомных. Реставрируются уже существующие здания, строятся новые. В частности, с началом века там появился суперсовременный Концертный зал им. Уолта Диснея, а совсем недавно открылся еще более модерновый музей современного искусства The Broad. (Я расскажу о нем в главе: «Эли Брод и его музеи».)

Но речь сейчас не о даунтауне, а о жизни города в целом. В нем не увидишь таких привычных и желанных нам с детства праздничных оформлений улиц и площадей. То есть они есть, но поскольку все здесь – и дома, и офисы – частное, то и украшают свою собственность (на Рождество, на Хэллоуин) кто во что горазд и в основном – дешевым ширпотребом из магазинов Target или Kmart.

Еще лет 10–15 назад на Рождество очень красиво оформлялись интерьеры в моллах (торговых центрах) – чтобы приманивать покупателей. А потом началась всеамериканская травля христианской символики представителями других религий (в первую очередь – иудаизма). Мол, елки, звезды и Санта Клаусы оскорбляют их религиозные чувства. И тут же был введен запрет на традиционные рождественские елки в «шапинг центрах»; на пожелания Marry Cristmаs, которыми обменивались продавцы и покупатели (отныне можно говорить только Happy Holidays), на песенку «Джингл белл», на Санта Клауса с его оленьей упряжкой и неизменным «Хо-хо-хо» и т. д. Нонсенс! Особенно если учесть, что Америка возникла, как христианская страна, что и на сегодняшний день около 78 процентов ее населения исповедует христианство, а значит могла бы и постоять за свои духовные ценности.

Более того, уже много лет СМИ пугают американцев возможными терактами именно в праздничные дни, советуя сидеть дома, за плотно закрытыми дверями, отменив дальние поездки, перелеты и поздние прогулки. (А в Штатах очень принято именно на праздники собираться всей семьей, где бы кто не жил.) Американцы – народ законопослушный и внушаемый, так что в эти дни в городе особенно тихо и безлюдно.

Собственно, на улицах Лос-Анджелеса, тех, что без крупных магазинов, всегда тихо и безлюдно. Встретить прохожего – редкость, разве что совершающего утреннюю пробежку. (И если встретится, то обязательно поздоровается, скажет вам пару слов о погоде.) На многих улицах за ненадобностью даже отсутствуют тротуары.

Поскольку и телевидение на знаменательные даты никак не реагирует (гонят круглый год в новостях одну чернуху или многочасовые breaking news – преследование убегающего на машине преступника), то можно считать, что праздников нет вовсе – в нашем понимании. Хотя… есть Парад Роз на Новый Год (желающие его увидеть собираются загодя, с вечера занимая места на центральной улице Пасадины, всю ночь жгут костры и согреваются спиртным), Парад голливудских звезд, или что-то в этом роде, шествия латинос – на их национальные праздники, и еще – гейпарад на Хэллоуин по всем известной в городе геевской улице Санта Моника.

На собственно Лос-Анджелес приходится миллиона четыре жителей. Тогда как в агломерации Большой Лос-Анджелес, протянувшейся на 200 км и состоящей из нескольких, слившихся воедино небольших городов (Ирвайн, Глендейл, Сан-Бернардино, Бербанк, Пасадина, Лонг-Бич, Санта-Ана, Анахайм, Риверсайд, и т. д.) проживает порядка 20 миллионов человек.

Поскольку местность, им занимаемая, казенно говоря, пересеченная – горами, ущельями, руслами сухих рек, то из одного пункта Большого Лос-Анджелеса в другой фривей порой бежит среди дикой природы, что поначалу кажется очень странным и непривычным: вроде как и город, и не город. Кстати, селиться на склонах холмов, а то и на их вершинах здесь считается особым шиком – повыше от городского шума и грязного воздуха. (Хотя последние десятилетия воздух в перенасыщенном транспортом Лос-Анджелесе грязным не назовешь. С этой напастью властям удалось справиться.)

Несмотря на то, что мы живем теперь в двух шагах от таких всемирно известных гигантов, как Warner Bros, The Walt Disney, Universal Studios, что с нашего патио днем просматривается гнездо небоскребов даунтауна, а вечером – огни Юниверсал, наша Homeowners Association разместилась на склоне дикой горной гряды Сан-Габриэль, окантовывающей с севера долину Сан-Фернандо, в которой лежит Бербанк с его киностудиями.

Обитатели дикой природы сами приходят к нашему порогу. По ночам вокруг воют койоты и ухает филин с высокой сосны, над крышей; на крыльце греются ящерицы; прожорливые белки дочиста объедают фрукты с посаженных мною деревьев; семейство очаровательных оленей (а то и целое стадо, этак в дюжину голов) регулярно наведывается, чтобы обглодать все наши розы и прочие съедобные цветы. Пару раз, выйдя на крыльцо, я наталкивалась на деловито трусившую в двух шагах от меня рысь. А к соседям на backyard забредают даже горные львы.

Такая экзотическая картинка характерна практически для любого «спального» района Лос-Анджелеса, даже если рядом нет гор. Потому что в периоды жестокой засухи голодные звери рыщут повсюду, а еноты преспокойно живут на деревьях в городских частных садах. Американцы любят животных, не трогают их, а то и подкармливают (как мы – оленей, хлебом и фруктами), и дикие звери соответственно чувствуют себя среди людей вполне комфортно и ничего не боятся. Один олененок, приходивший к нам за подачками еще со своей мамой, вырос на наших глазах в красавца-самца с большими рогами. Он ест практически с рук, целыми днями лежит на лужайке перед нашей дверью, а в жару я даже устраиваю ему душ из шланга. Вот только отучить его объедать цветы никак не удается.

В нескольких десятках миль от нас плещется гигантский Тихий океан. От одного сознания, что он простирается от ног твоих на половину земного шара, дух захватывает. А если сесть в машину и проехать немного на восток, попадешь в бескрайние, пропитанные зноем пустыни – Мохаве, Долину Смерти, Сонору. Ветры по очереди приносят в город то влажное дыхание океана, то холодную свежесть Аляски, то изнуряющий, нездоровый зной пустынного суховея Санта-Ана. И только дождя, так докучавшего там, на Родине, здесь иногда приходится ждать годами.

Такова вкратце специфика Столицы мирового кинематографа с позиций его рядового и, увы, немолодого жителя. Последнее – к тому, что молодежь всегда найдет себе развлечения: в дискотеках, в ночных клубах, в барах, кинозалах. Но я ведь не об этом. Культурный голод, например, удается частично усмирять за счет каналов московского телевидения.

2
Смоляные ловушки Города Ангелов

В Лос-Анджелесе, наряду с описанным выше рутинным существованием, есть множество чудес, только ему присущих. И одно из них – Смоляные ловушки, о которых я и хочу рассказать.

Как-то раз местному отделению полиции, LAPD, расследовавшему дело об очередном убийстве, показалось, что недостающие вещдоки находятся у них под носом – на дне водоема La Brea Tar Pits. Поверхность этой крохотной, с виду неопрятно грязной лужи, словно по недоразумению сохраненной в самом центре города, покрыта маслянистым черным налетом. Время от времени она вспучивается огромным зловещим пузырем, переливающимся всеми цветами радуги, а то и издает странные, утробные звуки. Туда-то и надумало LAPD запустить своего сотрудника – профессионального аквалангиста-ветерана Дэвида Маскаренаса.

Вроде бы ничего особенного. Но дело в том, что это очень опасное место, в котором с доисторических времен находили свою погибель десятки тысяч животных. И хотя озерцо у всех на виду, никому даже в голову не могло бы придти переступить за вязкую береговую кромку смертоносного омута, не то что туда нырнуть.

Что означает La Brea Tar Pits? И Brea, и Tar переводятся как «смола», в первом случае с испанского, во втором – с английского. А pit – небольшая яма, западня, колодец, шурф, шахта… Следовательно – «Смоляные ямы-ловушки». Чтобы понять, насколько беспрецедентно геройский поступок совершил аквалангист LAPD, нужно заглянуть в прошлое.

Сразу оговорюсь, что до него один-единственный – за всю историю колумбовой и доколумбовой Америки – «смельчак» все же нашелся. Им был всемирно известный культурист, звезда Голливуда и бывший «двукратный» губернатор Калифорнии Арнольд Шварценеггер. Разумеется в маслянистые воды таинственного омута он погрузил свое тогда еще богатырское тело не из любознательности, а для съемок фильма Last Action Hero. Но то была больше имитация, иллюзия, основанная на киноэффектах. Кстати, сие гиблое место многократно обыгрывалось Голливудом. Помимо названного – в таких фильмах, как Volcano, Miracle Mile, 1941, Burn Hollywood Burn и других.

Итак, «Смоляная ловушка» сохраняется в первозданном виде несколько десятков тысяч лет. О ее мрачной славе напоминает скульптурная композиция в натуральную величину, запечатлевшая семью мастодонтов. На берегу замерли самка с детенышем, тревожно и беспомощно наблюдая за тем, как на их глазах гибнет засасываемый коварной топью самец.

Это страшное место находится не где-нибудь на безлюдном заброшенном пустыре, а на одной из основных и самых известных улиц Лос-Анджелеса – бульваре Уилшир, в той части, где бульвар проходит через самый центр города и зовется Miracle Mile. «Миля чудес» – деловой, престижный и очень красивый район. Он заполнен небоскребами, бутиками, офисами, ресторанами, ночными клубами, кинотеатрами и музеями, включая те, что находятся на территории Смоляных Ям – LaCMA и Ранчо Ла-Брея, филиал Палеонтологического музея графства. Попутно замечу, что бульвар Miracle Mile, прозванный американскими Елисейскими полями, создавался как район будущего, с максимально удобной для развития автотранспорта инфраструктурой, став эталоном, градостроительной моделью для всей страны.

И вот именно здесь, в центре суперсовременной части мегаполиса, в самом сердце одного из крупнейших городов мира находится этакая язва истории – окно, портал, пуповина, связующая нас – напрямую! – с чревом Земли и с ее канувшим в Лету прошлым.

Когда-то океан, который некому еще было назвать ни «Мировым», ни «Тихим», походя трудился над созданием природного топлива для будущего бесшерстного, а посему зябкого человечества. То есть для нас с вами. Перерабатывая тонны оседавшего на дно отмирающего планктона, он создавал предпосылки для преобразования этой массы в жидкую сырую нефть, заполнявшую шельфовые и прибрежные подземные емкости.

Эпохи сменяли одна другую. На просторах нынешней Калифорнии процветали богатая флора и фауна. На смену мегаящерам пришли более близкие нам млекопитающие. К тем временам нефти под Калифорнией образовалось так много, что она начала то тут, то там просачиваться на поверхность: в горах, вдоль берегов океана – в местах, где печально известный тектонический разлом Сан-Андреас создавал для нее лазейки и щели.

Индейцы давно научились использовать эту загустевающую вязкую массу в своем быту – делали украшения, обмазывали, с целью водоизоляции, каноэ и посуду. Шаманы раскрашивали ею себе лица, приписывая дарам земных недр таинственные свойства. Вдовы делали то же самое, только в знак скорби.

Под нынешним Лос-Анджелесом, на глубине 300 м, разлеглось целое подземное море нефти или чего-то ей подобного, известное, как Salt Lake Oil Field. На Уилшире по сей день сохраняются природные, похожие на капиллярную сеть, скважины или каналы с выходом наружу, сквозь которые поднимается содержимое подземного резервуара. Его называют по-разному: жидкий асфальт, битум, нефть, смола… Отсюда и «Смоляные Ямы». И таких каналов в La Brea Tar Pits ни много, ни мало – целых 100 штук.

Достигнув поверхности, «смола» густеет, делается вязкой и липкой. По свойствам и коварству она не уступает болотной трясине, поскольку к тому же смешана с водой и пузырящимся метаном. Грязь от ливневых дождей и палые листья маскируют места ее выхода, внешне ничем не отличающиеся от твердой почвы. Вот тут-то и начинается самое трагическое…

Неосторожные обитатели древнего мира, попадая в такую смоляную ловушку, становились ее жертвами, поскольку шансов выбраться не было никаких. Чем больше движений делало несчастное животное, тем глубже оно увязало. И что интересно, на одного травоядного приходился как минимум десяток жертв-хищников. Скорее всего, завидев беспомощно барахтающееся живое мясо, они стаей бросались на легкую добычу. И разделяли с ней ее участь.

Происходило это в основном летом, когда смола особенно размягчалась от жары. (Ее температура достигала 140 градусов по Фаренгейту.) Загрузившись очередной порцией погибших животных, смоляная ловушка засасывала ее внутрь, «переваривая» шерсть, кожу и мясо. А вот кости, пропитываясь нефтью, как бы консервировались и прекрасно сохранялись. В холодное время года поверхность ям затвердевала, усыпляя бдительность животных, а к лету все начиналось снова. Из года в год, из тысячелетия в тысячелетие смоляные ямы являли собой многослойное кладбище доисторических животных, буквально нашпигованное их костями.

