Kitobni o'qish: «Криминальный театр»

Глава 1

Думаете, разыгрывать придурочного легко? Ляпнул что-нибудь невпопад, запел не ко времени, заплясал – и дело с концом? Как бы не так. Еще надо следить за выражением лица, чтобы оно было блаженно-дурацкое, как у Эстебана Тоски, и по возможности не попадаться на глаза Рафаэлю Пьятте. Глаза у него цепкие и умные, и порой в них загораются искорки смеха. Я бы с удовольствием подружился с Пьяттой, одна беда – он начальник охраны на губернаторской вилле и, следовательно, мой враг номер один.

Дружить со Спиро Тоски я тоже не мог. Представляете: дружить с губернатором? Однако я второй день жил на его вилле, ел с ним за одним столом и изображал его полоумного сына.

Вилла «Ванда» расположена в пригороде Альба-Лонги, на склоне горы. Из окон, выходящих на юг и запад, видно море, красные черепичные крыши города и зелень его садов и парков. Альба-Лонга далеко растянулся вдоль побережья и очень красив ночью. По крайней мере, так говорят; сам я города пока не видел. Еще немало надо повидать, прежде чем меня раскусят и вышвырнут с виллы. К счастью, Спиро Тоски до сих пор не заподозрил обмана.

День, как положено, начался с завтрака. Мы с губернатором сидели за столом, а слуги подносили, накладывали, наливали, убирали. Недурной штат содержит наш губернатор. Не иначе как за казенный счет.

Деревянные жалюзи были подняты, окна раскрыты, и в столовой витал аромат цветущего парка. Хрусталь сверкал, столовое серебро блестело, тонкий фарфор просвечивал на солнце. Смуглое, холеное лицо Тоски светилось довольством, черные с проседью волосы были аккуратно расчесаны и сбрызнуты лаком. Скоро ему ехать в Альба-Лонгу, заниматься делами государственной важности. А пока он смакует деликатесы, поглядывает на обретенного вчера сына и никак не придумает, о чем разговаривать с юным придурком.

Поэтому я развлекал себя сам: мурлыкал песенки, постукивал ногами по мозаичному полу, мастерил из салфеток фигурки зверей и рассаживал их на блюда. Эстебан за едой всегда мурлычет и стучит, а делать зверей не умеет.

– Эстебан, сынок. – Губернатор откинулся на спинку стула и закурил американскую сигарету. На людях он патриотично курит местную дрянь, но дома предпочитает заграницу. – Я скоро уеду работать…

Известно, как он работает: плоды трудов налицо. Эсталусия, и без того беднейшая провинция в стране, за время его правления вконец обнищала.

– Да, уеду работать. А ты сходи в парк, погуляй. Посмотри фонтаны и бассейн. Только не лови золотых рыбок.

– Не буду. – Рыбок я ловил накануне, едва появился на вилле. Ни одной не поймал, но воду взбаламутил и до слез насмешил охрану. – Сегодня я стану их жарить.

– О мадонна, – вырвалось у Тоски. – За тобой нужен глаз да глаз.

– Отра-ава, мне нужна отра-ава, – запел я во все горло, – чтоб отравить тебя, о злой тиран!

– Иди в парк, – велел губернатор, подымаясь из-за стола.

Полоумный сын его уже порядком утомил. Я тоже подустал ломать комедию и поспешил убраться подальше от всевидящего ока Рафаэля Пьятты: видеокамеры в доме натыканы на всех углах. По дороге я заглянул к себе в комнату, сунул в карман плейер, для виду нацепил наушники и убежал в парк.

Прошелся по широким аллеям его парадной, ухоженной части, поглядел на фонтаны, среди которых стояли мраморные скульптуры – копии знаменитых античных оригиналов. Среди прочих я обнаружил Афину Палладу с крылатой Никой на ладони и Венеру Милосскую. У Ники оказалась хорошенькая и явно глупая головка, а Венера была с руками. Видимо, современный скульптор не представлял, что ей с ними делать, и Венера держала их как-то странно.

Солнце поднималось выше и начинало печь. Я перебрался в северную часть парка, что тянется вверх по склону горы позади дома. Клумбы там запущены, газоны заросли молодыми дубками и платанами. Старые деревья широко распростерли ветви, и густой воздух под ними казался зеленоватым. Здесь тоже попадались скульптуры – старые, изъеденные временем и непогодой. Одинокие, гордые, отстраненные от суеты и показухи. Казалось, они глядели на меня с осуждением, не одобряя авантюру, в которую я ввязался.

Мощеная аллея вывела к стене парка. Стена была сложена из дикого камня, а поверху шла проволока в три ряда. В одном месте опоры были погнуты, и если забраться вон на то дерево, с ветки можно шагнуть на стену… Что я и сделал. Переступил через проволоку и спрыгнул вниз.

Пологий склон зарос травой и рощицами низкорослых деревьев. Макушка горы была голая и походила на островерхий серый шлем; в небе над этим шлемом висело прозрачное облачко.

В траве свиристели цикады. Кроме них, вокруг была тишина; моего побега с виллы никто не заметил. Замечательно. Пройдусь по лугу и вернусь тем же путем. Сделав первый шаг, я невольно обернулся – и уставился в глазок укрепленной на стене видеокамеры. Тьфу, пропасть. Нигде не скроешься.

С равнодушным видом я отвернулся и пошагал через луг. Пять шагов, десять, двадцать. В мониторной сидит дежурный и наблюдает меня на экране. Ладно, приятель, смотри – а я тебя развлеку; заодно поддержу репутацию придурочного. Включив плейер, я пустился в пляс. Это я умею. И люблю.

Позабыв, что стараюсь для охраны, я вошел в раж. Мускулы требовали движений – сильных, стремительных, свободных. Здорово! Казалось, еще чуть-чуть – и меня подхватит внезапный вихрь, я помчусь над лугом, над деревьями, над вершиной горы…

И тут взвыла сирена. Сорвав наушники, я крутанулся, высматривая полицейских, солдат или иную напасть, никого не увидал и со всех ног пустился к стене. Одним махом взлетел на нее и соскочил внутрь. Сирена заходилась в вое. Неужели этот шум – оттого, что я улизнул с виллы?

Недоумевая, я двинулся к дому. Что же – меня хотят держать взаперти? А какой интерес безвылазно торчать на «Ванде»? Я-то приехал мир посмотреть.

К вою сирены прибавился посторонний звук: чоп-чоп-чоп. Я прислушался. Вертолет. Он прошел в стороне, над кронами деревьев. Ясно: охрану подняли в ружье не из-за меня. Но что ж там такое, куда полетел вертолет? Жаль, за ним не побежишь – Эстебану Тоски не след проявлять излишнее любопытство. Может, на виллу напали «Освободители Эсталусии»? Чем черт не шутит: вдруг они от бестолкового шума перешли к боевым действиям? Сомневаюсь: уж больно нелепые были лозунги на их маленькой демонстрации, которую недавно показывали в новостях; а от интервью какого-то их деятеля в «Эсталусия Эспрессо» я чуть со смеху не помер. Да и выстрелов не слыхать.

Ладно, придется идти домой.

Залитая солнцем резиденция Спиро Тоски сверкала стеклами; зеленоватые стены и белые колонны, казалось, усиливали этот блеск. Перед домом, у подножия лестницы, два фонтана рассыпали сверкающие струи воды. Я сунул голову в прохладную водяную кипень. Хорошо. Отжав волосы, двинулся вверх по ступеням; мокрая футболка приятно холодила плечи.

Отворились стеклянные двери, вышел охранник в белой рубашке с галстуком.

– Эстебан, пойдем со мной.

– Куда? – я вмиг насторожился.

Лицо у парня было серьезное. Когда у охраны такие лица, наверняка стряслось нечто из ряда вон.

Мы двинулись по первому этажу направо. Там находится берлога Рафаэля Пьятты, соображал я. Что нужно от меня начальнику охраны? Сперва сирена, затем вертолет, и вот теперь меня ведут к Пьятте. Зачем? Неужто он раскрыл мой обман? Но при чем тут вертолет и сирена?

Охранник толкнул одну из дверей, пропустил меня внутрь и вошел следом. Мониторная. По стенам голубовато светились экраны, перед ними стояли три кресла. В центральном, положив руки на пульт, сидел Пьятта – лет тридцати пяти, поджарый, с благородным профилем испанского идальго. В кресле справа напряженно выпрямился губернатор, на его холеном лице читалось волнение. Разве он не уехал? – мимоходом удивился я. Видать, не слишком торопился к государственным делам. Одно кресло оставалось свободным, а за спиной Пьятты стоял молодой охранник, тоже с очень серьезным видом. Здешняя охрана мне симпатична. Уж не знаю, где Пьятта их берет, но, по-моему, все они – с высшим образованием, и напоминают моего тренера из университетской команды.

– Эстебан, садись, – велел Пьятта.

Я развалился в кресле. У настоящего Эстебана Тоски нет чувства опасности, мне тоже не годится выказывать тревогу.

– Ты никого не видел на лугу? – спросил губернатор.

– Цикад было много, – безмятежно отозвался я.

– Смотри сюда, – начальник охраны ткнул пальцем в один из экранов и нажал клавишу на пульте.

Экран мигнул, его закрыла какая-то тень. Тень отодвинулась и превратилась в человеческую фигуру. Человек обернулся; я узнал собственную физиономию. Ах вот как. Нам показывают запись событий на лугу. Ну что же, поглядим, как я смотрюсь со стороны.

Неплохо смотрюсь: придурок придурком. И пляшу сносно. Хотя я ожидал, что будет лучше. Слишком резкие, размашистые движения, чересчур много агрессии. Это боевой танец, он не годится для дискотек с девушками…

Мы все таращились в экран. Луг, рощицы, я пляшу. Ну и что? Из-за чего сыр-бор загорелся?

Ага! На краю ближней рощи возник мужской силуэт – и тут же прянул назад, под прикрытие листвы. Крупный план: парень в мониторной заметил чужака, решил рассмотреть поближе. Разглядишь его, как же. Стоит в тени ветвей, только и разберешь, что у него высокая ладная фигура. Значит, я пляшу на лугу, а он подглядывает из кустов.

Неизвестный вдруг вытянул руку; в ней был пистолет. Целится! В меня! За что?

Пистолет дернулся.

– Это включили сирену, – пояснил губернатору начальник охраны.

Чужак снова прицелился. Шли секунды. Я улепетывал к вилле, а он держал меня на мушке. Затем спокойным движением убрал оружие и растворился в переплетении ветвей.

Пьятта выключил запись; на экране появилось изображение пустого луга. Тоски шумно перевел дух и спросил:

– Эстебан, что ты об этом скажешь?

Я придал себе вид чрезвычайного глубокомыслия. Что сказал бы Эстебан? Понятия не имею. В него сроду никто не целился.

– Жаль, тот парень не стрелял, – выдал я первое, что пришло на ум.

Начальник охраны покривился: придурков он на дух не выносил. Губернатор поднялся на ноги.

– Рафаэль, за Эстебана отвечаешь головой!

Пьятту опять перекосило. Незачем напоминать ему об обязанностях, он про них не забывает. Он повернулся ко мне.

– У тебя есть враги? – Черные глаза впились мне в лицо.

– Не знаю, – ответил я искренне. Откуда у Эстебана враги? А у меня?

– Подумай, – Пьятта встряхнул меня, как щенка.

– Рафаэль! – осадил его Тоски. – Оставь мальчишку и думай своей головой. Эстебан, ступай к себе.

Я с неохотой ушел. Хотелось услышать, что скажет начальник охраны. Наверняка будут усилены меры безопасности, и выход с «Ванды» окажется для меня закрыт. Вот досада…

У себя в комнате на втором этаже я забрался с ногами на постель и отвернулся от угла, в котором, по моему мнению, находилась скрытая камера. Не могу размышлять с идиотским выражением на лице, а поразмыслить есть о чем. А камеру надо будет как бы невзначай чем-нибудь завесить.

Эстебан Тоски – мой двоюродный брат. Он слабоумный оттого, что его, семимесячного, уронили на пол. Судя по тому, как не отвечает на вопросы тетка Эдда, как сердито начинают блестеть ее глаза, малютку уронил Спиро Тоски, в то время еще только мечтавший о государственной карьере. Эдда развелась с ним, когда Эстебану исполнился год. Тоски с тех пор успел снова жениться и овдоветь – и вот уже лет пять несет свое вдовство торжественно, как флаг. Кроме Эстебана, других детей у него нет.

Моя мать тоже разошлась с мужем. Мать и Эдда – двойняшки и всю жизнь стараются во всем походить друг на друга. Они – светловолосые добродушные северянки; обеих к сорока годам разнесло, и они выступают неторопливо, бережно несут свои телеса и никогда не ходят к морю плавать.

Сколько себя помню, денег в доме не водилось. Мой отец, по слухам, укатил за границу, мать не получала от него ни гроша. Тоски, который делал карьеру, аккуратно выплачивал алименты, однако мы жили на эти деньги вчетвером. Матери в голову не приходило подыскать работу, а тетка носилась с Эстебаном и ни на минуту не оставляла без присмотра, даже в больнице, куда его отправляли уже раз пятнадцать.

Окончив лицей, я поступил на юридический факультет столичного университета и проучился год. Мечтал стать криминалистом. Увы – учебу пришлось бросить и пойти работать. Да только в нашей деревне много не заработаешь, хоть сутками торчи на водноспасательной станции. Я и торчал, по две смены. Море, пляж, разморенные солнцем туристы. Каждый божий день – море, пляж, туристы. Удавиться можно. Одна отрада – книги, которые я таскал с собой на вышку: детективы и научные труды. Гору литературы прочел. Однако не приведи Господь увлечься и проворонить какую-нибудь беду. Напарники мои – Мануэль и Лоренцо – такие, что надежды на них никакой. Да и туристы попадались – еще те экземпляры. С аквалангами плавают все кому не лень, обязательного инструктажа нет, и вообще на кой ляд слушать нравоучения мальца, который скатывается с наблюдательной вышки, бежит через пляж в белой футболке и шортах и вид имеет совсем не солидный. Вот было б у меня пивное брюхо, седая шевелюра и мундир с золотым позументом – тогда другое дело. За отсутствие позумента и инструктажа порой приходится платить дорогой монетой.

Прошлой осенью, в бархатный сезон, явились на пляж молодые супруги – прибыли в Эсталусию провести медовый месяц. Дорогие акваланги, маски с шестью иллюминаторами, камера для подводных съемок. Чуяло мое сердце, что у пижонов дело кончится плохо. Подошел я к ним, учтиво поинтересовался, сколько погружений на счету и не нужен ли какой совет. Супруг отмахнулся: дескать, отвали, не учи ученого. Сам по-эсталусийски ни слова, а мой английский ему, видно, не понравился. Ладно. Навьючили они аппараты, поплыли. Штиль, вода прозрачная, и на дне есть, что посмотреть. Но вскоре гляжу: молодожены возвращаются. Парень снимает маску, а морда в крови. Я хвать аптечку – и бегом. У него из носа кровь хлещет, под глазами синяки жуткие; жена в истерике. Он, видите ли, забыл, что при погружении надо выравнивать давление под маской. Мол, присасывается – ну и черт с ней, он перетерпит. Так и провел медовый месяц с синячищами.

Впрочем, спасателей нигде особенно не уважают; я уж привык. Девушкам говорю, что я студент-юрист, а на пляже подрабатываю на карманные расходы.

И вдруг Эстебану пришло письмо от губернатора. В Тоски неожиданно проснулись отцовские чувства, и он приглашал сына погостить. В первую минуту я чуть не сдох от зависти. Из нашей деревни – в Альба-Лонгу! Затем опомнился: тетка ни в жизнь не выпустит свое сокровище из-под крыла, и Эстебан никуда не поедет. Вот горе-то! Ну, то есть, кузену все равно, а мне…

– Я сам поеду, – сказал я.

Что тут началось! Эдда кричала, что губернатор – сукин сын и ни один порядочный человек не должен ступать на порог его дома. (Что четверо порядочных восемнадцать лет жили на губернаторские деньги, в ту минуту позабылось.) Мать причитала, что я – кормилец и опора семьи, да и не сойду за больного брата, и вообще нечего мне делать в городе, где столько соблазнов. Эстебан при этом напевал непристойную песенку, которую подслушал у соседей.

Осточертело мне все. Я слетал к начальнику станции, договорился, что уеду на неделю-другую – больше, полагал я, в губернаторском доме обманом не продержаться, ночью собрал вещички, а утром сел на автобус и махнул в Альба-Лонгу. Угрызения совести меня вовсе не мучили. Тоски восемнадцать лет в глаза не видел ни бывшую жену, ни сына; какая ему разница, кто приедет на его хлеба? Я даже лучше, чем кузен, поскольку с Эстебаном надо возиться, как с малым ребенком, а я обхожусь своими силами. Губернатору вскоре избираться на второй срок – вот он и строит из себя чадолюбивого папашу.

И что же? Стоило появиться на вилле, неизвестный берет меня на мушку. И не стреляет при этом. Почему? Кто он такой и за что хотел меня убить?

Сидя на постели, ответов не найдешь. Может, Рафаэль Пьятта их отыщет?

И к вечеру Пьятта сыскал. Генерала Макнамару.

Глава 2

У губернатора был большой прием. На виллу съехался цвет Альба-Лонги: господа в светлых костюмах, дамы в ослепительных платьях. Все ели, пили, танцевали, толпами перетекали из зала в зал.

В шуме и суете я растерялся и мечтал улизнуть, однако Тоски решительно держал меня при себе.

– Эстебан, не пой и не пляши, – то и дело поучал он, а затем с любезной улыбкой представлял очередному гостю или гостье.

От смущения я позабыл строить из себя идиота, и дамы приветливо улыбались. Жалели бедняжку. В газетах написали, что губернатор обрел горячо любимого сына, с которым его разлучила судьба, и прочую слезливую чушь, и эти статьи все читали. Готов поспорить, что их сочинил и разослал по редакциям Марио Арган, губернаторский пресс-секретарь.

Арган совсем не похож на Пьятту. Пресс-секретарь скользкий как угорь и себе на уме; по-моему, он бы с удовольствием занимался политическим сыском или писал на сограждан доносы, но случайно достиг успеха на ином поприще.

– Эстебан, не вздумай петь, – в очередной раз предупредил губернатор. – Донна Родригес, позвольте представить вам моего сына. Эстебан, поздоровайся с донной Родригес.

– Бедный мальчик до смерти напуган, – благожелательно заметила донна.

– Ошибаетесь, – возразил я, порядком задетый. – Но вы очень красивы.

Донна пришла в восторг.

– Эстебан – само очарование, – сообщила она своей знакомой, удаляясь.

Искусно лавируя между гостями, к Тоски приблизился Марио Арган. Пресс-секретарь что-то сообщил патрону; губернатор переменился в лице и рванул из зала. Я ринулся следом. Может, поймали того, кто в меня целился на лугу? Едва ли, соображал я на ходу: с этим известием явился бы начальник охраны.

Сердито отмахивая рукой, губернатор шагал по коридорам. Я не отставал, бесшумно ступая по толстым ковровым дорожкам. Тоски зашел к себе в кабинет; я – за ним. Раз уж угодил в гущу каких-то событий, ничего нельзя упустить.

– Эстебан! Ты тут зачем?

– Побуду с вами, – я нырнул в угол между книжным шкафом и бронзовым бюстом древнего философа.

Философ наверняка прочел бы все труды мыслителей, стоящие на полках; у Тоски же они собраны для красоты и пущей солидности. Губернатор мгновенно забыл про меня и ткнул клавишу интеркома на столе. Стол у него роскошный – резной, инкрустированный серебром.

– Рафаэль, зайди ко мне в кабинет.

Я плотней вжался в угол. Если вызывают Пьятту и он меня заметит, не преминет избавиться от лишних ушей.

Через минуту, постучавшись, вошел начальник охраны.

– Слушаю вас, господин губернатор.

Пьятту из-за шкафа мне было не видать, но Тоски я видел прекрасно. Он опирался на свой стол, словно император – на боевую колесницу.

– Ты взял в штат Макнамару?

– Взял.

– Какого дьявола?

– На вашего сына покушались. Ему нужен телохранитель.

– У тебя своих людей не хватает?

– Не хватает, – отозвался Пьятта желчно. – Генерал Макнамара – отличный сотрудник. Это «тюлень»; он ловок, силен, владеет рукопашным боем и вообще парень с головой. И будет Эстебану хорошей нянькой.

Нянька была мне вовсе ни к чему; и что за тюлень?

– Макнамаре здесь не место, – раздраженно дернул головой губернатор. – Он американец.

Ах вон что, сообразил я. «Тюлень» – SEAL – боевой подводный пловец армии США. Каким ветром его сюда занесло? И почему американский генерал нанимается моим телохранителем?

– Господин губернатор, либо я работаю, как считаю нужным, либо вы обходитесь без меня. Вы отстранили моих людей от третьего этажа…

– Речь сейчас не о том, – перебил Тоски. – Я не допущу, чтобы Макнамара находился на вилле. Он сумасшедший!

– Я знаю его много лет, – отчеканил Пьятта, – и я за него ручаюсь. А если вас не устраивает мой выбор…

– Ты знал его до армии. А мне хватило вчерашней встречи. Он совершенно не в себе.

