Kitobni o'qish: «Про нас с тобой»

О других

В степи Баскунчака

«А степная трава пахнет горечью…»

Слова Р. Рождественского

Коля, прищурившись, смотрел в степь. Степь, как безликое полотно, расстелилась до самого горизонта, уперлась в край голубого безоблачного неба и молчала. Коля думал про степь, что она всегда неприглядна и одинока. Только ветер по ней гулял словно хозяин. Иногда ветер так гулял, будто он сумасшедший, которого выпустили на денек из желтого дома. Но с этого лета,

а точнее с двадцать пятого июля, степь не всегда молчала, она сотрясалась от снарядов ежедневной бомбардировки. А иногда горела. Горела так яростно, стремительно и с болью, будто говоря, что ж вы делаете? Когда остановитесь? А потом разносила во все уголки запах гари, и оседала дымкой похороненных людских надежд и разбитых сердец.

Одного только степь не делала, она не плакала. Голубое глубокое небо и капли с начала лета на степь не проронило. Вот и десятилетний Коля разучился плакать. Утирал грязным рукавом лицо, когда слышал разговор родителей, но не плакал, потому что он взрослый и должен служить примером для маленьких.

А детей маленьких много, за ними глаз да глаз. Кто еще будет следить, если родители заняты? У одних ушли на фронт, другие трудятся на железной дороге, что находится в Верхнем Баскунчаке, третьи работают в тылу. Помогать нужно и не роптать, на слезы времени нет. А если какая слеза и покатилась, то ветер ее тут же смахнет невидимым крылом. Ветер хоть иногда и сумасшедший, но дело свое знает – подгоняет в спину, не дает расслабиться.

Коля, когда смотрел в степь, всегда вспоминал самый страшный день. Тогда они еще жили в селе, а не в землянках. Нет, это было не двадцать пятое июля, когда все село впервые увидело высоко в небе иностранные самолеты, кружившие над головами людей и высматривающие добычу орлиным взором. Настоящее возмездие наступило днем позже.

Люди готовились к бомбежке. Но никто не ожидал, что так получится. Что узловая станция Верхний Баскунчак, которая находится в Астраханской области в сорока километрах от слободы Владимировка и в пятнадцати к югу от Казахстана, будет гореть огнем.

Бомбы бесцеремонно со зловещим рыком падали на пути. Одна из бомб проломила крышу вагонного депо – полыхало так, что не подобраться. Горели цистерны с керосином, вагоны

с пиленым лесом. Неугомонные озлобленные немцы преследовали только одну цель – прервать снабжение Сталинградского фронта из Астрахани, как они прервали движение нефтеналивных танкеров по Волге. И тогда русским перестала бы приходить подмога в виде оружия и топлива, они не смогут воевать, быстро сдадутся и Сталинград станет немецким трофеем. А за Сталинградом вся степь будет принадлежать им, вплоть до Каспия с ее важными речными мостами – Ахтубинским, Бузанским великаном, Рычинским, Сенным и Болдинским.

Но в день двадцать шестого июля не только вагоны разлетались на куски, словно тряпичные куклы. Возле главного станционного здания находился Круглый садик – так его назвали местные за особую форму и обустройство. В этом саду ожидали отправки пассажиры. Большей частью военные. Тут же стояли напуганные молодые женщины,  а лица их, словно осенний пожухлый лист – серые, осунувшиеся, с отпечатком войны. Рядом с женщинами на лавках сидели старики. У всех мало-мальские пожитки – все, что успели схватить. Женщины тихо переговаривались, чтобы унять в сердце тоску по любимым мужьям и брошенным жилищам. Маленькие дети на руках, а что постарше – припухшие, перепуганные – жались к матерям, поглядывали робко друг на друга. Иногда находили камешки, палочки и затевали несмелую игру. Старики поглядывали на детей – отрада видеть в тяжелое время радость и огонек в глазах подрастающего поколения. Ведь дети – этакие непонимающие солнышки, которых горе не пропитало еще насквозь и не вросло корнями в душу.

Всех их объединяла идея – убежать, спастись, переждать, а когда закончится война, вернуться на родную землю, найти мужа, сестру, родителей, жилье. «Жить дальше», – разлеталось эхом по Круглому садику, блуждало в листве, шелестело и возвращалось проблеском надежды. Только маленькая Анечка с растрепанными русыми косичками, в помятом цветастом платьице не знала, куда себя деть. Жалась к матери, слегка тянула за руку. «Скоро, Анечка, скоро», – говорила мать нарочито ласковым голосом, скрывая за ним тревогу и страх, не дающий спать по ночам. Бросить все, видеть, как немцы бомбят город, забиться в угол комнаты, собирать вещи впопыхах, выбежать из квартиры под напором соседки. И не верить, что твое жилище превратится за минуту в груды камней и пепла. Не верить, что муж ушел на фронт, что потеряла связь с матерью и сестрой. Не верить, но продолжать жить. Рядом осталась только дочка, ради нее и бежала непонятно куда. Нарочито казалась ласковой и спокойной, пока Анечка рассматривала проступившие на исхудавшей кисти матери синие вены, поломанные, обгрызенные ногти, огрубелую кожу. И кажется, никто кроме Анечки в коротком платьице не слышал, как утих во дворах домашний скот, как перестали лаять собаки, до этого они передавали вести друг другу, будто вели радиообмен. Ветер замер, не чирикали неугомонные воробьи, не слышен стрекот кузнечиков в сухой траве, голубое безоблачное небо стояло неподвижно. А потом резко взвыли сирены, они оглушали и внушали животный страх, заполняя собой все пространство. Маленькие дети, перепугавшись, подняли вой, люди оцепенело стояли, словно загнанный скот, и ждали исхода событий.

Так и остались в том Круглом садике военнослужащие, женщины, дети и старики – большинство не выжило, бомбой накрыло и порвало на куски, обезобразило тела. Смерть нарисовала стеклянные глаза, полные ужаса и страха на лицах детей, стариков и женщин. Тут же лежала и Анечка с осколочным ранением, косы в разные стороны, нога неестественно вывернута, будто у сломанной куклы, а глаза смотрят в небо и не видят ничего. Мать отбросило в сторону, руки протянуты вперед, будто пыталась удержать дочь, но не смогла…. Не смогла убежать от войны.

Ветер поднимал степную пыль, перемешанную с гарью, и усмирял, затягивал льющуюся кровь, высушивал раны. Никто ничего из них до конца не понял, но адские сирены…. сирены оборвали жизнь еще раньше, когда не умер, но понял, что конец пришел в том месте, где казалось, все плохое уже позади.

Хоронили погибших в том же Круглом садике на месте образовавшейся воронки от снаряда. Бригадир Давыдов схватился было за лопату, стал рьяно помогать закапывать тела, но вскоре бросил, сел на разрушенные ступеньки станционного здания и разрыдался. Иногда утихал, хватался за голову, раскачивал себя, мычал, а слезы так и лились по лицу. Он никак не мог понять, за что жизнь так несправедлива. Почему его сын Валентин еще даже не побывал на войне, только окончил десять классов и собирался поступать в Саратовское танковое училище, погиб, тут же на путях. «За что?» – мучился слезами бригадир. «Лучше бы я, лучше бы меня», – не переставал повторять он.

К сожалению, собственное горе всегда дороже и ближе всех людских потерь. Да и как теперь простить себя, что в нужный момент не оказался рядом?

А потом все стихло. Так случалось каждый раз после очередного разгрома. Стояла такая тишина, что звенело в ушах. Люди выходили из укрытий, восстанавливали изуродованные пути, разгребали груды металла, засыпали воронки, которые покрывали землю будто оспины, и налаживали железнодорожную связь, чтобы эшелоны непрерывно шли к Сталинграду даже под ежедневным обстрелом. Даже если товарищ не успел в укрытие и теперь лежит на рельсах, изуродованный войной.

Все ждали, когда будет еще налет, еще бомбежка, когда раскурочат частные дома, квартиры, станцию. Страх медленно оседал на Верхнем Баскунчаке, словно туман. Лез через выбитые окна, забивался в углах домов, проникал через щели забора. Хозяйничал. Заставлял людей терять надежду и вселял веру в безысходность событий.

Следующий налет случился ровно через месяц. В этот раз бомба попала в военный госпиталь, который временно разместили в школе. От разрыва снаряда быстро случился пожар. Деревянное здание, будто спичка, полыхало огнем. Начальник и комиссар госпиталя самоотверженно принялись спасать раненых, выносили на руках из огня. Тут же и медсестры, санитарки – совсем молоденькие девчушки – принялись спасать жизни. Балки полыхали, рушились на головы, огнем горели тела тяжелораненых. Многих не сумели спасти, так же как и начальника, комиссара госпиталя и большую часть неходячих пациентов.

Бомбить с тех самых пор немцы начали каждый день, стирая станцию вместе с поселком с лица земли. Немцы появлялись как по расписанию, с точностью до минуты. Летали группами от шести до пятнадцати самолетов за раз. Днем на поезда рушили свою мощь бомбардировщики, ночью прилетали мессершмитты. Как бы наши люди не прикрывались светомаскировкой, немцы место боя немцы место боя освещали осветительными авиабомбами, которые сбрасывали на парашютах. Их любимые поезда – это цистерны с горючим. Сначала они били по цистернам из крупнокалиберных пулеметов, а затем кидали зажигалки. Вагоны горели мощно, с жаром, вызывали тем самым задержку поездов по всей линии. Люди выходили по ночам и адским трудом восстанавливали развороченные пути. В плачевном состоянии находились все станции в округе. Станция Богдо, названная в честь горы, которая выросла тут же красным земляным прыщом посреди огромной степи, стала кладбищем вагонов и трупов сожженных лошадей. И пока люди отвоевывали свое, налаживали связь и хоронили братьев, погибших на путях от пуль немецких крылатых машин, степь, молча, принимала все страдания.

Лето закончилось с такой неимоверной переменной в жизни, что дети ничего толком и не поняли. В сентябре Коля с остальными ребятами так и не пошел в школу, да и некуда было идти – школу разбомбили тоже. Появляться в селе стало опасно. Вот и бежали люди в степь, спасая от обстрелов и бомб.

Село Баскунчак делилось на несколько поселков. На Верхнем шли узловые железнодорожные пути, на Среднем добывали гипс, а на Нижнем – соль.

В соли недостатка здесь нет. Желто-зеленая степь хорошо соседствует с солью, она подчиняется ей, легко покрывается тонким пластом белой рапы по краям, на которую если ступишь, то нога провалится и увязнет в мокрую вязкую глину. Белая соль – гладкая и беспощадная убийца всего живого. Стоит только саранче, подхваченной порывом ветра, улететь в сторону озера, как насекомое медленно покроется кристаллами соли, словно мумифицируется. Соленое озеро жестоко, но прекрасно. В его просторах отражается небо, днем отблескивает солнце, а вечером разливаются краски заката так, что не поймешь, где небо, а где земля – все едино, горизонта нет.

Во всем этом грубом рельефе были и оазисы с маленькими пресноводными озерами и скрюченной растительностью. Здесь и селились люди в наспех вырытых землянках. Землянки не обносили бревнами, только укрепляли сам вход, да подпирали крышу, чтобы не осыпались, вымазывали пол и стены смесью из глины, соломы и коровьих лепешек на манер самана. Сверху застилали крышу часто обычными ветками, о какой-то фундаментальной конструкции не думали – поначалу бы укрыться, найти, где спать, детей разместить, а потом уже о следующих удобствах думать.

Хлеба было не достать. Иногда мать с отцом приносили со станции ржаную муку и пекли коржики. Домашняя живность, что успели спасти – помогала с пропитанием, тем же молоком. Правда, курицы, будто оглохшие и умалишенные после бомбежки, больше не неслись, своевольно квохтали

и лупоглазыми бусинками смотрели поочередно в даль. Подмогой в плане еды служили бахчи с дынями, тыквами, арбузами. Степь ведь не совсем безлика, она может быть строптивой из-за яркого солнца, безжалостна ветрами, но благородна бахчевыми культурами.

Все взрослые уходили каждый день на железнодорожную станцию затемно, иногда работали всю ночь, восстанавливали путь и приходили утром. Малышей оставляли на подростков, которым не только за братьями и сестрами приглядывать нужно, но и смотреть за скотиной, чтобы та не заходила на бахчи и не ела сладкую растительность.

В конце сентября ситуация не изменилась. Немцы бомбили железнодорожные пути, родители возвращались домой измученные, с надорванной душой за тех, кого приходилось хоронить и про кого старались молчать.

Природа благоволила. Стояла теплая осень. Правда, утром сковывал холод, а в землянках и вовсе тянуло противной прохладой, от которой стыли ноги. Зато всходы на бахчах радовали хорошим урожаем. Коля с детьми прохаживался по кромке бахчи, гнал скотину подальше от арбузов к корявым деревьям. Но задержался по привычке, стал смотреть в степь, вглядываться в ее ровный узор. Он невольно догадывался, что именно со степи приходят вести. Может, потому что именно там, далеко от землянок, происходило самое важное – бой. А может, именно оттуда приходили родители с немой тяжестью на измученных лицах.

Коля смотрел в степь и слышал рокот. «Мне это кажется, – думал мальчик. – Неужели и к нам прилетели?»

Слух не подвел Колю, из степи прямо на него летел самолет. Летел так низко и прямо, гудел пропеллером, что Коля не смог разглядеть рисунок на фюзеляже и крыле. Это наши ястребки, ведь наши? Сердцу так хотелось верить, но Коля плохо разбирался в авиатехнике, а скорее – совсем не разбирался. Но надежда всегда умирает последней.

Коля пристально следил за самолетом, как тот облетел землянки и бахчи. Часть ребят ушли вместе со скотиной к озеру, чтобы там напоить животных и увести на дальние поля, подальше от бахчи. И только дружок Федя с малышами задержался неподалеку, хотел было бежать к Коле, но тот быстро завертел головой и замахал. Пускай передаст другим, чтобы прятались, пускай хоть кто-то останется в живых.

Пока Коля махал Феде, самолет пролетел над землянками и бахчами, развернулся, а потом и вовсе приземлился. Тормозил большими колесами и задним маленьким, что под хвостом. Маленькое подпрыгивало на неровностях, поднимая столб пыли. Самолет опять развернулся и медленно подкатил ближе к Коле.

Коля закашлялся, стал жмуриться от пыли, осыпающей его с головы до пят, но не сошел с места. Пыль медленно оседала на волосы, кожу, тихим пластом ложилась на землю. Мальчик слегка протер глаза тыльной частью ладони, смахнул пыль с ресниц и щек, а потом присмотрелся. На фюзеляже были нарисованы черные кресты. Коля зажмурился. Ему не чудится. Черные толстые кресты на белом фоне. А на рулевой части самолета тонкими линиями нарисована свастика.

«Немец», – подумал Коля, и его душу охватило ледяным страхом. Он так и замер соляным столбом возле бахчи, во все глаза глядя за движениями немецкого офицера. Тот действовал не сразу, подождал, пока уляжется пыль, открыл люк кабины и осмотрел окрестности. Наверное, выведывал, есть ли угроза со стороны русских. Но кто мог помочь Коле? Никто. Взрослые далеко, малыши попрятались в бурьяне.

Летчик спрыгнул на землю, но не решался идти вперед.