Самое раннее письменное упоминание о La Brea Tar Pits запечатлено в дневнике францисканца, Отца Креспи, прибывшего в Калифорнию в 1769 году с экспедицией Гаспара де Портолы – первого испанского губернатора Калифорнии. «Мы увидели несколько больших болот какого-то вещества, – записано в дневнике, – похожего на жидкую смолу вперемешку с водой, которое кипело и пузырилось». Данная запись стала указующим перстом на наличие нефти в Западной Америке. И принялись цивилизованные переселенцы повсюду дырявить землю и выкачивать «черное золото». Первые рисунки и фотографии тех лет – сплошной лес нефтяных вышек.

Где-то в начале 1850-х два брата Хэнкок – юрист и землемер, перебравшись в Южную Калифорнию с Восточного побережья, купили здесь ранчо Ла Бреа в 4400 акров. Оказалось, что приобретенная ими земля не только лежала на нефтяной подушке, но и была нашпигована останками давно вымерших животных. В начале ХХ века капитан Аллан Хэнкок, унаследовавший от отца Смоляное Ранчо, начал бурить свою собственность – его скважины давали 4 млн баррелей нефти в год. А заодно и вытаскивать разрозненные кости былых обитателей континента – более 500 тысяч останков за десять лет.

Вокруг ранчо фантастически быстрыми темпами разрастался город, обступая его со всех сторон. Хэнкок, несказанно разбогатевший на нефти и недвижимости, в конце концов отдал предпочтение городской жизни, построив себе на углу Уилшир и Вермонта роскошный особняк в стиле итальянского Ренессанса, с витражами и фресками, с просторной библиотекой, музыкальным салоном, залом приемов и пр. Попутно Хэнкок-младший финансировал строительство первого здания Университета Южной Калифорнии у себя под боком. Его особняк оказался таким образом на территории студенческого городка. Он сохраняется по сей день как мемориальный музей Хэнкока и зал приемов.

Ту часть своего ранчо, на которой находилась целая сотня смоляных ям, Аллан Хэнкок безвозмездно передал графству Лос-Анджелес. На этом месте был разбит парк, унаследовавший в знак признательности горожан его имя – Hancock Park. А рядом со смоляными ямами открыли Музей Ранчо Ла-Брея – George C. Page Museum of La Brea Discoveries.

Внутри музея не только собраны все бесценные находки с Ранчо, но и постоянно функционирует лаборатория, куда поступают для чистки, сортировки и классификации извлекаемые из ям фрагменты скелетов доисторических животных. Лаборатория от общего зала отделена стеклянной стеной, и посетители музея могут свободно наблюдать за работой специалистов. И даже принять при желании участие в выемках, которые продолжаются по сей день.

Разнообразие окаменелостей, найденных в смоляных ямах, поражает. Учеными было идентифицировано более 650 разновидностей животных и растений последнего периода эпохи Плейстоцена – млекопитающие, птицы, грызуны, амфибии, рыбы, моллюски, насекомые. Среди более 30 видов млекопитающих грозные саблезубые тигры, гигантские короткомордые медведи, пещерные львы, дикие лошади, древние бизоны, западные верблюды, американские лошади, ламы, 6-метровые ленивцы, шерстистые колумбийские мамонты с лихо закрученными бивнями, мастодонты с горизонтально растущими бивнями пятиметровой длины, и так далее. Одних только скелетов саблезубого тигра было извлечено больше 2 тысяч. А ужасных волков (Canis dirus) – больше 3 тысяч. (Доисторический волк – самый крупный представитель семейства псовых, за что и был наречен «ужасным».)

Радиометрическое датирование, проведенное в Калифорнийском университете, показало, что наибольший возраст извлеченных окаменелостей 38 тысяч лет. Из ста смоляных ловушек La Brea Tar Pits в активной разработке сегодня продолжает оставаться одна – Яма 91. Ее размер 28 на 28 футов, а глубина 14 футов. Ямы-ловушки находятся прямо в траве газонов уютного тенистого парка Хэнкока, и даже – во дворах и в гаражах окрестных жителей.

Два летних месяца в году, когда «асфальт» в Яме 91 размягчается сам собой (как и тысячи лет назад), ученые приступают к выемке все новых и новых экспонатов. Чем глубже слой, тем древнее. Ямы эти – материальное наглядное пособие истории, естественным путем рассортированное в хронологической последовательности. Так злые шутки природы обернулись для палеонтологов манной небесной, щедрым подарком судьбы.

Среди свыше миллиона извлеченных костей лишь один раз были обнаружены останки древнего человека. Видимо уже тогда наши предки отличались умом и осторожностью. Той единственной двуногой жертвой, угодившей в ловушку 9 тысяч лет назад, оказалась женщина. (Ее реконструированный по скелету облик можно увидеть в музее).

Озерцо на территории парка Хэнкока, в которое рискнул нырнуть аквалангист – одна из 100 смоляных ям Ла Брейи. Разница лишь в том, что остальные ямы лежат вровень с поверхностью, а эта прикрыта слоем воды, метров 6 глубиной. То, что сделал Дэвид Маскаренас, безусловное геройство, чтобы не сказать безрассудство. Слишком велик был риск не вернуться живым, навсегда сгинув в вязком жерле ее дна. Но, проведя час под водой, он вернулся, и рассказал о своих ощущениях:

– Мне приходилось нырять под движущиеся суда, в подводные закрытые резервуары, трубопроводы, меня опускали на дно плотин и причалов… Но это был самый безумный поступк из всех, которые я когда-либо совершал.

За время часовой охоты за уликами он, к своему удивлению, постоянно наталкивался на дне на всевозможный мусор – банки, бутылки, части механического оборудования железнодорожных поездов и даже – якорь. Края ямы были покрыты выступами загустевшей смолы, выглядевшими, как маленькие горы.

– С характерным звуком отрыжки метан вырывается наружу из остроконечных нагромождений смолы или дегтя, – рассказывал аквалангист. – Я бы назвал их цилиндрическими колоннами. Смола достаточно жидкая.

Дважды он застревал в густой студенистой смоле на дне озера и весь, включая маску, был облеплен жирной грязью, полностью перекрывшей ему видимость. На нем был специальный непромокаемый комбинезон, защищающий от любых химических веществ и загрязненных вод, но токсичный метан, просачивающийся из неведомых глубин, проник под маску, вызвав головокружение и помутнение рассудка, а горло жгло огнем. После выполнения задания Маскаренас попал в больницу, где прошел курс реабилитации.

Увязая в смоле, он испытал в объятиях таинственной ямы настоящий животный страх – страх, что она засосет его, не отпустит. На расспросы журналистов Маскаренас честно ответил, что надеется уйти на пенсию прежде, чем его еще раз попросят повторить этот подвиг.

Это, самое опасное в истории полиции США подводное погружение, осуществленное к тому же в роковые для Смоляных Ям летние месяцы, было предпринято LAPD всего лишь в поисках оружия, использованного, как полагают, в громком убийстве 2011 года. Что именно Маскаренасу удалось найти, в интересах следствия не разглашалось.

3
Посланник Сатаны

Лесные пожары, или как их здесь называют, brush fire, для Калифорнии явление привычное, они вспыхивают спонтанно то тут, то там, десятками очагов за год, уничтожая всю растительность в горах, а главное – угрожая жилым массивам. А ведь в Большом Лос-Анджелесе, как впрочем и во всем штате, постройки в основном деревянные, на «спичечных» каркасах из брусьев two by four, прикрытых с двух сторон тонкими листами drywall.

Подобная тенденция в строительстве – мера вынужденная, продиктованная соображениями безопасности на случай землетрясений, благо климат позволяет. Но такие постройки являются прекрасной пищей для огня, и огромному мегаполису сгореть в одночасье ничего не стоит. Так что калифорнийцам приходится лавировать между двумя бедами – попытаться уцелеть во время землетрясения, которое не сегодня, так завтра непременно произойдет, и при этом не сгореть в огне.

Калифорния не случайно пользуется печальной славой одного из самых пожароопасных штатов Америки, в котором пожарные службы круглосуточно начеку, постоянно находятся в состоянии повышенной боевой готовности. По сути, его бы следовало называть не Золотым штатом, а Огненным.

Где-то за сутки до пожаров температура воздуха начинает резко расти, появляется горячий ветер, дующий не с океана, как обычно, а к океану, воздух становится настолько сухим, что у всех начисто пересыхают дыхательные пути. А иные так просто задыхаются. Процент влажности падает до катастрофической отметки 10-8-3-1%. Люди буквально изнывают от мигрени, аллергии, раздражительности или наоборот рассеянности и депрессии, всё делая невпопад. Прохожие двигаются как сомнамбулы, натыкаясь друг на друга, на фривеях резко возрастает число нарушений, а следовательно и аварий. И уже по одним этим признакам всем сразу становится ясно – проснулась Санта-Ана, значит жди очередных сюрпризов.

Еще в 1938 году писатель Раймонд Чандлер в своем рассказе Red Wind дал этому зловредному суховею такую характеристику: «С ночи из пустыни задул ветер. Это была сухая горячая Санта-Ана, которая врывается вниз через перевалы в горах и от которой закручиваются волосы, зудит кожа, сдают нервы. В такие вечера каждая попойка кончается дракой. Кроткие домохозяйки пробуют лезвия кухонных ножей и поглядывают на шеи своих супругов. Случиться может все что угодно.»

Это уж точно, случиться может все, что угодно, вплоть до убийств и самоубийств. Недаром в Швейцарии в период аналогичных ветров, которые там зовутся «феном», возрастает число самоубийц, а при вынесении приговора за преступления, совершенные в тот же период, фен официально выступает в роли смягчающего вину обстоятельства.

Санта-Ана несется к океану со скоростью, способной достигать 100–130 км/час, иссушая на своем пути и без того хронически страдающие от недостатка влаги дикие травы, кустарники и деревья, превращая их в идеальную пищу для огня. При этом их даже не нужно поджигать. Самовозгорание здесь дело привычное. А что происходит дальше, предугадать нетрудно – раздуваемое ветрами пламя охватывает огромные территории, покрытые полусухим кустарником. Потому здешние пожары так и зовутся: brush или bush fire. Еще недавно зеленевшие склоны гор превращаются в обугленные остовы кустов и деревьев. Но самое страшное, когда огненный зверь в содружестве с этим знойным дьяволом пустыни подбирается к жилым районам. Когда спешно готовят к эвакуации тысячи семей, а ехать некуда, поскольку на фривеях и хайвеях, скрывшихся за дымовой завесой, уже буйствует огонь.

Именно так сгорел в 1956 году прибрежный город Малибу, а в 1964 и 1977 – Санта-Барбара. Шквальный ветер разносит огонь по округе. Ежегодные калифорнийские пожары наносят штату огромный материальный и моральный ущерб. Самые, пожалуй, сильные и разрушительные бедствия ознаменовали приход к губернаторской власти Арнольда Шварценеггера. Природа устроила в его честь прямо-таки адову феерию на всю Южную Калифорнию – от Лос-Анджелеса до Мексики, перекинувшись на ее территорию, от Тихого океана до Невады, почти уже подобравшись к Лас-Вегасу.

Так что же из себя представляет эта злосчастная Санта-Ана? Что это за феномен такой? Зарождается она в районе высокогорного Великого Бассейна (Great Basin), расположенного между Скалистыми горами и Сьерра Невада. Принято ошибочно считать, что эти «ветры ведьм», как их называют, становятся горячими и сухими за счет прохождения через пустыни Мохаве и Сонора. На самом же деле здесь действуют весьма своеобразные механизмы. Санта-Ана может спонтанно возникнуть когда угодно, но чаще всего являет себя ранней весной и осенью, т. е. когда в пустынях еще преобладают низкие температуры. Стекая под воздействием сил гравитации с высокогорья в низины, холодный воздух разогревается в результате сжатия под возрастающим атмосферным давлением. Так как воздух этот уже стал сухим и горячим, воздушные массы низин, смешиваясь с ним, быстро теряют свою влажность и тоже разогреваются. Санта-Ана циркулирует по спирали вокруг области высокого давления, и, раскручиваясь, устремляется в сторону тихоокеанского побережья.

Наиболее сухим и горячим ветер становится, достигнув графств Лос-Анджелес, Орандж, Сан-Диего и Тихуана. Температура в этих районах резко подскакивает до 38 °C и выше, а влажность так же резко падает. На его пути мгновенно высыхает не только воздух, но и склоны гор, превращая растительность в готовое топливо. Проходя через горные перевалы и каньоны, суховей набирает скорость и может достигнуть силы урагана. Именно этот роковой набор жары, сухости и скорости создает идеальные условия для возникновения пожаров.

Зловредный суховей не случайно носит, на первый взгляд, безобидное название Санта-Ана, где «Санта» не имеет ничего общего ни со святостью, ни с добреньким Санта Клаусом, а Ана – с женским именем. Название произошло от испанского vientos de Sanatanas. Vientos означает «ветер», а Sanatanas – редко встречающаяся форма Satan #225;s – стало быть «ветер Сатаны»! Вот теперь все сразу становится на свои места.

Остается разобраться, почему ветры Сатаны оказывают такое пагубное воздействие на самочувствие людей, в чем их секрет и коварство. Проносясь над пустынями, они захватывают с собой пыль, мелкие песчинки, пыльцу, грибковые споры плесени и прочие аллергены, раздражающие слизистую оболочку и вызывающие аллергию. Но и это, к сожалению, далеко не всё.

Ученые считают, что основное зло кроется в ионах. Напомним, ионы это электрически заряженные частицы, которые накапливают в себе положительные и отрицательные заряды в зависимости от преобладающих природных условий. Земля заряжена всегда отрицательно. Свежий, чистый и влажный воздух, легко отдающий положительно заряженные ионы почве, в идеале тоже заряжен отрицательно. Только в такой среде мы чувствуем себя легко и комфортно.

Однако что же происходит, когда дует Санта-Ана? Исследования показали, что в горячих сухих ветрах накапливаются в огромных количествах положительно заряженные ионы, причем процесс этот начинается уже за 10–12 часов до возникновения ветра. (Не потому ли аллергики и просто нездоровые люди чувствуют его приближение заранее?) Они не могут быть нейтрализованы, поскольку отсутствует влага, которую могла бы впитать земля.

Микробиолог Калифорнийского университета Беркли, Альберт Крюгер, открыл и доказал экспериментально, что если отрицательно заряженная среда убивает бактерии, стимулируя защитные механизмы организма, то избыток положительных ионов существенно снижает их функции, а так же провоцирует выработку огромного количества стрессового гормона серотонина, вызывающего неадекватную смену настроений, необоснованное чувство тревоги, бессонницу, головные боли и головокружение. Под воздействием Санта-Аны уровень содержания серотонина в крови может повыситься у человека на 1000 % и более. Даже кровь в эти дни сворачивается значительно хуже. Доктор Крюгер, а так же русский ученый Д.А.Лапицкий доказали, что причина ухудшения самочувствия при сухом горячем ветре заключается в неспособности организма в положительно заряженной среде поглощать жизненноважный кислород.

4
Как на пороховой бочке…

Но основной бич Калифорнии и ее отличительная особенность – печально известный всему миру разлом Сан-Андреас, в буквальном смысле разрезавший ее на две части, с юго-востока на северо-запад, и растянувшийся на 1300 км – от мексиканской границы до бухты Сан-Франциско. Он рассекает всю толщу земной коры, уходя вглубь ее на 25 км. Это самый беспокойный и самый сейсмически активный тектонический разлом на планете, где землетрясения силой 8 баллов случаются примерно раз в столетие. В 80-х годах академик Андрей Сахаров даже предложил американцам радикальный метод – «разрядить» Сан-Андреас термоядерным взрывом.

Именно Сан-Андреас стал виновником катастрофического землетрясения 1906 года в Сан-Франциско, с магнитудой около 8 баллов, в считанные секунды превратившего красивейший город Соединенных Штатов в руины. Толчки ощущались от Орегона до Лос-Анджелеса. Около 3 тысяч человек погибло и 300 тысяч осталось без крова. Почва вдоль разлома – на территории в полтысячи километра, сместилась почти на 10 метров.

Следующим крупным землетрясением в этом регионе было, как известно, Нортриджское – в Большом Лос-Анжелесе, в 1994 году, с магнитудой 6,7 баллов. После него Сан-Андреас словно затаился, пребывая в несвойственном ему, настораживающем покое. Казалось бы можно расслабиться и передохнуть. Ведь во многих семьях месяцами, если не годами, держали у дверей сумки с провизией и вещами первой необходимости – just in case. Однако, похоже расслабляться-то как раз и не следует.

В силу своей природы Сан-Андреас не может и не должен находиться в покое. Потому что это сегмент срединно-океанического хребта, граница между двумя колоссальными тектоническими плитами – тихоокеанской и северо-американской, которые находятся в постоянном движении, причем движутся они в противоположных направлениях относительно друг друга.

Скорость, с которой Западная оконечность Калифорнии между Сан-Франциско и Лос-Анджелесом смещается на север, может показаться ничтожной – всего два см в год. Но если представить, что прямо на разломе мы построили или купили дом, что кстати сказать совсем не исключено, то в первый же год его разорвет пополам – лопнут стены, а за 10 лет половинки дома сместятся относительно друг друга на 20 см, и в образовавшуюся щель можно будет просунуть не только руку, но и голову. За 50 лет этот просвет увеличится до одного метра.

Исследовав грунт и скальные породы, геологи пришли к заключению, что за исторически обозримое прошлое береговая часть Соединенных Штатов съехала на север на 300 миль, полностью изменив прежний ландшафт. Зафиксировать данное явление удалось по гранитам блока Салиния, которые, как предполагают, были оторваны от массива Сьера-Невада далеко на юге и своим ходом прибыли в район Сан-Франциско. За миллионы лет те же процессы оторвали от Северо-американского материка часть суши, заполнив образовавшуюся щель океанской водой. Именно так возник узкий и длинный Калифорнийский залив-трещина и полуостров Калифорния. Процесс этот продолжается по сей день. В районах пустынь, в частности на равнине Карризо, четко видна линия разлома Сан-Андреас. В этих местах подвижки земной коры непредсказуемы. Даже течения и русла рек могут меняться. После очередного землетрясения было зафиксировано, что течение небольшой реки неожиданно повернуло вспять, а ее русло передвинулось на 120 м в сторону.

Так что у жителей Калифорнии (и у фильммейкеров Голливуда) есть полный простор для фантазии, поскольку им остается только гадать, какая участь уготована в будущем западной части штата: стать полуостровом, островом или потонуть в океанских пучинах, на манер легендарной Атлантиды.

Когда вдоль разлома происходят слабые, регулярные сотрясения, это считается хорошим знаком. Потому что они помогают напряжениям, возникающим в недрах земной коры, разряжаться «безболезненно». Если же в разломе наступает длительное затишье, это может означать только одно, считают ученые – возникновение «замкового эффекта»: плиты на своем пути встретили преграду, зацепившись друг за друга, скажем, выступом скальной породы. Но они не могут остановиться. Они должны двигаться. И возникшая заминка рано или поздно будет устранена через прорыв преграды. Для нас лучше рано, чем поздно. Потому что напирающие с двух сторон силы не исчезают, а накапливаются. Взламывание «замка» и будет землетрясением. Чем дольше затишье, тем оно сильнее.

В 1906 году Сан-Франциско, оказавшийся в эпицентре такого взрыва, в считанные секунды был разрушен на 80 %, погибло 3000 человек, а 300 тысяч из 410 остались без крова. Разрушения наблюдались на колоссальной территории в 640 км, протянувшейся вдоль линии разлома. Поверхность земли оказалась местами вспученной, местами вспоротой. Края разлома сместились за один день на 6 метров.

Случись такой силы землетрясение в наши дни (а магнитуда его была выше 8 баллов по шкале Рихтера), жертв и материального ущерба, согласно прогнозам, будет несоизмеримо больше. Ведь в Калифорнии сегодня проживает 35 млн человек.

Сан-Андреас не случайно считается не только самым длинным и самым активным, но и самым изученным на Земле тектоническим разломом, на котором тестируют все виды сейсмической техники. Его постоянно лихорадит.

Увы, человечество так и не научилось прочитывать сценарий подземных событий, предугадывать их. Но на то, чтобы изучить досконально коварного «врага» и все его повадки, американское правительство не жалеет средств. До недавнего времени землетрясения исследовали только одним методом – акустическим. Сейсмометр – прибор для наблюдения за колебанием почвы, по сути микрофон, приставленный к земной груди. Для научных рефератов и диссертаций этого может и достаточно, но никакой практической помощи такие прослушивания дать не могут.

Однако сейсмологи считают иначе. Для того, чтобы улавливать нарастающую нестабильность земных недр, как предвестник возможного землетрясения в районе разлома Сан-Андреас ими была смонтирована сеть из 250 GPS-станций, отслеживающих движение земной коры и вырабатывающих сигнал тревоги. Данная технология позволяет предупредить о начале стихийного бедствия всего лишь за считанные секунды до первого толчка. Но и этого, говорят они, может оказаться достаточно, чтобы успеть перекрыть подачу газа в трубопроводы, начать аварийную блокировку АЭС, включить торможение скоростных поездов и т. д. (при условии, конечно, что все эти службы будут мгновенно оповещены), что позволит существенно снизить сопутствующий ущерб и сберечь человеческие жизни. Но все понимают, нужно что-то совсем иное, принципиально новое. И это новое, похоже, начинает зарождаться.

Так, группа компьютерщиков-программистов совместно с геологами разработала компьютерную модель «Виртуальная Калифорния», в которую было введено около 600 маленьких и больших разломов, образовавшихся вокруг Сан-Андреас, и динамика их движется. Созданную модель прогнали на 40 000 лет вперед и получили данные, согласно которым в этом регионе примерно каждые сто лет должно случаться землетрясение силой 7 баллов и выше.

На основе компьютерного моделирования был сделан неутешительный прогноз: В ближайшие годы в районе Лос-Анджелеса может произойти землетрясение, значительно более сильное, чем предполагалось, материальный ущерб от которого зашкалит за 150 миллиардов долларов. «Южный сегмент разлома Сан-Андреас находится буквально на девятом месяце беременности землетрясением», – сделал холодящее душу сравнение директор Калифорнийского центра изучения землетрясений, Томас Джордан. Как говорится, спасибо, что предупредил.

Кроме того был обнаружен еще один разлом, ответвляющийся от основного и притаившийся непосредственно под Лос-Анжелесом – разлом Пуэнте-Хиллс. Если эпицентр прогнозируемого землетрясения придется на него, считают одни специалисты, это может спровоцировать самый масштабный и трагический катаклизм Америки. Наихудший сценарий событий, говорят другие, ожидает нас в том случае, если первой скрипкой станет сам Сан-Андреас, поскольку именно над ним проложено большинство водопроводов, газопроводов и линий электропередачи. Около 60 % питьевой воды поступает в Южную Калифорнию по трем большим акведукам, которые проходят через этот разлом…

Вот как раз об акведуках и пойдет речь в следующей главе.

5
Слава и позор Уильяма Малхолланда

По аналогии со старым анекдотом (когда одесситов спрашивают, кто такой Ришелье, те бойко отвечают: «Не кто, а что – памятник!»), если спросить жителя Лос-Анджелеса, кто такой Малхолланд, то для большинства, особенно для эмигрантов, это будет «не кто, а что» – улица! Причем не просто улица, а элитная и одна из самых живописных в графстве. Она начинается от тихоокеанского побережья Малибу, называясь Mulholland Highway, бежит через долины и лесистые склоны на Восток, затем взбирается на Голливудские xолмы, становясь Mulholland Drive, и 22 мили вьется по дуге по их вершинам. С каждой ее точки открываются потрясающие виды на Лос-Анджелес. На холмах, вдоль этой улицы-шоссе расположены дорогие особняки зажиточных, ревниво охраняющих свою клановость американцев (не заручившись согласием соседей, вы не сможете купить дом на улице Малхолланд).

В этом длинном, трудно запоминающемся, но всем хорошо известном названии увековечено имя человека, ставшего для Калифорнии богом и дьяволом в одном лице, благословенного и проклятого одновременно. Человека, которому Лос-Анджелес, а, следовательно, и вся Калифорния (потому как огромный мегаполис определяет лицо штата), обязаны сегодняшним процветанием, и которому жители штата слишком многого никогда не смогут простить.

Уильям Малхолланд родился в 1855 году, в Ирландии. Его детство прошло в Дублине. В 15 лет он сбежал из дома. Устроившись юнгой на торговое судно, переплыл Атлантику, и в начале 70-х высадился на восточном побережье Америки, добравшись до Нью-Йорка. Ни денег, ни образования, ни жизненного опыта у него, естественно, не было, а потому, чтобы выжить, он соглашался на любую, даже самую тяжелую работу.

Узнав из газет о существовании такой земли, как Калифорния, в которой круглый год зреют «диковинные оранжевые плоды» и не бывает зимы, задался целью до нее добраться. Билет на корабль смог купить только до Панамы, а оттуда уже – как придется, где пешком, а где подрабатывая матросом на попутных судах. Так в 1877 году Малхолланд оказался в Сан-Франциско. Нигде не задерживаясь подолгу, нанимался то землекопом, то лесорубом, то шахтером.

Осев в Лос-Анджелесе, подрядился землекопом в небольшую частную компанию, занимавшуюся городским водоснабжением. И именно с этого самого момента начинается судьбоносное развитие карьеры безродного бродяги-эмигранта – той самой карьеры, что принесет ему великую славу и несмываемый позор, а что до жителей графства, то одним – богатство и процветание, а другим – смерть или мытарства.

Как-то раз, когда бригада расчищала траншею от сорняков, рядом остановился экипаж. Из него вылез важный господин и, понаблюдав за действиями рабочих, спросил, чем они занимаются. «А тебе-то что?», – буркнул за всех строптивый ирландец. Господин вежливо поинтересовался, с кем имеет честь беседовать, на что тот ответил: «Тебе не все равно? Мы делаем свое дело и делаем его, как надо, остальное не имеет значения». Незнакомый господин, оказавшийся хозяином компании, попросил грубияна по окончании рабочего дня зайти к нему в контору.

Уверенный, что его увольняют, Уильям с мрачным видом побрел в контору. Но, к великому удивлению ирландца, вместо расчета ему вручили бумагу о назначении его инженером строительных работ. Видимо, хозяин обладал завидной прозорливостью, сумев разглядеть в простом землекопе потенциального лидера и незаурядные способности. И не просчитался.

В последующие годы воодушевленный фантастическим виражом фортуны Малхолланд с необычайной быстротой набирал знания и опыт исключительно путем самообразования. После дня работы под палящими лучами солнца он корпел ночами над учебниками по математике, гидравлике, геологии и другим предметам. Восемь лет спустя, после той знаменательной встречи у траншеи, он стал руководителем компании. А затем – главой Отдела воды и электроэнергии муниципалитета. (Эта должность сохранится за ним вплоть до рокового 1928 года.) В муниципалитете Малхолланд сблизился с Фрэдом Итоном, своим предшественником на должности директора, молодым потомственным строителем, в чьей голове суждено было зародиться идее доставки воды в Лос-Анджелес через гигантский акведук.

Лос-Анджелес, основанный в 1781 году 46-ю испанскими колонистами, как Селение Девы Марии, царицы ангелов, получил статус города всего за пять лет до появления на свет самого Малхолланда. А развиваться начал после того, как в 1892 году в окрестностях города были обнаружены залежи нефти. Однако продолжал пребывать третьесортным провинциальным захолустьем, которому не приходилось и помышлять о соперничестве с такими городами Америки, как Нью-Йорк или Сан-Франциско. Ведь для того, чтобы нормально функционировать и расти, городу в первую очередь нужна вода, а Лос-Анджелес с трех сторон окружали пустыни. С четвертой – соленый океан. Большие реки, Колорадо и Керн, протекали слишком далеко. Ближайшая – река Оуэнс, в предгорьях Сьерра-Невады. Собственная же река, Лос-Анджелес, наполнялась лишь в редкие периоды дождей, а все остальное время выставляла на обозрение свое начисто пересохшее, заросшее кустарником русло.

Фред Итон сумел убедить деловые круги города, что для того, чтобы Лос-Анджелес стал полноценным городом, его нужно обеспечить надежным и регулярным водоснабжением, поскольку артезианской воды, его питавшей, надолго не хватит. А вот уговорить Малхолланда взяться за разработку и претворение в жизнь этого крупнейшего проекта века ему удалось не сразу.

К тому времени Малхолланда уже считали пионером в области использования метода гидравлического возведения намывной плотины, который он использовал при сооружении дамбы Silver Lake Reservoir. Его новаторство привлекло к себе всеобщее внимание в первую очередь потому, что в ту пору дамбы возводились в США повсеместно – десятками тысяч. Метод Малхолланда, в частности, был успешно применен правительством при строительстве дамбы Gatun в зоне Панамского канала.

Откуда брать воду для Лос-Анджелеса, выбирать особенно не приходилось, и друзья сконцентрировали свои усилия на реке Оуэнс. Операция эта с самого начала базировалась на обмане, подкупах и финансовых аферах, поскольку на заре XX века Оуэнская долина была заселена фермерами, хозяйства которых в ту пору процветали, принося хорошие прибыли. У фермеров долины к тому времени уже имелся свой собственный ирригационный проект. Легальным путем отобрать у фермерской общины воду и закрыть принятый к разработке проект было невозможно, и Итон использовал всю свою смекалку, изворотливость и сообразительность для достижения поставленной цели. По фальшивому удостоверению несуществующей компании он получил доступ к закрытым документам земельной описи Оуэнсской Долины и начал потихоньку скупать фермы вдоль будущей трассы акведука.

Тем временем Малхолланд, сменивший Итона в должности директора городского отдела водоснабжения, обрабатывал финансовых магнатов Лос-Анджелеса, пытаясь собрать необходимые средства для строительства акведука. Живописуя, какими станут в скором времени орошаемые земли и как подлетят они в цене, он советовал без промедления скупать их в первую очередь в долине Сан-Фернандо, прилегавшей к Лос-Анджелесу с северо-востока и представлявшей в ту пору собой малонаселенную пустошь. Малхолланд верил сам в то, что говорил, и был так красноречив и убедителен, что богатые предприниматели, спешно объединившись в синдикат, последовали его совету. Первым выкупил огромный участок за 50 тысяч долларов Харрисон Отис, владелец газеты «Лос-Анджелес Таймс». Не отстал от него и другой газетный король, его зять Гэри Чандлер. Вслед за ними принялись скупать земли железнодорожные магнаты, транспортные, нефтяные.

В результате всей этой операции владельцы газетного картеля, Отис и Чандлер, сказочно разбогатели. Несколько лет спустя им уже принадлежало 300 тысяч акров земли, ставших основой гигантского агробизнеса, существующего по сей день. (Газета «Лос-Анджелес Таймс» по-прежнему принадлежит этой семье.)

К 1905 году необходимые средства были наконец собраны, и Малхолланд смог приступить к строительству. Сооружение акведука, протяженностью больше двухсот миль, длилось шесть лет. В строительных работах было задействовано 5 тысяч рабочих, новейшая техника и 6 тысяч мулов. Малхолланд работал как одержимый. Если выходила из строя техника, он заменял ее мулами. Если гибли люди, он нанимал новых.

Для нужд строительства был построен огромный цементный комбинат и две мощные электростанции. Прокладывая дорогу акведуку, рабочие пробили 140 туннелей, проложили вдоль водной трассы железнодорожные пути, шоссейные дороги, протянули линии электропередач и телефонные кабели. Вода перебрасывалась из реки и озера Оуэн частично по бетонным желобам или каналам, но в основном – по огромным стальным трубам четырехметрового диаметра. Разница в высоте между уровнем озера и города позволяла обходиться без насосов и минимизировало затраты на электричество, что значительно удешевляло и облегчало эксплуатацию акведука. Его строительство было завершено в 1913 году, в рекордно короткие сроки. Лос-анджелесский акведук был признан техническим чудом мирового масштаба. На его торжественном открытии, в день, когда в город начала поступать импортируемая вода, Малхолланд сказал свои скупые, но знаменитые на всю страну слова: «Вот она! Возьмите ее!».

Уже через пять лет площадь орошаемых земель в Долине Сан-Фернандо, как и обещал инвесторам Малхолланд, увеличилась в 25 раз, превратив графство Лос-Анджелес в самый богатый сельскохозяйственный район страны, а сам город – в фантастически быстро развивающийся мегаполис. Акведук был построен так добротно, рационально и надежно, что функционирует бесперебойно по сей день.

Однако данная акция нанесла непоправимый ущерб Оуэнской Долине и ее жителям, нарушив, а точнее – полностью разрушив ее экосистему и фермерские хозяйства. Озеро Оуэнс начало катастрофически мелеть и к 1928 году вовсе высохло. «Нет больше в Оуэнской Долине ни озера, ни птиц, ни процветающей общины. Только ветер и насыщенная канцерогенами пыль. Согласно принятым нормам, воздух в Долине опасен для жизни людей», – писали впоследствии газеты.

Жители Долины, понятное дело, с таким положением вещей с самого начала мириться не желали, что вылилось в так называемые Калифорнийские Водные войны. Оуэнцы открывали Алабамские ворота, чтобы вернуть воду на свои поля, предпринимали диверсионные попытки вывести из строя ненавистный им акведук.

В мае 1924 года взрыв динамита разрушил его ключевой участок в Каньоне Jawbone. Было начато расследование. За поимку или выдачу виновника была обещана награда в 10 тысяч долларов. Но жители Долины, демонстрируя стойкость и сплоченность, земляков выдавать не собирались. Беспорядки продолжались, сопровождаясь гневными угрозами в адрес Малхолланда и его детища. Только в одном 1927 году акведук взрывали четырнадцать раз! Ответ Малхолланда был соответствующим: «Мне жаль, что так много деревьев погибло в садах Долины, поскольку теперь их не хватит, чтобы повесить всех нарушителей спокойствия, проживающих там».

Власти Лос-Анджелеса пробовали вступить с оуэнцами в переговоры, но это ни к чему не приводило. Семь десятков вооруженных бунтарей, силой захватив шлюзы акведука, полностью перекрыли проход воды. На следующий день к ним примкнуло уже семь сотен человек, устроивших массовую демонстрацию солидарности.

Губернатор Калифорнии, несмотря на требования лос-анджелесских деловых лидеров, отказался выслать на место беспорядков наряд полиции, а местный шериф объявил себя «другом и сочувствующим» бунтовщиков. Журналисты и репортеры стекались к очагу водного конфликта со всего мира, во всех подробностях освещая его в прессе. «Лос-Анджелес Таймс» написала в связи с этим, что жители Долины Оуэнс всегда были «честными, серьезными, трудолюбивыми американскими гражданами, которым Лос-Анджелес представляется этаким хищным осьминогом, собравшимся их задушить».

Когда же четыре злоумышленника в масках захватили охранников и взорвали 15-метровую секцию акведука, Малхолланд не выдержал. Он выслал на место происшествия вооруженный автоматами конный патруль и отдал приказ «стрелять на поражение».

С этой войны словно злые тучи начинают собираться над головой Малхолланда, умаляя его роль и достоинства, позоря доброе имя. В следующем году, из-за возникших в Долине банковских проблем, оуэнцы наконец затихли, окончательно приняв свое поражение. Но вздохнуть с облегчением Малхолланду так и не пришлось. Разразилась другая беда, во сто крат худшая. Не беда, а национальная трагедия.

Проект возведения дамбы Сент-Френсис, задуманный как монументальное сооружение, предназначенное для дополнительного обеспечения водой и электроэнергией Лос-Анджелеса, был целиком разработан и осуществлен совсем уже старым к тому времени Уильямом Малхолландом. Над отвесной 300-метровой скалой в каньоне Сент-Френсис, он построил две гидроэлектростанции, соединив их 210-метровой дамбой, перегородившей каньон. Согласно его задумке, благодаря этой дамбе излишки воды, доставляемые акведуком, должны были собираться в огромном водохранилище. В случае непредвиденных ситуаций этот искусственный резервуар мог обеспечивать Лос-Анджелес водой на протяжении целого года.

Дамба Сент-Френсис вполне могла бы стать вторым, после акведука, шедевром гениального строителя-самоучки, если бы не одно обстоятельство. Именно в этом месте выходил на поверхность геологический разлом, из-за чего скалы каньона отнюдь не были монолитными, а грунт, постоянно подвергавшийся мелким землетрясениям и подвижкам, превратился в обломочные породы, которые, растворяясь в водах каньона, представляли собой «жидкую кашу» из слюдяного кварца. Геологи предостерегали Малхолланда от возведения такого грандиозного сооружения в таком ненадежном месте. Но он к ним не прислушался. Результаты оказались не просто плачевными – катастрофическими!

Не успели закончить строительство дамбы, как под многотонным напором воды она дала течь. По бетонной стене поползли трещины. 12 марта 1928 года плотину прорвало. Лавина воды обрушилась в Долину Санта-Клариты, устремившись в сторону океана. Водяной вал, высотой с 10-этажный дом, катил вниз по руслу реки Санта-Клары со скоростью 18 миль в час, сметая все на своем пути. Лежащую внизу долину затопило. В бурлящем ревущем потоке рушились дома, ломались как спички деревья, гибли люди и животные. С нескольких тысяч акров вода смыла плодородный слой земли и полторы тысячи домов. Поток, шириной в 2 мили, в короткий срок накрыл 70 миль земли, затопив и похоронив под толстым слоем жидкой грязи, смешанной с обломками строений и деревьев, большую часть графства Вентура. Город Санта-Паула оказался погребенным под 6-метровым слоем грязи; а в некоторых местах этот слой достигал 21 метра. Спасательные работы велись круглосуточно. Список погибших достигал 500 человек, включая детей. Но точной цифры не знает никто, поскольку даже недели спустя тела людей продолжало выбрасывать на берега Тихого океана, вплоть до пляжей Сан-Диего.

Гнев возмущения и проклятия обрушились на голову Малхолланда. Его обвинили в технических просчетах. 73-летний старик безропотно признал свою вину. Прорыв дамбы Сент-Френсис стал самой большой трагедией, связанной с гражданским строительством, за всю историю США и превратил остаток дней Малхолланда в непрекращающийся кошмар. На судебном процессе он, рыдая, сказал: «Я завидую мертвым». И, думается, он был абсолютно искренен.

Суд признал Уильяма Малхолланда ответственным за бедствие, но невиновным в профессиональной небрежности и гибели людей. Сломленный, покрытый позором, проклинаемый тысячами обездоленных людей, съедаемый угрызениями совести, он ушел в отставку и обрек себя на самоизоляцию до конца своих дней. Таким он и умер – одиноким и несчастным, в 1935 году.

Объективности ради следует сказать, что если и есть в случившейся трагедии вина строителя, то лишь опосредованная, поскольку вся Калифорния расположена в сейсмически активной, крайне нестабильной зоне, на стыке двух тектонических плит.

В настоящее время в Южную Калифорнию поставляется вода уже не одним, а тремя акведуками из северных районов, и все они проходят над самым неспокойным и опасным разломом Сан-Андреас. Над ним же проложено большинство водопроводов, газопроводов и линий электропередачи. Чем это чревато, если эпицентр очередного землетрясения придется на Сан-Андреас, нетрудно представить.

Со временем Уильям Малхолланд был полностью реабилитирован. Его именем, как упоминалось вначале, названа прекрасная улица. Ему воздвигнут памятник. Правда, смотреть на этот памятник страшновато – постаментом ему служат фигуры гибнущих в водной стихии людей. На том месте, где стояла деревянная лачуга, в которой по приезде в Лос-Анджелес он впервые обосновался, в 1940 году открыли мемориальный фонтан. Высеченная на его основании надпись гласит:

«Уильяму Малхолланду (1855–1935): Бедный ирландский мальчик-иммигрант, который добился всего благодаря собственным усилиям, уму, целеустремленности и отваге, чтобы стать настоящим гражданином Америки. Технический гений-самоучка, истинный гуманист, отец Водной системы этого города и создатель Лос-анджелесского акведука. Этот Мемориал – это знак благодарности тех, кому посвящена его бескорыстная щедрость, и кто воспользовался плодами его предвидений».

Второй «Фонтан Малхолланда» как культурно-исторический монумент был открыт в память о его заслугах перед городом совсем недавно – в 1996 году, в Глендейле, перед центральным входом в Гриффитс Парк.

В свете тех трагических, слишком тяжелых, чтобы их просто забыть, событий, имя Уильяма Малхолланда упоминается не часто, а потому, как историческая личность, он остается в тени. Хотя роль его в судьбе Лос-Анджелеса трудно переоценить. Более того, в официальной литературе именно ему однозначно приписывается единоличная заслуга в небывалом по быстроте и размаху развитии города Ангелов.

6
Опальный благотворитель Лос-Анджелеса

А вот нелегкая и противоречивая судьба другого благотворителя. Прочитала я как-то в Los Angeles Times елейные строки об «отце-благодетеле» Лос-Анджелеса, подарившем его гражданам – на поколения вперед возможность бесплатно лицезреть космические дали, и захотелось – вместе с читателями – узнать об этом человеке побольше. Но сначала, вкратце, о том, что писала газета.

Однажды ночью, в 1908-м, человек, известный как полковник Гриффит Джи. Гриффит, заглянул в самый большой, по тем временам, телескоп и воскликнул: «Если бы все человечество могло посмотреть в этот телескоп, мир изменился бы!» День этот стал знаменательным не только для него, но и для Лос-Анджелеса. Далекие миры и планеты так его вдохновили, перевернув все его представления о жизни в целом, что он принял решение приложить все усилия к тому, чтобы астрономия стала доступна всем жителям его города. Чтобы каждый имел возможность созерцать через телескоп это чудо. И Гриффит построил (не задумал построить, а именно «построил», было написано в газете) на своей земле обсерваторию – не для ученых, а для простых смертных.

С тех пор двери Обсерватории Гриффита открыты для всех желающий, причем бесплатно. Обрела она популярность и в Голливуде, прославившем ее в своих фильмах и превратившем в этакую икону Лос-Анджелеса, в его «интернациональную эмблему», отраженную как минимум в дюжине фильмов, не считая телесериалов, комиксов, видеоигр и пр.

Но загвоздка в том, что Гриффит умер в 1919-м, а Обсерватория была построена в 1935-м, то есть через 16 лет после его смерти. Налицо явное смещение во времени. Хотя идея и деньги, на которые ее создали, принадлежат именно ему, в самой подаче фактов прослеживается… несоответствие, что ли.

Об обсерватории для народа Гриффит действительно мечтал, и очень хотел ее построить, но ему не позволили, как человеку, дискредитировавшему себя в глазах общества, как «одному из самых невообразимых персонажей в истории Л-А». Его имя город предпочел бы, наверное, напрочь забыть, но вынужден был назвать им сначала (ныне) Голливудские горы, затем – городской парк и обсерваторию-планетарий. С ним напрямую связан и первый летний театр под открытым небом. Причина тому – его щедрая благотворительность. Не правда ли, вклад в культурную жизнь города более чем солидный, чтобы увековечить себя для потомков. Но… Но!

Так, кто же он, Colonel Griffith J. (Jenkins) Griffith? Кстати, полковником он никогда не был, не дослужившись выше «майора калифорнийской Национальной гвардии», но во все энциклопедии вошел как «полковник Гриффит».

Будучи уроженцем Уэльса, Дженкинс иммигрировал в США в 1866 году 14-летним подростком, без денег, образования и стабильной семьи. Он осел в Эшленде, в Пенсильвании, где его приютила пожилая пара, предоставив жилье, питание и возможность посещать соседнюю общественную школу в обмен на его труд. Гриффит был очень энергичным и смекалистым молодым человеком. В 23 года он подался на «Дикий Запад», где устроился на работу репортером газеты «Сан-Франциско», найдя свою собственную золотоносную нишу.

Хорошо поднаторев в горнодобывающей промышленности, особенно по части серебряных рудников тихоокеанского побережья, и не только Америки, но и Мексики, он стал востребованным экспертом в этой области, богатея день ото дня. Умело выискивал и выуживал конфиденциальные сведения о разработке крупных месторождений и о тех, кто этим занимался, а затем манипулировал ими, попутно вкладывая в наиболее перспективные прииски и свои собственные сбережения.

В 1882 году Гриффит переехал в Лос-Анджелес, уже не безродным иммигрантом, а осанистым буржуа, «полковником Гриффит», купив гигантский кусок земли, размерами более 4 тысяч акров (16 кв км) – покрытые лесами холмы (включая Голливудские), плавно переходящие в равнину, и часть реки Лос-Анджелес. То была не просто земля, а знаменитое Ранчо Los Feliz, более ста лет принадлежавшее семье капрала Винсенте Фелиса, получившего права на него от испанского губернатора Калифорнии в 1770-х годах. Продав (частично) городу свои права на воду, Гриффит тем самым за два года окупил затраты на приобретенное ранчо.

А потом его вдруг обуяла страсть стать общественным благотворителем, осчастливить горожан своими щедротами. «Большому городу нужен большой парк» – провозгласил Гриффит, и в 1896 году подарил практически все свои земли (кроме имения, в котором жил) Лос-Анджелесу – под городской парк, с единственным условием: парк должен оставаться бесплатным и носить его имя. Оформляя в мэрии дарственную, он сказал: «Это должно быть место для отдыха масс, курорт для рядовых, простых людей. Хочу вернуть свой долг обществу, в котором я процветал». Похвально и гуманно, ничего не скажешь.

Увы, далеко не все восприняли такой поступок, как щедрость филантропа. То ли люди злы и неблагодарны, то ли он действительно давал своим современникам повод для сарказма. Миниатюрный ростом, но с большими амбициями, он хотел объявить всему миру о своем новом статусе богатого, всесильного американца. Он хотел, чтобы весь Лос-Анджелес, в котором он поселился, узнал о нем. По крайней мере так это было воспринято. Его непомерная чванливость раздражала людей, вызывая негативные реакции. Как только беднягу не называли – «напыщенным индюком», «эгоистичным карликом», «напыжившимся коротышкой»…

В 37 лет Гриффит женился на 23-летней дочери владельца отеля, Мэри Агнес Кристине Месмер (Близкие ее звали Тина). Их брак продлился 16 лет, окончившись трагедией для обоих.

Удачливый журналист-бизнесмен, пристрастившись к алкоголю, постепенно превратился в параноика. Говорили, что он выпивал по 2 литра виски в день. И по видимому на почве алкоголизма у него случались «глюки», когда ему начинало казаться, например, что его жена в тайном сговоре с самим Папой Римским и что они задумали отравить его, чтобы завладеть его деньгами.

Беспокоясь за состояние мужа и пугаясь его неадекватности, Тина уговорила Дженкинса взять отпуск и пожить с месяц на берегу океана. Они сняли президентский люкс в фешенебельном отеле Аркадия, в Санта-Монике, проведя там, как и планировали, почти месяц.

Отдых подошел к концу. Собираясь к отъезду, Тина складывала в чемодан вещи, когда в комнату вошел супруг с молитвенником в одной руке и револьвером в другой. (Оба они были набожными, но он – протестант, она – католичка. Пререкания на религиозной почве между ними часто заканчивались скандалами.) Протянув ей молитвенник – видимо вместо слов: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?» – он без лишних слов прицелился и выстрелил ей в голову.

В последний момент она дернула головой, и это спасло ей жизнь. Пуля прошла сквозь бровь и засела во лбу. Раненая, истекающая кровью, она выбросилась из окна. Ей снова повезло – падая, Тина приземлилась на тент нижнего этажа и успела вползти в открытое окно другого номера, прежде чем потеряла сознание… Ее долго лечили. Совсем еще молодая женщина лишилась одного глаза и навсегда осталась больной и изуродованной.

Весь Лос-Анджелес всколыхнула эта ужасная и нелепая история. Одни ненави-дели Гриффита, другие презирали, третьи считали сумасшедшим. Современники говорили: полковнику повезло, что его не линчевали. На многочисленных слушаниях в суде поднимался вопрос о его смертной казни. Гриффит нанял лучших адвокатов, и они его практически отстояли. Один из них задал вопрос пострадавшей супруге: «Вы ведь знаете, госпожа Гриффит, что Ваш муж никогда бы не выстрелил в Вас, если бы не был алкоголиком, параноиком или сумасшедшим?» И госпожа Гриффит не могла не согласиться.

Ему поставили диагноз алкогольный психоз с параноидальным бредом. Таким образом за попытку убить собственную жену, которую спасла от верной смерти лишь случайность и которая по его милости навсегда осталась калекой, Гриффит получил минимальное наказание, по статье «нападение с применением огнестрельного оружия» – два года тюремного заключения, с условием, что он будет лечиться от алкогольной зависимости.

Сразу же после суда, по требованию Тины, был оформлен развод. Заботы о ней взял на себя их единственный сын, Ванделл (Ван), которому в ту пору было всего 15 лет.

Избавившись в тюрьме Сан-Квентин от своего пагубного пристрастия, Гриффит видимо глубоко страдал от содеянного. Он имел возможность работать в тюремной библиотеке, но предпочел тяжелый труд на джутовой фабрике вместе с остальными заключенными. А когда, год спустя, за примерное поведение, ему предложили условно-досрочное освобождение, он отказался, заявив, что должен получить свое наказание сполна.

Выйдя на свободу, опозоривший себя магнат не пожелал уехать из Лос-Анджелеса, оставшись верным ему до конца своих дней… и даже после смерти. Он стал другим человеком. Забыл про алкоголь. Будучи в разводе, он заботился о бывшей супруге, поддерживая ее во всех ее благотворительных мероприятиях, помогал сыну ухаживать за ней, следил за тем, чтобы сын получил образование (правда, последнее – по решению суда). Тина дожила до седой старости, на 30 лет пережив мужа-злодея.

Несмотря на все житейские перипетии Гриффит не отказался от своих масштабных задумок. Более того, он словно пытался любой ценой искупить свою вину, свой позор не только перед женой и сыном, но и перед обществом. Читал лекции по реформе пенитенциарной системы, благо обрел в этой области личный опыт, и много времени, сил и средств уделял основанному им парку. Его капиталы и земли в Мексике по-прежнему принадлежали ему.

В 1912 году он предложил городу $100 000 на строительство обсерватории на вершине Голливудских гор. (Горы Гриффита переименовали, когда он попал в тюрьму.) Вот тогда-то, в письме в мэрию Лос-Анджелеса, полковник и написал о своей мечте подарить простым людям города возможность смотреть через телескоп на просторы Вселенной.

В любом другом случае городские власти с радостью приняли бы такой дар. Но от подношения человека с репутацией «женоубийцы» наотрез отказались. Никто не забыл и не простил ему того, что он натворил. На первой странице лос-анджелесской газеты появилась статья неизвестного горожанина: «От имени подрастающего поколения мальчиков и девочек мы протестуем против принятия этого подкупа… Наше сообщество не настолько бедное, и не настолько потеряло чувство общественного приличия, чтобы позволить себе принять эти деньги.»

Гриффит продолжал вынашивать свою идею, консультировался с астрономами, с изобретателями телескопов, с архитекторами. Сам делал чертежи будущего здания. На следующий год он предложил еще $ 50 000 – на создание в его парке Греческого театра. «Греческий» потому, что он задумал его в форме амфитеатра.

В конце концов мэрия приняла дары Гриффита, и даже назначила его главой Попечительского совета по надзору за строительством обсерватории и театра, но тем дело и кончилось. Увидеть воплощенными в жизнь свои идеи ему было не суждено. В один момент комиссия, направленная в парк, собралась даже подать на него в суд, дабы заблокировать его пожертвования. Тогда он пошел другим путем – открыл целевой фонд для обеспечения средствами будущих строительных работ на обоих объектах – после того, как его не станет. А не стало его, как упоминалось, в 1919-м.

The Greek Theatre, первый, а следовательно самый старый зеленый театр Лос-Анджелеса, рассчитанный на 5700 зрителей, был открыт в 1929 году – на деньги, завещанные Гриффитом, и сразу же стал одним из исторических мест города. Уютно устроившийся на просторной поляне в глубине парка, под необъятным звездным небом, в окружении дико растущего леса, он неизменно собирает зрителей на концерты как классической, так и самой современной музыки.

Что же касается обсерватории, то даже после его смерти до 1930 года ничего не предпринималось. А когда несколько городов США начали вводить, как новшество, в обиход планетарии, зашевелился и Лос-Анджелес, вспомнив о фонде Гриффита. В отличие от тех, других, этот театр-планетарий стал, как задумывал лос-анджелесский опальный благодетель, дополнением к обсерватории.

Первых посетителей Обсерватория Гриффита приняла в 1935 году – свыше 13 тысяч за 5 дней. Они увидели маятник Фуко, который был сконструирован для показа вращения Земли; цейссовский 305-миллиметровый телескоп-рефрактор; трёхпучковый гелиостат (солнечный телескоп) в западном куполе; и 11-метровую рельефную модель северного полюса Луны. Под большим центральным куполом – оригинального дизайна планетарий, который в годы Второй Мировой Войны использовался для тренировок пилотов в небесной навигации. А в 1960-х здесь тренировали астронавтов программы «Аполлон».

В противовес дифирамбам в сегодняшней прессе, приведу выдержку из романа Рэндела Фрейкса «Терминатор» (легшего в основу одноименного блокбастера). Главу, обозначенную «День первый. Лос-Анджелес, Калифорния, обсерватория Гриффит-парк, 9 марта 1984 года», он начинает так:

«В свое время обсерватория служила ученым подлинным окном в космос. Однако научный центр, открывавший специалистам уникальную возможность наблюдать с высоты горных вершин за ходом космических часов, просуществовал здесь недолго. Работу телескопов затрудняла густая паутина огней над раскинувшимся в долине городом, а ставшее непроницаемым с годами тяжелое облако смога и выхлопных газов сделало наблюдение за небесными светилами невозможным.

Обсерватория бездействовала, пока ее не превратили в обычный планетарий. Для развлечения посетителей под сводами куполов изобразили картину звездного неба, за точность которой давно уже никто не ручался. С появлением лазерных шоу – ужасающая смесь рок-музыки, световых эффектов и всевозможных оптических трюков на космические темы – бывший храм науки стал приманкой для туристов, своего рода Диснейлендом.» Не случайно местные жители его так и называют: «популярный туристический аттракцион».

С 2002 по 2006 год Обсерватория была закрыта на капремонт, обошедшийся в $63 млн. А после торжественного открытия переживает новое рождение. Паломничест-во на ее высоты не иссякает. В выходные и праздники невозможно найти место для парковки не только на просторной площадке перед «небесным зданием», но и на подступах к нему – на обочинах вьющегося по склону холма шоссе. Помпезное, трехкупольное сооружение доминирует над окрестностями этаким «капюшоном Лос-Анджелеса», как его окрестили, возвышаясь на южном склоне горы Голливуд. И туристы стремятся подняться сюда в первую очередь для того, чтобы с высоты птичьего полета полюбоваться даунтауном, Голливудом и Тихим океаном – зрелище действительно умопомрачительное.

Вот так и получилось, что память об этом непростом человеке уже 100 лет хранит в себе огромный кусок Лос-Анджелеса – задуманный им и подаренный городу парк, с обсерваторией и театром.

Griffith Park – одно из самых посещаемых мест отдыха для горожан. Живописно раскинувшийся на восточных склонах покрытых лесами гор Санта-Моника, это крупнейший городской парк в США. (В 5 раз больше Центрального парка в Нью-Йорке.) Знаменитая надпись «Голливуд» непосредственно примыкает к нему.

На его территории, помимо Греческого амфитеатра и Обсерватории, помимо многокилометровых пешеходных и конных троп по склонам гор и вдоль долины, просторных лужаек для барбикью и массовых пикников, находится городской зоопарк, карусель, детская железная дорога, ботанический сад, аттракционы, несколько музеев, четыре поля для гольфа. По северному его краю пролегает русло реки Лос-Анджелес и основной межштатный фривей (№ 5).

Сюда приходят люди всех возрастов – от новорожденных в колясках до стариков из «детских садиков» и домов престарелых. Школьники проводят здесь уроки ботаники, молодежь совершает утренние пробежки, состоятельные американцы гарцуют на лошадях или играют в гольф. Одним словом, парк живет своей полной парковой жизнью. От себя могу сказать, что это самое любимое место прогулок для нас с мужем. Когда в сердце огромного мегаполиса, всего за 10 минут езды от дома попадаешь вдруг в девственный лес – хоженую, но все равно дикую природу, где можно избавиться на время от месива машин и рутинных забот, это дорогого стоит. И невольно испытываешь к человеку, чье имя парк носит, огромное чувство благодарности за такой подарок.

Перед центральным входом в Гриффит парк сравнительно недавно был установлен 14-метровый бронзовый монумент полковнику, изобразивший его щеголем в длинном макентоше, опирающимся на трость. Быть может калифорнийцы решили реабилитировать своего опального благодетеля – за сроком давности, так сказать, и сделать из него национального героя? Он это однозначно заслужил.

В истории Лос-Анджелеса есть только два таких человека – внесших в благосостояние города колоссальный вклад, но опозоривших себя при жизни – Гриффит Джи. Гриффит и Уильям Малхолланд, и потому в общем и целом очень благодарные американцы, свято чтящие своих героев, об этих двоих предпочитают хранить деликатное молчание. По иронии судьбы монументы обоим – Гриффиту и Маллхолланду, воздвигнутые уже в наши дни, стоят друг против друга, по обе стороны улицы Лос-Фелис.

7
Хотите верьте, хотите нет!

На углу знаменитого бульвара Голливуд и Хайленд авеню есть странного вида здание с забавным объемным динозавром на крыше, грызущим – выбивая искру – часы, стрелки которых идут в обратном направлении. Так выглядит вывеска-реклама музея под названием Ripley's Believe it or Not! – Музей Рипли «Хотите верьте, хотите нет!».

Жил в Штатах такой неординарный, своеобразный человек Роберт Рипли – художник-карикатурист, репортер, антрополог-любитель, заядлый путешественник и коллекционер. Он броско одевался, носил только широкие, двухцветные галстуки и, если верить молве, предпочитал рисовать свои карикатуры вверх ногами – в перевернутом виде. Его как магнитом влекло к любым проявлениям аномалии, порой уродливым, патологическим, главное, чтоб не обыденным.

Даже в личной жизни у него все складывалось «не как у людей». В 29 лет Рипли женился на красивой девочке, Беатрис Робертс, которой было всего… 14-лет. Через несколько месяцев брак их распался, но официально они развелись 7 лет спустя. Позднее Беатрис стала киноактрисой, а Роберт объявил себя убежденным холостяком и больше не пытался создать семью, целиком отдавшись своим многочисленным хобби и страстно желая, чтобы его увлечения и находки разделило с ним как можно большее количество людей.

Robert LeRoy Ripley родился в Калифорнии, в 1890 году. Карьеру свою начинал с газетных и журнальных комиксов, которые вскоре уже перепечатывались и переводились в разных странах мира почти на два десятка языков, благодаря чему с ними познакомилось более 80 миллионов человек.

Темы и тексты своих карикатур он акцентировал на малоизвестных фактах и явлениях, на необычных и экзотических местах и уникальных способностях людей. Популярность ему, как художнику, обеспечивали в основном рисунки, сделанные по предложениям читателей, присылавших фотографии из разных уголков Америки, а потом и со всего мира, на которых могли быть запечатлены, скажем, необычной формы овощи, анатомические уродцы, человек-магнит, притягивающий к себе металлические предметы… Он документировал все эти фотографии, имена людей их приславших, и место отправки, а затем публиковал, снабжая карикатурами и разъяснениями. Под рубрикой «Хотите верьте, хотите нет!» Рипли делал рисунки, писал эссе, статьи, книги, выпускал журнал путешествий.

В 1929 г. он опубликовал рисунок, подписав его: «Хотите верьте, хотите нет, Америка не имеет национального гимна». На тот период считалось, что «Звездное знамя» – песня на слова Фрэнсиса Скотта Ки, под мелодию популярной английской застольной «Анакреон в раю», и есть национальный гимн Соединенных Штатов. Но Конгресс ее официально «на должность гимна» не утверждал. Выпад Рипли не прошел впустую – вопрос был поднят, «застольную» обсудили, и в 1931 г. президент Герберт Гувер принял «Звездное знамя» как национальный гимн США.

Свое первое кругосветное путешествие Рипли совершил в 32 года. За оставшу-юся жизнь (а скончался он в 1949-м, от сердечного приступа, в возрасте 58 лет) этот неутомимый охотник за чудесами объездил две сотни стран, в общей сложности обогнув земной шар раз 18 – на самолете, параходе, поездом, в лодке, пешком, верхом на лошади, слоне, верблюде и т. д. Выискивая все самое диковинное, парадоксальное, он добирался до джунглей Центральной и Южной Америки, до островов Японии, в Малайзию, на Филиппины, в Таиланд, Китай, Африку, на Кавказ… Наверное проще было бы сказать, где он не был.

За страсть к путешествиям и неуемную любознательность его называли современным Марко Поло. Поговаривали, что именно Роберт Рипли стал прототипом вымышленного персонажа Индиана Джонс, что сценарии к серии приключенческих одноименных фильмов частично были основаны на его путевых записях. Утверждать не берусь, поскольку все, что связано с именем этого человека, не выходит за рамки выдвинутого им самим постулата: хотите верьте, хотите нет.

«Я побывал в 201 стране мира, включая Ад (Норвегию), и самой странной вещью, которую я когда-либо видел, был Человек», – писал Рипли. («Ад» – норвежская деревушка Hell.) А его современники считали, что «самой странной вещью» в коллекции Рипли был сам мистер Рипли.

Личность Рипли привлекла внимание издателя-магната Уильяма Рэндольфа Херста, возглавлявшего синдикат King Features. Именно Херст финансировал через свою компанию все знаменитые путешествия Рипли, включая кругосветные, организуя прямые радио-шоу с разных концов света – из подводного мира, с неба, из пещеры, змеиного логова… Сотрудничал Ридли и с киностудией Warner Brothers, за один только год сделав для нее более двух десятков короткометражных фильмов под рубрикой «Хотите верьте, хотите нет!».

О мистере Рипли и его деяниях говорили и писали без конца, «больше, чем о президенте Соединенных Штатов», как отмечала New York Times, объявившая его самым популярным человеком в Америке. Необычное хобби сделало его не только популярным, но и богатым. В Нью-Йорке и Флориде он имел просторные особняки, доверху забитые собранными им экспонатами. Но самым близким сердцу для него всегда оставался его родной город Санта-Роза, в Калифорнии, с Церковью Одного Дерева в центре. Эта церковь, целиком построенная из одного ствола красного дерева 90-метровой высоты, была им занесена в список необычностей.

В 1929 году Херст взялся за воплощение в жизнь идеи Рипли открыть музей-кунсткамеру, в рамках своего синдиката, разослав проект в 17 стран. В 1933-м Рипли впервые продемонстрировал собранную им коллекцию всевозможных странностей и необычностей на Всемирной ярмарке в Чикаго. Свой первый музей – Odditorium, он открыл там же, в Чикаго. Американцам это понравилось, и одноименные музеи начали появляться в Сан-Диего, Далласе, Кливленде, Сан-Франциско, Нью-Йорке, Орландо (во Флориде).

Понятно, что пионером в этом деле Роберт Рипли не стал. Кунсткамеры (что на немецком означает кабинет или музей редкостей) были в ходу уже давно, где-то с XVI–XVII вв, при княжеских и королевских дворах Европы, в частности. Первый российский естественно-научный музей в Санкт-Петербурге, например, ныне Музей антропологии и этнографии имени Петра Великого, возник на основе Петровской Кунсткамеры («государева Кабинета») в 1714 году. Но инициатива Рипли привлека-тельна еще и тем, что она обрела вдруг неожиданный и беспрецедентный размах.

Вслед за Америкой Odditoriums Рипли начали открываться и в других странах. Самый большой из всех находится в Лондоне, на Пиккадилли Сиркус. В красивом 6-этажном здании (безо всяких бутафорских наворотов снаружи) разместилось более 700 экспонатов и артефактов, собранных со всего света Рипли и его последователями.

В настоящее время 30 филиалов музея «Ripley's Believe it or Not!» функциониру-ют в 26 странах мира. Подавляющее большинство из них открылось уже после смерти самого Рипли. Почти все здания музеев, построенные по его эскизам, такие же странные и необычные, как и их содержимое. Одни выглядят так, будто чудом уцелели после катастрофического землетрясения – с зияющими трещинами и проломами на фасаде; в другие врезался либо самолет, либо акула. В Панама Сити сам музей – в виде круизного корабля, врезался в берег или был выброшен цунами. Музей в Онтарио, в Канаде, иммитирует упавший небоскреб с ликующим Кинг Конгом на крыше. На голливудском – самом молодом, сидит, как я упоминала, динозавр с часами. Думается, и сеть знаменитых магазинов Fry’s Electronic, с их фантастически-космическим дизайном внутри и снаружи, возникла под влиянием музеев Рипли.

Так что же собирал Роберт Рипли и что демонстрируется в музеях его имени? Аномалии, за которыми он охотился, бывают не только врожденные, но и приобретенные – как результат национальных или племенных традиций. Вспомним несколько примеров, как правило, связанных с понятиями «женской красоты».

Высоко ценимые в Древнем Китае на протяжении 10 веков 20-сантиметровые «лотосовые ножки» и семенящая, неустойчивая походка китаянок достигались бинтованием стоп девочек, причинявшим им физические страдания и лишавшим их подвижности. Ножка, умещавшаяся в крошечный башмачок, была для невесты путевкой в жизнь, как признак хорошего тона, родовитости и благосостояния семьи, а по сути – уродливым «копытом» с согнутым под прямым углом подъемом и полностью свернутыми под стопу четырьмя пальцами.

«Женщины-жирафы» племени Мьянауна, в Бирме, и красных каренов, на границе между Бирмой и Таиландом, обладают самыми длинными шеями в мире – до 50 см! Начиная с 5 лет девочкам надевают на шею по одному медному или латунному кольцу раз в 3 года. Если у взрослой девушки снять 6–8 килограмм колец, ее вытянутая и ослабленная таким путем шея не сможет держать голову, и она либо умрет, либо вынуждена будет провести остаток жизни в постели.

Женщины некоторых африканских племен, в частности – сурма и музи на юге Эфиопии, украшают себя растягиванием нижней губы и двумя выбитыми зубами. С этой целью под губой делают дыру и используют глиняный губной диск или блюдце, с каждым годом все большего диаметра, пока он не достигнет 30 см. То же самое они делают с мочками ушей – дырявят их, вставляют кольца, палки, клинья.

На острове Борнео мочки ушей оттягивают до плеч с помощью подвешенных к ним бронзовых гирь, вес которых постепенно достигает 3 кг. Оттягивать уши и одевать на ноги девочек деревянные колодки считалось верхом элегантности и в Японии.

В горах Южного Тибета женщины племени апатани разукрашивали лица татуировкой, а дырки проделывали в ноздрях, используя в виде распорки деревянные пробки, диаметром с пятак. Ну и так далее.

И во все эти места Рипли сумел добраться, соприкоснувшись с «местной эстетикой», описал ее, сфотографировал, зарисовал, а если получалось, то и захватывал с собой артифакты – в виде керамических дисков для губ или уродливых остроносых дамских башмачков с изящной вышивкой.

Китаю он вообще отдавал особое предпочтение. Рипли четырежды посетил эту древнюю страну, раздобыв там сотни трофеев, в числе которых и однозначно художес-твенные. Вне конкуренции среди них макет колесницы китайского императора, стоимостью в миллионы долларов. Колесница, вырезанная из цельного куска яшмы, стала одним из самых дорогих его приобретений.

К категории эстетичных артефактов можно отнести и такие, как, скажем, копию «Тайной вечери» Леонардо да Винчи на рисовом зернышке, модель Тауэрского моста или Храма Василия Блаженного из спичек.

К достоверности всех экспонатов своей коллекции Рипли относился с большой ответственностью и гордился тем, что может «доказать каждое сделанное им заявление», так как держал нескольких профессиональных экспертов, проверявших все присылаемые ему диковины на подлинность. Кроме того с ним, а потом и без него, на протяжении 52 лет (с 1923 по 1975) работал известный специалист-исследователь и полиглот Норберт Пирлот, занимавшийся отбором фактов и артифактов.

Поскольку Рипли в первую очередь интересовали именно аномалии, любые – врожденные, приобретенные, природные, социальные, технические – то нетрудно догадаться, что иные экспонаты, увы, далеко не всегда отличаются эстетичностью и вполне могут вызывать неприятные эмоции. Это всевозможные врожденные уродства, не только людей, но и животных-мутантов – «сиамские близнецы» всех видов, двухголовые животные, четырехлапые птицы, шестипалые конечности. А также мумифицированные головы казненных дикарями врагов из Эквадора, древний череп из Новой Гвинеи, ну и т. д.

Места в его коллекции удостоился человек с самым длинным носом (19 см); человек, у которого на затылке вырос самый настоящий, лихо загнутый рог; человек, который умеет «выщелкивать» глазные яблоки из орбит; самый высокий в мире человек, ростом 2 м 70 см; и самый толстый. Все это представлено в виде фотографий, рисунков, скульптур, восковых фигур.

К сожалению, создается впечатление, что уже после смерти Рипли в музеи начали собирать «все, что не лень», разменивая их уникальность и, что греха таить, удешевляя их ценность – портретами и нарядами из хлебных мякишей, например, карт, денежных купюр или монет.

Музеи Рипли пытаются Вас удивить и оптическими иллюзиями, «искажающими реальность». Это, скажем, бильярдный стол с шарами, не подчиняющимися законам притяжения; коридор с вращающимися стенами; зеркальный лабиринт; путешествие в чёрную дыру; лазерное шоу; брилиант, который невозможно потрогать, потому что он – голограмма. И, в первую очередь – сам мистер Рипли собственной персоной, встречающий гостей практически в каждом филиале всемирной сети его музеев. Он сидит в кресле, перебирает любимые предметы на своем письменном столе, беседует с Вами… Нет, это не говорящий автомат и не кино, а тоже голограмма, вполне натуральная и объемная, вот только на снимках посетителей запечатлевается плохо…

Идеи и наследие этого удивительного человека нашли отражение в Книге рекордов Гиннеса, в музеях восковых фигур Луи Тюссо. Их сохраняет Ripley Entertainment – третья по величине частная компания Канады, с 1985 г. принадлежащая Группе Джима Паттисона. Это она устраивает национальные телевизионные шоу и всевозможные публикации странных достопримечательностей. Помимо самих музеев «Хотите верьте, хотите нет!» есть еще целая сеть канадских Ripley's Aquariums; музеи: Ripley's Haunted Adventure, Ripley's Moving Theater, Ripley's Sightseeing Trains, Great Wolf Lodge…

Вот только не очень понятно, почему американцы отдали своего легендарного соотечественника на откуп канадцам.

8
Диснейленд Смерти или Кладбище-жизнелюб

Неординарных личностей, оставивших после себя ярчайший след, в Америке было множество. И Хьюберт Итон, владевший удивительнейшим кладбищем в Глендейле (городе-спутнике Большого Лос-Анджелеса) в их числе. Эти два слова – кладбище и удивительное вместе звучат, наверное, довольно странно. И тем не менее.

Называется оно Forest Lawn Memorial Park. Так вот, этот самый «парк» недавно отпраздновал свой столетний юбилей… Я не оговорилась – в его проспектах именно такое слово было употреблено: celebrating. А celebrate по-английски, как известно, значит праздновать, веселиться, радоваться. И девиз был соответствующий, то есть, на первый взгляд, как раз не соответствующий: «100 Years of Service: Celebrating Life through Art, Music amp; Literature». Кладбище, празднующее Жизнь – через искусство, музыку и литературу! Весьма экстравагантно, не правда ли.

Forest Lawn – кладбище особое во всех отношениях, новаторское, можно сказать, начиная с его расположения – на крутых склонах холмов – и кончая той «развлекательно-отдыхательной» жизнью, которую оно ведет. Каждый из нас привык относиться к кладбищу, как к месту скорби, неосознанно чураясь обители мертвых, стараясь, без надобности, обходить его стороной. Кресты и надгробные камни навевают тоску, угнетают, а то и пугают. Но ничего подобного вы не ощутите, попав на глендейльское кладбище. Более того, вы обязательно захотите придти сюда снова и привести с собой ваших друзей. Парадокс? Возможно. Но не спешите с выводами.

Поскольку Forest Lawn, как сказочный ларец, полон сюрпризов и неожиданностей, хочу рассказать о нем с чувством, с толком, с расстановкой. Как он того заслуживает.

В 1906 году группа бизнесменов из Сан-Франциско основала это кладбище, как некоммерческое частное предприятие. В 1912-м доктор Хьюберт Итон и С.В. Симс заключили уже коммерческий контракт с хозяевами кладбища. А в 1917 году Хьюберт Итон принял управление кладбищем, представлявшим в ту пору пыльную заплату на теле города с редкими надгробными памятниками и обелисками посреди сухой травы и кустов. Именно он, Итон, явился инициатором принципиально нового для Америки подхода к самой идее кладбища, как места захоронения. Первая его новация состояла в том, что он исключил из планировки парка вертикально стоящие надгробья, заменив их небольшими мемориальными плитами, горизонтально лежащими на земле, в обрамлении общего газона.

Ни тебе крестов, ни каменных оград с цепями и калитками, ни скамеечек, ни вычурных монументов. И – как не бывало уныло-зловещего ощущения, какое неминуемо порождает царство мертвых. А ведь здесь на сегодняшний день совершено уже 350 тысяч захоронений. Такое нестандартное решение создало удивительный эффект. Если смотреть на склон холма чуть под углом, и уж тем более издалека (скажем, проезжая мимо этого огромного кладбища по городской улице), то маленьких, полуторафутовых плит не видно вовсе – один сплошной зеленый газон под сенью живописно разбросанных, в стиле английского парка, деревьев. Прогуливаясь по кладбищу, вы общаетесь не с миром мертвых, а с живой природой. Более того, есть в подобном подходе глубокая, философская, я бы сказала, гуманность. Те, кто нашли здесь успокоение, как бы вернулись в лоно матери-природы, слились с нею воедино. Здесь царят покой, умиротворение, красота, но нет грусти.

Хьюберт Итон свято верил в то, что смерть не конец всего, а может, только начало, что загробная жизнь светла и радостна и нет в ней места печали. Поэтому, считал он, место захоронений не должно выглядеть «мрачным каменным садом». И он задался целью создать такое кладбище, которое отражало бы его оптимистическое мировоззрение. Ему это явно удалось.

«Forest Lawn Memorial Park был истинным пионером в нашем деле, – констатировал Джон Резик, президент Ассоциации кладбищ и похоронных домов Калифорнии. – Влияние его стиля ощущалось на кладбищах всех штатов».

Однако глендейлский Forest Lawn стал не только примером для подражания, но и мишенью для критики, сарказма и издевок. Ивлин Во, британский романист, в 1948 году в романе «Незабвенная» подверг едким нападкам сей новаторский подход к смерти. Другой автор, Джессика Митфорд, обвинила Итона в том, что он «оказал влияние на общую тенденцию современной похоронной индустрии больше, чем кто-либо другой за всю историю Америки».

Forest Lawn был едва ли не единственным местом отдыха и туризма для жителей и гостей Южной Калифорнии до 1957 года, то есть до той поры, пока не появилось более интересное развлечение… Диснейленд. По крайней мере, именно так это освещалось в иронически настроенной прессе.

Уже в наши дни журналист Боб Пул в статье, посвященной 100-летию Forest Lawn и его истории, пишет в LA Times: «300-акровому кладбищу есть что праздновать. В свое время критики окрестили это первое кладбище в Соединенных Штатах, исключившее вертикальные надгробья и включившее архитектурные мотивы лжеевропейских замков и соборов в свой дизайн, Диснейлендом смерти». Диснейленд смерти! Звучит хлестко и кощунственно. И жутко. Готовая фраза для какого-нибудь хэллоуинского триллера.