Краткое молчание – начальник охраны переваривал информацию. Затем проговорил:

– Мне об этом ничего не известно.

– Все случилось в городе; мы обошлись своими силами, – с неохотой пояснил Тоски. Он явно хотел бы скрыть от Пьятты происшествие. – Рафаэль, я не вмешиваюсь в твою работу. Однако я прошу: убери отсюда Макнамару.

– Я заплатил ему аванс. Пусть отработает.

– Нет! – Губернатор рассек кулаком воздух, желая стукнуть по столу, но промахнулся и ушиб руку о край столешницы. – Ах, дьявол!.. Все, разговор окончен. Свободен.

Оскорбленный, Пьятта вышел.

– Чем вам насолил Макнамара? – подал я голос, выбираясь из угла.

Тоски вздрогнул.

– Ты еще тут?! – Он спохватился и терпеливо объяснил: – Понимаешь, сынок, этот человек не умеет себя вести. Вчера он ворвался ко мне в приемную, закатил истерику и требовал денег!

– Зачем ему деньги?

– Низачем. В американской армии неплохо платят, тем более «тюленям». Эстебан, иди к гостям. Найдешь дорогу?

– Найду.

К гостям я не собирался, а спустился на первый этаж, чтобы задать два-три вопроса Пьятте и поглядеть на генерала, которому взбрело на ум требовать у Тоски денег. Наверное, он и впрямь не в себе, коли полагал, будто наш губернатор запросто растрясет мошну. Однако мне хотелось познакомиться с человеком, которого так уважительно отрекомендовал начальник охраны.

Пьятту я не нашел – ни в штабе, ни в мониторной, ни в его комнате. Тогда я поднялся к себе и вышел на балкон. Оттуда было видно парадную лестницу, два фонтана внизу и уставленную дорогими автомобилями площадку перед домом. В лучах заходящего солнца струи воды в фонтанах казались розовыми, а хромированные детали машин отливали медью.

Минут через пять на лестницу вышли Пьятта с Макнамарой, начали спускаться. Генерал был одного роста с начальником охраны – выше среднего; широкоплечий, черноволосый. Одет он был в серую футболку, джинсы и армейские ботинки.

– Макнамара! – хрипло крикнули у меня над головой.

Двое внизу обернулись. Макнамара был в очках с коричневыми стеклами. Слишком молодой для генерала: лет двадцать семь – двадцать восемь. Он осмотрел фасад здания, Пьятта указал на меня. Макнамара кивнул и продолжал высматривать человека, который его окликнул. Не высмотрел и снова двинулся вниз. Пьятта последовал за ним.

Я тоже не стал задерживаться: махнул через перила, повис на руках и аккуратно приземлился. Людей Пьятты выставили с третьего этажа; оттуда кто-то окликает Макнамару, но не желает с ним разговаривать… Может, неизвестному заткнули рот и оттащили от окна? Что творится в губернаторской резиденции?

К воротам виллы тянулась прямая асфальтированная аллея, украшенная вазами из разноцветного мрамора и кустами роз. Розы буйно цвели, их аромат смешивался с запахом нагретого асфальта.

Пьятта с Макнамарой быстро шагали по аллее; я держался сзади метрах в десяти.

– Не знаю, что тебе посоветовать, – донесся до меня голос начальника охраны. – В городе приличной работы не найдешь.

Макнамара молчал.

– Послушай, я не лезу в твою жизнь, – продолжал Пьятта. – Но если б ты все-таки поделился…

– Нет.

– Ну, как хочешь.

Пьятта проводил его до ворот с будкой охранника, по стенам которой ползли виноградные лозы. Среди листвы блестели оконные стекла.

Я нагнал начальника охраны и боевого пловца, когда они на прощание пожали руки, а створки ворот начали открываться.

– Эстебан? – поднял брови Пьятта. – Тебе что здесь надо? Ну-ка домой.

Макнамара прошел в ворота и зашагал прочь; створки поехали на место.

– Хочу поговорить с Макнамарой, – заявил я начальнику охраны. – Никогда не разговаривал с «тюленем».

– Он не желает с тобой разговаривать. Видишь, уходит? Пошли домой.

Ворота захлопнулись.

– Макнамара! – крикнул я.

Генерал оглянулся. Вскинув руку с раскрытой ладонью, я опустил ее через сторону, повторил сигнал: «Беда!» Пловец повернул ладонь тыльной стороной вниз, пару раз сжал в щепотку и разжал пальцы: «Не понял. Что ты хочешь?» Я несколько раз быстро прижал к шее правую ладонь с поднятым большим пальцем: «Опасность! Прошу немедленную помощь!» Макнамара двинулся назад.

Начальник охраны усмехнулся.

– Да ты не так глуп, как прикидываешься. Пропусти! – крикнул он, и дежурный в будке снова открыл ворота. – Знакомьтесь: Эстебан Тоски – Генерал Макнамара, мой друг. Это его так зовут – Дженерал, Генерал.

– Джен, – пловец протянул мне руку.

Только сейчас я рассмотрел его лицо: смуглое, с правильными чертами, оно было иссечено тонкими белыми шрамами, словно кто-то, издеваясь, рисовал на лице бритвой. Черные волосы закрывали лоб и скулы, коричневые стекла очков скрадывали шрамы у глаз.

– Откуда ты знаешь сигнальный код? – спросил Макнамара.

Я, конечно, выдал себя с головой: Эстебан спасателем на воде не работал и дела с аквалангистами не имел. К счастью, мысли начальника охраны были заняты другим.

– Джен, – сказал он, – я вот о чем подумал. Рано или поздно этот обормот снова попрет через забор, или снизу подкопается, или еще что-нибудь учудит. Я хочу, чтоб ты находился с ним рядом. Будешь его телохранителем за пределами виллы. Идет?

– Договорились. – Макнамара улыбнулся обаятельной белозубой улыбкой. Улыбка была не американская, дежурная, а эсталусийская, искренняя.

Он мне решительно нравился. Вот бы удалось сдружиться…

– Завтра я тебе позвоню. Эстебан, на разговоры – четверть часа, – распорядился Пьятта и зашагал по аллее к дому.

Улыбка Макнамары погасла, пловец обернулся ко мне.

– Отвернись от камеры; будем знакомиться заново. Я – Джен Макнамара. А ты кто?

– Тео Вальдес. – Я был ошарашен и одновременно восхищен. Пьятта за сутки не успел меня раскусить – а этот в один миг разобрался.

– Что ты ловишь в губернаторском доме?

Я выложил свою историю. Макнамара задумчиво потер чисто выбритый подбородок, на котором белели три косых шрамика. На пальце я заметил обручальное кольцо. Макнамара не был похож на иностранца; больше всего он походил на коренного эсталусийца, да и говорил без акцента.

– Джен, Тоски утверждает, будто ты просил у него денег. Он врет?

– Денег?! Конечно, врет.

Я ждал продолжения, но пловец не стал рассказывать. Снял очки, потер намятую переносицу. У него оказались синие глаза – измученные, с красными прожилками, будто после бессонной ночи. Этому человеку явно было плохо. Со слов Пьятты я понял, что Макнамара безработный, а моим телохранителем ему оставаться недолго – до поры, пока меня не вышвырнут с виллы. Мне захотелось что-нибудь для него сделать.

– Я могу тебе как-то помочь?

Макнамара помолчал, поглядел внимательно и спросил:

– Ты бывал на третьем этаже?

– Нет еще.

– Постарайся узнать, кто там живет.

– Попробую. А что ты скажешь о типе, который разгуливал на лугу с пистолетом?

Пловец нахмурился, снова нацепил очки. Я подумал, что зрение у него отличное – Макнамара просто-напросто прячет за темными стеклами глаза.

– Тебя не убили, это главное, – сухо сказал он. – Будем надеяться, что и впредь худого не случится. Ладно, я пошел; до завтра.

– Погоди. – Я выбрал из десятка своих вопросов еще один: – Ты расскажешь, как был «тюленем»?

– Я им не был, – огорошил меня Макнамара.

– Как это? А Пьятта говорил…

– Я прослужил два с половиной года на флоте, затем подался в боевые пловцы. Проучился десять недель и бросил.

– Почему?

– Это не мое. Я не собирался служить «тюленем», у меня был контракт на три года. А тут должно быть дело твоей жизни – иначе нет смысла терпеть этот ад. За малейшую провинность или недовольство – наказание. Сотню раз отжимайся в грязной луже, окунайся мордой. Или ведра с водой таскай. Зачерпнул и тащишь вдоль берега. Прошел, сколько надо, воду вылил, снова зачерпнул и несешь обратно, однако идешь уже задом наперед. Специально отдают идиотские приказы, проверяют тебя на «излом», а ты помалкивай и выполняй без размышлений. Из живого человека должен превратиться в автомат – потому что в боевых условиях некогда будет размышлять, выполнять приказ или не стоит. А я только и мечтал о том, как вернусь в Альба-Лонгу… – Макнамара смолк, махнул рукой. – А, неважно. Тео, – он сдернул очки и посмотрел мне в глаза, – твой дядя-губернатор – жестокий и опасный человек.

– Понял.

– Будь осторожен. И запомни мой номер телефона, – он назвал цифры.

Я запомнил, и мы расстались. Несостоявшийся криминалист в моей душе ликовал – за один день произошло множество загадочных событий.

Шагая по аллее к дому, я подводил первые итоги. Что нам известно? Макнамара попал в переплет, чего-то добивался от губернатора, Тоски отказал и затем выгнал его с виллы. В доме появился неизвестный, к которому не подпускают людей Рафаэля Пьятты. Неизвестный знает Макнамару; он то ли звал пловца на помощь, то ли хотел поговорить, но в последний миг передумал. Макнамара, в свою очередь, интересуется этим человеком. И при всем прочем, кто-то целился в меня на лугу.

Вернувшись, я обошел вокруг дома. Из окон бального зала на втором этаже несется музыка и голоса – прием в разгаре. На третьем этаже окна закрыты, жалюзи опущены, балконов нет. Не подберешься. Тогда я зашел внутрь и двинулся наверх по главной лестнице, мимо кадок с цветущими растениями. Миновал второй этаж и оказался на площадке, где сидел охранник. Стол с телефоном и компьютером, мягкое кресло, диван, который загораживает ход наверх, столик с кофейным прибором и кофеваркой, два куста белой азалии, камера на стене. Охранник поднялся из-за стола мне навстречу.

– Сюда нельзя.

Кроме дивана, лестница ничем не перегорожена; ни решеток, ни бронированных дверей. На третьем этаже – холл со светильниками, две скульптуры, изображающие пастуха и пастушку, красная азалия, из холла в обе стороны уходит коридор.

– Сюда нельзя, – повторил охранник.

Я плюхнулся на диван. Заморочить охране голову не так уж трудно.

– Посижу здесь, ладно? Наверно, скучно одному? Кофе дашь?

– Не дам. – Парень ткнул на столе клавишу интеркома: – Валье говорит. Заберите от меня Эстебана.

Я прикинул свои возможности. В запасе – минута-две, охранник не вооружен.

– Где Макнамара? – спросил я, подымаясь.

– Понятия не имею. Шел бы ты…

– Где Макнамара?! – заорал я. Эстебан сроду так не голосил, он тихий и смирный, но здесь этого не знают. – Где?!

Одним прыжком я взлетел на стол и ногой двинул опешившего охранника в челюсть. Не смертельно – кроссовки мягкие, да и рухнул парень не на каменные ступени, а на диван. Пока он там барахтался, я взмыл по лестнице, завернул в правый коридор и с воплями «Где Макнамара?!» заметался от стены к стене, распахивая двери. Комнаты оказались пусты, даже без мебели. Но Макнамару окликали из правого крыла, неизвестный был именно здесь. Где же?

Меня настиг охранник; по коридору мчались еще двое. Я кинулся на пол, с воем покатился по ковру; зацепил парня за щиколотки и чуть не уронил. Далеко-далеко, в левом крыле заметил две женские фигурки – они бежали к нам.

– Макнамара!!! – заорал я, срывая голос, и получил ногой под ребра. Видел бы Пьятта! Он бы объяснил, что так усердствовать негоже.

Подмога была уже совсем рядом. Я откатился к стене и замер, прикрывая голову руками.

– Оставьте его! Не бейте! – раздался женский крик.

Меня и не били. Подняли, влепили пару оплеух и поволокли в холл. Я висел мешком, изображая упадок сил после приступа, и пытался разглядеть тех женщин. Они скрылись за дверью, и я рассмотрел только, что одна из них – брюнетка, а у другой волосы светлые.

На площадке между третьим и вторым этажом меня встретил врач с чемоданчиком и Рафаэль Пьятта. Начальник охраны свирепо кусал губу. Меня усадили на диван, врач раскрыл чемоданчик, достал ампулу-шприц.

– Это что? – резко спросил Пьятта.

– Снотворное.

– Не надо, – Пьятта отодвинул врача. – Сейчас сам придет в чувство. – Горящие черные глаза не сулили мне ничего хорошего. – Ребята, свободны. Эстебан, пошли.

Я поднялся. Кажется, маленько переиграл.

Начальник охраны увел меня вниз, в свою комнату, запер дверь на ключ и прислонился к ней спиной.

– Итак, сеньор Тео Вальдес, я жду ваших объяснений.

Мадонна! И он тоже знает! Губы Пьятты дернулись в холодной усмешке.

– Ты кого вздумал обдурить? У меня что, телефона нет? Один звонок твоей тетке – и эта клуша призналась во всем.

Я прошелся по скудно обставленной комнате. Семья начальника охраны живет в Альба-Лонге; как я слышал, у него сын и две дочери. Без приглашения усевшись в кресло, я начал:

– Рафаэль, губернатору не нужен Эстебан сам по себе. Ему требуется сын, о котором газеты будут писать сентиментальную чушь. С ролью СЫНА ДЛЯ ПУБЛИКИ я справлюсь, а большего от меня не ждут. И поверь: я в этой роли гораздо удобней, чем Эстебан. Со мной легко договориться, я могу помолчать, если надо; могу не петь при гостях. И даже, представь себе, обхожусь без памперсов. Где Тоски найдет себе сына получше?

– Тебе это надо?

Я подумал. Роль незавидная, однако…

– Это трамплин для прыжка в большой мир. Я не хочу всю жизнь пасти туристов на пляже.

Пьятта бросил на меня острый взгляд.

– Трамплин для прыжка бывает разный. Да и что это даст? Предположим, ты успешно отыграешь полоумного – до выборов. Тоски либо станет губернатором на второй срок, либо нет, но ты в любом случае ему больше не нужен. Значит, прощаешься с ним, но остаешься со славой придурка, и твоя физиономия знакома всей провинции.

– А я за службу попрошу оплату. И смогу уехать.

– Оплату? – Пьятта насмешливо приподнял брови. – Господин губернатор еще с тебя высчитает за хлеб, который ты у него съел, и за воду, которую выпил.

– Посмотрим.

– Увидишь. Как бы то ни было, я сообщу Тоски, что ты – его племянник.

– Сообщай, – я с деланным равнодушием пожал плечами. – Рафаэль, Макнамара сказал тебе, что за скандал у него вышел с губернатором?

– Нет. – Пьятта подтянул себе второе кресло и уселся. – Джен четыре дня назад вернулся из Америки; с этими шрамами на лице. И что-то произошло уже здесь, после его возвращения. Зачем-то явился к Тоски на прием. Пресвятая дева! Чего он добивался? Ума не приложу.

– А что значит «они обошлись своими силами»? – повторил я слова губернатора, сказанные начальнику охраны.

– Это значит, – нахмурился Пьятта, – что некто подслушивает по углам и будет выставлен за ворота сейчас же.

– Я не подслушивал. Тоски знал, что я в кабинете. Рафаэль, что там было с Макнамарой?

– Похоже на то, что Джен вспылил, а Тоски струсил. Вызвал охрану. Парни скрутили Джена и вытащили вон через запасной вход. Поэтому обошлось без шума, журналисты не пронюхали. Разумеется, знай я раньше, не брал бы его на работу. Жаль парня; куда он денется? Не посуду ж ему мыть в кафе…

– А ты не говори про меня губернатору. Тогда за Дженом останется место телохранителя.

– Шустрый ты больно. – Пьятта прищурился. – Ну-ка выкладывай: что искал на третьем этаже?

– Человека, который звал Макнамару. Кто там живет?

– Не знаю и знать не хочу, – отозвался Пьятта с гадливой гримасой.

По-моему, он знал довольно, чтобы морщиться. Он продолжал:

– А ты туда больше ни ногой, ясно? Я еще не решил, докладывать ли Тоски, что ты везде суешься…

– Не докладывай! – Здорово, что начальник охраны на стороне моей и Макнамары. – Я тебя не подведу.

На столе звякнул телефон; Пьятта снял трубку:

– Пьятта слушает. А! Что узнал? – Последовала долгая пауза. – Четвертого марта? Так… Так. Все понял, спасибо. – Он положил трубку на рычаг. – Проклятье…

Он посидел, уставясь в одну точку, затем встряхнулся, глянул на меня.

– Деньги есть?

– Н-немного, – заикнулся я от изумления.

Пьятта полез в бумажник и отсчитал несколько купюр.

– Держи. Сейчас идешь собирать манатки, и тебя отвезут в город. Переночуешь в гостинице, а завтра отправишься домой. Все понял?

– Рафаэль, что случилось?

У него сверкнули глаза.

– Не выношу жадность и глупость. Через пять минут садишься в машину – и до свиданья.

– Да что тебе наплели?! Я ничего не сделал.

– Марш за вещами. И забирай деньги, кому сказано!

Я ушел, как оплеванный; деньги оставил на столе. Жадность и глупость! При чем тут я? Почему он выставляет меня с виллы, и что произошло четвертого марта?

В моей комнате ждал новый сюрприз: на краю постели, сложив руки на коленях, сидела молодая брюнетка. Короткая стрижка, великолепная фигура, светлый костюм, подмышкой кобура. Не иначе как телохранитель.

– Привет, – улыбнулась гостья. У нее был красивый рисунок губ и низкий, но приятный голос. – Я – Луиза.

Несколько мгновений я соображал, быть мне Эстебаном или собой; остановился на роли кузена и спросил:

– Ты живешь на третьем этаже?

– Да. Эстебан, – проговорила она вкрадчиво, – у меня к тебе важное дело. Пожалуйста, подумай и…

– Как зовут клиентку? – перебил я.

Луиза снова улыбнулась и продолжала о своем:

– Ты виделся с Генералом Макнамарой. Расскажи про него. – Ее темные глаза были блестящие и холодные, как стекло.

– Что произошло четвертого марта?

У нее на лице промелькнула тень. Попал: дата ей знакома.

– Эстебан, я прошу рассказать о Макнамаре. У меня мало времени.

– У меня тоже. – Я подхватил сумку с пожитками и повесил на плечо. – Машина ждет.

– Погоди! – Луиза вскочила. – Скажи: Макнамара – каков он собой?

Я расхохотался.

– Джен – американская суперзвезда. Женщины должны любить его без памяти.

Луиза фыркнула, как рассерженная кошка.

– Эстебан, я серьезно спрашиваю. У него лицо обезображено – это верно?

– Шрамы его не портят. И передай клиентке вот что. – Ничего с ходу не придумав, я повторил слова Рафаэля Пьятты: – Не выношу жадность и глупость.

Луизу передернуло. Неужели опять в точку? Вот не ожидал.

Довольный собой, я сбежал вниз; не стал прощаться с Тоски, а прямиком сел в ожидавший меня белый «фиат». Поехали. Прощай, губернаторская вилла. Разгадывать твои загадки я буду в другом месте.

Теперь я знаю, что Макнамару окликнула Луиза – то был ее низкий голос. Добавила хрипотцы, и получился мужской крик. Пловец обернулся, а Луиза стала его разглядывать. Очевидно, плохо рассмотрела – и прибежала с расспросами ко мне. Что ей за дело до шрамов Макнамары?

Через десять минут мы въехали в Альба-Лонгу. Темнело, на фасадах загоралась реклама, в кронах деревьев зажглись гирлянды фонариков, точно хороводы золотых светлячков. Белели столики открытых кафе; центральная улица, по которой мы ехали, была полна людей. Я поначалу решил, что в городе праздник, но шофер сказал: по вечерам здесь всегда так. Веселые, жизнерадостные альбалонгцы, нарядившись в лучшие одежды, прогуливались парами либо вместе с детьми, встречали друзей и знакомых, шумно радовались встречам, пели, танцевали. Машин в Альба-Лонге не так уж много; но сейчас они, казалось, катили по виа Ливиа все, и все разом сигналили и нарушали дорожные правила.

Наш «фиат» ухитрился избежать десятка столкновений и причалил на площади перед отелем «Эксельсиор». Фасад отеля был подсвечен сине-зеленым, стеклянные двери мерцали таинственным светом морских глубин, а перед зданием тянулся ряд стройных, изысканных пиний. Их кроны были скупыми штрихами обозначены на фоне густо-синего неба.

– Приехали. – Шофер вытащил из кармана деньги, которые я оставил на столе у Пьятты, и сунул мне: – Бери, нечего ломаться. «Эксельсиор» стоит недешево. Счастливо.

Швейцар открыл передо мной дверь, и я вошел в холл гостиницы. Красиво. Дорого. Неясно, как буду здесь жить.

