Kitobni o'qish: «Хроника Антирусского века. Т.3. До основанья, а затем... 1918-1938 гг.»
1. Усобица
Завоевавшие Россию в 1917 г. большевики обрекли ее на гражданскую войну уже самой программой своей, в основе которой лежала классовая борьба. Разжигание ненависти между различными социальными или национальными группами, натравливание одних групп на другие является, по существу, фундаментом всех междоусобных конфликтов. Помимо классовой борьбы, в рамках которой ряд социальных групп оказывались поражены в правах, большевики подвергали жестокому поруганию национальные и религиозные чувства русского народа. Само собой, здоровые силы, сохранившиеся в нем, не могли смиренно принять такое положение. На разных концах России стали формироваться очаги сопротивления захватчикам, получившие общее название – Белое Движение. Сами борцы за Отечество сперва не называли себя так, но «белыми» - по аналогии с французскими роялистами, противостоявшими якобинцам – их окрестила сама история, окрестили современники.
Мы белые! Так впервые
Нас крестит московский люд… -
- так сказал об этом поэт, участник Великой войны и юнкерского восстания в Москве, колчаковский офицер – поручик Арсений Иванович Митропольский (Несмелов).
Белая Борьба началась на Дону, где под покровительством атамана А.М. Каледина, генерал М.В. Алексеев начал формировать будущую Добровольческую армию, носившую сперва название «алексеевская организация». С приездом бежавшего из Быхова генерала Л.Г. Корнилова и его соузников лидером создаваемой новой армии сделался он. «К Корнилову на Дон» начали стекаться офицеры и молодежь с разных концов России, куда доходили слухи о появлении этого очага сопротивления. Однако, ситуация в Донской области отнюдь не была стабильной. Вот, как описывает ее профессор, атаман Всевеликого Войска Донского Зарубежом (ВВДЗ) Николай Васильевич Федоров: «В Новочеркасске стояли два пехотных полка - 272 и 273. Они были сильно заражены большевизмом, и никто не знал, до каких «подвигов» могут додуматься 16.000 вооруженных солдат. В целях ограждения жителей города от возможных эксцессов правительство Дона отдало приказ этим «полкам» разоружиться. В ответ раздалось: «Не хотим!» Положение становилось критическим. Правительство направило к Хотунку артиллерийскую часть. Но она отказалась участвовать в разоружении солдат. Тогда были посланы юнкера Донского военного училища и им помогали разоружить солдат русские офицеры, которые пробрались на Дон…
…положение становилось критическим. В Ростов прибыло военное судно «Колхида». Его матросы вместе с местными большевиками подняли восстание. Каледин послал юнкеров на его усмирение. Помогли также и старики казаки. Восстание было подавлено, но появились первые серьезные потери добровольцев. Я помню раненых, которых привозили в лазарет Новочеркасска.
…Следует напомнить и о том, что в самих казачьих частях положение было напряженное. За период войны большинство старых строевых офицеров погибло, и офицерское пополнение набиралось из наскоро обученных прапорщиков - бывших учителей-народников, докторов и других людей, гораздо более пригодных к работе в тылу. Эти лица, мышление которых в большинстве случаев было далеко от армейской дисциплины, вносили дополнительное разрушение в армии. Немалое число из них вошло в так называемые полковые комитеты.
Весьма неопределенной в то время была и позиция Донского правительства. Прямого сочувствия большевикам не наблюдалось, однако в действиях его чувствовалась способность к компромиссам с большевиками… …К примеру, именно правительство не допустило своевременную мобилизацию офицеров и казаков на Дону, чем были упущены благоприятные возможности для борьбы с большевиками. А ведь только в Ростове и Новочеркасске было более 10.000 кадровых военных! Крайне плохо проходил и набор в партизанские отряды, так как формировались они почти тайно, многие просто не знали о их существовании. Не знали многие офицеры и о формировании Добровольческой армии - правительство Дона практически срывало сопротивление большевикам».