«Сейчас меня убьет, убьет ведь» – отдавала в виски мысль. Горло перехватило, ни вздохнуть, ни выдохнуть. Вокруг образовалась такая тишина, что только звук собственного колотящегося о ребра сердца слышал Коля.

– Keine Panik, Junge (Не бойся, мальчик), – сказал немец режущие слух слова и стал махать Коле, чтобы тот подошел к нему.

Мальчик сглотнул, понурил голову, опустил плечи и нехотя поплелся. Сдаваться он не хотел и сердито смотрел на немца. Тот стоял высокий, стройный, в однобортном пиджаке с накладными карманами сине-серого цвета без внешних пуговиц. Широкий кожаный пояс с серебряной бляхой опоясывал талию. Черные сапоги до колена блестели даже под опускающейся на них пылью. Руки в кожаных черных перчатках. На голове летный коричневый шлем, на лбу очки. И главный знак отличия люфтваффе, о чем не знал Коля – орел справа на груди, крылья которого изогнуты вверх, а в лапах его свастика без окантовки.

«Заберет с собой или здесь убьет?» – немым, но грозным взглядом, как казалось мальчику, спрашивал он у немца. Приготовившись к самому худшему исходу событий, Коля подошел к иностранному мужчине и снизу вверх посмотрел на него.

– Мне нужна еда. Поле. Еда. У тебя есть еда. Принеси еду, – пытался объяснить летчик мальчику, применяя для этого весь свой маленький запас русских слов, включая в них резкие для слуха немецкие звуки.

Коля все понял. Немцу нужны арбузы, тот есть хочет. Но ведь эта еда для них, русских. Помогать немцу – плохо, они ведь наших бьют. Мать с отцом о страшных вещах порой молчат, иногда перешептываются, думают, что дети не слышат. А они все слышат. И про налеты на станцию знают и про то, как бомбят, и про то, как не щадят никого, даже скот. Поджигают степь,

и тогда скот горит вместе со степью, задыхается в огне. Коля хмурился, не хотел выполнять то, о чем просил немец. Да и кто ему из наших спасибо скажет, заругают, что подросшие дыни

с арбузами отдал.

– Jetzt ist nicht der richtige Zeitpunkt, um bockig zu sein, Junge! (Сейчас не время для упрямства, мальчик!) – зазвучал над Колиным ухом страшный рокот немецких слов.

Коля не понял ни слова. Только встрепенулся, вперил большие испуганные глаза в летчика и махнул головой, соглашаясь со всем, что тот сказал. Лучше уж выполнить. Вдруг еще расстреляет не только Колю, но и притихших малышей.

Благо делянки были рядом, далеко таскать не пришлось. Большие сочные арбузы, маленькие дыньки со вкусом солнца и тыквы притащил Коля. Немец все подношения благополучно засунул в кабину. И чего-то там копался.

Коля ждал расправы. Арбузы забрал, а убивать будет? Для этого же он прилетел? Вон и в кабину зачем-то потянулся. Пистолет достает?

Но неожиданно для Коли немец вытащил не пистолет, а прямоугольник.

– Шоколаде, – произнес немец понятное для русского слово.

Мальчик взял шоколад, завернутый в бело-красную упаковку, и не поверил своему счастью. Настоящий! Немецкий шоколад!

– Спасибо, – пролепетал Коля.

– Jetzt geh, Junge! (А теперь уходи, мальчик!), – вдруг замах летчик руками, показывая, что нужно отойти от самолета. Коля кивнул и побежал обратно к делянкам, крепко сжимая в руках плитку шоколада.

Летчик быстро запрыгнул в кабину, развернул самолет и улетел в обратном направлении.

Коля смотрел в степь, опять глотал поднявшуюся от колес самолета пыль. Он был перепуган до смерти и в то же время не помнил себя от счастья – и выжил, и шоколад достался.

Когда пыль улеглась и самолет улетел достаточно далеко, к Коле выбежали маленькие дети, а в степи со стороны станции уже ехала «Полуторка» – зеленый грузовичок с брезентовой накладкой вместо крыши. Кто-то из подростков все же успел добежать до станции и сообщить взрослым о машине с крестами, а может, и сами взрослые увидели, что над землянками кружит враг. Коле было крайне все равно. Он взахлеб рассказывал историю окружившим его ребятам. Те кинулись с расспросами: «А что сказал немец? Как сказал? А какой он?»

Из остановившейся «Полуторки» выбежала тетя Валя, она работала семафорщиком на путях. Растолкала детей, осмотрела Колю, обняла, села возле него на колени и стала задавать вопросы. С перепугу накричала на детей, чтобы те не перебивали, а дали Коле слово.

– Только арбузы пришлось отдать, и дыни, и тыквы, – гнусавил Коля, понимая, что сделал плохо, ведь еда сейчас на вес золота, каждый кусочек, каждая крошка на счету.

– Та и Бог с ними, – махнула тетя Валя.

На шоколад смотрели, как на добытый трофей, как на золотое руно, а на Колю, как на местного героя.

Так Коля первый раз в своей жизни попробовал шоколад. И глубоко уверовал в то, что степь не всегда безлика и одинока. Иногда она содрогается от падающих на нее бомб, иногда молчит сурово. Летом она душит знойным жаром, зимой колет холодным стеклянным ветром. А по весне расцветает огнем красных тюльпанов, пахнет горькой полынью, волнуется серебристым ковылем, что по преданиям символизирует людскую скорбь и печаль. К концу лета выгорает до цвета желто-белого солнца, а если осень теплая с дождями, снова зеленеет ковром свежей травы.

Степь не одинока и не безлика. Тот, кто родился и вырос в степи, знает, как горяча его любовь к воле, к открытым пространствам и бескрайнему небу, на которое будто опрокинули краску с голубой эмалью. Степь принимает все, что делает с ней человек – взрывает, добывает, рвет, копает. Она примет все, потому что знает, как много еще есть в людских сердцах нерастраченной, самоотверженной любви.

Дед Щукарь

памяти Могилева Василия Константиновича,

что жил по улице Пушкина, работал на извозе, 

вязал крепкие сети и был моим прадедом

Дед Василий вставал каждое утро до того, как поднималось солнце и заливало пышущим южным жаром окрестности и астраханскую выжженную степь. Дед, по своему обыкновению, будил спящего внука Сережку.

– Внучок, пишли, пишли. Бабы щас пидут, надо успеть.

Внучок часто под вечер забирался к деду в широкую кровать, утыкался в бок, слушал, как глухо бьется дедово сердце, вдыхал запах старческого тела, перемешанного с запахом въевшегося табака, иногда просил почитать книгу, которую Василий непременно брал с собой в постель и читал под светом керосиновой лампы.

Вставать в четыре утра Сережа не особо любил и всегда удивлялся деду, который точно, без будильника, поднимался на работу. Работа у деда была нехитрая, но очень ответственная – он занимался извозом и перевозил людей на лодке на противоположный берег реки Мурня.

Река в те времена стояла полноводной, метров триста до другого берега. Особенно по весне сильное течение иногда с волнами, несло длинную деревянную лодку в сторону заречной части города. Поэтому деду и нужен был юный помощник, чтобы тот сел на весла, а дед в это время подруливал кормовым веслом.

В сезон половодья река Мурня разливалась так широко и далеко, что берегов ее не видно, сплошь вода до самой реки Ахтубы, а вместе с ней и до Волги. Перед самым половодьем, как только лед на реке таял в начале апреля, а иногда в теплую зиму и в марте, лодки проходили обязательную починку – ставились клепки, забивались и промазывались смолой.

Организация «Дорстрой» подготавливала в это время несамоходный плашкоут, подгоняемый буксиром, который перевозил стадо коров на остров Петриков или как его еще называли «Собачий бугор» по другую сторону Мурни. Именно на том берегу коровки могли поживиться сочными весенними травами, а летом пестрым разноцветьем благодатного займища. Там же у людей были свои делянки, на которых выращивали картошку, а еще колхозные бахчи с арбузами, дынями, помидорами, огурцами. Там же косили траву, собирали, просушивали и готовили сено на зиму. Мальчики бегали с удочками рыбачить, часто не платили за проезд – главное, схватить удочку и бежать. Поэтому желающих, воспользоваться услугой лодочника, было вдоволь. В выходные дни так и вовсе собиралась толпа народа с тяпками, лопатами, ведрами, на дне которых, в узелке хранилась простая еда. Деда Василия, как одного из лодочников, работающих на извозе, народ знал в лицо и крепко уважал, потому что без лодочника – дело не сделаешь и голодным останешься.

Перед тем, как отправиться на работу, дед Василий каждое утро выходил босыми ногами на широкое крыльцо дома, вынимал из карманов папиросы и спички, прихватывал руками серые свободные штаны на коленях и присаживался на верхнюю ступеньку. Медленно втягивал дым табака, смотрел на светлеющее сизое небо, прислушивался к предрассветной тишине, когда спит еще домашняя живность в загонах, а соседи, хоть и просыпаются, но не решаются скрипнуть лишний раз дверью, и думал, что еще один светлый день пройдет с пользой.

Внук тихонько открывал деревянную дверь, выходил на широкое крыльцо, потирал своей детской ладошкой заспанные глаза, приминал непослушный локон каштановых, слегка выгоревших на солнце, волос, который торчал на макушке столбом после лежания на жесткой подушке. Усаживался рядом с дедом, опирался локтями рук об острые коленки и держал ладонями лицо – так ему казалось, что вроде еще спишь – сон продлеваешь, но и уже проснулся.

– Дед, а дед, – сонно скрипел голосом Сережа.

– Ммм… – тихо крякнул, затянувшись папиросой, дед.

– А, правда, что в нашем доме испанские летчики жили? Баба Маша говорила.

– Было дило.

– А когда было?

– Перед самой войной, – хмуро отвечал дед, следя как из-под шифера на зимней кухне, что стояла напротив крыльца дома, вылезали заспанные, но всегда бойкие и готовые к сбивчивому стрекоту воробьи.

– Дед, ну расскажи, – слегка раскачивался Сережка, пробуждая себя ото сна. Дед смотрел вдаль. Цеплял взглядом яблоню с зелеными, по бокам приятно розовеющими яблоками, абрикосу, на верхушке которой дозревали румяно-красным последние ягоды – туда не дотянуться, только палкой и на стремянку лезть, бабка ведь просила. Затем перевел взгляд на стынущие босые ноги и начал рассказ.

– Это внучок было в году этак 39-м, когда Франко в Испании захватил власть. До того три года у испанцев шла гражданская война. Наши там воевали. Отправили туды танки, пушки, самолеты, солдат. Но тильки силы неравны. Франко сподобились помогать Италия и Германия. Так оно там,

в Испании, и победил фашизм. Вин тоды четверо испанских летчиков в наш гарнизон и пожаловали.

Дед замолчал, докурил папиросу, затушил и кинул в проржавевшее по донышку ведро, что стояло тут же возле крыльца и служило своеобразной урной.

– А дальше, дед. Что было дальше?

– А дальше неси, внучок, мой зипунок и пидем, бабы ждут.

Сережа поднимался на ноги, забегал обратно в дом, натягивал на себя кофту, деду снимал с крючка серый пиджак, хватал военную зелено-серую фуражку, тут же брался за кондукторскую кожаную сумку, изрядно потрепанную и стертую до светлых прожилок по краям, сумку дед перекидывал через плечо и клал туда монеты за проезд.

Когда Сережа выходил из дома, дед Васька уже стоял возле крыльца в болотных высоких резиновых сапогах. Наготове тяжелело своей ношей кормовое весло, которое тащил Сережа. Если два обычных длинных весла изготавливал сам дед из вяза, то кормовое весло делалось у мастера на заказ со специальной кожаной манжетой на веретене, чтобы весло, когда вставлялось в гуж, сделанный из ремня или толстых веревок на корме лодки для управления, не перетиралось.

Идти до извоза деду и внуку было недалеко. Дед шел прихрамывая, чуть раскачиваясь, как истинный моряк. Сережа вышагивал рядом, гнул плечо под веслом. Дом их стоял на улице Пушкина – в самой центральной, ходовой местности по тем временам. Здесь тебе сразу против дома раскинулся большой парк с магазином «Раймаг», библиотекой, летним кинотеатром, павильонами, где продавались мороженное, лимонады, возле павильонов стояли высокие столы с мраморными столешницами, где задерживались мужики, выпивая пиво или чего покрепче.

На другой стороне от Пушкина – улица Чкалова. На той улице на самом углу в одноэтажном неприхотливом здании с маленькими окнами, окрашенными в зеленый цвет, находилась Сберкасса. Далее двухэтажные дома, горделивые и наполненные властью – Райисполком и Горисполком, после них закрытый кинотеатр «Мир» из красного добротного кирпича и отделение Милиции. И самое большое достояние – это метров триста асфальтной дороги, по которой вечером прогуливался народ, захаживал в парк или в летний кинотеатр посмотреть новинку советского кинематографа. А еще здесь же, возле памятника, посвященному борцам за установление Советской Власти и войнам, погибшим в отечественной войне, принимали в пионеры, а главное – в комсомолы – будущее великой страны.

Деду Василию и внуку Сереже рукой было подать до извоза. Пройдешь два дома, и вот уже улица Пушкина пересекает улицу Фрунзе. Здесь на углу перекрестка величаво стоял белокаменный дом – бывшая церковно-приходская школа, построенная в начале века до революции силами народа и Атраханской епархией. Дом так служил всем местном школой, где учились начальные классы. Внутри дома деревянные двери, скрипучие половицы, вытянутые окна в белых рамах, словно из бального зала, и высоченные потолки, каких не видывали обычные жилые дома. Невозможно было прийти мимо и не взглянуть на кирпичное здание. Оно стояло так, будто плевалось в сторону советской власти – мол, вы хоть и сделали из меня школу для пионеров и повесили плакаты с призывами к любви к коммунизму, а внутри по моим деревянным стенам все же течет кровь царских устоев.

Сережа нес, перекинув через плечо тяжелое весло, очень ему хотелось положить его наземь и тащить волоком, но дед такого бы не понял – все равно, что рубахой, сшитой собственноручно, пыль на чердаке протирать – только портить. От каменной школы путь становился легче, потому что дорога спускалась, словно медленно катилась к реке среди двух огромных бугров земли – а по меркам ребенка настоящих гор с ущельем, усыпанным по весне едкой зеленью. Наверху стояли дома, и шла дорога вправо, по которой если пойти пешком, то выйдешь к большой площади и окажешься у покатого обрыва,

и тогда тебе откроется великолепный вид на реку, противоположный берег и на лиловое небо в предзакатные часы. Именно там садилось солнце, неохотно клонилось за Собачий бугор, раскрашивая небо желтыми, красными, синими всполохами.

– Так жили у нас эти испанцы и что? Куда они делись? – продолжал выведывать Сережа. За разговором нести весло куда легче.

– Обожди, не так сразу, – задумчиво говорил дед. – То были летчики из военной школы, что стояла в Кировабаде в Азербайджане. СССР взялся, так сказать, за их подготовку,

в помощь Испании, в году этак 37-м. А эти наши испанцы, когда выпускаться стали из Кировабада, узнали, что революция на их родине закончилась и Франко победил. Ну, а Франко – это же фашист. Летчик ему хоть и свой, но уже не нужен. Вот и раскидали испанцев по советским гарнизонам. Четверо нам досталось.