Из кресла поднялся Макнамара, по-прежнему в коричневых очках. Теперь на нем был костюм защитной окраски, со множеством карманов. Карманы эти были не пусты: в них явно находился целый склад, от шариковой ручки до ножа.

– Привет «тюленям»! – обрадовался я. – Ты откуда?

– Позвонил Рафаэль, попросил приглядеть за тобой этой ночью. Что стряслось?

– Много разного. Снимаем номер на двоих? У меня есть деньги.

– Пойдем отсюда. Негоже останавливаться в отеле, о котором известно, что тебя в него привезли.

Логика Макнамары показалась мне убедительной. Мы прошли через холл, затем по коридору мимо ресторана, где играл оркестр, и через запасной выход оказались на тихой улочке позади гостиницы. Здесь стояло несколько машин с потушенными фарами.

– Ты на колесах? – осведомился я.

– Нет. Идти близко – на виа Монта. Что произошло на вилле?

– Во-первых, Пьятта меня разоблачил и грозился довести до губернатора, что я – племянник, а не сын.

– Не удивляюсь. У Рафаэля глаз острый, а ты притворялся не ахти. Дальше.

– Но он сперва не собирался меня выгонять. Мы сидели и мирно беседовали. Затем позвонил какой-то гад, чего-то наврал, и тут Пьятта взбеленился. Швырнул мне деньги и велел убираться вон.

– А что сказал Тоски?

– Пьятта ему не доложился.

Макнамара присвистнул.

– Рафаэль меня изумляет. Расскажи-ка снова, по порядку и в подробностях.

Я рассказал, стараясь ничего не упустить. И разведку боем на третьем этаже описал, и появление Луизы. Макнамара задал еще парочку вопросов и примолк, помрачнел.

Мы свернули на виа Монта. По обеим ее сторонам тянулись окруженные зеленью одноэтажные домики, и стояли фонари с желтыми, как дыни, плафонами. Играла музыка, в одном из садов запускали шутихи, и они кувыркались в небе, рассыпая алые и золотые искры.

Макнамара привел меня к дому с номером шестьдесят девять. Из-за ограды свешивались ветви кустов с белыми пахучими цветами, на крыльце горел свет, поблескивала стеклянная дверь.

– Я уверен в одном. – Пловец толкнул легкую калитку и зашагал по дорожке меж кустов. – Рафаэль тебя выставил не потому, что ему чего-то наврали. Либо на вилле тебе грозит опасность, либо ты сам кому-то неудобен.

– Наверно, – согласился я. – И скорей всего, собака зарыта на третьем этаже.

Макнамара поднялся на крыльцо, отпер дверь.

– Проходи. – Он зажег свет в крошечном холле и в гостиной. – Только не пугайся.

Глава 3

С некоторой опаской, я зашел. Не знаю, что ожидал увидеть: то ли женский труп, то ли кровавые пятна на полу. Ничего такого в гостиной не было. Изящная мебель, обивка кофейно-бежевых тонов, большой стеллаж с книгами. Кроме книг, на полках были собраны сувениры с морского дна: кораллы, раковины, камни. К стене был прислонен разломанный стул, а буфет стоял с выбитыми стеклами. На полу было чисто, осколки выметены.

– Кто это бушевал? – поинтересовался я.

Пловец неловко улыбнулся.

– Не поверишь: сам.

Макнамара крушил мебель! В ярости? В отчаянии? Спьяну? Я не стал спрашивать, физически ощутив, насколько ему неприятно и стыдно за себя.

– Джен, у тебя найдется, что поесть?

– Наскребем.

Он ушел на кухню, а я глянул на корешки книг – приключения, военное и морское дело, справочники – и сунулся в приоткрытую дверь спальни, зажег свет. Здесь разгрома не было: Макнамара ограничился гостиной. Спальня обставлена по-женски: шелковые драпировки, кружева, светильники с рисунком на плафонах, на столике сидит кукла, наряженная невестой, а рядом с куклой – свадебная фотография в деревянной рамке.

Макнамара с молодой женой. То есть, пловца я поначалу вовсе не заметил – настолько потрясла меня женщина. Она была невероятно, немыслимо красива. Я даже не мог толком ее рассмотреть, видел лишь огромные черные глаза и облако золотых волос, падавших на обнаженные плечи. Потом я разглядел Макнамару. Он обнимал жену, заслонял от камеры, старался укрыть свое сокровище – растерянный и мучительно счастливый.

Замечательная пара. Но где сейчас эта женщина? Хотелось бы увидеть ее не на фотографии, а вживе.

Я пришел на кухню. Там в микроволновке грелась пицца, а Макнамара сидел у стола, мял в пальцах незажженную сигарету. Очки лежали рядом.

– Присаживайся, – Макнамара подвинул мне табурет.

Его синие глаза были совсем измученные.

– Когда ты спал в последний раз? – спросил я, устраиваясь.

Он пожал плечами.

Ничего себе! Даже не помнит. Видно, дела у него хуже некуда.

– Что с твоей женой? – осторожно поинтересовался я.

– Оставь. – Макнамара усталым движением провел ладонью по лицу. – Это не твоя проблема.

– Теперь будет моя. К тому же, я могу дать дельный совет.

– Я четыре дня кряду выслушиваю советы. От родных, соседей, полицейских, от губернатора. Теперь еще от тебя?

У меня мурашки поползли между лопаток – настолько ясно я ощутил, что ему больно.

– Джен, я умею спрашивать и слушать. И думать над тем, что мне говорят.

– Отвяжись.

– Разве я плохо разведал на третьем этаже? И с Луизой ловко пообщался. А ты с недосыпу едва соображаешь; конечно, надо думать вдвоем.

Макнамара поглядел, как будто прикидывая, не дать ли по ушам за наглость.

– Послушай, я учился на криминалиста. У меня детективные способности в крови, – проговорил я как можно убедительней.

Он махнул рукой, сдаваясь; сунул в рот сигарету, закурил.

– Анна исчезла. Я вернулся из Америки – а ее нет. Соседи ничего не знают. Просто исчезла – и всё.

– А что полиция?

– Они… – Макнамара замялся, – сказали, что нет оснований ее искать.

– Как так?

– Им виднее.

– А что говорят ее родные?

– Эти несут чушь, – отрезал пловец.

Не желает распространяться. Что-то тут не так. Я решил зайти с другой стороны.

– Джен, давай по порядку. Когда вы поженились?

– Три с лишним года назад.

– И ты оставил ее и укатил за тридевять земель?

– Пришлось. Мы купили дом в рассрочку, а с деньгами туго – сам знаешь, какие тут заработки. Мой отец служит на авианосце, помощником командира. Я тоже подался на флот. Контракт на три года, спасательное судно.

– Военный спасатель?

– Судоподъемник; водолазные работы. Я все проклял. Думать ни о чем не мог – только об Анне. Надо мной весь экипаж смеялся. Когда письма приходили… А, черт! – Макнамара глубоко затянулся. – Два с половиной года – как в бреду.

– А зачем в боевые пловцы записался?

– Чтоб ни минуты свободной не осталось. Там нагрузки бешеные, с ума сходить недосуг. Десять недель сплошного ада. Мы с приятелем держались как могли, но в конце концов у Криса сдали нервы. Бросился на инструктора – хотел задушить, чтоб не издевался. Криса отчислили, и я с ним ушел.

– Обратно на спасатель? – уточнил я.

– В береговую службу. – Макнамара вынул из микроволновки пиццу и налил бокал виноградного сока. – Твой ужин.

Отхлебнув из бокала, я продолжил:

– А шрамы где заработал? На берегу?

– Да. Идиотская история.

– Я слушаю.

– Отстань.

Запретная тема. Я занялся пиццей, съел половину.

– Джен, что случилось четвертого марта?

– Ничего.

– Не может быть. Луиза интересуется тобой и знает эту дату. И Пьятта четвертое упоминал, прежде чем отослал меня с виллы.

Макнамара затушил в пепельнице недокуренную сигарету.

– Я сам ищу какую-нибудь связь – и не вижу. Четвертого я еще служил и только собирался домой. Срок контракта закончился двадцать седьмого.

Странно. Четвертое марта обязано что-то означать. Я спросил:

– Анна знала, какого числа ты приезжаешь?

– Конечно. Я заказал билет и позвонил ей.

– Когда заказал?

– Третьего.

Уже кое-что. У меня забрезжила смутная догадка.

– Когда тебя изукрасили бритвой?

– В декабре.

– А когда Анна узнала?

Пловец молчал, изучая свои руки.

– Джен! Когда ты ей сообщил? Третьего марта, заказав билет на самолет?

– Я об этом не говорил. Вообще.

Мои наметившиеся построения полетели к черту.

– Тео, – жестко проговорил Макнамара, – Анна ждала меня три года. Она не могла просто так взять и сбежать. Даже с этой запиской… Я не верю.

– С какой запиской? – насторожился я.

Он вышел из кухни и через минуту вернулся с листком бумаги, положил передо мной. Коротко и совершенно ясно:

«Джен, я не могу с тобой оставаться. Прости, не не хватает духу сказать это лично.

Анна»

Я поднял глаза.

– Не верю, – повторил Макнамара с нажимом.

– Думаешь, ее заставили это написать под дулом пистолета? А потом вывели из дома, посадили в машину и увезли?

– Не знаю я! Соседи не помнят, когда видели Анну в последний раз; в полиции говорят, что поиском беглых жен не занимаются. Ее родители вообще… большего вздора в жизни не слыхал. А твой дядюшка вызвал охрану и выставил меня вон.

– На кой ляд ты отправился к Тоски?

– Ну… должен же он заниматься проблемами граждан.

– Не смеши.

Зачем его понесло к губернатору? Помощи, что ли, просить? Легко было предвидеть, что радетель за народное благо отмахнется от Макнамары с его бедой. Если только…

– Джен, Тоски был знаком с Анной?

– Она работала в его аппарате, – сухо ответил пловец.

Иными словами, они общались, а ее красота вскружит голову кому угодно. «Не выношу жадность и глупость», – вырвалось сегодня у Рафаэля Пьятты. Неужели это про Анну? Неужто она променяла Макнамару на губернатора и живет на вилле в обществе Луизы? Чем прельстил ее Тоски? Деньгами? Понятно: это жадность. А глупость при чем? Наверно, Пьятта имел в виду губернатора. Ему вот-вот повторно избираться, и скандал с чужой женой совсем не ко времени.

Все равно непонятно. Анна ждала мужа три года; и она не знала, что Макнамару изуродовали. Допустим, слухи до нее дошли, когда пловец вернулся: вчера он виделся с губернатором. Тоски ей рассказал, а сегодня она выслала Луизу расспросить меня. Но ведь ждала три года! Почему же ушла перед самым его возвращением?

– Джен, можно взглянуть на твои письма к ней?

– Нельзя.

– Не читать – посмотреть, где они лежат.

То, как хранятся письма, может кое-что рассказать. Я много раз видел обтянутую бархатом коробку, где тетка Эдда хранит два письма от норвежца, с которым в молодости познакомилась на пляже. Тетка по сей день вспоминает его с нежностью.

Макнамара повел меня в спальню, вынул из шкафа большую коробку вроде обувной, поставил на кровать и снял крышку.

– Тебе б романы писать, – я прикинул на глаз число конвертов. Штук триста: Макнамара слал письма дважды в неделю. Они были аккуратно сложены, конверт к конверту.

– Что скажешь, Сыщик-Идущий-По-Следу? – Пловец усмехнулся, однако за усмешкой пряталась тревога.

– Скорей всего, Анна их доставала, перечитывала и любовно складывала обратно.

С тем же успехом она могла равнодушно пробегать строчки глазами и затем укладывать письма в коробку из одной лишь любви к порядку – но ведь не скажешь это Макнамаре. Я спросил:

– А ее письма где?

Пловец вынул объемистую упаковку из стоявшей в углу дорожной сумки. Я посмотрел даты последних писем. Два отосланы в декабре, два в январе, одно – февральское. В марте Анна не утруждалась. Интересно, отличается ли тон последних писем от других? Пока не прочтешь, не узнаешь.

Я снова заглянул в коробку с письмами от Макнамары, перебрал лежащие сверху. Все конверты надписаны ровным почерком, похожим на типографский шрифт… Кроме одного.

– Джен! От кого это?

Он взял конверт в руки.

– От Криса. – Пловец вынул исписанный листок, проглядел и бросил на постель. – Ах, чтоб ему!..

Я подобрал листок. Моего знания английского хватило, чтобы понять. Друг хотел как лучше; он написал Анне в то время, когда Макнамара был в госпитале, и честно рассказал всю историю. Накануне Рождества, с изрядными деньгами в кармане, приятели вырвались в город и осели в любимом баре. Выпили, но не так, чтобы чересчур. Затем какие-то незнакомцы пригласили друзей за свой столик и угостили – чем, неизвестно. Видимо, подсыпали в бокалы дрянь, от которой оба мгновенно вырубились. Очнулись друзья ночью, на пустыре. Ни денег, ни формы. А у Макнамары вдобавок исполосовано лицо: подонки сочли, что он слишком хорош собой и это надо исправить. Дальше Крис просил Анну поддержать мужа: «Пожалуйста, пишите ему чаще. Ему очень паршиво.»

Все становилось на свои места. Изуродованный муж красавице был ни к чему, однако она не решалась написать ему прямо. Мучилась, притворялась, будто ей ничего не известно, и со страхом ждала его возвращения. Четвертого марта, узнав, что Макнамара заказал билет домой, Анна перебралась на губернаторскую виллу; тогда и наняли девицу-телохранителя. Когда Пьятта узнал, что жена пловца исчезла из дома четвертого марта, он сообразил, кто живет на «Ванде», и отослал меня прочь, чтобы не совался.

Но будь я проклят, неужели так легко предать человека, которого любишь?

– Джен, разве это причина, чтоб уйти?

– Видимо, да. Анна визжит от вида крови, от самой пустячной царапины… Неужели так страшно? – потрясенный, Макнамара повернулся ко мне.

– Нет. Если она тебя любила, могла б и со шрамами любить.

Конечно, ничего хорошего в них нет, но и уродства я не вижу. Аккуратные, тонкие шрамы; у хирурга были золотые руки.

Мне было не по себе. У Макнамары сердце разрывалось, а я понятия не имел, как помочь.

– Анна любила. Вот, посмотри, – пловец извлек январское письмо жены и бросил мне.

Я развернул большой плотный лист. Судя по дате, Анна уже должна была прочесть рассказ Криса.

Письмо как письмо. Нежное, уютное, домашнее. Анна перечисляла покупки, сделанные к возвращению мужа: ночная сорочка, набор кастрюль, керамическая ваза, часы для спальни, модный галстук для Джена. Я посмотрел: в самом деле, на стене тикают часы с павлинами на циферблате; представить Макнамару в галстуке было нелегко. Затем Анна уверяла, что безумно соскучилась, ждет, считает дни до его приезда. Сначала они поедут к морю, потом в гости к тетушке Марии и к бабке Пилар, а после соберут у себя всю родню; только в доме такая орава не поместится, придется накрывать столы в саду… Заканчивала она тем, что Джен замечательный, самый лучший и самый любимый.

Мило. Хотя слова и есть слова; я сам таких писем могу насочинять десяток. Я даже получил два похожих письмеца в прошлом году, когда отчислился из университета. А больше та девушка не писала…

– Ну? – требовательно спросил Макнамара, как будто от моего приговора что-то зависело.

– Можно взглянуть на последнее?

Он подал письмо, отосланное в начале февраля. В сущности, то же самое: скучаю, жду, целую много раз, милый, хороший, любимый. Макнамара следил за мной, словно я мог сказать или сделать нечто такое, отчего Анна вдруг явилась бы на пороге.

– Джен, с начала февраля не было ни строчки? Почему?

– Я должен был вот-вот приехать. Звонил, мы говорили по телефону.

– А в марте звонил? После четвертого?

– Да. Думал, не везет, ее нет дома… Ну хоть убей, не понимаю! Отчего она вот так ушла? Дождалась бы, посмотрела в лицо… – Макнамара присел на край постели, машинально перебирая письма жены.

– Что тебе вчера сказал Тоски?

– Увидев, перетрусил. У него прием по предварительной записи, но я так прошел. Он в лице изменился, вскричал тонким голосом: «Вы кто? Вам что нужно?»

– А ты?

– Едва успел сказать, кто я такой, – и влетает охрана. Тоски им: «Уведите. В ту дверь.» Через запасной выход, значит, чтоб без скандала на публике. Я даже сопротивляться не стал. От удивления, наверно.

Знает кошка, чье мясо съела, подумал я. Еще бы губернатору не испугаться, когда Анна поселилась в его доме. Предпочла «милому, замечательному, любимому» власть и деньги.

– Джен, ты обмолвился о ее родне. Как они объяснили?

– С ума они спятили. Валят все на меня. Дескать, в Америке путался с девками, оскорбил честь жены и так далее. – Макнамара коротко, зло засмеялся. – Жил монахом, ждал, когда вернусь. И вот, извольте: с девками!

Я поскреб в затылке. Откуда родне знать? Уж не написал ли какой-нибудь доброхот вроде Криса? Семейство встало на дыбы, а возмущенная Анна в отместку сбежала к другому?

– Джен, ты ничего не позабыл? Может, гульнул разок?

– Нет, – хмуро отозвался пловец, складывая на место письма.

– Значит, тебя оболгали. Кто из тамошних приятелей мог сюда написать?

– Из приятелей – никто. Разве что посторонний, какой-нибудь штабной бездельник. Да мало ли, кто чего нагородит! Почему надо верить всякой брехне?

– Давай проберемся на виллу, и ты поговоришь с Анной. Прямо сейчас, пока нас не ждут. Правда, охрана там поставлена будь здоров – Пьятта не зря ест свой хлеб. Но ведь он твой друг? Как ты считаешь?

– Друг, – согласился Макнамара. – Был. Теперь он охраняет губернатора и мою жену… Переиграть Рафаэля нелегко, но возможно. – Пловец вдохновился: – Главный наш враг – видеокамеры, они установлены по всему периметру.

– И в доме, – подхватил я, – камеры на каждом углу. И куча охранников. Там только с оружием прорвешься.

– С оружием нельзя – наше дело тихое. Надо обесточить виллу. Ты устроишь короткое замыкание, а я проникну в дом и уведу Анну. Когда они спохватятся, мы будем далеко. – Макнамара достал из кармана куртки блокнот, раскрыл. – Смотри.

На листке был нарисован план губернаторской виллы. Ну и ну. Оказывается, Макнамара еще раньше планировал вторжение на «Ванду» – видимо, со вчерашнего дня, после встречи с Тоски. Выходит, он предполагал, что Анна там?

– Тео, гляди внимательно. Вот линия электропередач. Столбы бетонные, высота шесть метров. Проволоку на провода закинешь?

– Наверное. Но ведь она тут же свалится?

– Нет. На обоих концах будет привязано по камню… – Макнамара смолк – в гостиной зазвонил телефон.

У меня по спине пробежал холодок. Одно дело – пробраться на виллу и мирно потолковать с Анной, объяснить, что ее обманули. И совсем другое – обесточить виллу, в темноте и суматохе украсть женщину. Но не отказываться же теперь, когда я сам навязался Макнамаре в друзья и советчики.

– Алло? – пловец снял трубку; я видел его сквозь раскрытую дверь. – Да, я. Эстебан здесь. Кто вы? Не знаю такого, дайте мне Рафаэля Пьятту. Я сказал: Рафаэля Пьятту. Тогда передайте, пусть ждет моего звонка в десять сорок пять. – Макнамара бросил трубку на рычаг. – Уходим.

– Что такое?

– Тебя ищут. Некто Марио Арган. – Пловец занес мою сумку с вещами в спальню и сунул в шкаф. – Здесь постоит. Вот, накинь, – он снял с вешалки темную куртку, – чтоб белой футболкой не светиться.

– Арган – пресс-секретарь губернатора.

– Наплевать. Мне тебя поручил Рафаэль, и ему я тебя верну. Живей.

Я выбежал из дома. Макнамара везде погасил свет, однако дверь запирать не стал.

– Придут за тобой – все равно взломают, – объяснил он в ответ на мой вопрос.

Мы двинулись напрямик, через ограды и сады. Пловец скользил, бесшумно раздвигая ветки, укрываясь в тени домов и деревьев. Мы то замирали, выжидая, осматриваясь, то молниеносным броском продвигались на десяток-другой метров. Я чувствовал себя диверсантом в тылу врага. Замечательное приключение. Пресс-секретарь – мерзкий тип; пускай помается, поищет – даже если Макнамара порет горячку и мы удираем зря.

Выйдя на оживленный бульвар, мы смешались с веселой толпой. Смех, крики, песни, где-то играют на гитаре, рядом надрывается магнитофон. Нас толкали, кружили, хлопали по спинам, беззлобно ругали. Макнамаре на шею вдруг кинулась девушка с цветами в волосах:

– Оресте!.. Ах! Обозналась! – Она прянула в сторону, смеясь послала ему воздушный поцелуй.

– Приходи еще! – крикнул ей вслед пловец.

– Так и рождаются слухи о супружеских изменах, – заметил я, стараясь не отстать в толпе. – Джен, Пьятте из-за меня наверняка досталось по первое число. Я же говорил, что губернатору нужен СЫН ДЛЯ ПУБЛИКИ.