Николай Федоров еще мальчиком вступил в отряд есаула Василия Михайловича Чернецова – одно из первых антибольшевистских формирований. Выдающийся русский поэт, Николай Туроверов, в молодые годы также бывший партизаном-чернецовцем, вспоминал: «Чернецовщина - это пролог к величайшей трехлетней трагедии, первая страница из книги о Белых и Красных.
Я не знаю, был ли когда в истории революции более яркий, более бескорыстный и подвижнический пример протеста личности против диктатуры толпы, чем проявленный этими гимназистами, кадетами и реалистами, вышедшими навстречу лучшим солдатам большевистской идеологии, набранным из кадров тюрем и ночлежек под командой писарей и парикмахеров.
В то время еще не было ни белых, ни красных Армий, ни мобилизации, ни ЧК, ни освагов1. Россия лежала распластанной в мертвом равнодушии, когда на границах Дона, на железнодорожных колеях столкнулась городская чернь со своим первым и заклятым врагом - детьми-партизанами».
О том, какая участь ждала названных Туроверовым «заклятых врагов» в случае попадания в руки большевикам свидетельствует Н.В. Федоров: «Со стороны Батайска пришла дрезина с трупами пяти детей от 9 до 11 лет. Это были трупы учеников приготовительного класса кадетского корпуса. Они были зверски изуродованы. Носы, уши, половые органы были превращены в «вермишель». При виде детских трупиков у нас окончательно укрепилась решимость к борьбе с большевизмом в России».
Чернецова называли «Донским Иваном-Царевичем», единственным верным рыцарем атамана Каледина, а его отряд - «каретой скорой помощи». В годы Первой мировой Василий Михайлович создал партизанский отряд. Его успешные действия в тылу противника были вознаграждены Георгиевским оружием за храбрость и производством в есаулы. В 1916 г. георгиевский кавалер, получивший за войну четыре ранения, после очередного лечения в госпитале возвратился в родную станицу. Здесь застала его революция. После заявления атамана Алексея Максимовича Каледина о непризнании большевистского переворота Чернецов прибыл в Новочеркасск и приступил к формированию нового партизанского отряда.
На собрании офицеров Василий Михайлович предложил присутствующим вспомнить о присяге и выступить на защиту Дона: «Да, я погибну! Но так же погибните и вы! Разница между моей и вашей смертью будет в том, что я буду знать, за что я умираю и умру с восторгом, а вы не будете знать, за что умираете и погибните в глухом подвале, с тупым молчанием, как овцы на бойне… И если меня убьют или повесят «товарищи», я буду знать, за что; но за что они вздернут вас, когда придут?»
Из присутствовавших 800 офицеров записались добровольцами... лишь 27. В итоге отряд Чернецова составили преимущественно… дети. Светлой их памяти служит горькая и страшная повесть донского писателя, участника Ледяного похода Ивана Родионова «Жертвы вечерние».
Славные дела бравого есаула, вскоре произведенного Калединым в полковники, и его детей-партизан поражали и обывателей, и противника. Генерал Деникин свидетельствует: «В личности этого храброго офицера сосредоточился как будто весь угасающий дух донского казачества. Его имя повторяется с гордостью и надеждой. Чернецов работает на всех направлениях: то разгоняет совет в Александровске-Грушевском, то усмиряет Макеевский рудничный район, то захватывает станцию Дебальцево, разбив несколько эшелонов красногвардейцев и захватив всех комиссаров. Успех сопутствует ему везде, о нем говорят и свои, и советские сводки, вокруг его имени родятся легенды, и большевики дорого оценивают его голову».