– А потом, что стало, потом?

– Потом, – дед приостановился и переложил весла на другое плечо, – война началась с Германией. Испанцы стали за нас воевать, вылетали с нашего аэродрома, когда немец заходил с Калмыкии, да к Сталинграду сунулся. Один из испанцев погиб на взлете. «Мессер» вражеский пробил. Так и упал носом в займище. Второго тоже сбили.

– Дед, как же вы общались? Ты разве испанский знаешь?

– Ты шо, внучок, ни вразумию я испанский. Знали они наш, тильки плохо.

Вопросы юного Сережу переполняли так, что если бы их перевести в эквивалент воды, то затопило бы улицу Пушкина до самого их дома. Но разговоры надобно было оставить на потом. На берегу уже стояли женщины с ведрами и ждали извозчика, разговаривали между собой, отмахивались шутками и шептали последние сплетни. Хоть имен их Сережа не запоминал, но знал каждую женщину в лицо.

Все женщины обязательно повязывали голову белыми платками на манер косынки, а поверх платья надевали слегка выстиранные, но белые передники. Женщины каждое утро перебирались на лодке на тот берег на утреннюю дойку к коровам, которые все лето свободно гуляли в займище. На том берегу, в местечке с вырубленным вручную ивняком, женщин дожидался извозчик с внучком, чтобы не возвращаться порожняком.

– Дед, а дед, – снова начал донимать расспросами мальчишка. Сидеть на берегу в зарослях ивняка, поеживаться от паров холодной утренней воды и вместе с тем подставлять лицо слабым и нежным просветам утреннего солнца – дело одно, но коротать время в ожидании обратных попутчиков легче в беседе.

– А в войну ты воевал?

Дед вытащил папиросы из кондукторской сумки, присел на жесткую лавочку лодки, слегка щурясь и поглядывая на внука.

– В отечественную не воевал. Помогал в тылу. Возил на дощаниках боеприпасы, туды, – махнул дед рукой в сторону Волги. – Валял валенки в цеху. Работы мрак. Домой некогда пойти. Клавка (дочь) еду таскала. Там же в мастерской и спали.

– Ну, а воевал ты когда? – не терпелось узнать все подробности елозившему рядом мальчику.

– А воевал я в первую империалистическую. До Варшавы дошли вместе с Брусиловым. Правда, то ж под Перемышлем первую осаду не выдержали, тикал до самого Смоленска. Осколок остался, – показал дед на левое плечо, – от гаубицы немецкой. – Бежал, а в спину снаряды немецкие як чемоданы летят. Хорошо, на вещмешке котелок железный висел. Вин як зазвенит. Я упал. Ну, усе, внучок, думал всрался. А-н нет, живой.

При слове осколок у Сережи загорались глаза. Дед как-то показывал ему раненое плечо, и мальчик мог подушечками пальцев ощутить рифленый маленький квадрат, который то появлялся, то исчезал, а перед дождем с грозой и молнией болел ноющей неутихающей болью.

Как только появлялись женщины с ведрами, полными свежего молока, от которого поднимался чуть видный белесый парок, вкусно пахнущий жирными сливками, извозчики готовились принять пассажиров. Сережа помогал женщинам забраться через бортик, поставить ведра так, чтобы не расплескалось содержимое. Потом мальчишка усаживался на весла, готовый плавно грести в сторону дома, а дед Василий вставал на корме у руля. Тут же подоспевал к берегу второй извозчик – напарник – часто, в будни, они делили дни и работали в одиночку, а вот в выходные народу набиралось столько, что люди в очередь становились. Некоторые и велосипеды, и мопеды с собой перевозили, ибо делянки друг от друга в займище находились не близко, а до Ахтубы через все цветущее разнотравье еще дальше.

Сидеть на веслах – дело не из простых, нужна выносливость и не дюжая сила. Руки у Сережи через несколько ходок начинали болеть, мышцы на спине, хоть и привычные, но уставали. Да еще и летом, как только солнце поднималось высоко в голубое прозрачное, словно стеклышко от бутылки, небо – начиналось самое пекло. В жару пот тек градом по вискам, шее, затылку, животу под свободной рубашкой, ручейком собирался и впитывался у черных шароваров, охлаждал на мгновение тело, пока солнце адовым жаром не выпаливало все до последней капли. Можно окунуться в речке, но хватало прохлады буквально на пять минут, а иногда и того меньше. Зато от деда всегда копеечка доставалась. Но все же выдерживать трудную работу до вечера не всегда у Сережи получалось. Да и к тому же на извоз приходили мужики, тогда они садились на весла, и дело уже шло быстрей, а Сережка убегал домой.

Дома, если баба Маша не занимала каким-нибудь делом, то внук убегал на улицу к дворовым друзьям. К вечеру, когда урчащий желудок говорил, что ждать еды невмоготу – Сережа возвращался домой.

– Бабушка, а дед еще не пришел?

– Не було еще. Задерживаются-поди.

Сережа, погрустневший, садился за небольшой прямоугольный стол, накрытый тяжелой клеенкой, от которой исходил слегка заметный, но уже выветрившийся запах краски и сухого клея. Бабушка Маша ставила на деревянную подставку чугунную тяжелую сковородку со съемной ручкой, в которой вкусно шкварчали рыба с картошкой. Рыбу готовила бабушка знатно: сначала обжаривала красноперку до золотисто-коричневой корочки, затем подкладывала тонко нарезанную картошку, лучок и помидоры. Помидоры давали сок и сладкую кислинку, отчего промасленная растительным маслом рыба становилась менее жирной и вбирала сочный вкус астраханских солнечных томатов.

Сережа ел в охотку, обжигал губы и язык, нетерпеливо дул, торопился.

– Не спешай, – останавливала его бабушка.

Мальчик поднял голову от тарелки и замер с вилкой в руках, но не от того, что бабушка велела помедлить с едой, острый слух Сережи различил редкий по тем временам звук мотора.

– Я скоро, – сорвался из-за стола внучок, бабушка не успела и рта раскрыть, только всплеснула руками и по-доброму тихо шепнула себе под нос: «Бисовы дети».

Сережа со всех нос бежал от летней кухни, что находилась в самом конце двора по дорожке, огибая дождевую бочку, раскидистые кисти винограда и дом, прямиком к калитке. Звук становился громче. Уже у самых ворот. Скорей бы. Только успеть!

Скрип колодок, переключение передач и рокот мотора. Стоило только потянуть дверь калитки и вот тебе уже пол улицы ребят собралось, посмотреть на диво техники – ГАЗ-69. Дед Васька, разговаривая с каким-то очередным военным, горделиво вылезал из машины, окруженный ребятней. Пока взрослые разговаривали, доставали непонятную тяжелую ткань, мальчишки кружились возле блестящей, покрытой зеленой краской машины, заглядывали в кабину, обходили кругами

и восхищались небывалой роскошью.

После непонятных взрослых разговоров, похлопываний по рукам, военный, облаченный в завидную форму, уезжал, поднимая за собой дорожную пыль и оставляя стрекот, переговаривавшейся между собой соседской ребятни.

– Работа подоспела, – хлопал по плечу дед Васька шустрого Сережу, у которого от предстоящего дела падал весь разгоревшийся внутри запал. – Пидем исть, а потом ужо, – недоговаривал до конца дед, спешил мыть руки и к столу.

Деда Василия знал весь гарнизон. Каждый уважающий себя рыбак, а таких была большая часть военных, должен иметь сеть или бредень. А лучшие сети умел вязать только дед Щукарь. Сети длинные, по тридцать, а-то и пятьдесят метров, крепкие и долговечные. Ни один жирный сазан или проворный судак из сетей деда Щукаря не выпутывался. За этим и ехали все военные на улицу Пушкина, привозили с собой срезанные втихую тормозные парашюты. После чего начиналась самая тяжелая работа. Дед заставлял внука нарезать круги от дома до летней кухни и вытягивать из девятиметровых строп по одной шелковую нить. Пока внук бегал, дед вязал узелки и наматывал нитки

в клубок, а вечером, после основной работы, садился вязать сети с помощью иглы-челнока.

В основном дело происходило в вечернее время. Дед заходил в дом, садился на табурет поближе к выходу, обустраивался так, чтобы сеть стояла в натяжку и начинал вязать. Баба Маша в это время подходила к противоположному углу дома, где на специально обустроенной тумбе стояли иконы: одни – старинные, рукописные, оставленные с царских времен, другие – современные с окладом из дешевой фольги и прорисованным изображением лика святого.

Мария Спиридоновна родилась за двадцать два года до революции и блюла веру так, как учила ее мать – вставала и ложилась с молитвой, ходила на все службы, отбивала поклоны, носила куличи перед светлым праздником Пасхой, таскала с собой внука Сережу, чтобы тоже приобщался. И никакой советский строй не мог выбить силу веры, с которой Мария родилась. Дед Васька не перечил бабке, но так же, как она любила Бога, он любил книги. Внук таскал ему их из библиотеки, что находилась тут же в парке. И хоть дед считался недоучкой, но образование находил в книгах, где ни слова не говорилось

о Боге, Иисусе и молитвах.

Мария поправляла тугой пучок седых волос на затылке, вставляла обратно за день выпавшие невидимки, покрывала голову платком, зажигала свечку перед иконкой богородицы и начинала тихим голосом монотонно произносить молитву. С каждым словом, с каждым напевом она чувствовала, как с плеч снимается тягость бытия. Сначала Мария благодарила за хлеб насущный, за прожитый день. Вспоминала погибшего в дорожной аварии молодого сына, родителей и всех близких, кто простился с этим миром. Затем молилась за внука, невестку, дочь, уехавшую учиться в Астрахань. Мария будто разговаривала с Богом, замаливала грехи, и вместе с тем очищала душу.

Дед Васька слушал монотонный напев, попеременно менял пальцы, ловко орудуя челноком, снимал сетку с руки, снова натягивал, крутил головой на бабкины причитания, томно вздыхал, а потом не выдерживал.

– Бабушка, да шо ты там молишься! – громко, с ехидным подстреканием говорил он. – Та нема Бога! Шо ты там бьешь поклоны. Ты его хоть бачила?

Мария слушала старого атеиста и в груди ее подымалась такая горечь от слов мужа и раздражение, что в какой-то момент она не выдерживала, хватала веретено с шерстяными нитями от прялки, которая стояла подле тумбы с иконами, и замахивалась на деда:

– Эх, ты! Черт бисов! Ти ж ни в Бога, ни в черта ни вириш! Да шоб ти сказився!

Для деда проклятья бабки и вечный их спор словно шутка, требующая каждодневной репетиции. Дед победоносно натягивал улыбку и применял все свои способности

к коммуникации:

– Ну шо ты лаяшься? Шо лаяшься? Давай лучше пидым сейчас на вечерю. Прогуляемся, вин внучок с нами.

Баба Маша утихала, смотрела на улыбку мужа, в которой не было ни капли злости, а только небывалая нежность подхалима. Кивала головой, не спуская с лица строгости, возвращала веретено на место и заканчивала молитвы. Дед хоть и подтрунивал, а на вечернюю службу предлагал проводить, от того и сердце ее было спокойно.

Часто после очередной связанной сетки дед выходил в парк к павильонам, куда звали его военные трудяги, заказывали за свой счет пиво, знатно угощали и потчевали деда Щукаря. Расспрашивали его, точно внучок, о революции, первой мировой войне, о гаубицах и «Мессерах», о том, как приезжал Никита Хрущев, как стоял дед возле первого председателя ЦК КПСС

в двубортном костюме с георгиевскими крестами и медалями.

Кажется, прошла уже целая ночь, когда в окно постучали. Барабанили сначала тоненько, потом сильней, перебудили весь дом.

– Шо сталось? – выглянул дед с керосиновой лампой в руках.

– Там, на том берегу кричат. Тебя зовут, дед Вася, – запыхавшись, докладывала соседская дочка.

Дед зашел в дом, посмотрел на маятниковые часы из светлого дуба, что висели в длинном теплом коридоре возле окна. На часах показывало два ночи. Но куда деваться, кто еще поможет, кроме деда Щукаря.

– Пишли, внучок, – зайдя в дом, сообщил он, – подсобишь. На выручку идти надо.

Оделись наспех, водрузили на плечи весла и пошли быстрым шагом вниз, к извозу. На том берегу и, правда, зовут деда, свистят, костер жгут. Отвязали лодку. Внук прыгнул на весла, дед у руля. Подплыли на свет от костра, смотрят – мужики в трусах стоят, рубашки и штаны разорваны, а кто и вовсе без рубашек и штанов – это они так костер жгли, колючки собирали, да одежду кидали в огонь, сигнал SOS подавали. Темнота стояла такая, что хоть глаз выколи. Да и комаров было столько, что если бы не дед Васька – закусали бы до смерти.

Пока плыли обратно, познакомились. Все мужики – военные, прикомандированные в наш гарнизон, жили в гостинице, что стояла тут же возле белокаменной школы. На кой их черт послал на тот берег, сами не знали – порыбачить захотелось, а получился настоящий экстрим с элементами выживания.

– Дед Васька, мы тебя отблагодарим, – наперебой обещали спасенные мужики. – Спасибо тебе большое!

– Да, ладно вам, сынки, чешите уже до гостиницы.

Дед Щукарь и внук Сережа пошли домой, да больше спать не ложились. Через час другой светлеть начинало, а там и опять на извоз идти, теток с ведрами везти.

Вечером того же дня, после изнурительного труда, Василий решил прогуляться в парк к павильонам с верандами, где стояли мраморные столы и зеленые скамейки. За такой долгий день захотелось деду пивка свежего, холодного испить. Да там и остался.

Как только на маятниковых часах, мелодично тикавших без боя, показало десять вечера, бабушка Маша стала науськивать Сережу.

– Внучок, бижи, зови дида. Скольки уже времени? Вин он, наверное, тама набухавшись, готовый.

Внук Сережа прибегал в парк, к буфетам с деревянными верандами. Мраморные высокие столешница были сдвинуты, а за ними стояли пять мужиков. Двое из них в форме, полковничьи звезды сияли на погонах, другие – стояли по гражданке. На столешницах четыре бутылки дефицитной, самой дорогой водки «Столичной», в литровой банке – кристальный спирт и разнообразные закуски. Это были спасенные мужики, что желали отблагодарить извозчика.

– Дед, – тихо скулил Сережа, потягивая край дедова пиджака в сторону дома. – Бабушка Маша зовет.

– Пидожди, пидожди, щас, щас внучок, – отнекивался дед, и Сереже тут перепадала порция мороженого и лимонада от радушных военных.

Взрослые пускались в разговоры. Дед был словоохотлив, знал много историй, да и начитанность книг придавала ему в беседе с военными вес. За то и уважали деда Василия – добрый, не откажет в помощи, сети добротные вяжет и знает многое – настоящая ходячая энциклопедия.

К двенадцати ночи Сережа, перекинув через плечо руку деда, тащил того через парк к дому. Бабушка Мария уже стояла на крыльце с набором ругательств.

– Ты! Чума б в твою душу, – бубнила Мария. – Нализався. Лягай уже, черт старый.

– Бабушка, ни лайся. Ну, ни лайся! – еле шевелил языком дед. – Пиду на речку, пиривезу усех баб.