– Неизвестно, для чего ты ему нужен. Не удивлюсь, если про Анну мы все сочинили, на вилле ее нет, а Рафаэль услал тебя от какой-то опасности. И сейчас сидит под арестом. Сюда. – Макнамара вытащил меня из толпы, и мы нырнули в маленький полутемный бар.

Здесь было душно и полно народу, но тихо. Люди чинно сидели за столиками, что-то пили, негромко переговаривались. При нашем появлении головы повернулись, в полутьме блеснули глаза. Макнамара резко стал, бросил взгляд кругом.

– Черт… Назад, – приказал он вполголоса.

Дверь открылась, в бар ворвался уличный шум, проем заслонили тела новых посетителей.

– Ну-ка постойте, ребята, – из-за столика поднялся парень в красной рубашке и черной безрукавке. На руках были перчатки с обрезанными пальцами, и казалось, будто пальцы человека живут сами по себе, в отрыве от хозяина. – Кто к нам пожаловал! Генерал Макнамара. Здравствуй, Генерал. – Парень подошел к нам вплотную, но особого радушия я не приметил.

– Привет, освободитель, – холодно отозвался пловец.

Гнездо «Освободителей Эсталусии» – вот куда нас занесло. Я огляделся с новым интересом. Мне попадались статейки о них в газетах, и в теленовостях я их видел. Идеи у «Освободителей» завиральные, с уклоном в богоизбранность эсталусийцев, к тому же они используют желание людей повеселиться и превращают свои выступления в комедию, а лозунги – в анекдоты. Шуты гороховые; это здесь в баре они серьезные. Пожалуй, даже чересчур…

Позади нас стояли два человека. К парню в резаных перчатках подтянулись еще двое, взяли нас в кольцо. Бармен за стойкой невозмутимо протирал бокалы.

– Давненько я тебя не видел, Генерал, – проговорил «освободитель», сунув руки в карманы безрукавки и перекатываясь с пятки на носок. – Года три, считай.

– Скучал, что ли? – усмехнулся Макнамара.

– Зачем скучать? Дел было много. Кстати, твой брат остался мне кое-что должен. Надо бы должок отдать, а?

– Сколько?

– Немалый должок-то за братцем. Четыре тысячи, да проценты набежали. Всего девять, если память меня не подводит. А я на нее не жалуюсь.

– Девять тысяч чего?

– Долларов, Генерал. Твоих американских долларов.

Жаден, сволочь, подумал я. Это в Штатах девять тысяч означает девять тысяч, а в Эсталусии – просто сумасшедшие деньги.

– Не разевай рот, Джулиано. От меня ты не получишь ни гроша.

В баре повисла такая тишина, что я расслышал стук собственного сердца. Макнамара стоял рядом, с виду совершенно спокойный. Я гадал: если заварится нешуточная каша, сумеем ли мы отбиться и дать тягу? Не по душе мне здешняя компания: уж больно смахивает на наркомафию. Видел я таких в кино и по телевизору, и много раз.

– Эх, Генерал, – с сожалением вздохнул Джулиано, – я знаю, что ты несговорчив. Мы еще потолкуем о братнином долге. А кого ты привел? – Он всмотрелся. – Ба! Это же юный Тоски. Зачем ты таскаешься с ним по городу? Да он не похож на дурачка, о котором вопят газеты. – Взяв за куртку, он попытался подтянуть меня к свету, чтобы разглядеть получше.

– Убери лапы, – Макнамара двинулся вперед.

Пора! Я ударил Джулиано головой в лицо. Что-то хрустнуло, он всхлипнул и попятился. Сосед слева отшатнулся, сзади кто-то повис у меня на плечах. Я двинул локтем, попал в мягкое; раздался вскрик. Стремительный выпад Макнамары – и «освободитель», что был от Джулиано справа, отлетел и врезался в столик. Под грохот и звон с мест вскакивали люди. Кто-то бросился к нам со стулом, нацелив его металлические ножки, словно рога. Макнамара прыгнул навстречу. Оп! – стул вместе с его обладателем опрокинулись на пол. Я крутанулся назад. «Освободитель», которому я заехал локтем, отступал, держась за живот; путь к двери был свободен.

– Ходу! – Макнамара толкнул меня, и под крики за спиной мы вылетели из бара.

Нырнули в толпу. Пловец протащил меня сквозь людскую массу, ухитрившись никого не сбить с ног. Мы пересекли бульвар, нырнули в темный закоулок, перемахнули через два забора и оказались в скудно освещенном парке. Макнамара уверенно направился в темноту под деревьями.

– Вот не ожидал, что угодим к «освободителям»… – проговорил он. – Какого черта ты стал драться?

– Показалось, дело дрянь.

– Стрелять их надо, как бешеных собак, – рыкнул пловец. – Моя бы воля…

Мы вышли на аллею, едва видимую во тьме, и зашагали к мерцающей точке далекого фонаря.

– Губернатор их тоже ненавидит, – сообщил я. – «Своими непочтительными выступлениями, лозунгами и листовками они вносят смуту в умы граждан и подрывают авторитет власти.» Цитата. А у тебя с ними какие счеты?

– Они мне брата загубили. Ему двадцать лет, как тебе.

Я умолчал о том, что мне девятнадцать. Пловец продолжал:

– Том в семнадцать с ними связался; соображения никакого, а хочется все на свете. Поначалу весело: сборища у моря, военные игры. «Мы – диверсанты, нас голыми руками не возьмешь.» Ну, тут он за мной, конечно, тянулся… Бесплатные сигареты, потом даровые наркотики. Пристрастился. В конце концов мать схватила его в охапку, увезла в Штаты лечиться. Отец сейчас на него одного работает.

– А ты куда смотрел, когда брат к «Освободителям» подался?

– А я служил за океаном. Они с матерью вдвоем остались, без присмотра.

– Грустно. Однако если все на дармовщинку, откуда взялся долг в девять тысяч?

– На дармовщинку – пока ты с ними. Но если покинул ряды – тут тебе и посчитают, плюс накрут вдвое, плюс проценты.

Вон что, оказывается, «Освободители» скрывают за комедией и анекдотами. Неспроста я вмиг признал в них наркомафию.

– Джен, а этот парень, Джулиано – он у них большой начальник?

– Пес его знает. Прежде был мелкой рыбешкой, но с той поры подрос, наверное.

Хорошо бы не слишком подрос, сказал я себе. Как-никак, врага мы с Макнамарой себе нажили.

– А почему… – Я не закончил: пловец закрыл мне рот ладонью и увлек с аллеи.

Мы прижались к толстому стволу; было так темно, что я едва различал силуэт Макнамары.

– Замри, – выдохнул пловец.

Замер. Где опасность? Вижу: в той стороне, куда мы направлялись, мелькнула красная искра – огонек сигареты. Откуда Макнамара знает, что там враг?

Красная искра снова вспыхнула, ближе к нам. Под ногами идущего поскрипывал гравий. Я вслушался. Кажется, человек не один. Да, точно: двое.

Вспыхнул фонарик, луч растекся по земле ярким пятном. Макнамара потянул меня в сторону. Переступив возле ствола, мы снова затаились.

Те двое уже совсем близко. Идут деловито, явно с какой-то целью. Слышу голос:

– Сколько времени?

– Сейчас гляну, – отзывается другой. – Темень проклятущая… Десять двадцать пять.

– Успеем. Алойя лавочку рано не закрывает.

Проходят мимо. Скрип гравия удаляется, свет гаснет.

– Полиция, – шепнул Макнамара, выбираясь обратно на аллею. – Идут к Алойе; в прошлые времена он сигаретами с травкой торговал.

– Так они хотят его арестовать или отовариться?

– Скорее, отовариться. Удачно спрятались, согласен?

Еще б я с ним не согласился. Вот была бы песня, наткнись полиция на губернаторского сына среди ночи в темном парке. Мы быстро шагали по аллее.

– Джен, – вернулся я к вопросу, который из-за полицейских не удалось задать, – почему тебя назвали Генералом?

Макнамара чуть слышно засмеялся.

– Когда я родился, отец служил. Мать жила здесь; она эсталусийка. Отец мечтал, чтобы она приехала в Штаты насовсем, но мать не могла. Там все чужое, и все чужие… и очень скучно. Мать задыхалась. Наезжала к мужу на месяц-полтора – и сбегала назад. Ему из-за этого карьеру было трудно делать, командиром корабля так и не стал. Короче, меня она родила здесь. И задумала мужа порадовать; мать у меня с фантазией. Раз уж, рассудила она, из нее самой американки не вышло, пусть хоть сын удастся. Для начала подыскала имя. У отца был однофамилец – Роберт Макнамара, министр обороны США. Мать о нем слышала, конечно. Ну, думает, раз министр обороны, должен быть генерал. Генерал Макнамара. Звучит-то как! И нет того, чтоб сына Робертом назвать, – Генералом нарекла. Священник меня с таким именем крестить не хотел, ее отговаривал…

– Джен лучше, чем Боб, – вставил я.

– Возможно. Слушай дальше. Американский министр обороны – гражданское лицо, и Макнамара в жизни генералом не был. Маху дала моя матушка; уж отец-то смеялся! Второго сына Томом назвала, без выкрутасов.

– А ты так и не стал полноценным американцем? – Это было очевидно, однако я хотел услышать ответ Макнамары.

– Не стал. Я ведь тоже Америке чужой. Это иная культура, иные люди. Смешно: у меня там было полно друзей – и на спасателе, и в школе боевых пловцов, и потом на базе, но мне… – он запнулся.

– Было одиноко?

– Да.

– Как говорят: где родился, там и пригодился?

– Я и здесь не пригодился. Учился в столице, в институте моря. Со второго курса участвовал в программе профессора Скалоцци по изучению морского дна. Все было: деньги, оборудование, батискафы, даже подводная лодка. Из этих, малюток; у французов купили. Профессор меня ценил, обещал со временем назначить командиром подлодки. То ли шутил, то ли нет. Но только я окончил учебу, вдруг бац! – финансирование прекратили, программу свернули, лодку продали фирме, организующей подводные экскурсии. Через месяц они ее утопили. – Пловец помолчал и перешел на другое. – Учти: впредь без сигнала в драку не бросаться. Усвоил?

– Да, сэр!

Мы вышли из парка и оказались на улице, где по-прежнему веселились альбалонгцы. Макнамара глянул на часы.

– Почти без четверти. Опаздываем.

– Вон кафе с телефоном. – Сквозь распахнутую дверь я разглядел аппарат на стене.

Мы зашли внутрь. Макнамара бросил в щель монетку и, к моему удивлению, набрал свой собственный номер. Монетка звякнула, провалившись: на том конце сняли трубку.

– Генерал Макнамара? – проговорил пловец низким, совершенно чужим голосом. – Привет, Генерал. Не забудь про должок. Немалый должок-то – как-никак, девять тысяч. Долларов. Не забудешь? Ну и сволочь, – сказал он, повесив трубку. – Отзывается на мое имя, да еще уверяет, что память у него хорошая.

– Зачем ты?…

Макнамара достал вторую монету и приготовился опустить.

– Я безработный. Услышав про долг, кто-нибудь, глядишь, заинтересуется и предложит работенку. Тот же пресс-секретарь, например.

– Мадонна! Надеюсь, у него должностей для тебя не найдется.

Макнамара набрал следующий номер.

– Рафаэль? Рад тебя слышать. Я полагал, ты под арестом… Ошибаешься: голова при мне, во всяком случае, сегодня. Откуда мне было знать, кто охотится за парнем? Ты мне его поручил, тебе и верну… Сказано: передам тебе лично, с рук на руки… Не на вилле, а здесь в городе. Приезжай на виа Паццоне, восемнадцать. Кстати, кто сейчас шурует в моем доме? Отвечает на телефонные звонки и отзывается на имя Макнамара… А мне думается, их прислал ваш пресс-секретарь… Да, уж разузнай, будь другом. Заедешь туда сам? Ну, смотри. Жду.

Когда пловец отошел от телефона, у него сердито блестели глаза.

– Меня ж еще и обругал! Как будто я о своей выгоде пекусь. Пошли отсюда, пока нас не заприметили.

Опять пошли. Можно подумать, за нами гоняется контрразведка. Уж не повредился ли Макнамара с недосыпу в уме?

На виа Паццоне мы явились через несколько минут. Уселись в открытом кафе – с краешку, где потемнее – и заказали кофе с яблочным пирогом. Макнамара достал свой блокнот и набросал несколько строк на чистой странице.

– По-моему, я рехнулся, – сказал он, выдирая листок.

– И я так считаю.

– Вот ты, – пловец наставил на меня шариковую ручку, – глубоко заблуждаешься. Я рехнулся вовсе не так, как ты думаешь. Печенкой чую, что тебя на виллу пускать не стоит, – но отпускаю, потому как там, может быть, Анна. И ты передашь ей записку. – Он вчетверо сложил листок и подал мне.

Я спрятал записку во внутренний карман.

– Джен, ты несколько суток не спал, вот и мерещится черт-те что. Раз Тоски затребовал меня обратно, будет беречь и холить.

Макнамара выразительно пожал плечами.

– Скажи прямо: чего ты боишься?

Он не ответил; поглядел на часы.

– Скоро Рафаэль подъедет.

Однако прошло полчаса, затем час, а начальник охраны не появился.

Глава 4

Макнамара пил кофе и хмуро посматривал на улицу. Толпа гуляющих редела, однако в кафе все столики были заняты: здесь сидели друзья, влюбленные, молодые родители с детьми, которые копошились на земле под столами.

– Не попал ли он в аварию? – предположил я, начиная всерьез беспокоиться.

– Разве что… Черт! – Макнамара резко выпрямился.

К нам подходил кто-то чужой – я никогда не видел этого лица. Темное, страшное, свирепое.

– Дождались, – произнес незнакомец голосом, похожим на голос Пьятты.

Макнамара подвинул для него стул.

– Садись. Кто тебя отделал?

Тот не ответил. До меня вдруг дошло: это и впрямь Пьятта, но с разбитым лицом, с наложенными швами. Садиться он не стал, оперся руками о столешницу.

– Вставай, – сказал он мне. – Твой дядя ждет.

Макнамара положил ладонь мне на плечо, не дав подняться.

– Рафаэль, ты убежден, что с Тео все будет в порядке?

– Безопасность людей на вилле – моя забота, – отчужденно проговорил начальник охраны. – А ты, Генерал, сукин сын и подлец.

– Что? Ты в своем уме?

– Отпусти мальчишку. Вставай! – рявкнул Пьятта на меня.

– Рафаэль… – начал я.

– Свое мнение выскажешь после, – обрезал начальник охраны. – Поехали.

Макнамара поднялся. Я тоже встал.

– Что стряслось? – проговорил пловец. – При чем тут я?

У Пьятты дернулись разбитые губы.

– Не ожидал, что ты станешь мстить. ТАК мстить. Американская армия – хорошая школа.

– Вздор! – вмешался я. – Джен был все время со мной и тебя не…

– Твой Джен пусть подумает, где взять девять тысяч. Долларов! – взорвался начальник охраны. – А ну пошли!

Мы с Макнамарой переглянулись. Пловец был скорей ошарашен, чем оскорблен.

– Поезжай, – решил он. – Рафаэль не в себе, но это пройдет.

Пьятта подтолкнул меня к выходу из кафе:

– Шагай.

– Будь осторожен, – напутствовал меня Макнамара.

На другой стороне улицы к обочине прижалась светло-серая «пантера». Начальник охраны сел за руль и достал из «бардачка» упаковку мятных леденцов, бросил один в рот и с минуту сидел, откинувшись на подголовник и прикрыв глаза.

– Вот уж от кого подлости не ожидал… – Он встряхнулся и пристегнул ремень безопасности. В Эсталусии без ремней ездят все, кроме телохранителей и иностранцев.

– Ты ошибаешься. – Глядя на него, я тоже пристегнулся. – Джен не виноват.

– Он просил узнать, кто орудует в его доме. Знал, что я туда наведаюсь. – Пьятта тронул с места. – А там – двое молодцов в масках. Набросились со спины. Не ты ли с ним, а?

– Нет. Мы сперва дрались в другом месте, а потом ждали тебя на виа Паццоне.

– Вот видишь: даже не сам, чужими руками управился.

– Это не Джен.

– То-то они приговаривали: «Получай за Анну, за Анну, за Анну!» Как будто я больше всех виноват.

– Да пойми: Джен ни при чем! Ему некогда и не с кем было сговориться.

Мы проехали мимо мерцающего сине-зеленым светом отеля «Эксельсиор». Пьятта молчал, оставаясь при своем мнении.

– Рафаэль, как ты узнал про девять тысяч?

– У него к двери записка скотчем приклеена: «Не забудь про должок». Нарисован значок доллара и девятка с нулями. Я сунулся рассмотреть – тут меня сзади и достали.

– Это те, которые сняли трубку. – Я рассказал про стычку с «Освободителями Эсталусии» и звонок Макнамары к себе домой. – Подумай: не подстроил же он это все, чтобы заманить тебя на виа Монта, а самому отсидеться в кафе, имея алиби.

– Не пойму: отчего я тебе верю? – пробормотал начальник охраны, развернулся на ближайшем перекрестке и поехал в обратную сторону.

– Куда мы?

– К Джену.

– Извиняться, что ли? Ты и по телефону можешь ему сказать.

– Помолчи, – отозвался Пьятта с досадой. – Я сегодня уже вдосталь наслушался указаний.

Неизвестные ожидали у дома пловца, размышлял я. Откуда им было знать, что начальник охраны туда заедет?

– Рафаэль, ты сказал на вилле, что заглянешь к Джену?

– Я просил: отвяжись.

– Либо у тебя прослушивают телефон, либо их предупредил кто-то из своих. Я хочу сказать: из твоих.

– Либо они вовсе поджидали не меня, а Джена. К примеру, родственники жены. В темноте обознались и отметелили первого попавшегося. Он не рассказывал, чем обидел супругу?

Занятная мысль. Макнамара сильно злился оттого, что его обвиняют в измене, и уверял, что греха за ним нет. Однако родне втемяшилось в голову иное, и зятья вполне могли его караулить.

Да, но зачем торчать в доме, отзываться по телефону на его имя и клеить на дверь памятку про девять тысяч? Не похоже на разгневанную родню.

Тогда предположим, что Пьятта нарвался на зятьев, а перед тем в доме были другие. Кто?

– Рафаэль, почему меня разыскивал Арган, а не ты? Пресс-секретарь звонил Джену…

– Я был занят.

– С Тоски? Он орал на тебя и топал ногами?

– Вроде того.

– А кого послали за мной к Макнамаре?

Сняв руку с руля, Пьятта осторожно потрогал рассеченную и зашитую скулу.

– Болит? – спросил я.

– Скоро начнет. Действие укола кончается. Я узнаю, кого посылали; сейчас не могу сказать.

Так. Допустим, на виа Монта прибыли люди Аргана. Дверь не заперта, нас нет. Они должны были отзвониться, сообщить, что мы удрали… И что дальше? Покинуть дом? Или наоборот, сидеть у телефона и ждать дальнейших распоряжений пресс-секретаря? Скорей второе, потому что иначе они не стали бы задерживаться да еще отвечать на звонки.

То, что ответивший выдал себя за Макнамару, легко объяснимо: работая против пловца, он желал узнать о нем как можно больше. Вот и повезло – собрал компромат. Заодно, чтобы пловец не остался в неведении, вывесил предупреждение на дверь. Угораздило же Макнамару ляпнуть про девять тысяч!

Пьятту жалко. Вон как его изукрасили – с трудом признаешь. Макнамара сказал, что начальник охраны ему больше не друг. По-моему, зря он так.

– Рафаэль, у губернатора вправду живет Анна?

– Как начальнику охраны мне стыдно признаться: я не в курсе. Тоски ее никому не показывал. Целый месяц. Мне-то наплевать, кто там у него обретается… Но предыдущих любовниц я всех перевидал. Возможно, это Анна, раз Тоски ее от меня таит. Он же знает, что мы с Дженом друзья.

– Он в тебе не уверен?

– Уверен. Но всему есть предел.

У дома шестьдесят девять на виа Монта Пьятта развернул машину поперек дороги и стал, уткнувшись бампером в проволочную калитку. Фары осветили дорожку меж кустов, крыльцо, дверь с белеющей запиской, холл за стеклом.

– Еще не вернулся. – Пьятта пошарил в «бардачке», вынул что-то тяжелое, зажал в кулаке. – Пошли.

– А пистолет тебе не полагается? – Я вылез из машины.

Он ругнулся сквозь зубы. Видимо, пистолет раньше был, но нападавшие отняли. Позору не оберешься. Я от души посочувствовал начальнику охраны.

Мы прошли по освещенной дорожке и поднялись на крыльцо. Пьятта потянул дверь; она отворилась. Нашарив выключатель, он зажег свет на крыльце и в холле, постоял на пороге, вслушиваясь в тишину дома. Шагнул внутрь; я за ним.

В гостиной с виду ничего не изменилось. И в спальне тоже. Начальник охраны прошелся по комнатам, поглядел кухню, обнаружил мой недопитый сок и недоеденную пиццу.

– Это кто пировал?

– Я. – Пожалев пропадающее добро, я сел к столу.

Пьятта вернулся в гостиную. Что он ищет? Или просто ждет, когда вернется Макнамара?