Однако подобная критика ничуть не повредила Итону ни в период его кипучей деятельности, ни тем более позднее. Он в ту пору обшаривал всю Европу в поисках подходящих для его идеи художественных произведений. Скупал оригиналы или, если это оказывалось ему не по карману, заказывал копии.

Для размещения быстро растущей коллекции построил художественную галерею Holly Terrace. Затем добавил к ней музей для демонстрации менее масштабных произведений искусства. Коллекция, несмотря на вполне ощутимое тяготение к Ренессансу, получилась весьма типичной для Соединенных Штатов – страны, не имеющей собственных глубоких корней, хаотично собирающей художественные ценности со всего мира. Этакая эклектика на шомполе времени: от идола с острова Пасхи через творения Микеланджело и Леонардо да Винчи к патриотически-политическим страницам американской истории. Последние представлены двумя внушительными монументами: четырехметровой статуей Джорджа Вашингтона и Court of Freedom – большим мозаичным панно, запечатлевшим момент подписания Декларации независимости.

В плане эклектики наиболее показателен музей, где собраны предметы и произведения искусства разных времен и народов: картины на религиозные темы, коллекция библейских монет, бронзовые статуэтки Ремингтона – драгуны верхом на лошадях, копия британской короны, «самый большой в мире» черный опал, рыцарские доспехи и каменная голова того самого гигантского уродливого идола с острова Пасхи. Наиболее привлекательна среди них редкая коллекция церковных витражей XIII века.

Итак, вторая новация Итона – Forest Lawn, в отступление от всех религиозных и общепринятых мирских норм, помимо могил, склепов, крематория и прочих атрибутов смерти, это еще и музей – архитектуры, скульптуры, живописи, бронзы, ювелирных изделий.

Как дом начинается с дверей, так парк – с ворот. А главные ворота центрального входа в Forest Lawn – это нечто! Выполненные из кованого железа в 1912 году, они и сегодня считаются самыми высокими и широкими воротами в мире. Их изящное металлическое кружево, увенчанное танцующими львами, органично вплетается в зелень парка, споря по высоте с бьющей в небо струей воды посреди водоема.

Среди деревьев уютно расположились очаровательные, будто пришедшие из сказки, церкви-часовни, воспроизводящие архитектуру Старого Света и украшенные старинными витражами. The Little Church of the Flowers, точная копия 600-летней английской церкви в Stoke Poges, построенная в 1918, была первой церковью Соединенных Штатов, открытой на территории кладбища. The Wee Kirk o' the Heather, появившаяся в 1929, копия шотландской церкви Annie Laurie's at Glencairn. Recessional, 1939 год, повторила английскую приходскую церковь Святой Маргариты в Роттингдине.

Да позволено мне будет по такому случаю задать шокирующий вопрос: Приходило ли вам когда-нибудь в голову венчаться на кладбище? Реакцию нашего – постсоветского, читателя предугадать не сложно. А между тем…

Все три церкви были задуманы, как место отпевания покойников. И даже сам Итон, при всей своей бескомплексности, был ошеломлен, когда лос-анджелесская пара, Кора Грегори Уэллс и Арчи Милтон Ховс, изъявила вдруг желание обвенчаться в Маленькой Церкви Цветов на кладбище Лесная Лужайка (как переводится Forest Lawn). С них-то и пошла традиция венчаний в Forest Lawn. В этих трех каменных церквушках с той поры обвенчалось более 70 000 человек. В их числе Рональд Рейган, женившийся на Джейн Виман в The Wee Kirk o’ the Heather в 1940 году. Чтобы не смущать ни живых, ни мертвых, венчание производится в предвечерние часы, когда заканчивается время отпеваний и похорон. Венчания и крещения в кладбищенской церкви и развлекательные уикэнды на кладбище пополнили список экстравагантных новаций всемирной столицы кинобизнеса.

Вот что написал по этому поводу в LA Times вышеупомянутый Боб Пул: «Свадьба на кладбище – это несомненный калифорнийский китч. Крошечная каменная часовня, воспроизводящая шотландскую церковь 14-го века, стала одной из основных причин, превративших Forest Lawn во всемирно известную достопримечательность. Разве можно придумать лучшее место, чем церковь Wee Kirk o' the Heather, что бы поклясться друг другу в любви до гроба».

Forest Lawn стал местом, где можно приятно и с пользой провести время, полюбоваться прекрасными произведениями искусства и просто отдохнуть на природе, скажем, на берегу живописного водоема с весело звенящим фонтаном подле статуи юной русалочки и почти ручными лебедями и утками, скользящими по воде. Больше миллиона человек ежегодно посещает этот парк, включая тысячи учащихся школ Глендейла, с которыми здесь проводятся занятия. Даже покойный Папа Римский, Иоанн Павел II, посетил это удивительное место во время своего визита в Лос-Анджелес в 1987 году.

Перечислить все сокровища парка-кладбища трудно. Но можно попробовать хотя бы основные: The Great Mausoleum, который в журнале Time, явно ему польстив, окрестили «Вестминстерским аббатством Нового мира». Holly Terrace, украшенная мраморными копиями работ известных мастеров Ренессанса. Помпезный вход в зал «Тайной вечери» и мемориальный Court of Honor, где в приглушенном свете демонстрируются прекрасно выполненные копии бессмертных работ Микеланджело – «Пиета», «Моисей», «Гробница Медичей». Еще одно творение гениального итальянца – «Давид», в натуральную, 5-метровую, величину, изваянный как и оригинал из каррарского мрамора, стоит на открытом воздухе. Площадка, выложенная каменной плиткой теплых бежево-коричневых тонов, оттеняет и выделяет белизну совершенной в своих пропорциях фигуры юноши.

Великолепная беломраморная статуя Христа – копия с оригинала Бертеля Торвальдсена, и совершенно потрясающая 18-фигурная скульптурная группа «Таинство жизни», изваянная в мраморе скульптором Эрнесто Гассери специально по заказу Итона для Forest Lawn и доставленная сюда из Италии. Автор запечатлел основные фазы человеческой жизни и человеческих чувств.

В мавзолее Court of Honor экспонируется гордость Forest Lawn – огромный витраж размером 30х15 футов: «Тайная вечеря», тоже заказанный Итоном в Италии. Первоклассный мастер Роза Казелли Моретти воссоздала по эскизам Леонардо да Винчи его практически погибшую настенную живопись. И теперь этот витраж, который проходит как «The Last Supper of Leonardo da Vinchi», без ссылки на Моретти (иными словами, не слишком осведомленному в искусстве посетителю витраж выдается как бы за подленник великого мастера) доступен для свободного обозрения все 365 дней в году.

Но самым большим в прямом и переносном смысле сокровищем Forest Lawn, его второй (после «Тайной вечери»), а быть может, и первой достопримечательностью и гордостью, жемчужиной коллекции, безусловно, является колоссальная живописная панорама, которая экспонируется в специально для нее выстроенном павильоне The Hall of the Crucifixion. Это «Голгофа» или «Распятие» – самое большое живописное полотно в мире, написанное на религиозную тему. Его размеры 195х45 футов.

Зал для демонстрации живописной эпопеи – от Распятия Христа до его Воскресения – оборудован на 800 мест. Показ картины проводится сеансами. Люди рассаживаются, занавес торжественно поднимается. Звучит музыка. Голос за кадром рассказывает о художнике и его всемирно известной картине. Луч света выхватывает по очереди отдельные сцены на полотне, концентрируя на них внимание зрителей, ведет их, как по страницам «Благовещения», создавая иллюзию трехмерности, оглушая обилием деталей и действующих лиц.

В центре полотна Христос – перед крестом в окружении множества людей, в том числе римских легионеров, но он одинок среди них. За несколько минут до жестокой казни и мучительной смерти на кресте для Иисуса есть только Бог-отец, с которым он ведет мысленный диалог. Специалисты считают, что этому произведению нет равных не только по величине, но, в первую очередь, по грандиозности замысла и глубокому драматизму содержания.

История картины так же необычна, как и она сама. Ее автор, поляк Ян Стыка (Jan Styka), родился во Львове в 1858 году. С Золотой медалью окончил Академию изобразительных искусств в Вене – лучшую в Европе. Оттачивал свое мастерство в Италии. Вторую половину жизни провел в Париже. В 1894 г. Игнасий Падеревский, известный музыкант, государственный деятель, и тогдашний премьер-министр Польши, видимо обладавший незаурядным воображением, представил себе этакое всеобъемлющее полотно, на котором отобразились бы сразу все сцены последних часов земной жизни Христа, и предложил своему соотечественнику художнику Яну Стыке воплотить грандиозный замысел в жизнь. Стыка идеей загорелся. Два года он готовился: совершил путешествие в Иерусалим, сделав многочисленные этюды и наброски, и на обратном пути посетил Рим, где встретился с Папой Римским Львом XIII. Узнав о намерениях польского художника, Папа благословил его палитру. А на родине его уже ждал заранее заказанный невиданных размеров холст.

Монументальная многосюжетная живопись была впервые выставлена в Варшаве в 1897 г., затем триумфально прошествовала по многим крупным городам Европы и была единодушно признана религиозным и художественным шедевром, явлением века. (Кстати, следуя традиции старых мастеров, Стыка оставил на холсте для потомков свой автопортрет – в образе апостола Павла.)

В 1904 году Стыка привез свое творение в Америку, рассчитывая выставить его в St. Louis Exposition. Но для такого колоссального полотна не нашлось соответствующего зала. Длинное и утомительное путешествие через океан не только не оправдало себя, но и обернулось для Яна Стыки как для художника трагедией. Помимо того, что он возвращался домой, так и не показав Америке свой шедевр, при регистрации багажа в Чикаго с него потребовали огромный таможенный налог за вывоз картины, который его американские партнеры не смогли оплатить. Работа была конфискована, и художник уехал без нее. Больше до конца своих дней он ее не видел и ничего не знал о ее судьбе. Ян Стыка скончался в 1925 году и был похоронен в Риме.

На долгие 40 лет это, покорившее Европу, творение было потеряно для мира – до той поры, пока о его существовании не узнал Хьюберт Итон. Он разыскал уникальную картину в 1944 году. Сильно поврежденное полотно все эти годы пылилось в подвале чикагской Civic Opera Company. Итон привез его в Глендейл и немедленно приступил к строительству «жилища», достойного шедевра. Для реставрации картины он пригласил из Франции сына Яна Стыки, Адама, тоже художника.

Так, в 1951 году «Голгофа» вновь увидела свет. А в 1959 Хьюберт Итон, получив согласие семьи художника, перевез его останки в Forest Lawn для их почетного перезахоронения в Hall of The Immortals, рядом с павильоном Hall of The Crucifixion. Заканчивая рассказ о поселившемся в Глендейле шедевре польского художника, добавлю, что в 2005–2006 гг. он был подвергнут повторной реставрации – в связи со столетним юбилеем Forest Lawn.

Ну и, конечно, нельзя не упомянуть еще об одном: Forest Lawn Memorial Park в Глендейле – самое большое кладбище голливудских кинозвезд «Золотого века». Вот только несколько имен: Кларк Гейбл, Кэрол Ломбард, Джимми Стюарт, Джин Харлоу, Хэмфри Богарт, Мэри Пикфорд, Эррол Флин, Спенсер Трейси…

Само собой разумеется, что на знаменитости общие правила кладбища-новатора не распространяются. Их надгробия это прекрасные памятники, помпезные склепы и усыпальницы, наглухо закрытые от случайных посетителей оградами. Итон же, умерший в 1966-м, в возрасте 85 лет, разумеется, был похоронен на созданном им кладбище, которому отдал полвека своей жизни и душу впридачу. Правда, не под горизонтально уложенной табличкой с именем и датой, а под вертикальной (!) беломраморной плитой, вмонтированной в стену склепа.

Forest Lawn отмечает юбилеи и даже проводит выставки работ современных художников. Так, в стенах его музея проходила выставка армянских художников под эгидой «От Арарата до Америки». (В Глендейле, где расположено Мемориальное кладбище, как известно, сконцентрирована самая многочисленная армянская диаспора Америки.). Единственной привязкой к месту данного мероприятия можно считать то обстоятельство, что часть работ художников была посвящена геноциду.

Такой беспрецедентной активностью «светской жизни» вряд ли может похвастаться какое-либо другое кладбище, не только в Америке, но и в мире. Но это отнюдь не означает, что места отдохновения усопших превращены в проходной двор. Посетители рассеиваются по обширной территории, теряясь среди ее просторных лужаек, водоемов, змеящихся по склонам холмов дорог, в музеях и церквях, не тревожа покоя усопших. А может, кто знает, и радуя их.