И то было священной правдой. Какой бы дед не вернулся из парка, каждое утро он вставал без будильника и шел с внуком на извоз. Но не в этот раз. То ли водка пошла не в ту глотку, то ли спирт оказался паленый, только дед встал утром, выпил кружку холодной воды и, окосев по новой, брякался в кровать. Бабушка развела руками. Деда добудиться было невозможно. Тогда Сереже ничего не оставалось, как взгромоздить на себя весла, взять кондукторскую сумку, дедову военную фуражку для важности и идти на извоз, теток перевозить. Четверо суток отходил дед от попойки, и все это время заменял его на веслах внук. После чего Василий заверил бабку, что больше и капли спирта в рот не возьмет. Но верить этому так уж не стоило.

Веснушка

Корову по кличке «Веснушка» любит вся местная детвора. У коровы рыжая макушка, смешная вытянутая морда и большие белые пятна по бокам. Десятилетний сын фермера – Ваня любит Веснушку больше всех: за ее белесые ресницы на рыжей морде, протяжное ласковое «Муу» и веселый нрав.

Каждый день пастух Аасим гонит стадо через лесок в просторные луга, к холодным озерам с высокой блестящей травой. У Аасима кожа на руках морщинистая, обожженная, глаза выгоревшие, а спина сгорблена от старости и солнца. Работа у него тяжелая, юному Ване кажется непосильной. Пасти коров приходится и в полуденный зной, и под проливным дождем, и под обжигающим ветром. Ничего другого Аасим уже делать не умеет. Просился он в трактористы, на свою прошлую работу,

с которой за беспробудно пьянку выгнали. Но не вышло. И не в умении дело, его-то не пропить. Дело в шуме, издаваемом машиной – отвык он от него, мысли разбегаются в одночасье. А помолчать и подумать человеку Аасим считает важным делом.

День кажется бесконечным. В какую сторону Аасим не развернется лицом – ветра нет. Возможно, где-то северней идет дождь, а в низине только и жди – одно испарение. Над головой небо с большими кучевыми облаками и палящее солнце. А воздух – тяжелый, будто пакетом целлофановым завязали, не продохнуть. Коровы топчутся невпопад, мычат, ведут себя крайне неспокойно. Да и как тут можно быть спокойным – жара выбивает из силы.

Аасим мучается, мысли расплываются, пот бежит ручьем по морщинистым вискам. Дорога пролегает через бескрайнее поле, мимо оврагов, разросшихся кустарников и ряда низкорослых деревьев. Аасим гонит стадо, а сам мечтает усесться в тени или сделать пару быстрых заплывов в озеро.

Дорога неровная и кривая, от чего еще больше хочется снять сапоги, а потом окунуться в прохладную воду. Коровы неохотно слушаются Аасима, собаку-поводыря тоже не особо примечают. Духота действует на всех. Но вскоре раздражительность снимает еле заметный ветер от воды широкого озера. И искупавшись прямо в нательном белье, Аасим выходит из озера с легкой улыбкой на лице: «Ничего, жить будем!».

Перед обедом, когда солнце занимает свой самый высокий пост, Аасим заходит в малую рощицу, садится, уставший, возле раскидистого дуба и жует лепешки, запивает потеплевшим квасом. Спать хочется неимоверно. Он дремлет одним глазом, вторым наблюдает за коровами – одни пасутся, а другие и прилягут в тенечке.

Аасим знает всех коров, каждой имя дает. Вон Пеструха – самая яркая по краске, быстрее всех заходит в воду, на луг. А вон та полинявшая – Старуха Соня, фермер ее бы зарубил давно, но рука не поднимается, первая она у него, молока приносила помногу и телят добротно, в трудное время только на нее надежда была. Теперь, как талисман держит. Но, конечно, лучше всех Веснушка – молодая она, непутевая, морду свою везде сует и по морде получает….

Пастух забывается в тени послеобеденным сном. Снятся ему коровы, они с ним разговаривают, песни поют. Аасим молоко холодное пьет, но напиться не может. От этого и просыпается – жажда душит.

Пастух, не спеша, потирает глаза платочком, вертит головой в разные стороны. Идет напиться к озеру и умыться. После обводит взглядом стадо. И не может найти одну корову. «Веснушка-ааа! Веснушка-ааа!». Все коровы Му-да-Му, а Веснушка не отзывается. И тут догадка – плохое произошло, не иначе.

Аасим вскакивает на ноги и давай носиться между коров, кликая как можно громче Веснушку. Дворовая собака, почуяв неладное, начинает лаять, коровы понимаются на ноги, мычат

с возмущением.

Пастух между тем совсем позабыл про стадо и про рюкзак тряпичный под деревом. Бежит он, стирая больную пятку в неудобных сапогах в кровь, и боли не знает. Только и думает, что жара сегодня его разум затуманила, что надорвала весь его пастуший опыт и завела Веснушку на запретные поля.

Веснушка же одурманена счастьем. Своей смешной мордой тычет в белые, розовые цветочки, смакует горстями трехгранные листочки и страху не знает. А вкуснее всех кажутся ей редкие красные цветы – цветы любви и страсти.

Сакральной тайной окутано все поле с волшебными цветами – клевером. В старину верили, что несет он в себе великую силу счастья, любви и молодости. Его листочки собирали в день на Ивана Купала, сушили и всегда носили с собой, как оберег от злых духов. А человека, нашедшего редкий четырехлистник, считали приемником удачи и везения во всех делах.

Веснушка, конечно, и не догадывается о волшебных свойствах клевера, но с жадностью самого настоящего обжоры тщательно поглощает каждый цветочек. Сладко и вкусно – настоящее коровье счастье.

Только Аасим бежит, как сумасшедший, и тяжело ему становится от каждого следующего шага. А когда он находит Веснушку на запретном поле – сердце скручивает морским узлом и падает на самое дно желудка.

– Веснушка, – кричит он, надрывая голосовые связки. – А ну! Пошла отседь, корова бестолковая! Кому сказано, пошла!

Аасим бьет животное толстым кнутом. Раз, два, три. Корова неохотно поддается, смотрит на пастуха большими обиженными глазами и часто моргает белесыми ресницами. «Говорю ж тебе, пошла!», – кричит Аасим сурово и гонит ее по направлению к остальному стаду.  Веснушке ничего не остается, как подчиниться. Да к тому же наелась она сладкой травы вдоволь, но все же Аасиму выражает недовольство протяжным «Му-ууу!». Мог бы и поласковее, подумаешь, чуточку отошла от курса, от стада отбилась. Ничего ведь плохого не случилось!

Вечер приходит с туманной дымкой испарины. Облака по краям неба тяжелые, солнце – красное, словно наливное яблочко, садится за горизонт неспешно, убаюкивает тихие бескрайние поля. Спите птички, спите деревца, травки и цветочки. Замирай в тишине природа.

Только на ферме отца десятилетнего Вани никто не спит. Свет горит во всех окнах, в коровнике шум, переговоры и неуместное мычание. У ворот фермы стоят две машины: одна – отца Вани, другая – местного ветеринара дяди Степы.

–Тимпамия, – делает вывод ветеринар, выслушав тихие причитания Аасима. – Объелась клевера, будем пробивать легкие, чтобы коровка ваша от скопившихся газов при брожении не задохнулась.

Все фермерские качают головами, жалко бедную – морда раздулась вместе с животом, мычит протяжно, ни стоять, ни лежать толком не может. Но делать нечего – надо спасать корову.

Ваня ходит взад-вперед, заглядывает за спины взрослых, лезет между ними. Мать суетится, просит, чтобы сын близко не подходил – еще чего корова лягнет. Веснушка же глядит на Ваню своими большими глазами, просит помощи. Мальчик беспокойно скручивает руки, привстает на носочки и вытягивает шею, чтобы разглядеть, что делает ветеринар дядя Степа. Но Ваню оттаскивают подальше от, чтобы не мешался под ногами и корову не смущал.

В самый пик боли Веснушка громко жалобно мычит, будто в последний раз, дергает конечностями. Ване жалко друга, он плачет солеными слезами в углу коровника, отворачивается от матери и так, чтобы никто не видел, шепчет про себя молитву, которую перед сном читает бабушка. Мальчик не понимает слов, не разбирает смысла, но верить всей своей детской душой

в выздоровление.

После всех процедур по спасению коровы Ване разрешают подойти на минутку к Веснушке и потрепать за ушком. Отец говорит ветеринару между делом, что, если не оклемается – зарежем, чтобы не страдала. Мальчик храбрится, не подает виду, что ему больно от папиных слов, но удар выдерживает. Подходит к Веснушке, приседает на корточки и гладит ее по рыжей макушке. Сердце бьется набатом, из глаза катятся робкие слезы. Ваня утирает слезы, закрывает лицо от взрослых и, когда никто не видит, обещает высшим силам взамен на выздоровление своей любимицы учить уроки, не гонять кур по заднему двору и съедать противный гороховый суп до последней ложки. Он так бы и сидел всю ночь возле коровы и гладил ее, но мать загоняет в дом и говорит бесцветные слова: «Утро вечера мудренее!»

Веснушка идет на поправку тяжело, полное выздоровление приходит только к концу второй недели. Но Ваня рад невероятно. Он выхаживал ее все эти дни, рассказывал выдуманные истории, которыми снабжали его мальчишки, приводил соседских девчонок в коровник, они плели из ромашек венки и надевали на рыжую макушку. Корова приветливо мычала в ответ и ласково лизала Ваню шершавым языком.

Веснушка вскоре окрепла. Ходила она теперь важная, умудренная горьким опытом, соревновалась в бойкости с Пеструхой, не давала проходу молодым бычкам, но бывало

и грустила в сторонке со Старухой Соней. По древним поверьям красный клевер одаривает нашедшего его могучей силой любви и молодости. Веснушка была молода, но вот материнской любви так с ней и не случилось.

Ваня очень прикипел душой к Веснушке, все мальчишеские горести и радости рассказывал только ей. И когда отец опять поднял тему: «Не отелится – зарежем», слезно заступался грудью за любимую корову и говорил, мол, пускай Старуху Соню режет, а Веснушку не трогает, а зарежет – не простит никогда! Отец порывался, но под напором жены сдался. Хоть мальчик

и должен быть мужчиной, но чистота сердце – важнее.

Прошел год. Аасим так и пас коров, осторожно обходил поле с нескошенным клевером, и больше не давал солнечному пеклу и душному воздуху затуманить разум. Веснушку он любил чуть меньше, чем любил ее Ваня. Но следил за ней внимательно и, когда казалось, что корова грустит, точно так же, как мальчик, ерошил ее рыжую макушку.

Одним погожим днем Аасим потерял Веснушку из виду. Пастух прошел мимо оврагов, ряда низкорослых деревьев и оказался у озера, широко поросшего травой, что и год назад. Веснушка трепетно мычала и со свистом вдыхала воздух большими ноздрями, лежа в высокой траве. Аасим посмотрел

в ее нежные испуганные глаза и качнул несколько раз головой.

Вечером того же дня, когда солнце еще только-только готовилось спуститься за горизонт, а птицы в перекличке начинали тихо петь колыбельные лесу; с блаженной усталостью на смешной рыжей морде Веснушка возвращалась вместе со стадом коров домой. А у нее под боком неуверенно перебирал заплетающимися ногами народившийся на свет теленок.

О себе

Папа

В жизни, длиною в полвздоха, не планируй ничего, кроме любви.

Джалаладдин Руми

Первым делом надо обнять. Увидеть, улыбнуться и прижаться со всей своей девичьей мощью. Припасть головой к груди и долго вслушиваться в неровный стук сердца. Замирать от теплоты, задыхаться от любви и чувствовать, как его широкая сильная ладонь гладит меня по плечу.

«Я дома! Я приехала! Я самая счастливая дочка на свете», – об этом можно не говорить, об этом стоит промолчать, он и так все знает. Папа готовится, выжидает дни. Дочка, внучка, зять. Надо бы постараться, надо бы еще немножко прожить, перетерпеть, помучиться. Я знаю, о чем он думает, но молчу.

Сядем за стол, на котором столько еды, что, кажется, это не мама готовила, а скатерть-самобранку расстелила. «Я же вас хочу накормить, как вы не понимаете!», – скажет папа. И мы будем сидеть, проболтаем до самой ночи о жизни, о планах и делах насущных. Споем самые любимые песни. И ляжем глубоко за полночь, с мыслью как-хорошо-то. Как хо-ро-шо!

Утром спозаранку встанем. Пока проездим туда-сюда, разберем сумки, почистим свежую рыбу с рынка – обед. Папа пожарит рыбу с картошкой так вкусно, что пальчики оближешь, тарелку всю кусочком хлеба промокнешь и в сковородку залезешь. И все из-за большого количество сливочного масла. «Ну, как набухает, как набухает!» – всплескивает мама руками и улыбается. «Зато вкусно, Наташ!», – заступается за готовку папа и сводит терпеливо брови. И правда, вкусно. И дело даже не в масле и не в его количестве, а душе. Вся душа ушла на эту рыбу. Ем, как в последний раз. А папа и приговаривает: «Ешьте, дети, такой в вашей Москве не будет». И правда, не будет.

Вечером обязательные шашлыки или барбекю. Открываем бутылку коньячной самогонки, красиво переливающейся всеми оттенками коричнево-золотого. Первую – за приезд, вторую «за все хорошее» – папин фирменный тост. Люблю папу до глубины своей детской души. А детской, потому что у родителей всегда дети маленькие, хоть двадцать нам, хоть сорок с лишнем лет.

Во вторник, четверг и субботу самые тяжелые дни – папа приезжает с гемодиализа¹. Не всегда, но ему становится плохо. Он лежит на диване, пульс высокий, давление низкое. Я звоню маме на работу и хочу кричать, но сдерживаю себя и выслушиваю, какую таблетку дать. Копаюсь в куче коробок, они падают из трясущихся рук. Меня пробивает злой мандраж и мелкая противная мурашка. Нахожу нужное лекарство, спешу с водой, меряю давление. Господи, только бы пронесло! «Сколько проживу, столько и проживу», – убивает своим похоронным голосом папа. Вскоре пульс выравнивается, давление приходит в норму. Папа засыпает, а я иду в свою комнату и тихо плачу возле спящей дочки. «Крепись! – говорю я себе. – Надо уметь быть счастливой, даже если у этого счастья короткое будущее».

На следующий день все стабильно и в норме. После обеда папиным знатным наваристым борщом из томатов, мы все вместе сидим в зале и болтаем. Разговаривать с папой можно часами. Особенно слушать истории про молодость, проведенную в селе Пологое Займище Астраханской области.

Истории залихватские, сильные, добрые. Ты погружаешься в них головой, видишь перед собой картины минувших дней: озера, ерики, огромную рыбу по десять килограмм. Слушаешь, забывая лишний раз моргнут, про банку с мороженным, в котором оказался один лед вместо лакомства; про порванные новые брюки по последней моде и как мать ругала; и про то, как ходили на сеансы «Волга, Волга» и надрывали животы от смеха.

И пахнет тебе в это время скошенной травой, свежим теплым хлебом бабы Маши и тонким займищным ветерком в знойный день с реки Подстепка. И хочется туда же – ловить рыбу, ходить босиком по ерикам и собирать на пятки занозы с репяхами.

За час до сна иду с дочкой гулять. Возвращаемся с уже заметно посиневшим небом, на котором выступили крапинками первые звезды. Папа с мамой сидят за домом на садовой качели. Перед ними стоит широкий пенек, на нем чайник и конфетки. Мы быстро желаем дедушке с бабушкой спокойной ночи и идем главного зевающего человека готовить ко сну. А родители продолжают сидеть, тихо раскачивают качели и с упоением провожают летний день. Разговаривают обо всем на свете, строят планы на будущее. Я выхожу на крылечко и вижу их сидящими плечом к плечу. Они в этот момент выглядят такими милыми и любимыми, что мне хочется, чтобы так было всегда.

Ничего не изменилось. Та же улица, покрытая ледяной коркой снега словно сверхпрочным брезентом, тот же дом, калитка, иногда постукивающая на ветру, ступеньки, светлая деревянная дверь. В доме тепло и уютно. И как обычно хорошо, до противного хорошо. Только мама в черном платке на кухне крепкий чай разливает по кружкам, еду на столе расставляет, накормить нас хочет, а сама не ест.

Тяжело. До исступления тяжело. На улице морозный воздух, заглатываю большими глотками. Вдохну, выдохну – легче, но только кажется. Завожу машину, прогреваю, выгоняю, едем. Теперь столько дел.… Машина на переключении скоростей «тыркает», неделю назад папа поменял свечи, так мама сказала. Надо позвонить папе, спросить, какие свечи.… Останавливаю машину, вдыхаю, выдыхаю – кому звонить? Некому.

Напечатанный лист со свежей краской – свидетельство о смерти будто упрямая насмешка мне в лицо. Не верю!

В тысячный раз не верю! Он здесь, он рядом, в моем сердце, душе, мыслях.

Говорят, на похоронах людей было много, очень много. Говорят, что машин было от самого переулка до выезда на главную дорогу. Говорят.… Только самое доброе говорят. Я ничему не верю, ничего не помню. Страшный сон, да и только.

Приезжем с мамой на кладбище. Ставлю машину возле ворот и несусь на всех парах, падаю на колени, и на меня обрушивается ледяным дождем реальность. Реальнее всех реальностей на свете. Она бьет по лицу, хлещет бичом по спине так, чтобы посильней прижать к земле, колет осколками

в сердце. Зажимаю сухие губы, скручиваю руки и реву криком, что черные карги срываются с насиженных крестов. Я не верю, папа! В сотый раз ничему не верю!

Дома лежу на диване, тихо слушаю в наушниках папины песни – с ними легче, с ними жизнь вроде как продолжается, в них папиным голосом поет Высоцкий про цветы на нейтральной полосе.

Мама возится на кухне, готовит ужин, который мы будем доедать всю неделю, и иногда горько, шумно и тяжело вздыхает. Ей тоже нелегко, как и мне. В сотую долю раз тяжелее.

За окном яркое морозное солнце нехотя садится за горизонт, пуская последние лучи сквозь рваные облака. Ночью выпадет снег и накроет блестящую корку рассыпчатым пуховым платком. И тогда земля вмиг преобразится, станет будто молодая холеная девушка в белоснежной шубке, улыбнется слепящему солнцу и будет заигрывать с ним алмазными бликами.

В природе ничего неизменно – лето, осень, зима. Жизнь продолжается, тихим ходом идет, переступая через души, унося с собой горести, радости, даруя волшебство, моменты счастья

и уныния.

А в доме тихо, тепло и уютно. Только где-то посередине грудной клетки зажимает и громадной глыбой обрушивается, давит на плечи, норовит обтесаться об нервы и уколоть посильней. Но вместе с этим каменную глыбу припирает любовь, безграничная, без памяти и времени, любовь детская, добрая, нежная, обласканная и убаюканная, наполненная всем спектром ярких подвижных чувств. У этой любви столько неиссякаемой мощи, столько силы и света, что можно в ней захлебнуться. Зажать кулаки, выть от боли, но чувствовать до последнего издыханья его любовь, свою любовь, любовь нашей семьи. Я чувствую ее, папа! Каждой клеточкой чувствую! И на душе становится хорошо. До противного хо-ро-шо.

Домляма

Вечерняя дымка над речкой пахнет костром, тихая гладь безмолвна и шелковиста, а одинокий лес на той стороне высокого берега стоит неподвижно. Красота… до последней клеточки моей души добирается красота.

На костре в котле готовится узбекская домляма, но мы не узбеки – называем через «и» и готовим на свой обрусевший манер. Папа важно ходит с палкой и следит за огнем, мама быстро нарезает овощи. Если бы не друзья родителей с узбекскими корнями, мы бы никогда и не знали, как облизывать пальцы и просить еще тарелку домлимы с бараниной и овощами. Там и капуста, и картошка, и перец, и помидоры, лук, чеснок, и все долго-долго томится слоями в собственном соку. Запах стоит невероятный, насыщенный, вкусный. Еще немного, и начнешь этим воздухом питаться. Но мы все выдерживаем до последнего – ждем окончания готовки. Тут же, подбоченившись к острому красивому огоньку, закипает, возмущается бульбами голубой чайник.

– Сколько кидать? – спрашиваю я про заварку. Папа любит чай крепкий, такой, чтобы был с горчинкой, но не слишком терпкий, и чтобы рьяно слышалось послевкусие легкой дымки костра.

– Две своих маленьких жменьки, – ласково говорит папа. У меня и вправду ладошка крохотная, по сравнению с его могучей, широкой рукой.

На природе и на костре – секрет приготовления самого лучшего чая в мире. В кружке с темным напитком, словно карие очи самой красивой цыганки, отблескивает лунная ночь.

Я отпиваю немного еще дымящего чая и полной грудью вдыхаю его аромат. Чай пахнет деревьями, сухими веточками старого ивняка и золотыми верхушками тростника. Ночь пахнет сеном

и сухоцветьем, а еще речной свежестью, которой так не хватает июльским знойным днем. Тополя тихо шумят над головой, переговариваются между собой так, чтобы не мешать нам слушать мелкий всплеск речной глади и звонкую трель черных усатых сверчков.

Я выхожу к высокому отступу перед сходом к речке и долго всматриваюсь в темную даль. Папа подходит ко мне со своей палкой, низ которой сточил огонь, и кладет мне руку на плечо, притягивая к себе в подмышку. Папа пахнет едким дымом костра и речкой, пропитанной плодородным илом. Я тоже так пахну, но совсем не замечаю. Назойливые комары мешают стоять, но я все равно стою и слушаю, как папа рассказывает о тех местах, которые недоступны моему взгляду и находятся по ту сторону, за высоким берегом реки. И я вижу, вижу. Это займище в буйстве красок, эти желтые мелкие цветы, а еще высокие фиолетовые, напоминающие мне лаванду, и ковер спорыша, который так

и бьет своим запахом в нос. А еще озера, их много, и они безумно красивые своим сильным темно-голубым цветом воды, что не хочется мешать жить и расцветать этому великолепию красок.

И вот там, за поворотом реки Подстепка и за Ахтубой, далеко-далеко, прямо-таки за тридевять земель, стоит зимовка Нетеребская, где родился папа. Там саманные домики

с маленькими оконцами, которые, гляди, так и упрутся своим подбородком в самую землю; потолки низкие, увенчанные бревнами, полы земляные, крыши соломенные.

Земляной пол чисто выметен и покрыт не слишком тонким, чтобы дольше продержался, и не слишком толстым, чтобы не полопался, слоем жидкого навоза, тщательно перетертого

с глиной, водой, песком и соломой. Дело трудоемкое и тяжелое. Растолочь надо руками смесь до кашеобразного однородного состояния, не переборщить с водой, стелить такое покрытие тряпкой из грубых лубяных волокон и дать полностью высохнуть. Пол будет терракотового цвета, гладким и достаточно прочным. После высыхания навоз ничем не пахнет, зато ты явно услышишь в таком доме нотки древесной смолы, аромат свежевыпеченного хлеба, свежесть кислого молока и пряность лечебного разнотравья. Папа родился там, на Нетеребской зимовке, но кроме земляных полов, оставленных в памяти ярким пятном, ничего не запомнилось. Как будто ничего и не было, и этой зимовки тоже.

Краски меркнут, а на огне в котле возмущается аппетитными пузырями домлима, призывая нас к ужину. Наконец мы садимся за металлический столик под большой сетчатой палаткой. И принимаясь за трапезу, не перестаем нахваливать сытное блюдо.

– Хорошо получилась! – говорит мама, причмокивает от удовольствия и делит большой кусок картошки пополам.

– Мясо во рту тает, – нахваливает папа, протягивая зазывное: – М-м-м…

Я тоже заглатываю ложку еще обжигающей язык домлимы и с первых же секунд чувствую, как желудок мягко обволакивает сок из баранины и овощей. Приятно, сытно и вкусно. Блюдо получилось распаренное, с помидорной кислинкой и обязательным привкусом дымка. Мы едим взахлеб, потом останавливаемся, насытившись, начинаем долгие задушевные разговоры, за которыми обязательно пойдут любимые песни под гитару. Будем петь, вспоминать разные истории, и жизнь будет казаться нам чем-то простым, легким и бесконечно счастливым.

Перед тем как ложиться спать, я долго буду глядеть на звездное небо. Купол из мелких-мелких крапинок, их так много, и они так часты летом, что кажется, еще немного – и они затмят блеском всю синеву. И еще небо кажется таким близким-близким, что подставишь лестницу и сгребешь себе в охапку эти милые икристые бусинки. А потом усядешься и будешь рассматривать каждую, и дивиться их волшебному сиянию. Небу совершенно не жалко для тебя ничего – ни звезд, ни синевы, ни лунных бликов на воде, лишь бы сердце твое любило.

Мы заснем втроем с родителями в одной палатке. Бока будет греть душистая мягкая солома, которая пропитает запахом все белье даже через непромокаемую ткань палатки, в кустах будут громко переливаться трелью сверчки и мелкие букашки, а над головой будут шуметь листьями, нашептывать свою колыбельную, охранять легкий и крепкий сон высокие белоствольные тополя.

Я громко вдохну и выдохну. По телу пробежит приятная дрожь расслабления. И тут колко почувствую, каждой клеточкой почувствую и пойму, наконец-то пойму, что именно

в бесконечных просторах займища и тонких руслах рек, в заводях озерного тростника и сплетенных ветвях вечно плачущей белой ивы, в цветущем буйстве красок и ярких ароматах цветов родилась когда-то моя животрепещущая, многогранная душа.

Пасха

На пасху всегда тепло. Поэтому мама надевает на меня легкую ветровку и обувает в парадные туфли. Мы с папой и мамой едем к бабушке Клаве с дедушкой Лешей – маминым родителям. Они живут от нас далеко, во Владимировке, возле заправки «Лукойл». Поэтому путь наш долгий. Сначала надо доплестись до остановки, терпеливо мерять ее вдоль и поперек в ожидании белого с голубыми линиями автобуса ЛАЗ; трястись на коричневых сидениях и подпрыгивать вместе со всем салоном на каждой яме; выйти на «Спутнике» и еще долго шагать по улице Горького к дому с номером 28. Я все номера домов знаю наизусть, но каждый раз переспрашиваю у мамы и папы правильность цифр. И громко выкрикиваю первой, если точно знаю, какое число.

За деревянной калиткой нас уже встречают уличные собаки на привязи – Бим-черное ухо и Дик. Они поднимают восторженный лай и начинают кидаться с ласками к ногам. Из дверей дома на шум выбегает моя двоюродная сестра Оксана – она старше на год и уже пошла в школу, умеет хорошо писать

и читать. В общем, знает больше моего.

– Оксана, сейчас же надень куртку, – догоняет в спину крик матери, тети Аллы, и сестра неохотно ныряет в дом.

«Христос Воскресе! Воистину воскрес!», – все поздравляют друг друга, целуются и обмениваются сладкими куличами с разноцветными яйцами. Бабушка Клава дает нам с Оксаной по маленькой шоколадке «Марс» – глаза наши загораются, но тетя Алла строго провозглашает незыблемое для всех детей правило: сладкое после еды.

В доме уже вовсю идет суета и толкотня. Бабушка с тетей Аллой гремят сковородками и ложками на кухне, к ним присоединяется моя мама Наташа. Предпраздничной суетни становится еще больше. Нам с Оксаной доверяют расставить тарелки и постелить салфетки на большой полированный стол

в зале.

Тут же дедушка Леша сидит в своих больших очках прямо перед включенным телевизором и на всю громкость слушает последние новости. Мы все терпеливо ждем, когда этот граммофон закончится, и уши наконец-таки отдохнут от оглушительного звука. Дед выключает телевизор и с досадой произносит: «И чего эти девки новостные так быстро талдычат? Что говорят – не разберу».

Наконец все садятся за стол. Дед тянется за бутылкой водки, но папа его опережает и берет бразды правление в свои руки.

– Правильно, Петя, – поддерживает его бабушка Клава. – Следи за ним.

Дед недовольно бухтит себе под нос, что не дурак и сам знает, сколько ему надо. Но все молчаливо, строгим взглядом поддерживают бабушку, ведь дед еще тот любитель выпить.

Тарелки заполняются салатами, вкусным пюре и поджаренными окорочками с хрустящей корочкой, а миниатюрные прозрачные стаканчики, поставленные бабушкой специально для нас с Оксаной, оранжевой газировкой. Первый тост и последующие несколько поднимают за тех, кого с нами нет. Мы их с Оксаной не знаем, но цепляем ухом имена. Разговор останавливается на прабабушке Пелагеи Овчинниковой.

– А это та, которая на могилке, на кресте в платочке? Вся такая очень старая, – догадываюсь я, морщу лоб и подвязываю платок в воздухе, как видела на фотографии.

– На себе не показывай, – отчего-то бьет по рукам меня сестра. Я пугаюсь, ведь ей видней – она старше.

– Да, это наша прабабушка Поля, – начинает мама. – Мы ее с Ирой (старшей сестрой) застали, а вот уже Алла, кажется, ее не видела.

Тетя Алла соглашается, кивает головой. А дед Леша начинает рассказывать про то, какой прабабушка Поля была красавицей и как в 25 лет осталась одна с пятью детьми на руках. Муж ее умер на своем дворе возле кобылы от резкого сердечного приступа. Лежала прабабушка Пелагея ничком на постели, не поднимая головы, и долго не могла оправиться от потери. Но все же нашла в себе силы, потихоньку распродала все имущество, работала и днем, и ночью, и даже в полной бедности и голоде смогла поднять и воспитать пятерых детей хорошими людьми.

Дед поднимает стопку за помянутых лиц и в полном молчании опрокидывает залпом. Взрослые медленно едят и выпивают, разговаривают о всяком. Мне с ними интересно и хочется послушать еще, но сестра быстро вылезает из-за стола и зовет играть.

Мы достаем большой пакет со старыми игрушками и начинаем их перебираться – оставшиеся одинокие солдатики, пару пошарпанных кубиков, резиновая уточка, сломанная кукла – все игрушки знаем наизусть. Поэтому они нам быстро наскучивают. Мы играем в догонялки некоторое время, но Оксана меня обыгрывает и прячется в «домик», скрещивая руки на груди. Игры не получатся.

Тогда мои глаза падают на блюдо с крашеными яйцами, в центре которого стоит пасхальный кулич, и меня озаряет мысль, а почему нам не поиграть в «Катка» – та же игра в боулинг только с яйцами. Мы с сестрой выпрашиваем у мам яиц, вытаскиваем маленький мячик из пакета с игрушками и бежим на улицу.

– Только куртки наденьте, – кричат нам вслед взрослые.

На улице мы долго ходим по двору и выбираем место для игры в «Катка». Поверхность должна быть ровной: без ямок и выбоин, без камешков и травы. Мы долго совещаемся, ходим

с сестрой кругами по двору прежде, чем выбираем ровную бетонную поверхность возле амбаров с курятником. Затем старательно расставляем яйца в рядок, делая между ними определенные расстояния, потом отсчитываем шагами, с какого расстояния будем целиться, и начинаем катать мяч. Поочередно друг у друга выбиваем яйца. Игра не особо увлекательная получается. Вот бы папу и маму сюда позвать!

Папа вместе с дедом сидит на завалинке летней кухни. Они курят и разговаривают про какие-то ни одной детской душе ненужные дела в сельхозтехнике, где дедушка работает начальником мастерских. И на все наши мольбы поиграть отвечают строгим: «Нет». Я забегаю в дом, жалуюсь маме и тете, что нам срочно нужны участники, но они непоколебимы. Как будто детьми никогда не были! Ей-Богу!

Я дуюсь на весь мир и показушно закопыливаю нижнюю губу. Игру мы с Оксаной сворачиваем. А мама обещает, что скоро пойдем к другой бабушке с дедушкой и там обязательно поиграем, а пока садимся чай пить. Обстановку меняет маленькая шоколадка «Марс», и обида на взрослых улетучивается.

Часа в два дня мы только выдвигаемся от маминых родителей. Добравшись домой, мы быстро переодеваемся в одежду полегче и выходим. Бабушка Тая с дедушкой Ваней живут от нас через улицу – совсем близко. Мне надоедает размеренный шаг, и я лечу на всех порах вперед, оставляя родителей далеко позади себя. И как только оказываюсь на углу Пролетарской улицы, то дух в предвкушении перехватывает. Я торопливо иду по дорожке к дому дедушки Ивану и бабушки Таи и с радостью отмечаю, что игра еще не началась.

«Но, а вдруг никто сегодня не придет играть в «Катка»? Вдруг все забыли про нашу игру?», – пугаюсь я мыслей и терпеливо поджидаю родителей у калитки дома.

Сирень пахнет лучше самых дорогих духов на всем белом свете. И если бы в далекой Франции вместо жасмина выращивали кусты сирени, я бы обязательно у мамы на день рождения выпросила дорогущий флакончик духов. Поэтому я зарываюсь носом в рядом стоящую белую сирень и выискиваю цветочки с пятью лепестками. Загадываю на сорванный цветок главное желание – обыграть сегодня всех – и съедаю его. Теперь точно исполнится.

Во дворе тихо, мои мрачные предположения вот-вот готовы сбыться. Я разуваюсь перед лестницей, беру у мамы пакет с пасхой и яйцами и забегаю в дом. Навстречу мне выходит дедушка Ваня.

«Христос Воскресе», – радостно выкрикиваю я деду.

«Воистину Воскрес», – отвечает дедушка. Он долго не выпускает меня из объятий, прижимаясь своим жилистым телом, проводя по спине скрюченными от старости пальцами. Дедушка всех внучек обнимает так, что еще чуть-чуть и задушит совсем. Это он нас так любит. Я знаю это, и выдерживаю объятия до конца.

В комнате сидит бабушка Тая, сухенькая, маленькая, с покатыми плечиками и в платочке, повязанном назад. Бабушку целую впалую щечку и обнимаю, поздравляя с праздником.

Я расстроена и очень огорчена – праздничный стол накрыт, а родственников нет. С кем же мы играть будем? И только я хочу пожаловаться дедушке, как калитка открывается и на пороге появляется дядя Вова с тетей Таней, следом за ними входят дочери – Оля и Наташа. Радости нет предела. Я выбегаю из дома и с крылечка кричу «Христос Воскресе». Все поочередно отвечают «Воистину Воскрес».

Чуть позже к нам присоединяется семейство Кукочкиных – дядя Юра (младший брат Папы) и тетя Лена, их дочери – Юля и Наташа (моя ровесница). Мы высыпаем дружной гурьбой за ворота. Бабушка с дедушкой присаживаются на лавочку, на которой они по обыкновению своему любят сидеть по вечерам и болтать с соседями о жизни. Но сегодня болтать никто не будет. Ведь перед домом, от ворот до дороги, простирается подъезд – место, где мы будем играть в «Катка». Для этого дедушка за неделю начинает готовиться: чистит площадку перед забором от камушков, пропалывает вылезающую траву, аккуратно проходит граблями и притаптывает.

Мы дружно все считаем играющих, выставляем от каждого по яйцу. Жребий кидаем по возрасту, начинаем с молодых. Нам с Наташей, как самым маленьким, отчерчивают заступ поближе, остальные будут кидать мяч подальше.

Я начинаю, потому что самая младшая из всех сестер. И у меня большое преимущество – все яйца стоят друг другу как можно ближе, подбоченившись, блестя на солнце своими разноцветными скорлупками. Я долго одним глазом прицеливаюсь, прокладываю визуально траекторию и тут же мячом выбиваю первое яйцо. Ура! Меня все поздравляют, поддерживают. Кидаю второй раз. Опять долго прицеливаюсь, нахожу приглянувшееся красивое яичко, покрашенное в луковой шелухе с рисунком, и выбиваю еще раз.

«Ну, Кукочкины, вы нас совсем без яиц оставите. Чего на кон ставить будем?», – задорно шутит дядя Вова, и все мы улыбаемся.

Но в следующий раз я промахиваюсь, и очередь переходит к сестре – Наташе. Играем мы долго, не один час, а два или, может быть, три, пока не начнет темнеть. На шум и смех прибегают соседские дети, все с яйцами, тоже хотят поучаствовать. Мы их пускаем в новый кон.

По окончанию игры считаем яйца. Победила, конечно, среди наших семей дружба. Но больше всего яиц оказалось у соседской девочки Нины, у нее смоляные брови и темные, острые глаза. Куда ей столько яиц – не знаю. Но щегольнуть перед нами с сестрой Наташей своим выигрышем – дело неимоверной важности.

По дороге домой я делюсь впечатлениями с родителями и грустно говорю маме, что наши красивые яйца теперь будет есть девочка Нина. Мама гладить меня по головке и широко улыбается. Я не люблю яйца «вкрутую» и, может быть, поэтому расстраиваюсь совсем чуть-чуть, капелюшечку.

Засыпаю я, уставшая, с мыслью о том, что как ни крути,а заветные пять лепестков сирени исполнили желание – ведь наша семья побеждала много раз на протяжении всей игры.

И пускай Нинка и говорит, что это все выдумки и пытается нас с Наташей оттянуть от раскидистого куста. Но я-то знаю, что цветочки сирени все-все исполняют. Надо только уметь загадывать правильные желания – сбывающиеся. И верить. Очень-очень. Всем сердец. И тогда желание обязательно исполнится.

За грибами

Сентябрь выдался холодным. Таким холодным, что в первую же неделю жители маленького городка Ахтубинска, что находится в Астраханской области, надели легкие куртки и туфли. Обилие дождей в начале месяца послужило буйному росту грибных полян за городом. И в конце сентября каждый горожанин имел должным с апломбом рассказать, каких виданных и невиданных грибов он ведрами насобирал в лесу.

На семейном совете с родителями было решено, что в выходной едем. Ибо такое событие не должно пройти мимо нашей семьи.

Доехав до конца заречной части города, что зовется Петропавловкой, мы взяли курс на неведомые тропы – влево. Слух от грибников шел, что именно слева сбор будет такой, что мы забудем обо всем на свете.

Мы и забыли. Ведь перед нами раскинулись красивейшие поля с пожухшей травой – коричневой, черно-желтой, с душным ароматом сырой земли и выцветшими от летнего солнца увядшими цветами. Длинные тучи, серые и белые, лежали пластами, будто кистью малевал их художник. А вдалеке осколком стоял густой цветной лес, прикрытый клочьями тающего тумана.

Мы остановились сразу у первого леска, вышли из машины и не могли надышаться. А чем глубже заходили в лес, тем сильнее ощущали запах опавших листьев, старых хрустящих веток под ногами, коры и прохладной влаги. Пробирал этот воздух до самых кончиков палец, впитывал тебя постепенно, дозировано, очищал от грязных улиц города и даровал легкость, а после – томительную усталость.

Я с мамой и ее сестрой, Аллой, проштудировали половину леса (папа далеко не ушел, остался возле машины). Энтузиазм бил через край. И мы, вооружившись палками, заглядывали под каждый листок, перекрикивались друг с другом и с боем брали каждое дерево. Но все, что мы нашли – это срезанные полянки грибов, стоптанные тропы и таких же грибников, как и мы.

– Ну и как? – спросил папа.

– Пусто, – поникшими плечами ответили мы, смотря вслед проезжающей мимо нас машине. Машин в этом лесу было, как осенних листьев под ногами. Хоть закатывай асфальтовую дорогу.

– Ладно, – отмахнулся папа. – Поедем еще в одно местечко!

И мы поехали! Долго или коротко, но путь нас завел к ровно стоящим в рядок березкам посреди поля. И это было восхитительно – целая полоса берез, просвечивающих белизну неба своими худенькими стволами. Можно идти вдоль просеки, цепляясь рукой за каждый ствол, и ловить себя на мысли, что лучше этого времени – ничего и нет.

Еще один лесок – с оврагом, болотной тиной и поваленными сучьями деревьев – поражал воображение своей страшной красотой. Именно здесь, наверное, по преданиям жили кикиморы болотные, но только не грибы. В итоге мечта о ванной с шампиньонами, груздями и валуями осталась для нашего семейства только мечтой.

Но мы не отчаялись, ведь в машине на заднем сидении в ногах нас поджидали будущие шашлыки. Животы урчали в предвкушении вкусностей, и мы, бросив бесполезное дело, поехали к речке.

Выехали мы в самый конец леса, на речные косы, которые открываются в конце лета и совсем просыхают в начале осени. Но к воде мы подъезжать не стали, а расположились в желто-коричневом лесочке.

Накрывали на стол, резали овощной салат и мягкий ароматный хлеб. Когда шашлык был готов, стопки наполнились напитком, греющим тело и приносящим приятную легкость, первый тост был поднят по обычаю за выезд выходного дня, последующие – за грибы, грибников и еже с ними.

Я старалась запомнить детали, зарисовать у себя в памяти счастливые лица, разглаженные свежим воздухом черты любимых лиц, их слова, приятные сердцу. А знаменитые валуи нас все же будут поджидать, но только под Новый год на базаре, замаринованные и упакованные под крышкой.

Разговоры были спокойными и плавными, да такими душевными, что хотелось вдыхать их в себя, как ароматный чай, как запах пожухшей листвы, собирать цвета осени на кончики пальцев и вбивать в свое сердце долгими приятными воспоминаниями.

В пять часов вечера мы взяли старт домой. Находились, отдохнули, наелись, впитали в себя все краски осеннего леса. И хотя грибов не насобирали, но энтузиазм все-таки не потеряли.

Уже дома на плите закипал со свистом чайник. Папа сидел в кресле и смотрел телевизор, мама суетилась на кухне. Я же, распахнув входную дверь, всматривалась в уходящее вечернее небо – безмятежное, серое, сонное. Любовалась абрикосом у самого входа – осенью он красивый, с сочными желтыми листьями, точно такими, как его летние плоды. И последними цветами – яркими пятнами на поредевшей земле.

За столом на кухне никто не вспоминал о грибной неудаче. Ведь главное не цель, а путь, который мы проделали. Незабываемая история у нас получилась. Мы ее обязательно сохраним в семейном архиве памяти, и будем вспоминать долгими зимними вечерами, рассказывать друг другу, как ездили, как ходили по лесу, что видели и как смеялись над собой. И как все-таки решили на будущей неделе поехать за грибами, но уже точно – туда, где не ходила нога ни одного грибника.

Из-под ног

Знаете, как уходит земля из-под ног? В 11 лет ты этого не замечаешь, это не твоя личная трагедия – это касается всей семьи. Рядом с тобой родные. Они старше тебя, мудрее, защитят и выручат. Если надо – выплачут все слезы за тебя. Они – твоя каменная стена. И если уж очень больно, то за стеной ни капельки этого не страшно.

А вот в 40 лет – вся ответственность ложится на хрупкие женские плечи. Разве можно так рано уходить от нас, мама? – спросят дочери. Разве можно так горько плакать навзрыд? – спросят внучки.

В 72 года бабушки Клавы не стало. Сердце не выдержало переживать. А переживать – было всем делом жизни. Она принимала ее бескорыстно, со всей своей легкостью и чистотой. Не умела выкручиваться, обманывать, сулить золотые горы, жила – просто, без препонов и большого достатка. Бережно сохраняла любовь к детям и внучкам, умела ее отдавать. Была честной, смахивала рукой слезы так, что никто не видел, принимала удары судьбы, подчиняясь ее указаниям. Оказалось, что не такой уж простой труд – жить.

Знаете, как уходит земля из-под ног в 4 года? Когда сестра Юля говорит тебе за детской игрой под высокой раскидистой яблоней, что твоих близких не станет. Она говорит это спокойно, не желая обидеть или уколоть.

– А ты что, не знала, что бабушка с дедушкой тоже маленькими были? – спрашивает она.

– Нет, – кручу головой. Своих близких я застала в момент увядания. Их молодость была для меня загадкой. – Они ведь старенькими были всегда?

– Не всегда! – глаголет истину 8-летняя Юлька. – Были такими, как мы – маленькими.

– Что, и бабушка, и дедушка?

– И бабушка, и дедушка. И папа, и мама, – вздыхает сестра, не переставая щелкать семечки. – Родители тоже когда-нибудь станут старым… и умрут. И бабушка с дедушкой умрут. И нас ждет та же участь.

– Как умрут? – пугаюсь я.

– Так умрут. В землю закопают. И не будет их больше никогда.

– Никогда? Никогда? – шепчу я, распахнув от ужаса большие глаза.

– Никогда, – пожимает плечами сестра, смотрит на меня исподлобья, корежа испытующим взглядом. – Не веришь?

– Нет. Не верю! Не верю! – бью словами в лицо, срываюсь с места и мчусь из сада в дом. Нагоняю деда Ивана возле крылечка. И сбивчиво пытаюсь расспросить о том, что наговорила мне Юлька.

Дед в рубашке нараспашку, готовится к полуденному сну. Один глаз он прищуривает на солнце, вторым смотрит нежно на меня. Корявыми мозолистыми пальцами проводит по моей русой головке и говорит страшные слова:

– Правда. Все правда, – вздыхает спокойно он. Я не перестаю засыпать его вопросами. Мне так хочется знать обратное, так хочется услышать, что Юля не права и несет бессмыслицу, и вообще ничего не понимает в молодости, старости и в семечках, которые обязательно надо есть без шелухи, но ведь с шелухой вкуснее.

Я хочу, чтобы все стало обратно на свои места. Несусь домой через улицу по самому пеклу. Громко хлопаю железной калиткой, нахожу маму на кухне, смотрю в ее серо-голубые глаза и спрашиваю, запыхавшись: «Мама, это правда?»

Мама осторожно расспрашивает меня обо всем, медлит на каждом слове, в итоге соглашается, но успокаивает мое детское сердце – уверяет, что до своего последнего часа всем нам еще далеко-далеко и волноваться мне не о чем. Я верю ей даже больше, чем Юльке. Земля останавливается и больше не уходит из-под ног. Впереди долгих 7 лет, когда опять придется это почувствовать.

Бабушка Клава уходила быстро. Молниеносно схватило сердце. Так, что мы даже не поняли. Вчера она ходила на базар, отвозила яблоки в старой коляске, точила лясы с соседкой,

а сегодня слегла. За детской игрой мы с сестрой-ровесницей ничего и не поняли. Только испугались сильно. Бабушке плохо, вокруг все суетятся, подходить нельзя, шуметь нельзя, только деду Леше можно. «Ничего! Встанет, оклемается», – бросает он, не догадываясь, что прожить без нее больше полугода не сможет.

Бабушку поили из трубочки жидким йогуртом, заставляли поднимать голову и совали в рот таблетки. В доме творилось что-то непонятное, иное, от чего в страхе неминуемого предчувствия ходило сердце ходуном, и корежили спину мурашки.

Через сутки «Скорая» приехала, чтобы забрать бабушку. Врач попросил больную раздеть догола. Я отворачивалась, пряча стыдливый взгляд. Мне не хотелось видеть бабушку беспомощной. Мне хотелось запомнить ее с доброй солнечной улыбкой, радующуюся нам, своим внучкам. Помнить, как она рассказывала одну и ту же сказку перед сном, собирать с ней яблоки, ходить на базар. Радоваться каждому покупателю и пересчитывать мелочь, надеясь на то, что после продажи «белого налива» перепадет на шоколадку или леденец.

Мне бы очень хотелось, чтобы она вернулась домой. Чтобы дом был полон радости и смеха. Чтобы бабушка пела и хлопала в ладоши, а мы с сестрой скакали так, что в серванте подпрыгивали блюдца от сервиза. Мне бы очень хотелось…. Только жизнь распорядилась иначе. Три дня в реанимации, куда допускали только дочерей, а нам – внучкам – сообщали скудные сведения. Три дня без сознания, в полубреду, в полусне. Три дня и земля ушла из-под ног.

Мне было одиннадцать. Я не плакала, а свято верила в то, что бабушка отправилась в лучший из миров, что там не будет боли и переживаний. Не будет безудержно болеть сердце по причине и без. Там безмятежность и покой. Там ей лучше.

В день похорон нас с сестрами отвели сперва за дом и отпоили «валерьянкой». Сестры печально подвывали, тихо стонали. Я не выдержала эмоционального напряжения и скупо пустила первую слезу. Какие бы мысли ни сидели в моей маленькой головушке на тот момент, но горе захватывает полностью, прижимает и давит камнем на плечи. Удержать в такой момент равновесие трудно. И я плакала, сидя на стульях, выставленных в ряд у гроба. Плакала, не стесняясь чужих взглядов неизвестных мне людей. Плакала и тихо шептала про себя, обращаясь к бабушке. Я всем своим детским сердцем верила, что она меня слышит: «Тебе там будет лучше… лучше…. я верю в это, моя любимая бабушка»

Знаете, когда земля уходит из-под ног? Когда старшую дочь Ирину судорожно за руки отрывают от гроба матери. Когда воет она горьким, до костей пробирающим эхом на все старое кладбище. Когда за спиной соседи говорят «ополоумела», а сестры отрывают побелевшие пальцы от гроба. Земля уходит из-под ног, а она ничего не помнит. «Разве такое было?» – спросит чуть позже Ирина. «Было», – ответят эхом сестры.

Безмятежный желтый диск медленно будет опускаться за горизонт, подкрашивая облака золотистым сиянием. Перегонные коровы истопчут копытами улицу Горького, оставляя на каменных дорожках следы жидких лепешек. А мы будем долго сидеть в бабушкином доме, и разговаривать с грустью о былых временах. Плакать больше никто не осмелится. «Не при детях», – подумают взрослые. «Мамам и так тяжело», – спрячут чувства в ладошку дети.

Только ветер будет шуметь в проводах возле полосы кладбища, будто убаюкивая новых поселенцев – спите Божьи дети, спите покойным сном.

Знаете, как уходит земля из-под ног? Раз, два, три, четыре. Один за одним уйдут в небытие мои предки. Бабушка и дедушка, бабушка и дедушка. Раз, два, три, четыре… пять – папа.

Знаете, как уходит земля из-под ног? Я знаю.

Лето. Беляй. Из детства

На Беляе каждое место связано с воспоминаниями. Каждый отрезок времени сливается в вещь под названием «прошлое».

Оказалось, что прошлое умеет подкрадываться тихо. Вот мы проезжаем Пологое Займище – село в Астраханской области. На невзрачном повороте сворачиваем с трассы, затем спускаемся по пыльной дороге вниз с горы и медленно катимся по займищу в сторону реки Подстепка. Наша конечная остановка – часть берега под названием Беляй.

Займище со своими скошенными полями и выжженной на солнце травой восстает воспоминания. Сначала вспышкой озаряет прошлое в голове, потом эхом метнется в угол сердца, чуть кольнет, и быстрой поступью в середину грудной клетки. И щемит там приятной тоской, разливается теплом по телу, забирается иногда под горло и вызывает легкую грустную улыбку. Эх, было…. А сколько всего здесь было хорошего, прекрасного, запоминающегося.

Лето. Как только приближаются выходные, папа начинает настаивать: «Завтра едем на Беляй» Мама вспыхивает возмущениями: «Огород не полит, грядки не прополоты, на полках недельная пыль царствует! Какой Беляй?» Папа супит брови, повышает голос, чтобы мягко поспорить о чистоте дома

и количестве воды в огороде. Мама встанет в позу, не уступит так сразу. Но утром следующего дня бежит чуть свет на рынок, чтобы закупиться мясом для шашлыка, пока папа доделывает последние дела на работе. Потом мама будет собирать чашки-ложки, укладывать еду и между делом поливать огород, чтобы не высох.

На Беляй я ездила с родителями, кажется, миллион раз. Прошло десять лет, как меня здесь не было, а будто все было вчера. Еще вчера я выбирала между гулянок с подружками и поездкой на Беляй. Конечно, ехала на природу. Теперь за рулем мой муж, сзади сидит дочь, а во второй машине едет сестра с мужем. Дорогу я вспоминаю быстро, складываю, как пазл, знакомые места – руковожу маршрутом как настоящий штурман.

Пока едем, смотрю по сторонам и улыбаюсь чувствам внутри….

Любимое сочетание, которое поймет только житель здешних мест – голая степь и зеленое займище. Здесь на фоне скошенного сухого поля ерики и озера хвалятся высокой травой. Трава жирная, сочная, лоснящаяся, с фиолетовыми и желтыми цветами по краям. Озера голубо-синие, с бьющим где-то внизу холодным источником ледяной чистой воды. А запах от низины и травы – вкусный, насыщенный. Такое чувство, что пить его можно большими глотками.

Солнце в нашей области летом беспощадно. Но возле речки этого не замечаешь. Возле речки такой и должна быть погода – жаркой, томительной, чтобы с разбегу, даже не потрогав ногой и не оценив температуру воды, врезаться в охлаждающую прохладу реки телом. Можно целый день

в речке просидеть – наслаждаться.

И хоть Беляй – наше заезженное место, мы с сестрой и мужьями едем именно сюда. Здесь спокойно и хорошо. По-особенному хорошо. И каждое место с чем-то связано:

«А помнишь, тогда еще еж прибежал прямо к столу?»

«А помнишь Заботкины приезжали. Мы в лесу поляну нашли хорошую, но нас там комары закусали. Поляны уже нет,в лес дорога заросла»

«А на том месте осы в августе одолели, и нам пришлось уехать»

«А сколько раков, рыбы, песен и смотрений в ночное небо было»

«Было….», – отдают щемящим эхом воспоминания.

Спали в палатках, воровали сено (да простят нас сенокосцы за их тяжелый труд). Поначалу палатка была у нас огромная. Военная. Человек на десять. Ставилась она под бесконечное количество чертыханий взрослых, и, конечно, не «на сухую». «На сухую» такую тяжеленую тканевую палатку ни один здравомыслящий человек ставить не пойдет. Стол же расстилали на полу, сначала брезент, потом клеенка, по краям мягкие подстилки, чтобы сидеть удобнее. Это уже позже появились вмиг собирающиеся палатки, столы, стулья и удобный шатер для ночных посиделок.

А ночи какие! Теплые и всегда звездные. Потому что если звезд много – то завтра будет жарко, а жарко здесь бесконечное количество дней.

Спать в палатке на природе – это отдельный вид удовольствия. Сверху шумят тополя, переговариваются, наигрывают свою мелодию шелестом листьев. Лежишь в палатке и кажется, что это не тополя, а дождь идет. А к трем часам ночи опустится прохладная дымка от реки, начнет стелить землю, одаривать ее коротким отдыхом. В палатке станет холодно, начнешь укутываться одеялом и втягивать в себя приятный насыщенный речной воздух.

Утром следующего дня встанешь рано. Да и спать в палатках, как только солнце поднимется выше деревьев, невозможно. Потому что палатка превращается в душегубку.

С папой мы всегда ходили по утрам гулять. Пройтись по наезженным дорогам, выйти в поле, насобирать цветов – самое лучшее приключение. А еще приключение – переплыть речку.

«Зачем переплывать речку с детьми?» – спрашивают нас с сестрой мужья.

«Как зачем? – искренне не понимаем мы с сестрой. – Потому что надо!»

Переплыли с надувными кругами на крутой обрывистый берег.

«А зачем лезть наверх, да еще и с детьми? – качают головами мужья. – Это обязательно?»

«Да, обязательно!» – не уступаем мы.

И нам все равно, что, забравшись на высокий обрыв, мы увидим простор зеленеющего займища. Вроде ничего интересного. Низкорослые деревья, тростник качается золотыми верхушками, где-то вдалеке лошади пасутся. Но так всегда делали наши папы. Мы с сестрой понимаем друг друга, даже слов не нужно. Есть вещи, которые надо передавать негласно.

К примеру, папа гулял на Беляе со мной по утрам. Теперь я веду на прогулку дочку.

«Зачем?» – не понимает Полина.

«Просто», – пожимаю плечами и тяну за собой. Сначала я брезгую идти через выжженную траву, прямо в поле, а вдруг там…. А потом переступаю. Ничего там, в траве, страшного нет,

и никогда не было.

Выхожу на широкое открытое пространство – от края до края земля, усыпанная золотом скошенной травы, берега же полыхают зеленым лесом. Смотрю по сторонам. Все настолько знакомое, близкое, из самого детства, что с моих губ невольно слетает слово: «Папа». И я понимаю, что его здесь больше, чем где бы то ни было. В сухой траве, в ериках, в невысоких качающихся ивах, раскидистых тополях, в фиолетовом иван-чае, в желтом крестовнике, похожем на звездочки, или голубом цикории. В речке, которая отдает утром прохладой, терпко пахнет илом и коричневой глиной. В ветре, который может быть горячим с ароматом сухостоя, а возле речки – шумным по утрам и убаюкивающим громким «шууу-шууу» ночью.

И знаете, я поняла, что умеют делать родные места. Когда ты приезжаешь туда, где тебе хорошо – природа по капелькам, тихими шажками начинает прокрадываться в самые потаенные уголки души, мнется там, стучит во все закрытые двери, чтобы ты смог почувствовать то, чего никогда не разрешаешь чувствовать себе за пеленой будничной суеты и жизненной беготни. Поэтому мы бежим в парки и к водоемам, чтобы не забывать, что значит чувствовать. Чтобы вопреки всему душа и наша внутренняя хрупкая составляющая никогда не начинали черстветь.

Обо всех

Старый дом

Двухэтажное здание, до боли знакомого цвета. Крыша с постаревшим седым шифером, стены с облетающей до камня оранжевой штукатуркой. Сколько вас таких? Сколько стоит в России? Маленьких, сутулых, с деревянными лестницами внутри подъезда, с дверьми на скрипучих петлях, со скромной скамейкой возле входа.

Не просто дома, а стойкие оловянные солдатики. Вокруг них растут цветы, трава, деревья. Чей-то заботливой рукой из подручных средств разбит под окнами сад. Чаще бархатцы да петунья.

Выйдет тетка в цветастом халате, начнет поливать. Подкормит уличную кошку, та будет торопливо ластиться, просить добавки. Тетка шикнет и пнет ногой: «Ииищ…, нашлась подхалимка!» Польет цветы из шланга, обсудит с соседкой Марией Петровной Людку со второго и пьющего ее мужа «Козла Ивановича». Посудачат о последних новостях из телевизора, сериалах, переберут болезни, лекарства, да и будет с них. Перед тем, как зайти в дом, все же приласкает уличную кошку, пожурит, но приласкает. А чего ж не отдавать любовь, когда сердце есть?

Вечером дом будет шуметь тарелками, из открытых окон будут слышны звонкие голоса семей, где-то смех, где-то крик. Ночью в этих окнах зажгутся огни, а потом и вовсе дом смолкнет. Будет глубоко по-старчески вздыхать подвалом, поскрипывать чердаком и устало готовиться к следующему дню.

Таких домов много. Заметней и ярче они в маленьких городах, где нет новых высоких зданий, где сохранился колорит оранжевых строений из советского прошлого. Они родом из детства, они родные и знакомые. Они стойкие, мудрые дедушки, повидавшие на своем веку не одну семью. Они – чье-то грустное воспоминание. И чья-то настоящая жизнь.

Утро

Завтра утро.

Есть надежда стать счастливей и смелей. Отбросить вчера. Жить настоящим.

День может быть испытанием. А может стать прогулкой. Легкой. Увлекательной. Ошибиться адресом. Свернуть не на ту улицу и познакомиться с ветхим домом. Втянуть ноздрями запах затхлого дерева, залюбоваться резными ставнями. Удивиться  возрасту дома и покосившейся на один бок крыше.

Улыбнуться прохожему, уступить место в автобусе, пропустить вперед маму с коляской.

Все начинается и заканчивается не где-то и не благодаря полученному шансу. Все начинается и заканчивается с нас.

Завтра утро.

Завтра мы не станем поддаваться плохому настроению, погоде, пролитому кофе. Будем беречь свой мир от внешнего. Тогда нам хватит сил, чтобы, к примеру, чаще обнимать близким и отдавать свет им.

Так складывается счастье. Оно в движении. В завтрашнем утре. В улыбке. В тех мыслях, с которых ты начинаешь день.

Чай

Осеннее солнце хочется вобрать в себя полностью. Вдыхать широкими ноздрями, подставлять лицо, ловить раскрытыми ладошками. Замечать, как золотом отблескивают деревья, как прозрачно небо над головой, как воздух вплетается в волосы и пахнет пожухлой листвой и корицей.

Для меня осень пахнет бабушкиным чаем. Она разливала его из заварника в маленькие белые чашечки в красный горох. Ставила под низ блюдце, чтобы если горячо – остудить. Чай всегда заваривала из мелких чаинок, отсчитывала ложкой равное количество, летом добавляла мелиссу. Оставляла настаиваться несколько часов.

Чай у нее был светлый, золотистый и безумно душистый. Я быстро размешивала кубик сахара, а потом долго висела над чашкой носом – запах мелиссы, легкой, прохладной, успокаивающей – загадка для детской души с длинным шлейфом воспоминаний на всю жизнь. Бабушка показывала мне это растение. Мелисса росла возле самого дома, в гуще зелени и садовых цветов.

– Из этого я делаю чай, – говорила бабушка.

– Что правда? – не верила я. Передо мной стояла картинка из рекламы, где чаинки собирали далеко на индийских склонах, но у самого дома под окном – неслыханное богатство.

Если бы мы сейчас собрались с сестрами за одним столом, то долго вспоминали кухню бабушки Таи. Наташа бы вспомнила коричневый кофейный сервиз в серванте, я – чайный с красным пером на синем фоне. Конфеты «Премьера» и «Ласточка», а еще сахарные кругляшки – сверху желтые, а внутри белые. И, конечно, варенье из черного паслена.

– А сырники у нее были самыми вкусными! – рассказала бы Юля. – Я часто ночевала у бабушки. Каждое утро она пекла блины, сырники или плюшки. И никогда не было такого, чтобы

я проснулась раньше, чем готов завтрак. Это удивительно!

Если бы мы сейчас собрались за одним столом, то еще бы поспорили, кто и чего помнит, и в споре родилась бы истина. А истина в том, что хлеб, намазанный маслом и посыпанный сахаром – самая лучшая вкусняшка из детства.

В детстве ярче краски, удивительней звуки и резче эмоции, которые бьют через край и несут нас потоком через всю жизнь.

Ноябрь

Именно в конце ноября ты ждешь приближение зимы, как никогда. Для этого ноябрь, поистине, лучший месяц осени. В сентябре ты все сетуешь и не можешь успокоиться, что лето закончилось так рано.

В октябре еще внутренне борешься, неохотно вытаскиваешь из шкафа куртку теплей и натягиваешь шапку, воображением приклеиваешь желтые листья обратно к деревьям. Чтобы хоть чуточку подольше не было зимы. А вот с приходом ноября понимаешь всю его сладость. Ты уже готов, уже примирился и больше не ждешь тепла.

В палатке возле «Магнита» поредел прилавок с овощами и фруктами, вместо них теперь стоят елки. Как только стемнеет – они бьют в глаза включенными фонариками. Мы подходим

с дочкой и долго любуемся переливающемуся чуду. В магазине уже наряжены двери, полки, кассы. Продают мишуру, новогодние игрушки, сладкие подарки. Полина не может удержаться.

– Мама, так что скоро Новый год или нет?

– Еще, чуть-чуть осталось подождать. С месяц!

– А это много?

– Ну…. точно не завтра!⠀

– Таааак долго! – восклицает дочка. Я киваю в ответ. От негодования Полина подпирает руками бока. Что-то там себе серьезно думает. Потом меняется в лице, вздыхает. – Ладно, подождем.

Дома после ужина чистим купленные мандарины. Квартиру тут же облетает аромат волшебства. Настроение поднимается. Именно в самом начале зимы мандарины пахнут елками, Новым годом и детством. А еще первым снегом, скрипучим морозом и всеобщим весельем в предвкушении праздника.

И так хочется-хочется зимы, белых снежинок и новогодней суеты. Иностранных старых песен, в которых красиво звенят рождественские колокольчики: «Джингл белс, джингл белс…». Покупать подарки, упаковывать их в разноцветную бумагу и наряжать елку.

Зима – хороша в самом своем начале. Она родом из детства, когда во что бы ни стало, ждешь волшебства… и веришь!

Остановиться

Просыпаемся с Полиной рано утром, валяемся на ее маленьком фиолетовом диванчике.

– Мама! – вдруг говорит Полина.

– Аааа, – неохотно отзываюсь я. ⠀

– Я хочу, чтобы мне всегда было четыре, а теперь двадцать восемь. Мам, можно мне не будет пять?

Я очень сильно удивляюсь. Глажу ее по головке, целую макушку. И где-то искренне в глубине хочу, чтобы время остановилось, замерло в этой блаженной безмятежности. Когда она – любимая маленькая девочка, а я – молодая мама, полная сил и энергии. ⠀

Смотрю на дочку и думаю, что она у меня умница. Умеет наслаждаться мгновениями и не спешит жить. Я же на ее месте составляю в уме списки дел: это сделать, туда сходить, а что на обед, а что на ужин. Навести уборку, отвести ребенка, настрочить текстов и не забыть о себе – кусочек личного времени, чтобы не перегореть. Перед сном опять думаю, что будет завтра, послезавтра и послепослезавтра. Я словно белка, только вместо колеса – задачи на день. ⠀

Остановиться и жить – вот чего порой не хватает нам всем.

Оглянуться по сторонам и начать находить красоту в простых вещах. В свете теплого фонаря на холодной темной улице, в унылом ежевичном зимнем небе, в легком скользком снегу под ногами. Ловить в стеклах проезжающих машин свое отражение и лучше с улыбкой. Радоваться, как ребенок, зажженным фонарикам на елке, распевать громким голосом новогодние песни, смотреть мультики про дед Мороза. И отвечать на вопросы дочери, веря вместе с ней в зимнее волшебство.

Первый снег

Вот сейчас все изменится. С первым снегом ты ощущаешь легкость.

Землю накроет пушистое одеяло. Уйдет серость асфальта. А белоснежные блики на солнце заставят верить в волшебство.

В нос ударит морозной свежестью. И нахлынет прилив сил. Снег спрячет все несовершенства. И захочется жить по-новому. С чистого листа. Откуда это чувство? Ты не знаешь, но приятно ведь.

Гулять будешь долго. Под фонарем остановишься. Посмотришь на свет, испытаешь восхищение, как летят снежинки. Воздушно, суматошно. Будешь ловить их ртом, пока нет прохожих. Начнешь улыбаться.

Улыбаться.

Просто скрипу под ногами.

Просто белому ковру.

Просто комьям снега на ветках. И снежинкам – они будто ангельское прикосновение для земли.

Дома щеки будут приятно гореть. Заваришь чай, вспомнишь о прогулке и опять улыбнешься. Поймешь, что внутри тебя поселилось волшебство как в детстве. Только бы не упустить эту тонкую нить. Не знать ни проблем, ни тревог.

Может, зима неспроста белоснежна? Приходит к нам в белом, чтобы мы забывали о прошлом и продолжали жизнь с легкостью чистого листа.

Букет

Иногда муж привозит мне удивительные букеты. Ни одной женщине в мире такие букеты не дарят. Только мне! И только я одна, окунувшись носом в веник-букет, могу вдыхать и ахать.

– Чем пахнет? – спрашивает муж.

– Домом и родиной, – отвечаю я, закрывая глаза от радости.

Этот стойкий аромат полыни! Можете называть меня сумасшедшей. Но! Этот запах у меня в крови. На него откликается сердце, ойкает где-то внутри и ворохом вносит в голову яркие кусочки воспоминаний.

Вот она степь – от края до края. Верти головой – всюду она, голая, несчастная, замученная солнцем и жарким ветром. Как подует ветер в лицо, как захлебнешься горьким запахом полыни – мурашки побегут по коже. Вдыхай ее ноздрями, глубже, до самой земли и пыльной глины вдыхай. Слышишь, как сухо? Слышишь, как играет кровь? Слышишь, как свободна твоя душа?

Я слышу. Я из этих душных мест. С закаленным терпением, не переношу лжи. Люблю, чтобы было все прозрачно и дальновидно. Доверяю людям и не умею притворяться.

Я знаю, что есть места прекрасней этого. Что есть горы, моря, океаны и такая растительность, что задохнуться от природного великолепия можно.

Во всем есть своя красота. Я нахожу ее в обычных веточках полыни. В них ветер, в них степь… в них запах свободы.

Половодье

Знаете, как прибывает вода в половодье? Степенно, величаво и шумно.

За заречной частью города вдоль широкой полосы пляжа разливается река. Жадно поглощает песок. Он весь день переливался под яркими лучами жаркого весеннего солнца. Но под вечер его застали врасплох. И теперь он смиренно покоряется набежавшей волне.

Рядом с берегом нет ни быстрой лодочки, ни груженого судна. Всюду ночь. Только вода с шумом раз за разом опускается на берег.

Большая волна заходит сначала с одной стороны пляжа так, что заставляет рыбаков прислушаться: «Что это? Где шумит?» И через минуту они понимают по мокрым ботинкам и подтопленным удочкам: вот оно что – вода пришла. Там и тут мелькают по пляжу огни рыбацких фонариков, позванивают на ветру колокольчики – сигнализаторы поклевки. Раз от раза набегает волна, шумит и пенится, поднимает за собой холодный ветер.

Костер чуть дальше от берега горит жарким пламенем, согревает. Трещит сухими веточками, пахнет сброшенной с веток листвой. А вскинешь голову и над тобой черное полотно в крапинку поблескивающих звезд. Ты умиляешься волшебству и ловишь моменты, когда природа созвучна с гармонией в твоем сердце.

Река за ночь затопит берег под самое горлышко. Вода поднимет мусор – бутылки, обломанные коряги засохших деревьев – и понесет за собой по течению, заставит цепляться за удочки сонливых рыбаков.

Проведенная ночь, будто разрисованная ярким страница из будничной книги жизни. Сладкая капля в соленом океане повседневности. Но какая это капля?

Такая, что заставляет чувствовать себя счастливым. Такая, что хочется дышать полной грудью, продолжать расти и двигаться дальше. Наполнять себя, как река в разлив, светлыми эмоциями, добрыми надеждами и возможностями.

Это самое правильное. Получить в смирении и упоении природой долю себя самого. Оттолкнуться от берега и воодушевленно плыть по жизни дальше.

В гостях

Вчера ездила к двоюродной бабушке Вале. Пекли пироги со сладкими яблоками и кислой смородиной. Заболтались по простоте о делах насущных – запекли пирог до вкусной хрустящей коричневой корочки. Обожги все руки ароматной выпечкой – так хотели быстрей попробовать.

Заваривали чай в кружках, кривились от привкуса кислой смородины, посыпали сахарной пудрой и вели долгую беседу о людях, давно ушедших в прошлое. Бабушка рассказывала, я впопыхах записывала.

Рассказывала про прабабушку Полю (Пелагею), оставшуюся с пятерыми детьми на руках в двадцать пять лет. Про сына ее Федора, у которого случилось такое воспаление легких, что врачи не смогли лечить и отправили домой с тем, что осталось жить ему совсем недолго. А молодая Поля выходила, в пуховые платки его заматывала и кормила одним сливочным домашним маслом. Выжил мальчик, болел, правда, много, но и жениться смог, и детей своих на ноги поставил.

А еще про мальчика Витю, бабушкиного родного брата. Ему сломали позвонок на школьной игре «Куча-мала». Дворовая забава – перепрыгивать друг через друга – оказалась ценною

в жизнь.

Про собаку Ветер, которая спасла всю семью в голодные годы, таская из пекарской машины, пока водитель отвлекался на разгрузку, хлеб.

Про то, как ездили солить селедку крупной солью в Астрахань. Про то, как уезжали работать в степь с ранней весны до поздней осени. Как мазали там ледяными руками саманки. Как работали не покладая рук, как раздавали в войну зерно всем нуждающимся и сами доедали последние крохи. Про белые платки, накрахмаленные передники и шерстяные, переливающиеся на солнце, юбки.

Мы с бабушкой смеялись и плакали, плакали и смеялись. Прощались до боли родными и близкими. Обещала ей обо всем написать, лишь бы время лишнее было.

Про людей.

Про то, что близко сердцу.

Про жизнь… ту жизнь, без которой меня бы не было!

На рассвете

Встаю рано утром. Нехотя отрываю голову от подушки по звонку будильника. Варю в турке кофе. Переливаю черную массу в термокружку и, накинув на плечи олимпийку, выхожу из дома. Я еду за Питер, заречную часть города, чтобы забрать мужа с рыбалки.

Как только въезжаю в Лесхоз, понимаю, что не могу не остановиться. Нога сама резко нажимает на тормоз. Бросаю машину посреди дороги и, поддавшись безумному порыву, бегу навстречу солнцу.

Влажный запах реки, стойкий аромат скудной степной травы и тополиный шелест…. Вжух! Врывается громким эхом в мою душу ветер. Он шумным потомком льется с неба

и обтекает каждое дерево, каждый его листик. И меня с ног до головы.

Вдали черным клубком летят вороны. С точностью стрелы каждая метит на свое насиженное место. За бесконечным шумом листвы карканья не слышно. Вообще, ничего не слышно. Ни одной мысли в голове – чистый лист. Пиши любыми чернилами, вдоль или поперек. Пиши. Только не останавливайся.

Осколок луны на небе скоро станет совсем прозрачным. Солнце выйдет из своих покоев, оторвется от горизонта и будет светить с неистовой силой весь день.

Стою, раскинув руки, минут пять. Пытаюсь впитать, наполнить, оставить воспоминания о лете в ароматах, цветах, звуках.

Вернемся с мужем домой. Он уставший, с большим садком улова. Я вдохновленная.

Прижмусь к спящей дочке, поцелую в горячую щечку, проведу рукой по рассыпчатым песочным кудряшкам. И осыплю ее золотыми осколками горячего солнца. Она ответит мне шумным сопением, громким вздохом, поерзает немножко и перевернется на бочок.

Спи.… Спи….

А я нашепчу тебе на ушко про гигантские кувшины, в которых хранит Бог ветер. И про атлантов, которые подпирают купол, чтоб небо не сравнялось с гладкой степью, про колесницу солнца, шелест листьев и про чистые страницы нашей жизни. Пиши любыми чернилами, вдоль и поперек. Пиши. Только не останавливайся.

Август

Каждое утро мы с дочкой садимся на садовые качели. Прикрываем ноги пледом и слушаем утреннюю тишину.

У бабушки в саду пахнет сладкой петуньей, речкой и прохладной росой. И только здесь дочка сидит спокойно, играет с куклой или треплет конец пушистого пледа. А еще слушает… только здесь слушает рассказы не для детского уха из книг Наринэ Абгарян.

Я раскачиваю ногами качели. Вбираю в грудь больше воздуха, смахиваю мелкие слезы. А сердце внутри жжет искренним словом писательницы. Перелистываю страницы, к горлу подступает комок, но продолжаю читать вслух:

«Жизнь похожа на полуденный сон – недолгий, разноцветный, жаркий. Она звучит смехом наших детей, она изливается слезами вслед нашим умершим родным. Она пахнет океаном, пустынным ветром, кукурузными лепешками, мятным чаем – всем, что с собой нам не дано унести».

Полина вытирает мне слезы, целует каждую из них, волнуется, но ничего не спрашивает у меня. Только прижимается головкой прямо под сердце и тихо слушает его ритм.

Не все слова понятны трехлетней Полине, что написаны в книге. Но нам достаточно очищающих душу чувств, которыми пронизано каждое предложение.

Трынь.… Трынь… скрипят по-своему садовые качели.

Я целую дочку в макушку и страстно желаю, всем сердцем желаю, чтобы искренность и чистота не покидали ее сердце никогда.