Внезапно кусок застрял в горле: из гостиной донесся вскрик Пьятты и стук упавшего предмета. Я кинулся туда.

Начальник охраны стоял возле стеллажа, с болезненной гримасой потирая шею; в двух шагах от него был Макнамара. На полу валялся раскуроченный телефон. Кажется, Пьятте опять досталось.

– Чем вы тут занимаетесь? – спросил пловец, увидев меня.

Пьятта поднял телефон, вернул его на столик. Затем подобрал и предъявил Макнамаре какой-то мелкий предмет:

– «Жучок». Тебя прослушивают.

Пловец нахмурился.

– Ты его вынул или собирался поставить?

– Разумеется, ставил, – съязвил Пьятта. – Ты ведь американский шпион. Что ты натворил? – спросил он другим тоном. – Какие спецслужбы на тебя охотятся?

Макнамара пожал плечами.

– Я возьму вещи, – сказал я ему.

– Забирай.

Он вслед за мной прошел в спальню, кинул кругом быстрый взгляд. Я вынул из шкафа свою сумку. На душе было муторно, словно Макнамара лично мне сделал какую-то гадость.

– Джен, – сказал я тихо, – Рафаэль вместо тебя нарвался на мордобой. И сейчас он вынимал «жучок», а не ставил.

– Возможно, – ответил пловец, рассматривая что-то в открытом шкафу.

Я вышел в гостиную. Начальник охраны уже собрал телефонный аппарат.

– Не везет мне сегодня, – заметил он, втыкая штеккер в розетку. – Ладно; пора домой.

Мы уже сели в машину и Пьятта начал задним ходом отъезжать, когда Макнамара сбежал с крыльца и зашагал по дорожке. Пьятта остановился; я опустил стекло. Макнамара нагнулся ко мне.

– Пропала бесценная вещь. Никогда не догадаешься, что.

– Набор кастрюлек или модный галстук?

– Письмо Криса. Счастливо.

Макнамара вернулся в дом; мы отъехали.

– Что за письмо? – осведомился начальник охраны.

– Лучше у Джена спроси. Если захочет, расскажет.

– Резонно.

Я надеялся, что не обидел Пьятту. Ведь то, что касается Анны, – личное дело Макнамары, а не мое.

Мы без приключений добрались до виллы, миновали ярко освещенные ворота и будку охранника. Навстречу одна за другой катили машины – прием был окончен, гости разъезжались. Начальник охраны прижался к обочине, на малой скорости продвигаясь вперед.

– Тео, – сказал он, – если Тоски потребует, чтоб ты на публике изображал Эстебана, взамен оговори одну вещь. Тебе нужен телохранитель. Твердо стой на этом, как бы Тоски ни возражал.

– Я хочу, чтобы при мне был Макнамара.

– Тоски не позволит. Кроме того, у Джена своих проблем по горло.

– Ему нужна работа.

– Губернатор много не заплатит. Кстати, Джен опять дал тебе какие-нибудь поручения?

– Нет.

– Ну, смотри. Тогда не попадайся.

Не поверил.

Когда мы подъехали к дому, с площадки отбыл последний автомобиль, и погасла цветная подсветка у фонтанов; они продолжали журчать в свете обыкновенных фонарей.

Я поглядел вокруг новыми глазами. Если Макнамара попытается проникнуть сюда и добраться до жены, насколько легко это сделать? Повсюду камеры. Пока в мониторной сидят дежурные, мимо объективов не пройти. Придется либо убрать дежурных, либо вырубить электричество. Надо узнать, где здесь трансформаторная будка и можно ли к ней подползти незаметно. Впрочем, на дверце наверняка хороший замок. И нет ли аварийного освещения? И резервного питания у видеокамер; если да – то и связываться бессмысленно… О чем это я? Каков бы он ни был, Спиро Тоски – мой дядя, на деньги которого я жил почти два десятка лет. Уж если я стану помогать Макнамаре, то по-честному… А жену у него честно увели? Впрочем, Анна – не заводная кукла, у нее есть свое мнение и желания. Раз оставила Макнамару, значит, не любила. А может, я чего-то не понимаю?…

– …Я этого не понимаю! – гремел Спиро Тоски. – Я звал сюда сына, а не Бог весть кого.

– Эстебан сорвал бы сегодняшний прием. – Я стоял перед необъятным столом, за которым восседал губернатор. – От обилия народа с ним бы случился припадок, и он перепугал бы гостей.

У окна, в кожаном кресле, сидел Марио Арган. По обе стороны от него стояли на пьедесталах бронзовые бюсты Аристотеля и Плутарха, и рядом с их благородными лицами Арган смотрелся серой мышью. Напротив, возле двери, сидел Пьятта. Видно было, что начальнику охраны нехорошо и ему нужен врач и покой.

– Ты нагло врешь! – Тоски хватил кулаком по столу.

– Спросите у тетушки Эдды. К тому же, Эстебан вскоре опять ложится в больницу и к вам не приедет. – Насчет больницы я солгал, однако Эстебана в любом случае в Альба-Лонге не увидят.

Губернатор как-то сразу утих. Поглядел исподлобья. Кабинет был ярко освещен, и на холеном лице Тоски отчетливо виднелись углубившиеся складки у рта и морщинки возле глаз. У него, как и у всех, день был нелегкий.

– Господин губернатор, – вкрадчиво заговорил Арган, – может быть, вы позволите своему племяннику остаться здесь? По молодости, он ищет приключений и желает посмотреть мир. Это понятно и даже похвально… – он остановился.

Разыгрывает из себя моего доброжелателя. Не доверяю ему ни на грош.

Тоски повернулся к Аргану всем корпусом.

– Что тут похвального, не понимаю. Я хочу видеть рядом с собой родного сына.

– Зачем? – прямо спросил я.

Губернатор встал. Расправил плечи.

– Страна держится на семейных узах, – начал он, как с трибуны. – Отец воспитывает сыновей, сыновья почитают отца; муж обеспечивает жену, жена обихаживает мужа; родственники, ближние и дальние, встречаются за праздничным столом. Страна – это большая семья, мы должны стремиться к миру и согласию, любви и взаимному уважению.

Я едва удержался, чтобы не добавить к его речи тезис о супружеской верности. Видимо, Тоски и сам ощутил, что ступил на неверную почву. Он прочистил горло, огляделся. Пресс-секретарь одобрительно покивал, Пьятта утомленно прикрыл глаза. Губернатор обратил взор на меня.

– Ты и впрямь мечтаешь здесь пожить?

Я сделал скучное лицо, чтобы он не вообразил, будто я без его виллы сдохну.

– Ну, не возражал бы. Если вас не стесню.

Коли я ему нужен, пусть сам попросит, а нет – переберусь к Макнамаре. Наверное, пловец меня не выгонит.

– Господин губернатор, – опять вступил пресс-секретарь сахарным голосом, – разрешите мальчику остаться здесь. Ему стоит посмотреть город, пообщаться с людьми. А заодно подлечиться.

– Никаких «лечиться»! – закричал я.

– Ты не понял. – Сладкий голос Аргана приобрел вязкость густого сиропа. – Это для прессы. Мы объявим, что новые методы лечения твоей болезни дали чудесный результат, и тебе самому станет легче жить. Придется меньше притворяться.

– Я не желаю, чтобы мой племянник обманывал народ, – с величественным гневом изрек Тоски.

– Хорошо, я завтра уеду.

Губернатор стушевался. Видно, ему позарез нужен сын, хоть какой.

– Ну, ладно, ладно. Поживешь, погуляешь по городу, окрестностям. Яхту тебе дам на день-два.

– Что будет нужно от меня?

– Во-первых, держать язык за зубами. – Губернатор выразительно посмотрел на Аргана и Пьятту. – Это касается всех. Во-вторых, будешь присутствовать на встречах, на приемах. И вести себя смирно, без диких выходок.

– А что потом? – Это очень важный вопрос. Знаем мы любителей воспользоваться человеком и затем выкинуть его, как ненужную вещь.

– Потом… Если я снова стану губернатором, подыщем тебе работу. В Альба-Лонге или прямо здесь, на «Ванде».

Надо понимать, если на выборах Тоски провалится, мне предложат барахтаться самому.

– Согласен.

Начальник охраны поднял палец: дескать, не забудь, о чем я говорил.

– Теперь послушайте мои условия, – продолжал я, набравшись наглости. – Я не хочу, чтобы тот тип из рощи, маньяк он или кто, однажды меня пристрелил. Нужен телохранитель. Генерал Макнамара вполне подойдет.

– Рафаэль приставит к тебе своего человека, – ответил Тоски с удивившей меня поспешностью.

– Он нанял Макнамару. И я уже видел Макнамару в деле; вряд ли вы подыщете кого получше.

Пришлось повествовать о драке с «Освободителями Эсталусии». Я опустил подробности о младшем брате пловца и долге, и Пьятта меня не поправил.

Тоски с Арганом переглянулись с видом разоблаченных заговорщиков. Можно подумать, это они засадили «освободителей» в тот бар и телепатически заставили Макнамару к ним заглянуть. Смешно.

Губернатор задумчиво почесал щеку.

– Тео, я не одобряю твой выбор. Однако раз ты настаиваешь… Но учти: я не могу допустить, чтобы Макнамара жил на вилле.

Признаться, я не ожидал такой легкой победы. От радости стал еще наглее.

– Пускай не живет. Дайте ему надежный автомобиль, мобильный телефон и бронежилет. Какой жилет, он сам скажет. И телефон с большой памятью и АОНом.

Тоски на миг лишился дара речи: с его точки зрения, я требовал вещей недешевых и к тому же совершенно не нужных.

– Т-ты… т-телефон?

– Мобильный телефон и бронежилет должны быть у каждого сотрудника охраны, – вмешался Пьятта. – Я много раз вам это говорил.

Тоски обернулся к нему.

– На кой ляд твоим бездельникам?…

– Мы заботимся о безопасности государственной персоны. Во всем мире охрана имеет техсредства, только в Эсталусии я вынужден выпрашивать одно, другое, третье. «Освободители» становятся опасны, но все на это закрывают глаза. Их тайная деятельность никого не волнует – пока она скрывается за дурацким кривляньем и анекдотами. Но рано или поздно они выступят в открытую и нанесут удар. Возможно, по вам, господин губернатор. А тот, кто скупится на бронежилет, в конце концов раскошеливается на врачей либо гроб.

– Ты опять мне грозишь?

– А я хочу спросить, господин губернатор, – голос Аргана утратил недавнюю сладость, – для чего нужен начальник охраны, который не в состоянии охранять самого себя? Посмотрите на Рафаэля. Разве это лицо умелого бойца?

Подлец знал, что делал: Тоски и без того был Пьяттой изрядно недоволен. Начальник охраны хладнокровно пожал плечами.

– Если о безопасности господина губернатора станет заботиться сеньор Арган, я за губернатора спокоен. Кто в прошлом месяце отмахнулся от моих рекомендаций и усадил губернатора на трибуне, которая обрушилась? Уж не его ли пресс-секретарь?

– Досадная оплошность! – серые щеки Аргана порозовели. – Ты всю жизнь будешь тыкать мне этим в глаза?

– Я только хочу сказать, что охранять губернатора и его родных нужно профессионально и не жалея средств.

– Хорошо! Будут тебе мобильные жилеты и бронетелефоны! – Рассерженный Тоски не заметил, что оговорился.

– И автомобиль для Макнамары, – подсказал я, чтобы не забыли.

– И автомобиль для Мак… – машинально начал губернатор. – Пресвятая дева! Вы разорите страну!

Выйдя из кабинета, мы с Пьяттой поглядели друг на друга и рассмеялись. Его тут же перекосило от боли.

– Ловко у тебя вышло, – заметил он, притрагиваясь к распухшей скуле. – Не ожидал, что губернатор будет так сговорчив.

– И я удивился. Как по-твоему, Арган всерьез хотел выжить тебя с виллы?

– Обычная песня. Он меня не переваривает. Иди-ка спать; а у меня еще дела.

Начальник охраны двинулся по коридору в сторону центральной лестницы. Я провожал его глазами. Пьятта шагал легко, упруго, но если присмотреться, заметно, что походка стала менее уверенной. Крепко ему досталось. Все-таки, кто ж его? У меня мелькнула догадка.

– Рафаэль! – я догнал Пьятту. – Представь: Арган желает от тебя избавиться. Узнает, что ты направляешься к Макнамаре, и засылает туда людей. Они тебя избивают, а он пытается подтолкнуть Тоски к тому, чтобы тебя уволить.

– Пресс-секретарь – не глава мафиозного клана. У него нет отряда бойцов, которых в любую минуту можно послать, куда заблагорассудится.

– Перекупил двух-трех твоих парней?

– Тогда мы их узнаем по разбитым мордам, – мстительно сказал начальник охраны. – Как-никак, они тоже свое получили.

Я загорелся.

– Пойдем, глянем прямо сейчас?

Пьятта подумал и кивнул. Мы спустились на первый этаж, обошли все посты, заглянули в мониторную, в штаб, комнату отдыха и тренажерный зал. Пьятта уклончиво отвечал на вопросы о том, с кем он дрался. Насколько я мог судить, охранники были в полном здравии, не видать ни ран, ни синяков. Парни искренне возмущались тем, что какие-то негодяи посмели поднять руку на их начальника.

– Не эти, – сделал вывод Пьятта, закончив обход. – Да я с самого начала был в них уверен.

– Есть еще пост между вторым и третьим этажом, – напомнил я. – И не один – у нас три лестницы.

– Нет больше тех постов. Отправляйся к себе, а то ночь закончится.

– Надо еще будку у ворот проверить, – ответил я, постепенно осознавая услышанное.

– Да-да. А еще две трети личного состава, которые сейчас спят по домам в Альба-Лонге.

Начальник охраны вернулся в штаб; дверь захлопнулась.

Посты сняты? Анну увезли?! Я кинулся наверх. И впрямь: ни стола с телефоном и кофеваркой, ни перегородившего лестницу дивана. Стоит лишь куст азалии в кадке, да со стены смотрит камера.

Я поднялся в холл третьего этажа со скульптурами пастуха и пастушки. Светильники в холле разливали матово-золотистый свет, но в тянущихся направо и налево коридорах было темно. Обследовав холл и близлежащие стены, я обнаружил замаскированный под декоративную панель щиток с выключателями, щелкнул одним наугад. Затеплились редкие лампы в коридоре слева. Большего мне и не нужно. Я зашагал туда.

Помнится, когда я ворвался с воплями «Где Макнамара?!», Анна с Луизой выбежали откуда-то в самом конце левого крыла. Только бы охранникам не вздумалось меня ловить, прежде чем я доберусь до места. Впрочем, раз Анны здесь нет, то пусть я гуляю где хочу, вовсе незачем за мной гоняться. Все же я невольно ускорил шаги.

Итак, где нужная дверь? Эта? Нет. Соседняя? Опять не та. Напротив? Дьявол, где же они жили?

Кажется, попал. Есть мебель и чувствуется слабый запах духов. Я переступил порог, нащупал выключатель.

Вспыхнул свет. Ну и ну. Тоски поселил любовницу, как королеву. Вот уж где на расходы не скупились. Кремовые с золотом гардины, дорогущий белый ковер, мебель с резьбой и инкрустацией. Однако это не похоже на спальню – скорей, гостиная. Ага, вот еще дверь. Я заглянул. Здесь светился забытый ночник: сросток кристаллов, играющий переливами желтого и оранжевого. Несколько мгновений я наблюдал за каменным цветком, завороженный танцем огней в его лепестках, затем щелкнул выключателем у двери. Не работает. Вот странные дела. Да и спальня выглядит куда скромней, чем гостиная. Видимо, это обитель Луизы – Аннину дверь я проглядел.

Верхнего света нет, а ночник светится. Зачем Луиза его оставила? Для кого? Я подошел ближе. Переливающиеся кристаллы помещались на тяжелой каменной подставке. Подняв ночник, я обнаружил под ним сложенный листок бумаги. А за спиной раздался знакомый голос:

– И что ты здесь рыщешь?

Глава 5

Сунув листок под манжет рукава, я обернулся. У раскрытой двери стоял Марио Арган, за ним маячил охранник в белой рубашке. Лицо у парня было пресерьезное. Я уже говорил, что не люблю такие лица у охраны.

– Выходи, – велел пресс-секретарь. – Что ты нашел?

– Ночник. – Я не тронулся с места.

– По-моему, Рафаэль за тобой смотрит хуже некуда, – изрек Арган. – Вечно бродишь, где не надо. Я спросил: что ты тут нашел?

– Ночник, – повторил я, прикидывая, как ловчее схватить тяжеленную штуку и запустить ею в Аргана – чтоб хоть ненадолго перестал вредить мне и Пьятте.

– Подойди сюда, – сказал он, шевельнув правой рукой.

В пальцах я успел заметить тонкий предмет вроде авторучки, а в грудь кольнуло, словно острием иглы. Я вырвал из розетки шнур и метнул ночник Аргану в голову. Мимо: охранник оттолкнул пресс-секретаря, а потом кинулся на меня. Я не сопротивлялся – в мышцах разливалась ватная лень, ноги отказывали. Парень выволок меня в гостиную; от его мощной хватки трещали кости.

– Ты совсем рехнулся? – разозленно вскричал Арган. – В палату для буйных захотел? – Затем сокрушенно покачал головой и сменил тон: – Бедняга. Припадок за припадком. Эстебан, тебе надо в постель.

Я промолчал. Язык не слушается, да и неясно, что сказать. Охранник заодно с Арганом. Хотя нет, он просто думает, что я Эстебан, он же не знает… Перед глазами все расплывалось. Где Пьятта? Ведь он еще в штабе; отчего ему не доложат? Здесь нет камеры, дежурный нас не видит… Сознание туманилось, я не падал лишь потому, что меня крепко держал охранник.

– Ах, Эстебан, – сочувственно вздохнул пресс-секретарь. – На ногах не стоит. Уложи-ка его на диван и сходи за врачом. Вот уж бедняга… Ну, мальчик мой, тише, тише; лежи.

Мне показалось, я закричал. Нет, всего-навсего застонал еле слышно. Охранник исчез из моего поля зрения. Я уже и не видел почти ничего: одно смутное пятно прямо перед собой. Арган пощупал пульс на запястье.

– Зря ты кидался ночником, – сказал он отчетливо. – Ты меня чуть не убил. Охране пришлось тебя оглушить. Ты бросил в меня тяжелый ночник, – повторил он, будто на сеансе гипноза. – Охранник тебя оглушил. Он не хотел, чтоб ты меня убил.

Арган зачем-то тянул меня за куртку. Что ему надо? Расстегивает «молнию». Найдет записку Луизы… и письмо Макнамары… я не смогу отдать письмо Анне…

– Ты бросил в меня ночник, – твердил пресс-секретарь. – Охранник тебя оглушил. Охранник – тебя – оглушил.

Мне становилось все равно. Было хорошо лежать на диване, слушать бормотание, которое постепенно утрачивало смысл. Так и буду лежать всегда. Охранник меня оглушил – ладно, полежу оглушенный. Арган что-то нашел в кармане куртки – ну и пусть. Наверно, ему это нужно. Кладет обратно? Тоже хорошо. Согласен. Я теперь буду тихий, смирный, как Эстебан…

Я даже не испугался – я отвлеченно осознал, что и впрямь стану похожим на кузена. На ватных ногах, с неловкими руками, с дурной головой. Все буду делать, как скажет Арган.

Но я не хочу. Арган – мерзавец. Не хочу делать, как он скажет.

Я рванулся, думая вскочить. Еле дернулся.

– Лежи тихонечко, – проворковал Арган. – Сейчас доктор придет, укольчик сделает. Уснешь.

Меня убьют. Или сделаюсь хуже Эстебана, бревном неповоротливым. А они все спишут на чрезмерную дозу снотворного. Пьятта не поверит – да что толку?

– Врач занят с Рафаэлем, – раздался голос, который я недавно где-то слышал. – Отправляет его в больницу. Что тут?

Кто это? Не вспомнить.

– Гоффредо сказал, что Эстебан полез сюда, и пошел за ним, – начал объяснять Арган. – Я тоже поднялся: приглядеть, чтобы Гоффредо не помял мальчишку. С Эстебаном случился приступ, он меня чуть не убил. А Гоффредо сам знаешь, какой носорог, – вырубил парня, да, видать, перестарался.

– Эстебан! – позвал голос.

– Не слышит, – подсказал пресс-секретарь. – Я окликал – не реагирует.

– Эстебан! Пресвятая дева, вот беда на наши головы…

Луиджи, всплыло в памяти имя. Кто он такой?

Луиджи, Луиджи… Он – старший помощник Пьятты. Значит, друг.

Я сосредоточил всю волю в правой руке. Надо ее поднять и нащупать Луиджи. Рука не слушается. Тряпками набита, что ли?

– Ты ему хребет сломал? – спросил Луиджи.

– Нет. С чего бы? – отозвался третий голос – надо понимать, Гоффредо. – Я его прижал немного…

– И голова цела?

– Конечно.

– Тогда на кой ляд мы здесь торчим?

Не долго думая, старший помощник Пьятты взвалил меня себе на плечо и куда-то попер. Арган пытался возражать, но его не слушали. Счастье, что начальник охраны подбирает себе толковых людей…

– Не путайся под ногами! – рявкнул Луиджи на пресс-секретаря, и Арган отвязался.