Чернецовцы боготворили своего чудо-командира. Этот небольшой отряд, так и не превысивший восьми сотен человек, абсолютно точно знал, за что и против чего он сражается. Эти принципы при формировании своей партизанской дружины сформулировал сам Василий Михайлович:
«С оружием в руках мы боремся с тем шкурным, анархическим и разбойничьим большевизмом, который попирает всякое право и грозит погубить Россию»; «Мы не признаем насилия. На нашем боевом знамени написано: за Родину, свободу, право и культуру»; «Мы взялись за оружие, чтобы отстоять эти лозунги от напора темных сил»; «Всякий, кому дороги Родина, ее культура и счастье и личная безопасность ее граждан, кто желает свободного развития свободных народов России, - становись в наши ряды».
В неравном бою под Глубокой отряд Чернецова был разбит, а сам он и еще 40 партизан попали в плен. Когда уцелевшие партизаны предприняли атаку на красных, многим пленникам удалось бежать. Сам Чернецов сумел добраться до родной станицы, но и там нашлись иуды, выдавшие Донского Ивана-Царевича большевикам, которые убили его.
В промежуток времени с 10 по 22 ноября 1917 г. в Новочеркасск из Петрограда прибывала ежедневно, среди всех прочих, очередная партия юнкеров-артиллеристов. Каждую приезжающую группу на вокзале встречало несколько человек из приехавших накануне. Доброволец Дончиков вспоминал: «Каждый день являлись для поступления молодые студенты, гимназисты старших классов и совсем еще с детскими личиками мальчики-кадеты. Моложе 17-летнего возраста обязаны были приносить письменное разрешение от родителей на право поступления в батальон. Были случаи, когда, не получив такого разрешения, малолетний доброволец, чтобы быть принятым, подделывал подпись родителей. С каким трудом удавалось отцу или матери уводить своего «беглеца» из батальона. Слезам не было конца. Вспоминается момент, когда один из насильно уведенных ночью, в снежную пургу, при выступлении армии в поход, догнал батальон и оставался там до конца похода. Навсегда останется в памяти группа воспитанников одной из средних школ Ростова. Увлеченная призывом добровольцев, оставила она семейный очаг, бросила ученье и, с верою в правоту своего дела, вступила в ряды армии.
…Воспитанный и подготовленный своим командиром, там, в бою, выявился во всем своем величии бесстрашный русский юноша, инстинктивно восприявший свой высший долг гражданской жертвенности. Безропотно переносил он тяготы и лишения крестного пути. Он не убоялся смерти ради торжества им осознанной идеи. Разве не величием прозвучали слова умирающего мальчика, Кости Проценко: «Исполнил ли я теперь свой долг перед родиной?...»
А сколько таких примеров безграничной самоотверженности остались незамеченными! Их тысячи и тысячи! И на вопрос: выполнила ли русская молодежь свой моральный долг в тяжкие дни России - ответ один: содеянный ею подвиг был превыше ее сил».
Деникин писал: «…история отметит тот важный для познания русской народной души факт, как на почве кровавых извращений революции, обывательской тины и интеллигентского маразма могло вырасти такое положительное явление, как добровольчество, при всех его теневых сторонах сохранившее героический образ и национальную идею. Добровольцы были чужды политики, верны идее спасения страны, храбры в боях и преданы Корнилову. Впереди их ждало увечье, скитание, многих – смерть; победа представлялась тогда в далеком будущем…»
Добровольцы были одиночками. Не имея жалованья, достаточного обмундирования и оружия, они отстаивали свои идеалы единственным, что имели: своей жизнью. Попадая в руки большевиков, они подвергались перед смертью нечеловеческим мучениям, изуродованные тела находили потом их товарищи. Зная зверства большевиков, раненые Добровольцы кончали жизнь самоубийством, чтобы не попасть в их руки. При всем этом Корнилов приказывал ставить караулы к захваченным большевистским лазаретам, дабы оградить раненых красных от мести Добровольцев, чьи друзья и родственники приняли мученическую смерть от большевиков. «Милосердие к раненым – вот все, что мог внушать он в ту грозную пору…» - писал Деникин.
В начале 1918 г. красные стали подступать к Ростову. Казачество в ту пору еще не знало, что такое большевизм. Уставшие от войны казаки, возвращаясь с фронта, разбредались по своим куреням, вместо того, чтобы защищать родной Дон от смертельной опасности. А иные и вовсе пополняли ряды большевиков, становились под знамя борьбы с «калединщиной» и «корниловщиной». 8 февраля Корнилов подписал приказ об оставлении Ростова и уходе армии на Кубань.
Узнав об этом и понимая безнадежность положения Дона, А.М. Каледин сложил полномочия Войскового атамана и застрелился. «От болтавни Россия погибла», - таковы были его слова на последнем правительственном совещании.
22 февраля 1918 г. Добровольческая армия оставила Ростов. Начался легендарный Первый Кубанский (Ледяной) поход. «Это была самая замечательная армия, которая когда-либо существовала в Европе... – писал генерал Алексей Александрович фон Лампе. - Она состояла исключительно из добровольцев, которые влились в ее ряды, минуя тысячи опасностей, так как на всех железных дорогах России большевики внимательно следили за теми, кто ехал на юг, при малейшем подозрении извлекали из вагонов каждого и после величайших мучений убивали их. Никто никогда не сможет сосчитать, сколько русских патриотов в те дни заплатили своею жизнью за попытку прийти на помощь своей родине. Большинство из них, в том числе и генерал Корнилов, оставляли где-то за собою свои семьи, чтобы их более никогда не увидеть. Все они были без всяких средств, без копейки денег, без белья и без какого-либо намека на военную форму, наличие которой на этом пути могло для них иметь тяжелые последствия. Во главе этой «армии», которая насчитывала в своих рядах до 3000 человек, то есть, менее, чем пехотный полк военного времени, стояли два Верховных Главнокомандующих бывшей русской армии: генералы Алексеев и Корнилов и один главнокомандующий армиями фронта - генерал Деникин. В ее рядах, рядом с солдатами, шли как рядовые, старые, покрытые ранами полковники, украшенные высшими боевыми орденами и пятнадцатилетние мальчики-кадеты, скрывавшие свой возраст из страха, что их по молодости не примут в армию... С ними шли в качестве сестер милосердия девушки из лучших русских фамилий рядом с русскими крестьянками. Армия имела очень мало оружия, мало патронов и только две пушки, которые были украдены у разложившихся частей гарнизона г. Ростова... В обозе армии почти не было медицинского материала, не было даже простых бинтов и при этом обоз растягивался на десяток верст, потому что с армией уходили и уезжали все те, кого в Ростове с приходом красных ожидала мучительная смерть. Этот обоз был громадным затруднением для армии, так как она должна была продвигаться в районе богатом железнодорожными линиями, а они все принадлежали большевикам, располагавшим броневыми поездами. Простой переход этой армии через линию железной дороги был для нее исключительно трудной операцией.
Впереди полная неизвестность, за нею наступающие красные орды, снабженные всем тем, что имела в своем распоряжении Императорская Русская армия!»
В свою очередь юный поэт-доброволец Иван Савин писал о Ледяном походе так:
«Русская история знает множество примеров исключительного напряжения духа, героизма почти сказочного. Но те тысячи давно минувшего были костью от кости, плотью от плоти вместе с ними восставшего народа, шли на смерть в окружении всеобщего воодушевления и энтузиазма. Наши тысячи, наши полураздетые офицеры, наши голодные, бездомные юнкера, студенты, кадеты, гимназисты, наша затравленная молодежь, принесенная в жертву молоху революции, шла на смерть под свист, брань и улюлюканье хамелеонов и покорный скрип обывательских флюгеров.
Если бы не было их, этих тысяч, народ проклял бы нас, и мы прокляли б народ за духовную выжженность, за рабье непротивление злу, за самоуничтожение. Если бы не было их, этих жертв вечерних, и современник, и историк имели бы полное право сказать: «Когда банда моральных и умственных психопатов подняла над Россией арапник, весь русский народ покорно склонил голову».
Выступая в поход, армия насчитывала около 3500 человек, из которых нижних чинов было чуть менее трети, имела по 200 патронов на винтовку и порядка 600 снарядов. Значительную часть этого маленького войска составляли кадеты, юнкера, гимназисты и реалисты, мальчики, еще не достигшие совершенных лет. Также в рядах Добровольческой армии сражались девушки-прапорщицы из московского Александровского училища. БОльшая часть из них погибли в боях или были замучены в подвалах ЧК.
Полковник Сергей Ряснянский вспоминал: «Полутемная громада войскового собора в Екатеринодаре. Горсточка людей, пришедших помолиться за усопших. С амвона раздаются печальные слова: «Об упокоении душ рабов Божиих воинов Татьяны, Евгении, Анны, Александры...»
Какое непривычное и странное сочетание воина с женским именем. С болью и стыдом сжимается сердце при этих словах. Ведь это из-за нас, мужчин, пошли девушки на подвиг бранный. Помните, в окопах 17-го года революционные солдаты воткнули штык в землю и братались с врагом. Это им на смену пошли девушки и женщины.
Несколько месяцев перед этой панихидой восемнадцать юных девушек-офицеров представлялись мне в Новочеркасске в начале формирования Добровольческой армии. А вот теперь - «Упокой, Господи, воина Татьяну, воина Анну!» Ярко и живо встали тогда в соборе образы погибших. Ярки они и теперь».
Больше месяца шли Добровольцы по заснеженным степям, среди враждебно настроенных станиц, неся тяжелые потери в бесконечных боях с многократно превосходящим их численно противником, не имея боеприпасов, провизии, медикаментов, в изорванной одежде, страдая от обморожений, истекая кровью, шли, точно поднимаясь на свою Голгофу.
За то время, пока длился поход, Екатеринодар был взят красными. Вместо мирной гавани, в которой можно перевести дух и залечить раны, измученным Добровольцам, хотя и укрепившимся несколькими влившимися в их ряды кубанскими отрядами, предстояло брать штурмом хорошо укрепленный город с 20-тысячным гарнизоном, не имеющим недостатка в боеприпасах.
Штурм Екатеринодара начался 28 марта. Уже в первый день потери белых были огромны. К утру 29-го не осталось ни трехлинейных патронов, ни снарядов. На штурм шли с голыми руками. Под сплошным огнем Корниловский полк не мог даже подняться из окопов. Его командир, полковник Неженцев, наблюдал за происходящим с кургана, где также можно было находиться, лишь лежа на противоположном склоне. Здесь он был сражен вражеской пулей.
Несмотря на очевидную безнадежность штурма, генерал Корнилов принял решение о наступлении на другой день. «Конечно, мы все можем при этом погибнуть, но, по-моему, лучше погибнуть с честью. Отступление теперь равносильно гибели: без снарядов и патронов это будет медленная агония…», - объяснил он. Однако, в 8-м часу утра в здание фермы, где располагался штаб Корнилова, попал неприятельский снаряд. Деникин вспоминал: «Неприятельская граната попала в дом только одна, только в комнату Корнилова, когда он был в ней, и убила только его одного. Мистический покров предвечной тайны покрыл пути и свершения неведомой воли».
Могилу Корнилова Добровольцы сравняли с землей, но красные все равно нашли ее, выкопали тело и целые сутки глумились над ним на улицах кубанской столицы…
Вступивший в командование армией Антон Иванович Деникин принял решение об отступлении. 1 апреля начался спешный отход Добровольцев, потерявших в бою за Екатеринодар около половины своего состава.
3 апреля у станции Медведовской армия должна была пересечь железную дорогу, где действовали красные бронепоезда. От этого зависела дальнейшая судьба армии. Операция была поручена генералу Сергею Леонидовичу Маркову. Оставив свою бригаду в одной версте от переезда, он с несколькими разведчиками поскакал вперед. Войдя в железнодорожную будку, расположенную у переезда, Марков приказал разоружить и связать находившихся там трех человек и послал приказание бригаде двигаться вперед и остановиться в двухстах шагах от железной дороги. В это время раздался телефонный звонок, Сергей Леонидович снял трубку:
- Кто говорит?
- Станция Медведовская. Что, не видать кадетов?
- Нет, все тихо.
- У нас на станции стоят два бронепоезда. Может, прислать один к переезду на всякий случай?
- Пришлите, товарищи, - тотчас откликнулся Марков. - Оно будет вернее!
Окончив разговор, Сергей Леонидович спешно установил два орудия у полотна железной дороги для встречи бронепоезда. Едва тот приблизился, генерал, сняв свою белую папаху, бросился к паровозу:
- Поезд, стой! Раздавишь, сукин сын!
- Кто на пути? - окликнули с бронепоезда.
- Разве не видишь, что свои?
Поезд остановился, и Марков, схватив у одного из стрелков гранату, бросил ее в топку и крикнул, отбегая:
- Орудие - огонь!
Первый снаряд попал в колеса паровоза, второй в самый паровоз. Большевики открыли огонь из ружей и пулеметов. В ходе короткого боя команда бронепоезда, состоявшая из матросов, погибла полностью. Было взято 360 орудийных снарядов, около 100 000 ружейных патронов, пулеметные ленты, продукты питания, т.е. то, что для армии в тот момент было жизненно необходимо, запасы были все израсходованы. Армия почувствовала, что она не разбита и может еще одерживать победы. В ее рядах генерала Маркова всюду встречали несмолкаемым «Ура».
Вскоре было получено известие о восстании казаков на Дону. К добровольцам прибыла делегация казаков с просьбой о помощи восставшим. Решено было возвращаться на Дон. К этому времени относится ставшее знаменитостью Гражданской войны изобретение генерала Маркова - «Тачанка», пулемет, установленный на подводе. «Батареи» таких пулеметов впервые блестяще проявили себя в последних боях Ледяного похода, завершившегося в дни празднования Воскресения Христова в станице Егорлыцкой.
«83 дня шли за правду и почти ежедневно бились в неравных боях и побеждали, - пишет один из участников Ледяного похода. - Просты, незаметны и будничны были смерти молодых девушек и юношей Ростовских гимназий и Российских кадетских корпусов. Днем дрались, обращая в бегство вражеские цепи, пели в походе печальные песни о России, шли ночью; стояли в дозорах без сна, чтобы на утро снова в бой или снова в поход.
Куда шли - об этом никто не знал, да и не хотели знать... Верили Вождю и бодро и весело шагали, а молодой звонкий голос запевал: «Смело мы в бой пойдем за Русь Святую И как один прольем кровь молодую...»
Эту песню большевики позже переиначат в «Смело мы в бой пойдем за власть советов…»
«Нет ненавистей более жестоких, чем ненависти гражданской войны. Но горе тем, кто посеял эти семена ненависти в детской душе, - писал отец двух добровольцев, Николай Львов, участник Ледяного похода: - Я помню маленького кадета. Он ехал с нами в походе на белой лошадке, с карабином за спиной. У него был тонкий, детский голос. Он плакал, рассказывая, как убили его отца-генерала и старшего брата на его глазах.
Молоденький прапорщик, почти мальчик, сын богатых родителей, оставшихся в Ростове, уходит с нами в поход под чужим именем, чтобы не подвергнуть опасности своих родных. Он погиб: где, как, никто не знает.
Кто вспомнит его кроме тех, кто видел кроткие, карие глаза и детскую его улыбку, кто знал его еще младенческую душу. Он остался лишь в сердце своих родных, он, этот неизвестный, погибший где-то в степях Кубани.
Я живо помню Владимира Ратькова-Рожнова. Высокий ростом, красивый, статный. В его открытом, молодом лице было столько светлого, радостного, что нельзя было не полюбить его с первого взгляда. И все любили его: товарищи, знакомые. Он был любимец матери. Казалось, ему предназначена счастливая жизнь, и вот убит среди пустыря г. Нахичевани.
Когда мы возвратились на Дон, к нам в Ольгинскую станицу приехал его старший брат, последний из трех братьев, оставшийся в живых. Он оставил молодую жену и маленькую дочь и приехал заменить своего брата.
Его мать сказала ему: «Мне легче видеть тебя убитым в рядах Добровольческой армии, чем живым под властью большевиков».
А кто не поймет, какая мука матери скрывалась в этих словах. «Ты должен» - и мать посылает последнего сына идти заменить брата».
При отступлении обескровленная армия вынуждена была оставить часть своих раненых. Участь их, а также врачей и сестер милосердия, была чудовищна. Им отрубали головы, заживо сжигали, подвергали другими нечеловеческим пыткам. Вот, что пишет об этом Евгений Чириков: «Ранним утром появился оставшийся в Кореновской фельдшер и сообщил страшную новость: ночью Кореновская снова была взята красными, и там совершилась жестокая расправа с тяжело больными корниловцами и ранеными дроздовцами, нас спасшими, а также с теми жителями, которые чествовали нас обедами... Ночью пылали подожженные стога сена и слышался страшный вопль бросаемых в огонь раненых...
…В течение дня прибежало еще несколько человек из тех выздоровевших, которые рискнули остаться в Кореновской, и мы узнали о таких ужасах, о которых я не буду уже рассказывать... Почти все дроздовцы во главе с ротмистром, фамилию которого я забыл, погибли в бою или в огне... Казацкая семья, чествовавшая нас обедом, расстреляна, а девушки предварительно изнасилованы... Свиньи гложут брошенные на улицах трупы...»
У сестры Васи были зверски убиты муж и маленький сын. Когда она попала в плен сама, ее пять дней били железными шомполами и окровавленную, истерзанную бросили в сырой и холодный подвал. Несчастную запытали бы до смерти, если бы заболевшему комиссару не понадобился уход. Когда навестить больного приехали два других комиссара, сестра Вася развела стрихнин и, подмешав его к вину, исчезла. Что стало с нею дальше, неизвестно…
Чудом избегла страшной участи сестра Шура. Ученица 6 класса Ростовской женской гимназии, она сбежала из дома на фронт и, еще ничего не умевшая, сразу оказалась на переднем крае - под Батайском. Будучи тяжело раненой при отступлении от Екатеринодара, она должна была остаться в лазарете, но Александр Павлович Кутепов забрал ее.
Светлые образы милосердных сестер наряду с отважными валькириями часто можно встретить на страницах мемуаров. «Вот тихою поступью идет сестра, молоденькая гимназистка из Таганрога, - вспоминал Николай Львов. - Раненые звали ее тетей Наденькой, и нельзя было иначе назвать эту скромную девушку с ее печальными, кроткими глазами.
Я видел ее после с широким шрамом на лбу от сабельного удара. Где она теперь, эта тетя Наденька?
Вот две сестры Татьяна и Вера Энгельгардт - в кожаных куртках и в высоких мужских сапогах. Весь поход они сделали пешком. А были они институтками, воспитанницами Смольного.
Я мало их знал в то время. Только после я узнал, кто такая Вера Энгельгардт. Все время она не расставалась с армией, мужественно выносила невзгоды в походе, в боях, в отступлении. Никогда я не видел ее упавшей духом. Она искала и шла спокойно на подвиг. Ни малейшей экзальтации, просто и естественно.
Она как будто не умела радоваться, но никогда и тени унынья, и упадочных настроений. Так должно, а должное она выполняла без колебаний. Она осталась при своем раненом брате на Кубани при десанте во время крымского периода нашей борьбы, была захвачена большевиками и погибла. Она была вся белая во всей своей простоте и в высоком своем духовном подъеме.
Когда я думаю о русских женщинах белого движения, передо мною встает образ Веры Энгельгардт, этой девушки-героини, замученной большевиками».
Восстание казаков, очистившее Дон от большевиков, было вызвано жесточайшим террором красных. Приведем отрывок из материалов «Чрезвычайной комиссии для исследования большевицких зверств при Главнокомандующем Вооруженными силами на Юге России. Сведения о жестокостях над церковью и священнослужителями»:
«Над духовными лицами издевались и глумились невероятным образом. Обыкновенно обвинения были в «контрреволюции», в принадлежности к «кадетам» и к «буржуазии», в проповедях, которые обвиняли советскую власть, и совершении церковных служб за проходившую Добровольческую армию, за погребение «кадетов» и т. д. Этого было достаточно для того, чтобы подвергать служителей церкви мучительной смерти. Так, например, в станице Барсуковской, весной 1918 года, священник Григорий Златорунский, 40 лет от роду, был убит красноармейцами за то, что oн, по просьбе казаков отслужил молебен об освобождении станицы от Красной армии. В станице Попутной, 60-тилетний протоиерей Павел Васильевич Иванов, который служил в этой станице 36 лет, был штыками заколот красноармейцами за то, что в своей проповеди он указывал, что большевики ведут Россию к падению. В станице Вознесенской священник Троицкой церкви Алексей Ивлев в возрасте более 60 лет, был убит на базарной площади за то, что «он происходил от казака, служившего в гвардии». Священник станицы Владимирской Александр Подольский, в возрасте более 50 лет, окончивший юридический факультет университета, был зверски убит за то, что «выступил» против Красной армии, т. е. - отслужил молебен. Перед тем, чтобы его убить, его долго водили вдоль по деревне, насмехались над ним и били его, потом вывели его из деревни, зарубили его саблями, бросили тело его в кучу навоза, запретив его хоронить. Старый прихожанин, который хотел спасти его тело от растаскивания собаками, пошел к нему и начал его закапывать. Это было замечено пьяными красногвардейцами, и прихожанин был ими убит на месте, и труп его оставлен валяться. - В станице Удобная был убит красноармейцами более, чем пятидесятилетний священник Федор Березовский, с запрещением погребать его труп за то, что оп отрицательно отзывался о большевиках. Священник станицы Усть-Лабинской Михаил Лисицын, в возрасте примерно 50 лет, был убит, причем перед убийством, ему надели петлю на шею и водили его по всей станице, и так глумились над ним и избивали его, что он сам на коленях просил убить его скорее. Впоследствии, когда тело его было найдено, было установлено на нем более десяти ран, его голова была изрублена в куски. - В станице Георгие-Афинской священник Александр Флегинский был зарублен. - В станице Пластуновской был мученически убит священник Георгий Бойко: на его шее нашли ужасающую рану - по-видимому ему каким-то образом разорвали горло. В станице Кореновской был убит священник Назаренко и в церкви были совершены всевозможные непотребства: алтарь был превращен в отхожее место, причем пускались в употребление и священные сосуды...»
Большую поддержку восставшим казакам оказал пришедший как раз в эту пору из Румынии отряд полковника Михаила Гордеевича Дроздовского. Убежденный монархист, он уже в феврале 1917 г. понял, что Россия движется к катастрофе. Его полк оставался одним из наиболее боеспособных и дисциплинированных в Русской Армии. Не заигрывая с новыми «веяниями», Михаил Гордеевич не останавливался перед расстрелом дезертиров и использованием заградотрядов из разведчиков. На съезде делегатов Румынского фронта, Черноморского флота и Одесского военного округа в комиссиях и на пленуме съезда он сумел провести свою резолюцию о запрещении солдатским комитетам вмешиваться в оперативные распоряжения командного состава.