Но ведь он еще придет. Что делать? Как надоумить Луиджи посадить у двери охранника? Говорить не могу, руки не шевелятся. Так бывает, что от наркотика – или анестетика – отключается тело, а не мозги, да что мне в том проку?

Луиджи открыл и захлопнул какую-то дверь, свалил меня с плеча на крякнувшую постель.

– Ну, рассказывай: что произошло?

Он знает! Пьятта доверил ему всю историю. Я попробовал заговорить:

– А-а-у…

– Что?

– А-у-у!

– Слушай, ты кто: Эстебан или Тео? Если Тео, не валяй дурака, мне некогда.

– У-у!

– Отлично повествуешь. – Луиджи оттянул мне веки, озадаченно хмыкнул. – Что-то я не пойму… Совсем не можешь разговаривать? Тогда так: вместо «да» говоришь «а», вместо «нет» – «у». Ты знаешь, кто напал на Рафаэля?

– У.

– Ты был с ним, когда его избили?

– У.

– Ты первый набросился на Аргана?

– У-у.

– Он первый? – изумился Луиджи.

– А.

Мы еще долго беседовали в таком духе, и в конце концов он уяснил суть дела. Я был на последнем издыхании: хотелось плюнуть на все, не ворочать в голове каменные жернова, в которые превратились мои мысли, отключиться и просто лежать, цепенея и превращаясь в бревно.

Луиджи с минуту посидел, подумал. Почему он не торопится вызвать врача? Не нашего – тот, возможно, в сговоре с Арганом – а «скорую помощь». Пусть они что-нибудь сделают, я не хочу превращаться в Эстебана.

– Л-лу… – Два звука стоили таких усилий, словно я своротил гору.

– Ладно, отлежись пока. Подождем, что дальше будет.

– У-у! – взвыл я.

Какое подождем?! Он что – спятил?!

Он – предатель. Готов играть на стороне Аргана. Мадонна, помоги мне!

Луиджи вышел. Ошибся в нем Рафаэль, ох, ошибся… Что делать? Ничего не вижу. Рука? Тряпичная, зараза. Я разозлился на нее, как на смертельного врага. Убью тебя! Отрежу, оторву, сгрызу зубами! Шевелись, ты, погань! Шевелись!

Злость помогла: удалось согнуть руку в локте. Она легла на грудь, однако здесь она не нужна. Куда б ее деть? Нельзя же, чтоб зря пропадала. Я потащил ее за голову. Все дальше, дальше. Вот пальцы стукнулись о спинку кровати, вот наткнулись на тумбочку. Зачем мне тумбочка? Совсем ни к чему. Однако рука двигалась, и это было здорово. Просто двигалась… Что там такое? Я ощупал найденный предмет. С боков гладкий, сверху бугристый. Да это ж телефон. Ура!

Куда бы позвонить? Домой? Мать с теткой спят. Что я им скажу? «А-у»? Нет, домой звонить слишком далеко… Тьфу ты, ум за разум. Туда обращаться просто без толку.

Можно позвонить Мануэлю, напарнику со спасательной станции. Только зачем? Надо придумать, что ему сказать. О чем бы его спросить интересном? Ах да, мне нужна помощь!

Макнамара. Слово оформилось в мозгу, длинное и звучное. Что оно означает? Странное слово. Макнамара и генерал. Тоже странно. Почему они вместе? Макнамара и телефон. Да, это бывает, чтобы макнамара и телефон стояли рядом. Одна макнамара, две макнамары… Кажется, я совсем сумасшедший.

Так и не определившись, куда звонить, я нащупал трубку и перетащил поближе, пристроил на подушке возле плеча. Тут ей будет хорошо. Она славная, теплая. Милое существо.

Генерал Макнамара. Я вдруг вспомнил его: смуглое лицо с рисунком из шрамов, измученные глаза, обаятельная улыбка. Вот с кем надо созвониться. Он обесточит эту чертову виллу и явится сюда. На Макнамару можно рассчитывать.

Я знаю его телефонный номер. Джен говорил, а я запомнил. Да, мы стояли у ворот, и он сказал номер. Какой же? Я мучительно перебирал в уме цифры от нуля до девятки – но хоть убей, они не складывались в нужную цепочку. Ну, что ж. Бедняга Джен хотя бы выспится.

«Бедняга Джен»? За что его жалеть? Какая у него стряслась беда?

Чувствуя, что нельзя лежать бездумно, надо заставлять мозги работать, я цеплялся мыслями за любой образ, за любой вопрос. У Джена что-то украли, он был сильно расстроен. Ах да, письмо. Письмо от Криса. Бесценная вещь.

Крис рассказывал, как они были в баре. Я живо представил себе Макнамару в военной форме, его приятеля – Крис виделся мне рыжим, веснушчатым и веселым; бар был уютный, не дымный, не шумный. Бармен перешучивался с Макнамарой и Крисом, посетители смеялись. А потом из-за столика в углу поднялся улыбчивый белобрысый парень, приблизился к подвыпившим друзьям и пригласил за свой столик. Там сидели еще двое, они не улыбались, но один помахал бутылкой кларета. «Парни, у нас с собой не приносят», – предупредил бармен; улыбчивый с шуточкой положил ему деньги на стойку. Макнамара этого не заметил, хотел что-нибудь заказать, но те, которые за столиком, замахали руками: «Не надо!» Бармен принес им новые бокалы, и все стали пить кларет. То есть, Макнамара с Крисом пили, я видел, как подрагивает у обоих горло, а незнакомцы лишь подносили бокалы к губам. Улыбчивый и вовсе бокал не поднимал, двигал его по столу да балагурил, да подливал доверчивым приятелям.

Макнамару с Крисом потянуло в сон, оба начали клевать носом. Один из незнакомцев подошел к стойке и заговорил с барменом. Отчего не боится, что бармен запомнит его и станет опасным свидетелем, если приятели обратятся в полицию? Городок невелик, грабителей без труда опознают. Может, все трое – нездешние? Гастролеры? Забрели в бар, напоили первых попавшихся да и сгинули? Тот парень все еще беседовал с барменом; я видел, как сообщники уводят Макнамару и Криса. Приятели нетвердо держатся на ногах; по виду – чуток перебрали и на свежем воздухе протрезвеют. Вышли из бара. Замыкающий тоже отчалил.

Вот Макнамару с другом ведут… Нет, их сажают в машину. Синий, немного потрепанный «форд», совсем неприметный. Увозят; они уже спят на заднем сидении. Я тоже как будто в салоне, мы едем вместе. Останавливаемся на пустыре. Сумерки. Кругом сорняки, разбросан какой-то хлам, неподалеку – забор, а за ним – редкие огни. Приятелей вытаскивают из машины, шарят по карманам, забирают деньги, документы. Стаскивают форму, скатывают ее, бросают под сиденье «форда». Сумерки сгустились, уже почти ночь. Автомобиль стоит с потушенными фарами; кто-то вынимает фонарик, направляет луч Макнамаре в лицо. «Слишком хорош собой, – говорит он, – это надо поправить.» «Не смей!» – мысленно кричу я, но ничем не могу помочь. Вспыхивает отблеск на лезвии ножа, острие опускается на кожу у виска, движется вниз по щеке, разрез темнеет, наполняясь кровью. Макнамара в отключке, не чувствует боли. Нож снова проходится по щеке. «Давай-давай, укрась его получше,» – советует улыбчивый. Тот, который с ножом, усердно трудится. У Макнамары лицо в крови, уже не видно, где рисовать…

Неправильное кино! Его надо увидеть иначе. Не знаю, как, но по-другому. Ничего не знаю… Сознание поплыло, но я превозмог себя и принялся смотреть заново. Все повторялось: бар, шутки, трое незнакомцев, кларет с подмешанной отравой, сумерки на пустыре. У Макнамары забирают деньги, стягивают ботинки и форму. Включают фонарик, глядят в лицо. Зачем они станут рассматривать, каков он собой? Им ноги надо уносить. «Давай быстрей!» – торопит улыбчивый, и парень с фонариком открывает складной нож. Чик, чик, чик… – наносит порезы твердой рукой. Двадцать секунд – и дело закончено; кровь заливает Макнамаре лицо. Трое садятся в машину, «форд» отъезжает, габаритные огни красными точками мелькают во тьме и вскоре пропадают совсем. Я остаюсь с Крисом и Макнамарой.

Почему они так обошлись с Дженом? Это не бессмысленная жестокость грабителя. Месть? Джен кому-то насолил, и тот нанял резчиков по коже? Замаскировал под ограбление… Кому пловец стал поперек горла? Вряд ли своим – наверняка заказчик из гражданских. Чем его обидел Макнамара? Повздорил в баре и разок-другой съездил в челюсть? Но за обычный мордобой так изощренно не мстят.

А если Макнамара приглянулся чьей-то жене или невесте? За это можно карточку испортить; можно и кое-что похуже сотворить. Да еще эти слухи об изменах, от которых взбеленилась Аннина родня. Макнамара все отрицает – однако кто я такой, чтобы в первый день знакомства он мне признался?

Почему украли письмо Криса?

Ясно, как о нем узнали: в доме стоял «жучок», и наши с Макнамарой разговоры кто-то слушал. Сообразил, что мы наткнулись на письмо с рассказом, откуда взялись шрамы… Прав Рафаэль Пьятта: чтобы Макнамарой так интересовались, он должен был вляпаться в нечто из ряда вон. Эсталусия – не государство с диктатурой и тотальной слежкой, это маленькая бедная провинция. Здесь не станут от нечего делать прослушивать вернувшегося из армии пловца, будь он хоть трижды американец.

Кто и зачем похитил письмо? Там нет ничего опасного – ни намеков на месть, ни имен. Однако похитители заранее этого не знали; наоборот, хотели выяснить, что в нем есть.

Ерунда получается: если мстил американец, зачем подслушивают разговоры и крадут письмо в Эсталусии? Быть может, мстил эсталусиец, он же подслушивал и крал?

Мадонна! Кто выиграл от того, что пловца изуродовали? Тот, кто заполучил его жену – черноокую красавицу с золотыми волосами.

Неужто губернатор? Мой дядя! Государственный человек, ГУБЕРНАТОР! И подослал бандитов к Макнамаре?!

Безумие. Узнай про это Анна, она в ужасе сбежит от негодяя. Она узнает. Непременно.

Нет, так нельзя. Я не могу обвинять Тоски, пока нет доказательств. К тому же, нанять бандюг за океаном либо послать туда своих – удовольствие недешевое, Тоски удавится. Хотя на Анну он денег не жалеет… Но все равно – где доказательства? Наш губернатор трусоват; едва ли он способен на такую авантюру. Впрочем, страсть может толкнуть на что угодно. Пока его не допросишь, нипочем не узнаешь правды. Однако попробуй подберись: дело у Пьятты поставлено как надо, телохранители не дремлют. И сам Тоски настороже. Неспроста согласился на мобильные телефоны и бронежилеты.

А как там сейчас Макнамара? Не крадется ли к его дому некто с «авторучкой», как у пресс-секретаря? Но пловец будет осторожен, он запрет дверь на ключ и закроет окна…

Они подкараулят у крыльца. В саду густые заросли, в них танки спрячутся, не только человек. Макнамара утром выйдет – и готово, ампула вонзится в шею.

Арган быстро утихомирил меня, поспешит расправиться и с Макнамарой. Прикажет всадить двойную дозу препарата, чтобы избавиться от него совсем.

Как предупредить пловца? Я не помню его телефон, однако у нас есть полиция. Позвоню им, скажу, что готовится покушение. Они обязаны проверить, съездить на виа Монта. А как звонить в полицию, я не забыл.

Сосредоточился на правой руке. Трубка лежит на подушке, дело за малым – нащупать кнопки и надавить те, что нужно. Лишь бы в полиции поверили.

Тут я сообразил, что не способен членораздельно говорить. Вряд ли мое «у-у» кого-нибудь вдохновит на поездку к Макнамаре. Я стал тренироваться. Выдавил несколько звуков:

– Иа она…

Не больно походит на «виа Монта». Попробуем еще раз.

– Иа Мона…

Уже кое-что.

– Эеа еа.

На «шестьдесят девять» совсем не похоже. Произнести «Джен Макнамара» не стоит и пытаться. Что уж говорить о словах «готовится покушение»!

Тогда стану набирать номер полиции снова и снова, хоть сто раз подряд. Они проверят, с какого номера их вызывают, поймут, что с виллы губернатора. Чтобы пресечь хулиганство, позвонят в службу охраны – и, может быть, нарвутся не на предателя Луиджи, а на кого-нибудь другого. Охранник подымется ко мне поглядеть… Но я же для всех Эстебан, проклят будь мой кузен!

– Ну, что хулиганишь с телефоном? – раздался мужской голос, и у меня отняли трубку и аппарат.

Я закричал, как мог, дернулся, попытался нашарить того, кто пришел.

– Вот чудак, – сказал он добродушно. – Спать надо, а ты колобродишь. Ну-ка укладывайся по-человечески.

Невзирая на мой горестный вой и попытки отбиться, с меня стащили кроссовки и одежду и укутали одеялом.

– Ну вот, теперь хорошо. А что за бумажки из тебя выпадают? «Душка мой Эстебан…» Чего? «…напрягись и передай горячий привет Макнамаре. Желательна встреча у нашего ненаглядного губернатора, который явно живет хорошо, но не по средствам.» Ну и любовные записочки! Дальше – больше. «Анна с курицами, Лаура поет с Оливетти.» Ха-ха! И зачем такой бред хранить?… Да не шуми – уже кладу обратно. Видишь, положил? Ох, парень, что-то ты мне не нравишься… Погляди на меня. Эстебан! Смотри сюда. Знаешь, позову-ка я врача.

– Не надо! – выпалил я – с испугу почти внятно.

– Что такое? Ты, приятель, помолчи, а то весь дом перепугаешь. Обожди, я мигом.

Хлопнула закрывшаяся дверь. Только бы врач не оказался в сговоре с Арганом. С другой стороны, при охранниках он наверняка побоится сделать что-нибудь не то.

Откуда-то донесся крик:

– Луиджи!.. Альдо, Хосе! Сюда, ребята!

Что еще стряслось? Кто-то бежит по коридору. Слышна ругань, затем яростный вопль: «Молчать!». Затихли.

Я ждал и ждал, пытаясь шевелиться, из последних сил напрягая усталые, жаждущие отдыха мозги, – но ко мне больше никто не пришел.

Глава 6

Я мучился до утра, пытаясь расшифровать записку Луизы. «Анна с курицами, Лаура поет с Оливетти.» Что за ерунда? «Передай привет Макнамаре» – это я понимаю. «Желательна встреча у губернатора» – тоже ясно. С тем, что губернатор живет не по средствам, я согласен. Но при чем тут курицы и поющая Лаура?

Сложив первые буквы слов и получив чепуху, я попытался сложить начальные слоги. «Думоэс наипе гоприма.» Последние слоги собрались вместе не лучше: «Каой анись и айий етре.» В любых комбинациях выходила чушь. Может, Макнамаре удастся уловить смысл сообщения? Вдруг ему известно, о каких курицах речь?

Под утро я задремал, а когда проснулся, неожиданно сумел сползти с кровати и добраться до ванной. После холодного душа отчасти почувствовал себя человеком. Но когда возвратился в спальню и взялся за сложенную на стуле одежду, меня ждала новая неприятность: ни в одном из карманов я не нашел ни Луизиной шифровки, ни записки Макнамары.

Украли. Я повалился на стул и еле на нем удержался. Сначала – письмо Криса, теперь – это. Опять нас обошли!

Ну, не беда. В конце концов, шифровку я выучил наизусть, а записка для Анны вовсе не нужна, раз Анну увезли.

Я кое-как оделся. Точь-в-точь Эстебан: рукава, пуговицы и «молнии» ему тоже поддаются с трудом. Как я теперь буду жить? Одна надежда, что со временем станет лучше.

– Поднялся? – ко мне заглянул охранник. – Завтракать пора; господин губернатор ждет. Ну, что? На ногах не стоишь? Пошли; доведу тебя, убогого. – Он обхватил меня за пояс и повел из комнаты. А за дверью вдруг со злой обидой пожаловался: – У нас Луиджи погиб, а тут с тобой возись! Его все любили.

Луиджи погиб?! Значит, когда кричали: «Луиджи!.. Альдо, Хосе! Сюда, ребята!» – это нашли тело помощника Пьятты? Может, он пытался шантажировать пресс-секретаря, и тот поспешил от него избавиться? Или убрал как свидетеля? Беда-то какая…

Завтрак опять был для двоих: меня и Тоски. В присутствии слуг губернатор поглядывал на меня благосклонно и улыбался с отеческой любовью.

– Кушай, сынок, – уговаривал он. – Попробуй кальмара. Или вот куропатка. Не хочешь? Ты совсем ничего не ешь. Кусочек козленка? Тоже нет? Ну, дайте ему хотя бы кофе!

Я гадал: в курсе ли Тоски, что со мной сделал пресс-секретарь. Возможно, губернатор полагает, будто я притворяюсь, отлично вошел в роль Эстебана? Должно быть, он мною доволен.

С кофе я не совладал: донес чашку до рта, но обжегся и облил руки. У кого просить помощи? Пьятту спровадили в больницу, Луиджи убили, Макнамару ко мне и близко не подпустят. Теперь, когда Пьятты нет, губернатор назначит другого телохранителя, и дело с концом. Для охранников я – Эстебан, и никто полудурка всерьез не воспримет, сколько ни доказывай, что ты – Тео Вальдес.

И неизвестно, удастся ли что-нибудь рассказать Макнамаре по телефону. Я еще не пробовал разговаривать, боясь, что не сумею внятно произнести ни слова, – так зачем огорчаться лишний раз?

Отворилась дверь, и, к моей радости, в столовую вошел начальник охраны, а за ним – какой-то человек в полицейской форме. Упитанный, солидный, в очках с золотой оправой, явно не из низших чинов. У Пьятты лицо было страшноватое, в кровоподтеках, но лучше, чем вчера.

– Рафаэль! – охнул Тоски. – Ты же в больнице?

– Я здесь, – сумрачно отозвался Пьятта. – Господин губернатор, к вам комиссар Винсенте.

Комиссар слегка поклонился, приглядываясь к губернатору. Наверняка решал, сколько содрать с народного радетеля, чтобы гибель Луиджи на вилле не приобрела нежелательной огласки.

– Доброе утро, господин комиссар, – Тоски поднялся на ноги. – Присоединитесь к нам? – он обвел рукой богато уставленный стол. – А после поговорим о делах.

– Благодарю, я уже завтракал… – комиссар пребывал в нерешительности: и к столу тянуло, и все ж таки он здесь по делам службы. Стол пересилил. – Однако не откажусь отведать ваших куропаток.

У Пьятты сверкнули глаза; он сдержался и обратился ко мне:

– Эстебан, за воротами ждет Макнамара. Он тебе покажет город, а вечером привезет назад.

– Рафаэль, ты в своем уме? – встрепенулся губернатор. Он уже уселся на свое место и как раз тянулся за креветками. – Это неразумно: на мальчика охотится какой-то маньяк!

– Пока что охотятся на моих людей, – отрезал начальник охраны. – Эстебан, ты закончил есть? Ступай!

Он был в бешенстве. Губернатор спасовал и не посмел перечить. Я встал из-за стола, чуть не опрокинув графин с красным вином; комиссар его подхватил и подвинул к себе поближе.

Пьятта открыл передо мной дверь. За ней ожидал охранник – тот самый, мимо которого я вчера прорвался к Анне с Луизой. Челюсть у парня все еще была припухшая.

– Кривлянье оставь на потом, – прошипел Пьятта, наблюдая, как я цепляюсь за косяк. – Шагай быстрей.

Я потерял равновесие и едва не свалился.

– Гоффредо вчера с ним схватился и оглушил, – пояснил охранник.

Я вдруг вспомнил, как его фамилия. Похожа на мою: Валье.

– Гоффредо? Из-за чего схватился?

– С Эстебаном случился приступ. Он чуть не убил Аргана.

Черные глаза Пьятты расширились.

– Ты набросился на Аргана?

Я не мог при Валье рассказывать правду. Да и вообще не решался заговорить, поэтому просто кивнул. Начальник охраны ощупал меня взглядом с головы до ног, затем проверил пульс.

– Врач тебя смотрел? Нет? Для чего они все тут поставлены?… Тошнит? Болит где-нибудь? Да что ты молчишь?! – не выдержал он.

Валье не уходил. Ждал то ли распоряжений, то ли сведений, которыми можно будет поделиться с пресс-секретарем.

Терпение Пьятты кончилось. Он махнул охраннику – иди, мол, свободен – и повлек меня по коридору. Нажал кнопку в стене и втолкнул в неожиданно открывшуюся дверь лифта. Я и не подозревал, что здесь есть лифт. Мы поехали вниз.

– Ну? – потребовал Пьятта. – Некогда мне с тобой цацкаться! Говори.

– Арг-ган – уб-бийца. – Я чуть не умер от усилия.

– Он убил Луиджи?

– Не зн-наю. – Слова вязли во рту.

– Тео! Что ты… – Пьятта смолк, потому что лифт остановился и дверь открылась; в коридоре были люди.

Он выволок меня из дома, свел вниз по лестнице и затолкал в свою машину. Тронулись.

– Ты что-нибудь видел?

Я отрицательно качнул головой. Нет ли в салоне «жучка»? Начальник охраны, видимо, опасался того же и больше не проронил ни слова, сидел за рулем мрачнее тучи.

За воротами стояла синяя «альфетта». Из нее выскочил Макнамара – во всем великолепии пятнистой камуфляжной формы, в коричневых очках, с ножом на поясе и с пистолетом в кобуре. Жесткий стиль охраны: вооруженный телохранитель одним своим видом должен отпугивать шпану и прочих недругов. Уж наверное, теперь никакой «освободитель» к нам не сунется.

Пьятта затормозил рядом с пловцом, вылез из машины.

– Джен, – он обошел «пантеру» и открыл мою дверцу, – отвезешь этого обормота в больницу Святой Лючии. Его вчера избили; пусть проверят голову и потроха. Но в первую очередь – кровь на наркотики. Он вчера накачался и полез драться с Арганом.

– С Арганом? – Макнамара уставился на меня. – Драться?

– Так говорят. Он и сейчас невменяемый.

– А что с Луиджи?

– Пока ничего не знаю. – Начальник охраны вытащил меня из салона и, словно куль с тряпьем, вручил пловцу. – Получай. Через два часа позвонишь, доложишься.

Он сел в машину, развернулся и уехал. Ворота виллы закрылись.

– Ну что, герой? Обкурился или обкололся? – строго спросил Макнамара, запихивая меня в «альфетту».

Я предпочел смолчать, чем мямлить невнятицу.

– Смотри у меня, – предупредил пловец, – если балуешься наркотой, так взгрею – своих не узнаешь.

Я потряс головой: не балуюсь, мол, ни Боже мой! К горлу подкатила тошнота.

Макнамара сел за руль, завел двигатель.

– Ладно, Рафаэля ты надул – он поверил. Но передо мной-то зачем притворяться?

– Я н-не…

Он сдернул очки, вгляделся мне в лицо.

– А ну выкладывай. Что с тобой?

Деваться некуда; я принялся говорить. Поначалу язык слушался едва-едва, но с каждой фразой дело шло все лучше, только к концу рассказа я неимоверно устал. Макнамара не выругался, не посулил никого убить – лишь достал из пачки сигарету и незажженную сунул в рот. Посидел, машинально поглаживая руль, затем выбросил сигарету в пепельницу, надел очки и тронул с места.

Мы катили по аллее, перечеркнутой утренними тенями пиний.

– Ты знаешь, где нашли Луиджи?

– Нет.

– И он сказал: «Отлежись. Подождем, что дальше будет», – задумчиво повторил Макнамара. – То ли прямиком попер к Аргану, то ли хотел что-то иное предпринять.

– Должен был «скорую», – я опустил необязательные слова, чтобы не утруждаться.

– Да. Вызвать «скорую» и посадить возле тебя двоих ребят на страже. Не захотел или не успел?

– И зачем сказал чушь?

– Нарочно – пришло в голову, что комната прослушивается. Хотел сделать неожиданный шаг – и не сумел. Чертовски жаль; отличный был парень… М-да. Что за каша тут заварилась?

Сказать откровенно, я и сам был не прочь просветиться.

Мы свернули на шоссе к Альба-Лонге. Слева сквозь деревья заблестела вода – в берег вдавался маленький залив. Желтый серпик пляжа был пустынен, над водой стоял золотистый свет. До смерти захотелось искупаться, оживить прохладой ленивые, ватные мышцы, но я представил, сколько хлопот доставлю Макнамаре, и не заикнулся о своем желании. Пловец хмурился, глядя на дорогу.

– Не понимаю, – проговорил он, обогнав почтовый фургон. – Арган чертовски рискует. Его гипноз не сработал; но он не предполагал, что ты будешь так бороться. Ты молодец… Однако он должен знать, что наркотики по-разному действуют на людей. Вдруг бы ты умер?

– Он не смыслит.

– Может быть. Допустим, какой-то спец дал ему инструмент и обещал, что с тобой все будет тип-топ. Арган поверил на слово. И прогадал, на наше счастье… Чуял же я, что тебя нельзя пускать на виллу! – Макнамара яростно хватил кулаком по ободу руля.

Меня поразила его вспышка – больше, чем удивило спокойствие, с которым он выслушал мой рассказ. Пловец мгновенно остыл.

– Проговори-ка еще раз Луизино послание, – попросил он.

– «Душка Эстебан», – начал я, – «передай горячий привет Макнамаре. – По-прежнему было трудно говорить, но я справился. – Желательна встреча у нашего ненаглядного губернатора, который живет хорошо, но явно не по средствам…»

– «…Анна с курицами, Лаура поет с Оливетти», – докончил пловец. – Ты ничего не перепутал?

– Старался.

– Тогда почему я не вижу смысла? Если это шифровка, она должна быть простой. Чтобы Луиза ее в два счета составила, а мы без труда разгадали. Анна с курицами! Слыхал ты что-нибудь подобное?

У него в кармане дал о себе знать «мобильник». Макнамара вынул трубку и прижал плечом к уху.

– Макнамара слушает. Да, едем… Предупредил? Ладно, понял. О'кей. Будь внимателен с Арганом. Ничего; просто будь повнимательней. – Он сунул трубку обратно в карман. – Рафаэль сообщает, что губернатор предупредил больницу. Чтоб они приняли нас как родных и не задавали ненужных вопросов.

Мне стало неуютно.

– Не поедем. Обнаружат наркотик – и что? Как я объясню?

– Свалишь на Гоффредо: дескать, это он ввел тебе дозу. По мысли Аргана, ты так и должен помнить; и какая разница – оглушил или уколол? Пусть считает, будто ты думаешь, что он ни при чем.

– А дальше?

– У нас есть три задачи. Обеспечить твою безопасность – раз; это необходимо. Расквитаться с Арганом – два. Это желательно. Рафаэль нам здесь не помощник; я не хочу посвящать его во все подробности – как-никак, он служит Тоски. А я сомневаюсь, что Арган действует на свой страх и риск… Даже если Тоски вовсе ни при чем, он со слов Рафаэля может сболтнуть лишнее.

– А третья задача? – спросил я, не дождавшись конца списка. – Найти Анну?

– Это не твоя забота.

– Джен! – Я обиделся.

– Ты ее уже искал и нашел – отраву от Аргана.

– Джен, – повторил я с укором. На красноречивые уговоры не было сил.

– Понимаешь, я – телохранитель, а ты – клиент. Не хватало из-за меня огрести новые неприятности.

– Я тебе не клиент.

– А кто?

Кто я ему? Не друг, не брат; так, знакомый. Я глубоко вздохнул, собираясь с силами для длинной фразы.

– Я твой напарник в расследовании двух нападений, одного покушения и похищения женщины. И убийства.

– Ого! – Макнамара усмехнулся и с интересом спросил: – С чего ты взял, будто Анну похитили?

– Ну… Ее вынудили уйти.

– Откуда тебе знать?

Я изложил свои ночные соображения о том, что резчиков по коже к Макнамаре подослал губернатор.

– Ты ясновидящий?! – с деланным испугом воскликнул пловец. – Черт бы тебя побрал; переврал все, кроме того, что дело было к ночи.

– И Крис не рыжий?

– Он мулат цвета кофе с молоком. Однако на пустыре мы и впрямь оказались уже в темноте. Ты прав: им не с чего было меня разглядывать, разве что по спецзаданию.

Я обрадовался: есть от меня польза в расследовании. Впрочем, Макнамара мою радость пригасил:

– С утра и я до того же додумался. Выспался и на свежую голову поразмыслил… Надо решить, возвращаешься ли ты на виллу. Я против.

– Почему?

– Аргана не проведешь, и он тебе всадит вторую дозу.

– Там Рафаэль. Он предупрежден.

– Его уже пытались убрать с дороги. И еще попытаются. К тому же, он слишком верит в своих людей – а они могут быть куплены. Тот же Гоффредо, например.

– С чего ты взял?

– Он – двоюродный племянник Аргана.

– Мало ли что, – возразил я из чувства справедливости, хотя на самом деле был встревожен. Иметь дело с пресс-секретарем – это одно, и совсем другое – опасаться предательства охраны. – Что ты предлагаешь?

Макнамара нахмурился, покусал губу.

– Ничего путного предложить не могу. К сожалению. Если ты исчезнешь, Тоски начнет вредить семье. Скажем, перестанет платить деньги… И все же я бы советовал уехать – к какой-нибудь троюродной бабке в соседней провинции.

– И не подумаю.

– Тео, я не смогу защитить тебя на вилле. Вне ее тебе ничто не угрожает, разве только хулиганье из «Освободителей Эсталусии». Основная опасность гнездится на «Ванде»: это Арган и, может быть, Тоски.

– А человек, который вчера на лугу с пистолетом?

Макнамара поправил очки.

– Тебя не убили, это главное.

Я уже слышал от него эту фразу. «Будем надеяться, что и впредь худого не случится», – добавил он тогда.

– Ничего с тобой не случится, – сказал пловец.

У меня мелькнула догадка – такая, что по спине побежали мурашки.

– Джен.

Макнамара глядел на дорогу.

– Джен!

Молчание.

– Ты еще позавчера понял, что Анна у Тоски? После того, как охрана выставила тебя вон.

– Допустим.

– И подумал… – у меня сдавило горло, – раз Тоски украл твою жену, ты лишишь его сына. Так?

– Было дело, – признал он.

Макнамара хотел меня убить! Человек, который сидит рядом, такой спокойный, уверенный в себе – он меня чуть не застрелил!

Пловец уловил мое смятение.

– Виноват, – сказал он неловко, – кругом виноват. Но я вчера был совсем сумасшедший. Из-за Анны. Три ночи не спал, лез на стенку. А потом рыскал вокруг виллы, прикидывал, как пробраться. Вдруг вижу – ты. Почему-то сразу подумал, что сын Тоски. Хотя газет с утра не читал и не знал, что к губернатору сын приехал. В голове помутилось; схватился за пистолет. – По-моему, у него от стыда едва ворочался язык, и Макнамара пытался это скрыть за легковесными речами. – А выстрелить не могу. Жалко; и ты так на Тома похож… Потом сирена взвыла, вертолет закружил. Я еле ноги унес. Опомнился и стал звонить Рафаэлю. Хотел правду сказать, чтоб он зря не тревожился; только рот открыл – а он приглашает на работу. Тебя охранять. Я и согласился. – Он помолчал и покаянно добавил: – Ну, виноват. Извини.

– Принято. – Я воспрял духом. – Джен, я вернусь на виллу и буду рыть землю, пока не докопаюсь, где Анна. Дальше сам смотри, как чего…

– О'кей. Держись. – Макнамара выкрутил руль, сделал полный разворот, прибавил скорость и помчал назад, к резиденции Тоски.

– Уже?! Прямо сейчас?

– Нет. Мы «хвост» сбрасываем. А то прицепился какой-то тип, не отстает. Надоел.

Я обернулся. Позади точно так же развернулся темно-вишневый автомобиль и понесся за нами. Макнамара еще поддал газу; маленькая «альфетта» летела, как пуля.

– Как думаешь, кто это? – спросил я, соображая: до «Ванды» рукой подать, но «альфетта» – не гоночный автомобиль, и любая приличная машина играючи ее настигнет.

– Либо журналисты… – Макнамара достал «мобильник», – в чем я сомневаюсь, – он передал трубку мне, – либо «освободители». Набирай: девять, один, три, семь, ноль, четыре, два. Это Рафаэль.

Телефон оказался не такой, как я просил, а из самых дешевых – губернаторская экономия налицо.

Я нажал кнопки; раздались короткие гудки.

– Занято.

– Держи у себя, наберешь еще раз. Нагоняет, гад.

Вишневый был метрах в тридцати. Иностранная машина; не новая, но, по виду, качественная. Внутри сидели четверо.

– Джен, смотрятся они вполне бандитски.

– Это хорошо; обидно гонять порядочных людей. Набери номер.

Набрал. Занято.

Мы обогнали рейсовый автобус и набитый дорожными рабочими грузовик. Рабочие махали нам и вишневому. Показалась встречная колонна рефрижераторов – шесть ярко размалеванных фургонов занимали, казалось, все шоссе. Оно и впрямь не очень широкое. Макнамара ругнулся и снова сделал разворот, промчался мимо вишневого, грузовика с рабочими и автобуса. Вишневый тоже развернулся и помчал вдогон.

– Зачем? – спросил я, в третий раз набирая номер Пьятты.

– Фургоном дорогу перегородить – милое дело. Зажмут нас – куда денемся?

Деваться было бы некуда – слева море, справа лес у подножия горы, на которой стоит губернаторская вилла. Однако рефрижераторы нас не зажмут, они совершенно посторонние. Я так пловцу и сказал.

– Телохранитель – всегда перестраховщик, – он вырулил на встречную полосу, намереваясь обойти черный джип.

Водитель джипа повел себя, как сволочь: газанул и не дал обогнать. Макнамара выжимал из «альфетты» все возможное; задний бампер джипа застыл возле нашего капота и не сдвигался ни на сантиметр. Впереди показался микроавтобус, мы мчали на него лоб в лоб. Замигали фары: опомнись, болван, куда гонишь?! Макнамара сбросил скорость и ушел вправо. Сволочной джип тоже притормозил! Вишневый едва не вмазался в «альфетту».

Мы чинно ехали гуськом – пока микроавтобус не промчался мимо. Тогда вишневый сделал рывок, поравнялся с нами, отжимая к обочине. Глядящие сквозь боковые стекла рожи скалились в усмешке. Преследователи торжествовали победу.

Джип, видно, почуял неладное и прибавил ходу. Нам от этого было не легче. Вишневый упрямо теснил крошку-«альфетту» вправо. Того и гляди, окажемся в кювете.

У меня в руках зазвонил телефон.

– Алло!

– Тео? Рафаэль говорит. – Он как чувствовал. – У вас все в порядке?

– Нас преследует вишневая машина…

– «Пассат» номер шестьсот три RWZ, – подсказал Макнамара, резко сбрасывая скорость.

– «Пассат» номер шестьсот три RWZ, – повторил я в трубку. – Едем в сторону Альба-Лонги…

– Сто восемнадцатый километр. – Пловец тормозил и тормозил; вишневый тоже замедлял ход.

– Сто восемнадцатый километр. В машине четверо; оружия не видно.

– Понял. – Пьятта отключился.

«Пассат» наплывал на нас, его вишневый, со вмятинами бок был совсем рядом. Два лица, прильнувшие к стеклам, – нестарые, смуглые, в черных очках. Из глубины салона глядит третий, в широкой ухмылке белеют зубы. Мы отстаем, лица оборачиваются назад.

Рывок – меня вжимает в спинку кресла. Макнамара дал полный газ. Удар – «альфетта» бьет противника возле заднего бампера. Вишневый описывает перед нами дугу, скатывается в кювет и застывает носом вниз, задом кверху. Макнамара виртуозно выполняет очередной разворот и уносится в сторону виллы.

– Джен, молодец! – кричу я в восторге.

– Вызывай Рафаэля.

Снова жму кнопки. Пьятта отвечает – судя по дыханию, на бегу.

– Мы их столкнули в канаву! Едем на виллу.

– Хорошо, – отзывается он и дает отбой.

– За эти подвиги Рафаэль с меня голову снимет, – предрекает пловец.

Почему? Непонятно.

Через минуту над нами прошел вертолет, улетел туда, где мы оставили в кювете «пассат».

Макнамара притормозил, взял у меня телефон, набрал номер. Ему ответили.

– Джен говорит. Вы их видите? Что нам делать? Ясно.

Рассмеявшись, он снова развернулся на шоссе. Пояснил:

– Рафаэль желает меня видеть, чтобы перегрызть глотку.

– С чего бы это?

– Он убежден, что телохранитель не должен иметь личных трений с бандитами. Иначе его клиент подвергается дополнительной опасности.

– Вот заладил: «клиент, клиент»!

– Мне за твою жизнь деньги заплачены.

– Разве в них дело?

– И в них тоже.

– Тогда на месте Рафаэля я бы сию минуту тебя уволил.

– О том и речь.

Мы вернулись к «пассату». На шоссе образовался затор: возле торчащего из кювета автомобиля стоял вертолет, и скопились машины, которые с бешеными гудками протискивались мимо. На обочине стояли двое охранников в бронежилетах и Пьятта, а рядом – трое «пассатовцев», злые как черти. Они что-то громко доказывали начальнику охраны и махали руками; водитель с мрачным видом прислонился к машине. Заднее крыло вишневого было изрядно помято.

– Сейчас будет спектакль, – сказал Макнамара, вылезая из машины.

Нас заметили. Бывшие преследователи взвыли и едва не кинулись на Макнамару с кулаками. Одного остановил, взяв за локоть, Пьятта, двум другим заступили дорогу охранники.

– Сукин сын! – раздался негодующий вопль. – Чтоб тебя разорвало! Руки-ноги чтоб поотсыхали! Пустили мерзавца за руль! Чтоб тебе задницу жгло, как в машину садишься!

– Что такое? – с невинным видом осведомился пловец. – Я кому-то помешал?

Новые вопли и брань. Якобы вишневый «пассат» ехал по своим делам, никого не задирал, а безответственный и злобный Макнамара ни за что ни про что столкнул его в кювет; побил такую хорошую, почти совсем новую машину!

– Меня преследовали и хотели остановить, – проговорил пловец, обращаясь к Пьятте.

Несмотря на ор и автомобильные гудки, его услышали все. К нему рванулся один из «пассатовцев»:

– Кто хотел остановить?! Мы?! Покажи хоть царапину на крыльях!

Макнамара перечислил свидетелей погони: рейсовый автобус, грузовик с дорожными рабочими и черный джип, указал номера. «Пассатовцев» это не смутило: они продолжали шумно доказывать свое. Одно из лиц мне показалось знакомым – я вроде бы видел этого парня вчера вечером. В баре. Пловец не ошибся: за нами гоняются «Освободители Эсталусии». Интересно, что хотят – про должок напомнить или отомстить за мордобой?

Начальнику охраны надоело слушать.

– Довольно, – сказал он, и «освободители» разом притихли. Впрочем, лишь на мгновение. – Я эту машину вижу с самого утра, – добавил Пьятта, и они опять загалдели.

Не будь я участником гонки, поверил бы, что они возмущаются от души. Возможно, так и было: их крайне раздосадовала неудача. Макнамара усмехался, и его усмешка выводила их из себя еще больше.

Пьятта обернулся к мрачному водителю.

– Подойди-ка сюда.

Тот не тронулся с места. Начальник охраны сам шагнул к нему; Макнамара стал рядом и чуть позади. Водитель отклеился от машины и выпрямился. Крепкий, накачанный, в плечах шире Пьятты.

– Ну, чего?

– Автомобиль твой?

– Мой.

– Ты – Хосе Оливетти.

Откуда он знает? Ах да, мы ведь сообщили номер «пассата», и Пьятта успел запросить полицию. У водителя в глазах тоже мелькнуло удивление. Трое его пассажиров примолкли.

– Ну, да, – неохотно признал он. – Оливетти.

Макнамара подобрался и стал похож на готового к прыжку зверя. Пьятта отвел в сторону руку, как бы для того, чтобы удержать пловца на месте, и бесстрастно проговорил:

– Наставник Томаса Макнамары.

Оливетти невольно подался назад, оперся руками на свой автомобиль.

– Не помню такого, – заявил он. – В моем отряде его не было.

Это человек, который сгубил младшего брата пловца, приохотил к военным играм и наркотикам. Макнамара его убьет! В руке у пловца вдруг возник пистолет. Я ударил Макнамару под локоть. Хлопнул выстрел, пуля ушла Бог весть куда. Оливетти нырнул вниз и в сторону, перекатился, вскочил. Кулак Пьятты отбросил его назад, парень шлепнулся в траву на дне кювета.

– Стоя-ать! – рявкнул начальник охраны – и на чужих, и на своих, и, прежде всего, на Макнамару.

Пловец замер как вкопанный; я обнаружил, что держу его руки. Он не вырывался, лишь сказал:

– Отцепись.

Я отпустил его; он сунул пистолет в кобуру. Охранники стояли между своим начальником и «освободителями». Под их взглядами двое «освободителей» убрали в карманы ножи, третий спрятал кастет. Оливетти, вытирая кровь с разбитых губ, поднялся из канавы.

– Вот что, господа, – сказал Пьятта, – к моим людям и близко не подходить. Ясно? Я спросил: всем ясно?

Раздалось невнятное ворчание, которое можно было понять как «да». Начальник охраны повернулся ко мне.

– Я вижу, сеньор Тоски, вам лучше? Пойдем-ка. – Он отвел меня к вертолету, в кабине которого оставался пилот. – Что ты там бормотал про Аргана? Кого он убил?

– Меня. Но не сам. Пришел за мной на третий этаж вместе с Гоффредо. И Гоффредо выстрелил – ампулой с наркотиком.

Не знаю, что меня заставило солгать. Наверное, мысль, что Пьятта работает на губернатора и может быть с ним излишне откровенен, – а ну как Тоски и Арган окажутся в одной упряжке?

– Что ты врешь? Гоффредо – надежный сотрудник.

– Он – двоюродный племянник Аргана.

– И что? Арган велел ему это сделать?

– Может, и велел. За дверью, когда я не слышал.

Я уже пожалел, что плету небылицы. Начальник охраны допросит Гоффредо, и тот окажется невиновен. Впрочем, покаяться перед Пьяттой я всегда успею.

Он задал еще несколько вопросов – я чуть не запутался в своем вранье – и с сомнением пожал плечами:

– По-моему, тебе померещилось. Однако выглядишь куда лучше, и глаза прояснели.

Радуясь, что больше не надо лгать и увертываться, я заговорил о другом:

– Рафаэль, ты, может быть, знаешь. Этот Оливетти где-нибудь поет?

Начальник охраны глянул на «освободителей», которые как раз выкатили «пассат» на шоссе и рассаживались по местам. Хлопнули дверцы, автомобиль сорвался с места, а Пьятта ответил на мой вопрос:

– В церковном хоре он не поет наверняка.

– У меня есть фраза: «Лаура поет с Оливетти». Что это может означать?

Мысли Пьятты явно были далеко, когда он отозвался:

– Лаура Оливетти – славная девушка… Ребята, возвращаемся, – велел он своим парням. – Джен, на два слова.

Он дал Макнамаре какие-то указания; охранники забрались в салон вертолета. Затем и Пьятта прыгнул внутрь, начал раскручиваться винт. Мы с пловцом отошли к «альфетте», и вертолет поднялся, освободив, наконец, шоссе. Бешено гудящий затор из автомобилей рассосался.

– Джен, доставай блокнот, будем думать. Я нашел ключ к шифровке.

Глава 7

Усевшись в машину, Макнамара записал текст, как я продиктовал.

– Смотри, – начал я объяснять, – шифровка подписана Лаурой Оливетти. Два слова между именем и фамилией – ненужные, их выбрасываем. А потом выбрасываем тоже по два, оставляя каждое третье.

– Так, что получается? «Передай Макнамаре: у губернатора хорошо не Анна. Лаура Оливетти.» Ты переврал записку.

Я разглядывал строчки, написанные ровным, похожим на типографский шрифт, почерком пловца. Непонятно. Я же так хорошо запомнил!

– Джен, ей-богу, не знаю. Вроде все так и было.

Макнамара поводил ручкой по бумаге, касаясь слов в разной последовательности.

– Зачем она представилась тебе Луизой? – спросил он.

– Чтобы не называть придурку свое имя. Ведь она думала, что я – Эстебан. А когда уезжала с виллы, уже знала либо догадывалась, что со мной дело нечисто.

– Возможно. – Макнамара задумчиво покусал ручку. – Лаура Оливетти. Знаком я с ней или нет? – Он порылся в памяти. – Лаура Оливетти… Нет, не помню.

– Ну и Бог с ней, потом всплывет. Джен, а ты бы пристрелил этого наставника?

Макнамара убрал блокнот с ручкой, завел двигатель.

– Я не спятил – из-за такой сволочи в тюрьму садиться. Штаны б ему прострелил для острастки… Все, хорош трепать языком; едем в больницу.

У меня аж скулы свело.

– Ни за что! Тоски их предупредил; вгонят мне какую-нибудь дрянь, чтоб навсегда придурком сделался.

– Рафаэль велел ехать.

– Ему скажем, что приемный покой был закрыт, что мы вход не нашли, что бензин кончился… Что угодно наврем. Джен, ну пожалуйста. – Я старался изо всех сил – если не уговорить пловца, то хотя бы разжалобить.

– Боишься врачей?

– Ты тоже боишься. Они все равно скажут, что никакого наркотика нет, даже если найдут. Давай в другое место поедем. Куда захочешь, туда и двинемся. Можно в адресное бюро, Лауру Оливетти искать. Согласен? Джен!

Макнамара улыбнулся.

– Ты до чертиков похож на Тома… Ладно: больница пусть живет без нас. Вторым пунктом у нас Аннино семейство. Съездим, потолкуем, ты на них посмотришь свежим взглядом.

Он ждет от меня помощи? Здорово.

Альба-Лонга оказался еще красивей, чем я думал. Сегодня, при солнечном свете, город привел меня в восхищение. Макнамара проехал по старинным улицам, где сквозь зелень садов виднелись великолепные особняки с лестницами и галереями, с белым кружевом резного камня. Кое-где сохранились такие же резные ограды; по ним вился плющ и дикий виноград, либо раскинулись усыпанные цветами розовые плети. Семья Анны занимала один из таких особняков.

Макнамара запер машину и толкнул тяжелую старинную калитку. За ней была дорожка, выложенная мозаичным рисунком, с клумбами по обеим сторонам. В конце дорожки, словно охраняя закрытую дверь, стояли две мраморные статуи то ли охотниц, то ли воительниц с опущенными луками.

– Меня здесь с самого начала невзлюбили, – сказал Макнамара. – Я – иностранец.

– Ты ж говорил: мать – эсталусийка.

– Зато у меня американское гражданство. Анну замуж не пускали.

– Чушь какая.

– А вот поди ж ты. Для них это серьезно. – Он поднялся по стертым ступеням и позвонил.

В доме раздалась длинная трель звонка. Затем в двери открылось окошечко, в нем показалось миловидное лицо еще не старой женщины. Черные глаза сделались сердитыми.

– Джен? Пресвятая дева! Ты слов не понимаешь? Тебе сказали: сюда больше ни ногой.

– Донна Анна, – терпеливо отозвался пловец, – я пока еще муж вашей дочери.

– «Муж»! – передразнила она. – О том, чей ты муж, раньше надо было думать. А это кто? – она обратила внимание на меня.

– Эстебан Тоски, сын губернатора. Вы позволите нам войти – или мы так и будем стоять под дверью?

Мать Анны разглядывала меня в явном смущении, не зная, что предпринять. Сын губернатора, будь он хоть трижды полоумный, – фигура значительная, нельзя не пустить его на порог. Но он явился в обществе Макнамары, которому путь в дом заказан.

– Анна! – прозвучал в глубине дома мужской голос. – Кто там?

Лицо Анны-старшей скрылось, окошечко в двери осталось пустым.

– Джен пришел. А с ним – Эстебан Тоски.

– Что ты болтаешь?! – воскликнул голос с сердитой тревогой. Из окошка на нас уставился глава семьи. – Эстебан Тоски?

– СЫН ГУБЕРНАТОРА, – веско повторил Макнамара. – Дон Мигель, я полагаю, вы видели его фото в газетах?

Ого! «Донна Анна» и «дон Мигель»! Родители Анны из старинных знатных родов? Или пловец всего-навсего подчеркивает свое к ним уважение?

За дверью слышалась тихая возня – торопливые шаги, шелест газетных страниц, шепот: «Видишь, видишь? Это он!» Макнамара улыбнулся и развел руками; ему было неловко и одновременно смешно.

– И правда Эстебан, – донеслось из-за двери. – Но ведь он сумасшедший?

– Да тише ты! Открывай, а то неудобно.

Лязгнули замки, и дверь наконец отворилась.

– Милости прошу, сеньор Тоски, – с холодком, не поборов настороженности, пригласил дон Мигель.

Кажется, он и впрямь аристократ: холеное лицо из тех, что называют породистыми, надменная осанка. Жена его была попроще, и я с трудом отыскал в ней поразившие меня Аннины черты.

Я вошел в вестибюль с колоннами, между которых висели на цепях бронзовые лампы. Макнамара без приглашения вошел следом. Тесть и теща воззрились на него с негодованием, однако не решились выгнать вон. На мой взгляд, эти люди не играли роль, они были искренне убеждены, что Макнамара мерзавец.

– Прошу сюда, – дон Мигель привел меня в зал с высокими окнами.

Жалюзи были подняты, но солнечный свет приглушала густая листва деревьев снаружи. Мебель оказалась старинная, темная; зеркала на стенах потускнели от времени, однако рамы были великолепны. Мать Анны услужливо подвинула мне тяжелое кресло, украшенное резными фигурками. Макнамару она словно не замечала. Он не присел, и я тоже остался на ногах. Дон Мигель отошел к простенку между окон и скрестил руки на груди – точь-в-точь воинственный идальго на потемневшем портрете у него над головой.

– Чем могу быть полезен, сеньор Тоски?

Я улыбнулся под его кинжальным взглядом и проговорил:

– Дон Мигель, Генерал Макнамара – мой телохранитель. В сущности, он мой друг. А ваша дочь…

– Моя дочь в нем не нуждается. – Разгневанный отец вздернул подбородок и стал еще больше похож на своего воинственного предка; не хватало золоченого панциря и копья в руке. – Человеку, который не умеет хранить верность, в нашей семье не место.

Макнамара весь подобрался, но смолчал.

– И нечего прятать глаза, – бросила ему Анна-старшая. – Ишь, нацепил стекляшки!

Пловец снял очки и убрал в нагрудный карман. Шрамы на лице стали как будто виднее, а синие глаза показались беззащитными. Донну это не смягчило, она только пуще завелась.

– Полюбуйтесь на него! – обратилась она ко мне. – Как погулял у себя в Америке – ни лица не сохранил, ни чести.

– Я видел вашу дочь у губернатора, – кротко вставил я. – Разве так хранят честь семьи?

Донна залилась румянцем, дон Мигель сердито каркнул, прочищая горло.

– Взрослая женщина вольна в своих поступках, – сказал он, защищаясь. – Вы слишком молоды, сеньор Тоски, чтобы судить о чужой жизни и вмешиваться в наши дела. Это семейное дело, – повторил он, напирая на «семейное».

– Джен и Анна – тоже семья. Зачем вы убедили ее сбежать, не встретившись с ним, не поговорив?

Отец и мать переглянулись в замешательстве. Конечно, побег Анны – результат их усилий. Я мог гордиться собственной проницательностью. Одно непонятно: коли они так пекутся о чести семьи, отчего позволили замужней дочери сделаться любовницей Тоски?

Крыть им было нечем, и они совсем обозлились.

– Сеньор Тоски, к сожалению, я не могу предложить вам кофе, – ледяным тоном промолвила донна Анна.

– В другой раз, – любезно улыбнулся я, прикидывая, какую бы штуку отколоть: в конце концов, я Эстебан, и надо держать марку.

– Джен, уходи и не позорь наш дом, – велел дон Мигель. – Ты не сберег посланное небом сокровище – вот и оставайся ни с чем.

– Дон Мигель, – сказал Макнамара, – я знаю, кто меня оболгал. И когда я докажу, что это ложь, – надеюсь, вам будет стыдно. Идем, – он потянул меня к двери.

Она распахнулась.

– Джен! Джен пришел! – В зал вбежала девушка в белом платье с алым поясом и с алой лентой в черных волосах. Худенькая, хрупкая, большеглазая. – Ура-а! – она с визгом кинулась Макнамаре на шею, повисла, болтая ногами; потеряла туфельку и залилась звонким смехом.

– Лючия! – возмутилась донна Анна. – Что ты себе позволяешь?

Лючия захохотала – словно рассыпала серебряные бубенцы. Макнамара подхватил ее на руки и понес из зала. Подобрав туфельку, я двинулся за ним.

– Всего хорошего, дон Мигель. Мое почтение, донна Анна. – Пусть думают, что сын губернатора хоть и придурок, но чрезвычайно благовоспитанный.

Спустившись по ступеням, Макнамара поставил Лючию наземь. Она запрыгала на одной ножке, держась за его куртку, глядя на пловца сияющими глазами.

– Вот кто меня любит, – Макнамара погладил иссиня-черные волосы Лючии, поправил ленту. – Как твои дела?

– Без тебя – плохо, – весело сообщила девушка. – Анна – дурища, мать с отцом еще хуже, Ванесса вообще… А кто это с тобой? – Она повернулась ко мне, не выпуская куртку пловца.

– Меня зовут Эстебан. – Я подал ей туфельку.

– Эстебан Тоски?! – ахнула она, всмотревшись. – Какой милый. Джен, где ты его нашел?

– Шел по дороге, вижу: Эстебан валяется. Я и подобрал.

Лючия закатилась смехом, сунула ногу в туфельку.

– Ты – чудесный. Пойдем куда-нибудь; и Эстебана возьмем.

Открылась дверь, и высунулась голова на морщинистой шее. Не то бабка, не то пожилая тетка.

– Лючия, – прошипела голова, – постыдись!

Лючия показала ей язык, затем напустила на себя вид солидной дамы и церемонно взяла пловца под руку.

– Идемте, сеньор Макнамара. Я разрешаю вам отвести меня в кафе.

Мы вышли за калитку.

– Да ты на машине? – Лючия узрела «альфетту». – Ой, здорово! А зачем тебе пистолет?

Можно подумать, она только сейчас заметила кобуру у пловца на поясе.

– Для красоты, – ответил он. Обошел «альфетту», внимательно оглядел ее и открыл перед Лючией дверцу: – Прошу вас, сеньорита. Садись. – Это уже мне. – Вдвоем поместитесь.

Сеньорита забралась на сидение, осмотрелась и захлопала в ладоши, как будто села самое меньшее в «мерседес». Она не обладала поразительной красотой Анны, но была очаровательна. Веселый добрый котенок. Потеснив ее, я тоже уселся. Сиденье на двоих не рассчитано, однако мы с Лючией не толстые и замечательно угнездились. Мне хотелось обнять ее, но я постеснялся.

Поехали.

Лючия обожала Макнамару и не трудилась это скрывать.

– Я ужасно по тебе скучала, – доверительно сообщила она, когда мы устроились в кафе под магнолиями, куда нас привез Макнамара, и заказали кофе с мороженым. – Уж куда больше, чем Анна.

– Не может быть, – он улыбнулся, скрывая боль, которую она невольно причинила.

– Клянусь мадонной. Анна отказалась к тебе ехать, а я бы поехала. Представляешь, Эстебан, – Лючия уставилась на меня горячими черными глазищами, – Джен звал Анну к себе, она могла бы жить с его матерью и видеться с ним каждую неделю. Но она побоялась ехать! Как же – Америка, все говорят по-английски, а она двух слов связать не может. Нет, Эстебан, ты подумай: Джен три года звал, а она – ни в какую. Поганка! И запрещала ему тратиться на билет, чтобы он в отпуск приезжал. Так злилась, когда он все-таки приехал! Экономить, понимаешь, надо. Экономная нашлась! – Лючия сердилась на сестру, смешная и трогательная в своем гневе. Она явно позабыла, что я – полоумный; напоминать об этом не хотелось.

Пловец умиротворяюще похлопал ее по руке.

– Ешь мороженое – растает. – Сам он только пил кофе.

Лючия усердно заработала ложечкой, не забывая рассказывать:

– А твоими подарками она гордилась. Чуть что получит – сразу к нам бежит хвастаться. Особенно брошь ей нравилась, что ты на прошлое Рождество прислал. Ну, та – с изумрудиком. Всюду с ней ходила. Ванесса от зависти чуть не лопнула. У самой – полная шкатулка, а тут прямо извелась. Все клянчила: дай поносить. А как Анна дала, у Ванессы застежка сломалась. Так и лежит брошка, никто теперь не носит.

Макнамара с задумчивым видом помешивал остывающий кофе. Лючия, видно, нарочно задалась целью развенчать сестру в его глазах.

– Больше всего им нравились твои письма. Анне с Ванессой. Как придет письмо, Анна с ним бежит, дает Ванессе читать. Ванесса прямо умирала, что ей никто таких писем не пишет. Поклонников море, да все больше языками мелют. Ванесса потом мне пересказывала…

– И не стыдно? – не выдержал я. – Чужие письма слушала.

Макнамара сидел с каменным лицом, уставясь в чашку.

– Я не хотела слушать, – возразила Лючия, – но разве Ванессе рот заткнешь? Я и Анне сказала, что она предательница и что Джен ей пишет, а не кому-нибудь, и такие письма другим нельзя показывать. Да толку что? Ее распирало.

– А Джену надо об этом знать? Ему и без того плохо.

Лючия поглядела на меня серьезно, по-взрослому, на минуту из беззаботного котенка превратившись в умудренную жизнью женщину.

– Есть вещи, которые знать надо. Джен, – она положила узкую ладошку на сильную руку пловца, – конечно, Анна тебя любила. Но… не так, как нужно. Не огорчайся. Она бы все равно тебя бросила. Не сейчас, так потом. Уж лучше сейчас. Правда, Эстебан? – неожиданно обратилась она ко мне за поддержкой.

– Родители настояли, чтоб она ушла? – спросил я.

– Ну… – Лючия передернула худенькими плечами. – Они советовали… А что ей оставалось? После тех фотографий…

– Каких фотографий? – поднял глаза Макнамара.

– Тех, где ты… – Лючия запнулась и уклончиво добавила: – и там еще разные люди. – Она заторопилась: – Джен, я тебя понимаю. Три года без жены, всего два отпуска… Анна сама виновата. Кто ж это выдержит? Но если бы мне такое прислали, я не уверена… Может, я и сама бы мужа бросила. Не такого, как ты, похуже. Тебе бы простила. Но мама была в ужасе, и отец. Лучше бы Анна им не показывала. Дура она! Надо было все сжечь и помалкивать!

– Какие фотографии? – повторил Макнамара.

Лючия смутилась.

– Ну, как я опишу? Ты там… и девушки… красивые.

– И что?

– Так ведь… – она жалобно глядела на пловца, – все голые. Почти.

– Это фальшивка. Монтаж. Откуда они взялись?

– По почте пришли. Мы тоже сперва думали: монтаж. Но нам сказали, что настоящие.

– Кто сказал?

– Дядя Эудженио.

– Что он смыслит в фотографиях?! – взорвался Макнамара.

– Джен, – умоляюще проговорила Лючия, взяв его за руки, – я все понимаю. Это страшно неприятно, и Анна могла бы отнестись поспокойней. Но дядя Эудженио – полицейский фотограф. Он разбирается в снимках.

Настало молчание. Лючия, расстроенная до слез, гладила руки Макнамары. Затем придвинулась, обняла за плечи, зашептала что-то в утешение. Спохватилась, думал я с досадой. Поменьше бы распространялась о сестре.

Макнамара посидел с отсутствующим видом, затем нацепил очки, достал сигарету, сунул в рот. Закурил.

– Где найти твоего дядю?

– В полицейском участке на виа Гранда. – Лючия украдкой вытерла глаза. – Номер двадцать четыре. Или двадцать шесть; ты увидишь. Но он не скажет тебе другого. И… и… Джен, не надо с ним разговаривать.

– Почему?

– Он… будет над тобой смеяться, – прошептала она. – Мама говорила: он тогда так хохотал – стены тряслись.

– Веселый дядя. Как его фамилия?

– Саваста. Эудженио Саваста.

– Спасибо, малыш. – Макнамара затушил сигарету, допил кофе. – У меня есть для тебя подарок. – Охлопав себя по карманам, он выудил бархатную коробочку.

Девушка осторожно взяла ее и освободила защелку; крышечка откинулась вверх.

– Ах! Джен, спасибо!.. Нет, я не могу. Забери. Джен, пожалуйста; я не могу. Такая дорогая вещь!

В коробочке лежал браслет – золотая змейка, обсыпанная алмазной пылью. Два камешка-глаза жарко вспыхнули на солнце.

– Не глупи. – Макнамара надел браслет Лючии на тонкое запястье; браслет оказался великоват. – Подрастешь – будет в самый раз.

– Ты это Анне привез?

– Тебе.

Он солгал. А она поверила. Лицо просияло, в глазах точно отразился солнечный луч.

– Джен, ты прелесть. Буду носить его всегда. Такой красивый… Джен, ты самый лучший. Самый добрый, самый заботливый, самый… ну, я не знаю! Джен. Джен, – выпевала Лючия, с любовью произнося каждый звук его имени, – Джен Макнамара. – Она светилась нежностью. – Послушай, возьми меня в жены. Я тебя никогда не предам. И уеду с тобой, куда захочешь. Джен, правда.

– Лу, – он мягко улыбнулся, – у меня есть жена, ты забыла?

– Помню, – вздохнула она, погрустнев. – Да я так; не обращай внимания. Но если надумаешь…

Меня бы кто-нибудь так любил, подумал я с легкой завистью.

– А где Ванесса? – спросил Макнамара, прекращая неловкий разговор. – Я ее и в прошлый раз не видел.

Лючия презрительно фыркнула.

– Нашла себе богатенького и ушла к нему жить. О свадьбе и речи нет. Он ею попользуется и выбросит, даже Ванесса это понимает. Надеется подарков урвать побольше, а там будь что будет.

– Кто из них старше – Ванесса или Анна? – поинтересовался я.

– Анна; на год. Ванесса почти такая же красивая, только у нее краска волосы берет похуже, не такие золотые получаются. А про меня мама говорит, что не удалась.

– Чушь, – заявили мы с Макнамарой в один голос.

Лючия засмеялась. Пловец посмотрел ей в глаза.

– Лу, скажи мне: где Анна?

– Не знаю. Джен, честно не знаю. Мне нарочно не говорят, чтоб я тебе не передала. Она звонила недавно; сказала, что все в порядке, деньги пока не нужны.

Макнамара подозвал официантку и заплатил по счету. Мы вышли из тени магнолий, и оказалось, что солнце печет, асфальт раскаленный и нестерпимо хочется к морю.

– Не съездить ли нам купнуться? – предложил я, чувствуя, как накаляются спина и плечи.

– Джен, пожалуйста! – вскричала Лючия.

Он покачал головой: