Kitobni o'qish: «Ариадна Эфрон: рассказанная жизнь»
Издано при участии ГБУК г. Москвы «Дом-музей Марины Цветаевой»

© Коркина Е. Б., 2022
© Оформление. ООО «Бослен», 2024
Подсобное хозяйство памяти
Давно ли?
Жизнь тому назад…
А. Твардовский
Две причины вызвали меня на эту книгу. Непреходящая горечь от пропущенного столетия Ариадны Сергеевны Эфрон в 2012 году. И непроходящая уверенность, что ее рассказы, хранящиеся в моих блокнотах, суть эпизоды ненаписанной книги. Не написанной, но рассказанной, как «Подстрочник» Лилианы Лунгиной.
Упомяну и случайный, несущественный, но все же повод к книге: в этом году исполняется пятьдесят лет моим записям, полвека лежат в столе эти блокноты. В 1971 году Ариадна Сергеевна предложила мне работать вместе с ней над материнским архивом, и, как Победоносцев над Россией, Марина Цветаева простерла над нашей повседневностью свои архивные крыла, и посторонние интересы стали все реже попадать под эту сень.
Мне довелось знать Ариадну Сергеевну Эфрон в последние шесть лет ее жизни. Достав сейчас свои записи тех лет, я увидела, что ничего в них не помню. Ни интерьеров, ни обстоятельств, ни обстановки жизни, ни духа времени, ни всего обихода, ни себя. Ариадну Сергеевну я помню всегда, но не словесно. Вернее, я к случаю вспоминаю что-то ею сказанное в подобных условиях, какие-то реплики, какие-то суждения. Но передать ее образ, извлечь его вовне из моей памяти, чтобы представить со стороны, я не могу.
Поэтому, наверное, единственное, что можно сделать, вернее, с чего начать, – это передать в хронологической последовательности мои впечатления тех лет, непосредственно в те дни записанные. Без комментариев публикатора, каким я сейчас, volens nolens, по отношению к ним являюсь.
1968 год. Мне двадцать лет, я работаю машинисткой в канцелярии Большого театра. В Столешниковом переулке, где я живу, в квартире выше этажом живет Людмила Константиновна Новицкая, писательница, которую я иногда по вечерам навещаю по ее приглашению. В комнате никогда не включался верхний свет, над столом у стены горела лампочка, свисавшая с полки, в углу перед иконами мерцал огонек лампадки, чай пили на ощупь. У нее я впервые держу в руках прижизненные издания Марины Цветаевой – «Из двух книг» и «Вёрсты». Я приношу ей свои тетради, в которые в Ленинской библиотеке – в двусветном зале Пашкова дома, где тогда был Юношеский зал, – я переписываю синюю «Библиотеку поэта» 1965 года. Оказывается, что Людмила Константиновна знакома с Анастасией Ивановной Цветаевой.
12 июня 1968 года. Людмила Константиновна показывает мне письмо Марины Цветаевой Жене Сомову. Рассказывает о нем и об Ариадне Сергеевне, в гости к которой она однажды приходила вместе с Анастасией Ивановной Цветаевой:
«Коммунальная квартира. Узкая темная комната. Очень загроможденная шкафами, полками, папками. Там была еще какая-то старушка. Разговор зашел о вере. Спросили Алю. Чуть улыбаясь уголком рта, она ответила: „Я придерживаюсь взглядов, которые рекомендует ЦК партии“, – и все! Высокая, шатенка, хорошая фигура, большие светлые глаза. Резковата, замкнута, неразговорчива, иронична, нарочито держится в тени. На мать не похожа. Пишет стихи, Анастасия Ивановна читала, говорит, что очень интересные, читал Антокольский – в восторге!»
Сентябрь 1968 года. В Мосгорсправке я узнала адрес Ариадны Сергеевны, ездила на 2-ю Аэропортовскую, ходила вокруг дома, не веря, что она тут, рядом, в одном городе, в одном времени, на одной земле.
22 октября 1968 года. В попытках представить себе теперешний облик Ариадны Сергеевны я обнаружила, что это невозможно, ибо у меня нет ни одной знакомой такого возраста. Моя мама была всего на два года моложе, но она с самого раннего моего детства была седая, а потом маму никогда со стороны не видишь. И я подговорила приятельницу подняться на лифте, позвонить в дверь квартиры Ариадны Сергеевны, спросить какое-нибудь вымышленное лицо, а потом описать мне ее. Приятельница все это проделала.
«Она у меня сразу как отпечаталась. Выглядит она на все свои пятьдесят шесть. Почти вся седая. В очках. В роговых. Волосы аккуратно подобраны сзади, наверное, пучок. Над верхней губой – родинка. В черной юбке. В коричневой кофточке с пуговичками, под ней беленькая кофточка. Я бы не сказала, что она очень высокая. Не очень худая, фигура хорошая. Личико – хорошее. И вся она такая… прямо чистенькая-блистенькая. Сразу видно, что очень строгая. Серьезная. Я слышала, как она по телефону говорила. Все только по делу. Голос низковатый. Ну и все».
30 октября 1968 года. С Людмилой Константиновной я была в гостях у Анастасии Ивановны Цветаевой. Там видела фотографию тарусского дома Ариадны Сергеевны. Больше ничем этот визит не запомнился.
31 декабря 1968 года. На улице Горького, на ее правой стороне, если идти от площади Маяковского к Белорусскому вокзалу, был неприметный цветочный магазин. Там в кадке росло деревце белой сирени. И к Новому году оно зацветало. Цветущие ветки срезали и продавали. Немногие про это знали, но все же надо было успеть к срезке. Я успела. И в 19:50 с бьющимся сердцем звонила в дверь Ариадны Сергеевны. Она открыла, я вымолвила: «С Новым годом!» – и подала ей сирень. «Спасибо, а кто вы?» – «Лена». – «Спасибо, Леночка. Я очень тронута. Счастливого вам праздника!»
1969 год. Работаю там же. Людмила Константиновна мечтает летом поехать в монастырь. На поездку нужны деньги. А она очень бедная, у нее маленькая пенсия за мужа-кормильца. Я иногда печатаю ей ее очерки, рассказы, она носит их в редакции, но удачи редки. И я завожу разговор о том, чтобы она продала мне письмо Жене Сомову и книги Марины Цветаевой. Она не хочет, ибо считает мое увлечение Цветаевой душевно вредным. Мне эти разговоры тяжелы. Она все хочет, чтобы я с ней пошла к Илье Обыденному1 познакомиться с тамошним настоятелем отцом Николаем, я уклоняюсь. Но к отцу Дмитрию Дудко она меня все-таки свозила (беспоследственно).
13 апреля 1969 года я поехала поздравить Ариадну Сергеевну с Пасхой. Мама испекла мне маленький куличик и освятила его с остальными, я купила нарциссы и тюльпаны и в 11 часов утра звонила в дверь.
Неслышные шаги, дверь открывается – Ариадна Сергеевна в зеленом шерстяном платье и в фартуке, глаза растерянные. Я, довольно бодро: «Ариадна Сергеевна, здравствуйте! Я хотела вас с Праздником поздравить». Протягиваю цветы, она берет. «Спасибо». Разворачиваю салфетку: «А вот еще куличик, освященный». – «Очень хороший куличик». Взяла, глядит на меня: «Я сейчас вам принесу яичко… – И отойдя, обернулась: – Я вас не могу на порог пустить, мы только что взодрали…» – «Ой, извините, пожалуйста, что я так рано, я подумала, что, может быть, вы потом куда-нибудь уйдете…» – «А это не рано». Ушла, через мгновение появилась снова, протягивает ко мне руку, на ладони яичко, яркое, расписное. Я беру и, охрипнув от счастья: «Спасибо…» Передав мне его в руку, той же рукой берет меня за голову, другой за плечо, притягивает к себе и троекратно целует. Так же молча выпустила меня. Я поклонилась и побежала вниз по лестнице. Ариадна Сергеевна вышла мне вслед на площадку: «Спасибо, милая! Большая радость!»
Вижу, что в некоторых случаях от комментария не удержаться. Впоследствии, услышав от Ариадны Сергеевны не помню по какому конкретному поводу: «Ведь ко мне приходят, как на несуществующую мамину могилу – возложить цветы», память о моих цветочных набегах просто жаром меня обдала.
12 июня 1969 года. Первый приезд в Тарусу.
В месткоме Большого театра оказалась горящая соцстраховская путевка в дом отдыха «Поленово». Я мигом собралась и поехала.
В день приезда, во второй половине дня, на катере доплыла по Оке и пошла в город на разведку. Интуитивно пошла налево по берегу и, поднявшись на Воскресенскую горку, пошла вдоль улицы, заглядываясь на каждый дом. Дом Ариадны Сергеевны я помнила по фотографии, виденной у Анастасии Ивановны Цветаевой. Но, конечно, без людей я бы его не нашла, ибо дома не было видно с улицы за высоким забором из широких некрашеных досок и черемухи у калитки. Улица тихая, пустая. Наконец появились двое мужчин в рабочей одежде, подхожу и спрашиваю, не знают ли они, где живет такая высокая седая женщина из Москвы. Постояли, подумали. «Нет, не знаем, девочка. Вон женщина идет, ее спросите». Сами окликают пожилую женщину, повязанную платком: «Вот девочка ищет…» Повторяю приметы. «А фамилия как?» Называю. «Так… Ифрун… не знаю чтой-то. А вон, должно быть, Мишка знает, он здесь живет и всех знает. Миш, а Миш! – на всю улицу, а стоим мы, между прочим, прямо напротив калитки Ариадны Сергеевны. – Миш, не знаешь, женщина такая, из Москвы, Ифрун фамилия». Миша отрицательно качает головой, однако подходит. Я ему описываю Ариадну Сергеевну: высокая, седая, в очках. Миша показывает на калитку: «Вот в этом такая живет, зайдите. Или в этом, рядом, они соседи, друг друга знают».
Благодарю всех, иду к калитке, но останавливаюсь поправить сапог, чтобы дождаться, когда они разойдутся. Расходятся. Из дома напротив выходит старуха в платке. Женщина, которая подозвала Мишу, останавливается, разговаривает с ней, указывая на меня, потом кричит: «Барышня, а барышня! Правильно, туда иди, там она живет! Иди-иди!»
Иду. У калитки скрываюсь за кустом черемухи. Стою. Потом заглядываю в щелку меж досками забора. Дом далеко и почти невидим из-за зелени. Постояв немножко, выхожу и иду вниз к пристани. Старуха из дома напротив кричит мне вслед: «Ну что? Нашли?» – «Да-да, спасибо большое».
Погода меж тем стояла дождливая, глинистые тропинки были скользкими, и назавтра, спускаясь к катеру в Поленове, я не удержалась на косогоре и проехалась левым боком по спуску. Пучками мокрой травы кое-как оттерла свою красную юбку и так в мокрой и поехала, ибо переодеваться было некогда, я бы пропустила катер.
Часа полтора ходила я по пустынной улице Ефремова от зеленого забора бывшей Воскресенской церкви до ограды могилы Борисова-Мусатова, не решаясь подойти к калитке Ариадны Сергеевны и надеясь, что просохнет моя юбка. Когда же начался тихий дождик, подошла и постучала. И так я стучала, то тихо, то погромче, пока проходящая женщина в синем дождевике не остановилась, сказав: «Так вы никогда не достучитесь, дом далеко. – Подошла, повернула железное кольцо, нажала плечом, калитка отворилась. – Вот, пожалуйста!» – «Спасибо». – «А за собой закройте изнутри на задвижку». – «Хорошо».
Закрываю калитку, осматриваюсь. Узенькая дорожка к дому. Полная тишина. Участок крошечный, кругом цветы и трава. Подхожу к высокому крыльцу. На моих сапогах по пуду грязи. Захожу за угол дома и около бочки кое-как вытираю их о траву. Поднимаюсь по ступенькам, стучу в дверь.
Не буду останавливаться на первых неловких минутах, весьма долгих, перейду к следующей мизансцене: Ариадна Сергеевна, в синем платье и синей вязаной кофте, сидит в темном углу комнаты на топчане, застланном домотканой дорожкой, перед столом, у окна, курит и вяжет. Я в отдалении, на парусиновом раскладном стуле, поджав под него босые ноги (сапоги я, конечно, сняла перед дверью в дом). Мы тихо разговариваем, то есть говорю я, отвечая на вопросы Ариадны Сергеевны. Рассказываю про маму, про папу, где я живу, где работаю, как поступала в институт и провалилась на экзамене по литературе, как готовлюсь опять в августе сдавать вступительные экзамены, про что я пишу – нет, не стихи, нет, не прозу…

Улица Ефремова, 15. Дом А. С. Эфрон.
Вид из сада В. И. Цветаевой. 1972

Улица Ефремова, напротив дома 15. 1972

Воскресенская церковь (тогда склад). 1974

Дом священника напротив Воскресенской церкви. 1974
«Пьесы? Я совсем не авторитет, но… я как-то не совпадаю с этим делом, наверное. Мне даже пьесы Чехова тяжело читать, хотя я Чехова очень люблю. А кого вы там любите?» – «Ну, из последнего, что знаю, Жан Ануй, например». – «Ануй? Да, пожалуй, это интересно. Я смотрела его „Антигону“. И еще вот пьеса его была в „Иностранной литературе“, как же она…» – «„Всё в саду?“» – «Да-да, „Всё в саду“. Хорошая, правда?» – «Да. А еще Пиранделло». – «А его я совсем не знаю. Когда я выросла, мода на него уже прошла, а потом читать мне его как-то не приходилось. Интересно?» – «Очень! В прошлом году приезжала на гастроли итальянская труппа Джорджо Альбертацци и Анны Проклемер, и привозили они спектакль по пьесе Пиранделло „Такая, как ты хочешь“, – я два раза смотрела. Так изумительно все закручивается-закручивается, как пружина, а потом – раз – и выстреливает неожиданно и потрясающе». – «Да, есть такие таланты, умеющие выстраивать. Но я редко хожу в театр и в кино, только уж если на очень стоящее. Недавно мы смотрели в Моссовете „Странную миссис Сэвидж“, мне понравилось. А вы видели?» – «Да». – «Я в юности, примерно в вашем возрасте, очень увлекалась кино. Я знала всех артистов наперечет. Причем знала я их не только по именам, но и кто у кого родственники, и даже какой у кого объем талии – вот до чего дело доходило. И вот был такой фильм, назывался он „Улица без радости“ (у нас он известен как „Безрадостный переулок“. – Е. К.), играли там Грета Гарбо и Вернер Краус. Сюжет очень простой: бедная девочка (Грета Гарбо), у нее мама. На этой улице мясник, он ее соблазняет, а им жить с мамой не на что, ну и так далее, очень бесхитростно. Но вот что: вся русская эмиграция ходила на этот фильм, и только о нем и говорили кругом. А в эмиграции были очень большие умы, очень жаль, что они там оказались, а может быть, и лучше – по крайней мере живы остались. Так вот, эти большие умы только об этом фильме и говорили, причем говорили не о том, хорошо это или плохо, а о том, как это хорошо! Меня тогда в кино еще не брали, из высших соображений, конечно, и потом, мы всегда жили бедно, но на этот фильм меня повели. Мы смотрели его несколько раз. И моя мама им восхищалась, и не просто – моя мама, а Марина Цветаева, которую на мякине провести было не так-то просто… И вот недавно была я у кого-то из знакомых, и по телевизору показывали отрывки из старых фильмов, в том числе из этой самой „Улицы без радости“. И я просто ужаснулась. Понимаете, я почувствовала дыхание вечности. Понимаете, это было… Грета Гарбо, плоская как доска и с такими вот жестами, этот мясник с приклеенными усами, который вот так вращал глазами… Чем же тут восхищались все те люди? На моей памяти произошло такое превращение. И это было страшно. Вот почему я вам говорю, что зрелища принадлежат только своему времени. Через двадцать-тридцать лет ничего от всего этого не останется».
Про «дыхание вечности» я хотела привести пример, контраргумент, но тогда промолчала, ибо в первый визит не чувствовала себя свободно. Я только что видела Аспасию Папатанасиу. Она одна выходила в Зале Чайковского в освещенный круг на авансцене и исполняла монологи Антигоны, Федры, Электры, Ифигении. Одна, без хора, без музыкальных пауз, без каких-либо атрибутов. Фигура, как на барельефах, в струящихся складках пеплоса; воздетые руки и голос – слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи. Вот это было дыхание вечности. Через две с половиной тысячи лет.
Еще, конечно, о Цветаевой говорили. Ариадна Сергеевна спрашивала, что я читала, и я перечисляла освоенные выпуски «Дня поэзии», «Литературной Армении», «Прометея», «Литературной России», «Литературной Грузии» и «Простора».
Тут дверь тихонько заскрипела – и с веранды вошла Ада Александровна со свернутым одеялом под мышкой и подушкой в руке.
Ариадна Сергеевна пошла ставить чайник, Ада Александровна принесла мне тапочки и начала задавать биографические вопросы. Ариадна Сергеевна, подойдя к столу за папиросами, усмехнулась: «Бедная Лена второе интервью дает».
Перед отъездом из Поленова я еще раз побывала у Ариадны Сергеевны, а в сентябре приехала из Москвы рассказать про институт, в который я наконец поступила.
3 января 1970 года. Билеты в Большой театр в ту пору достать было трудно. Ариадна Сергеевна как-то упомянула, что ей хотелось бы посмотреть «Щелкунчика». Его давали всегда в новогодние каникулы. Константин Михайлович Воскобойников, управляющий делами Большого театра, был очень милым человеком и сразу откликнулся на мою просьбу, тут же позвонив по телефону и заказав два билета. Утром я привезла Ариадне Сергеевне билеты в третий ряд партера, а сама пошла на спектакль, как мы всегда ходили, по пропуску, располагаясь «на гербе». За гербом, венчавшим центральную ложу театра, было обширное пространство, где свободно размещались три-четыре человека (стоя, конечно).
На обратном пути в метро Ариадна Сергеевна говорила: «В этом спектакле хорошо то, что он классичен. Я давно хотела посмотреть классический балет. Я видела „Каменный цветок“, он мне не понравился. Не понравились пестрота декораций, костюмов, современность рисунка танца. А это – классицизм. И даже, знаешь, немножечко Французская революция, когда уже не XVIII век, но еще и не XIX-й. И вообще я очень люблю эту сказку, хотя балет почти и не по сказке. Раньше это была настольная книга каждого детства. Мастер кукол там назывался Магистр Чернилка, и мама очень возмущалась этим и говорила, что не Чернилка, а Magister Tinte – Чернильная Душа.
И в этом спектакле есть душа. Вот мы недавно были на концерте ансамбля Моисеева. Они умеют всё, что умеют эти, если не больше, техника потрясающая. Но того, что у этих, – нет. При блестящей, сногсшибательной технике – ничего для души. А здесь… душа, как пламя свечи…
Около нас сидели две девочки. Родители их посадили и ушли, а в антракте вернулись, и девочки их спрашивали: „А этот дяденька – кто? А эта тетенька – чего?“ Ну, думаю, если уж пошли „дяденьки“ и „тетеньки“, дело плохо, балет ведь такое условное искусство. А сказку они, конечно, не знают.
А я, когда возвратилась из всех Сибирей, на Кузнецком Мосту купила себе эту сказку – вот такая большая книжка с картинками на немецком языке».
Потом, в этом сезоне или в следующем, с помощью того же Константина Михайловича Воскобойникова, удалось достать билеты на балеты «Спартак» и «Легенда о любви». Записей об этом в моем подсобном хозяйстве не обнаружилось. Жалко, потому что сейчас они стали бы мне бесценным подарком. Я обожала «Спартак», весь спектакль, а особенно вторую главную пару – Красса и Эгину (Мариса Лиепу и Нину Тимофееву), их фотография висела у моего рабочего места в машбюро. Но впечатление Ариадны Сергеевны о «Легенде о любви» я помню, может быть, потому, что репутация этого балета была непризнанной, он считался мрачным, ставили его в репертуар редко, и я, безумно его любившая, опасалась, что Ариадна Сергеевна примет сторону его неприятелей или останется равнодушной. А она сказала: «Спасибо тебе за этот вечер. Эта вещь доставила мне не просто удовольствие, а радость. Что очень редко бывает». И еще, помню, ей очень понравились декорации и цветовая гамма декораций и костюмов («это дивное сочетание глины и бирюзы») Симона Вирсаладзе.
29 января 1970 года. Приобретя у Людмилы Константиновны письмо Марины Цветаевой к Жене Сомову, я привезла его Ариадне Сергеевне. Было это 18 января.
«Этого Женю хорошо помнят мои тетки, он назывался у них Женя-шахматист. Во время войны, когда эвакуировался весь их дом, они никуда не поехали, потому что уже тогда были пожилыми и больными людьми, и для них сниматься с места было совершенно немыслимо. Рукописи Цветаевой хранились у них, их к ним привез мой брат из Елабуги. Они были в таком обитом железом сундучке. Так вот, когда тетки были совершенно одни в целом доме, и был голод, и холод, и бомбежки, и страшно, к ним приходил этот Женя, которому они были всегда рады. И как раз в это время бомба попала в памятник Тимирязеву у Никитских Ворот, и во всех домах в округе вылетели стекла, и тетки очень боялись, и приходил Женя, который говорил: „В дом, где хранятся рукописи Цветаевой, никогда не попадет бомба. И вы, поскольку вы их храните, не попадете в беду. Вы спасаете их, а они спасают вас“ – так говорил Женя. И, несмотря на всю абсурдность его слов в то время, они невольно верили, и им становилось как-то теплее… А Женя работал в саду „Эрмитаж“, был чернорабочим, и за это его там кормили. Он был очень мягкий, очень добрый, беспомощный и очень странный. У него вдруг появились какие-то пронемецкие настроения, он все говорил, что вот немцы победят и все спасут, а тетки его любили и жалели, и это его убеждение, естественно, огорчало их. А так как он был очень открытым и простодушным, то мог что-то подобное еще где-нибудь говорить, и так его, наверное, и арестовали. В общем, он как-то сгинул, и больше они ничего о нем не слышали».
Май 1970 года. Я ездила в Елабугу на два дня, рассказала Ариадне Сергеевне, со слов кладбищенской сторожихи, что там происходит: якобы из Москвы приезжали, собираются ставить памятник Цветаевой. Ариадна Сергеевна растревожилась и написала Рафаэлю Мустафину, татарскому писателю, который в Казани занимался делами памятника.
«Вообще же, понимаешь, во всем этом судьба. Которая продолжается и после смерти человека. Здесь действует Рок, и ни ты, ни я, ни мы с тобой исправить ничего не можем. Я раньше очень болезненно относилась к этим вещам, а потом поняла, что на все нужно время. Это такая сила!.. А ускорить ничего нельзя. Эти варианты разнообразных монументов, вся эта возня – не Цветаева. Она живет в своих книгах, слава Богу! Так что я этим перестала интересоваться, пусть делают, что хотят, все это суета. И потом, страна, которая такого человека загубила и потеряла место, где он похоронен, недостойна ставить никакие памятники. Знаешь, я иногда думаю, что она этого не хочет. Я человек совершенно не склонный к мистицизму, но я знаю, что она может во все это вмешаться. Очень часто многие вещи не получаются, потому что она этого не хочет. А Елабуга к ней, живой, никакого отношения не имеет».
17 сентября 1970 года. На краю Воскресенской горки в кустах сирени стояла скамейка, вид оттуда был на Оку до ее поворота, на тарусский берег до каменоломни, на поленовский луг. В полнолуние сидим на этой скамейке и смотрим на луну – на небе и в Оке. «А знаешь, я в детстве на луну во сне вставала. Мама даже ставила у моей кровати таз с водой, чтобы я, встав, проснулась».
6 декабря 1970 года. «Смотри, я нарисовала молодых родителей. Хочешь, тебе подарю?» Это был рисунок на плохой желтой бумаге – на такой Ариадна Сергеевна писала свои переводы, – шариковой ручкой, на обороте перевода «Тайных слияний» Теофиля Готье.
5 января 1971 года. Мне приснились слова Ариадны Сергеевны: «Только в нашем сознании разные эпохи и герои разных времен могут встретиться друг с другом».
Март 1971 года. У Ариадны Сергеевны нашествие «цветаеведов», двое приехали на ограниченный срок, поэтому принимает их по очереди, но ежедневно, – и очень устает.
«Я мучаюсь сомнениями оттого, что не знаю, как же тут быть. Я боюсь ошибиться, а здесь ошибаться нельзя. Но я чувствую, что сейчас трачу свое время и силы, то есть свою жизнь, – на чужую карьеру.

Марина Цветаева и Сергей Эфрон.
Рисунок Ариадны Эфрон. 1970
С одной стороны, если они сами не видят, что написано, так, может, не про них и писано? А может быть, именно и нужно все объяснять, всем посредственностям, ибо они и движут прогресс? Потому что ведь гений опережает эпоху – и стоит там, ее дожидаясь. Ведь земля завертелась не тогда, когда это было впервые сказано, а когда это распространилось в общественном мнении, только тогда! И Христос только потому Христос, что за ним пошли христиане…»
1 октября 1973 года. Ариадна Сергеевна работает над второй частью воспоминаний (Страницы былого // Звезда. 1975. № 6).
«Сама не верю, как я работала у теток, в темной этой кладовке, у теток, у которых вечно был народ… А сейчас я нигде места себе не нахожу. И очень устаю от всего. Или просто износ не по возрасту, потому что я знаю многих старичков и старушек, моих ровесников, которые работают себе спокойненько. И потом, переводить мне надоело до смерти, просто осточертел сам этот процесс, а свое писать – так ничего же нельзя писать! И еще я все время осознаю несоразмерность того, о чем пишу, своему собственному явлению. Сказать ничего нельзя – в этом весь ужас этой биографии. Значит, я должна писать себе в стол о том, как это было на самом деле. А для этого журнального варианта я должна создавать какой-то эфемерный образ, вне биографических обстоятельств.
Я ничего не могу сказать о работе своего отца. Написать, что Цветаева была женой советского разведчика, нельзя, потому что этого советского разведчика расстреляли не японцы, как Зорге, а советские, и этого они простить не могут – кому? – да ему! да мне…
И поэтому, имея договор в кармане, я не пою и не пляшу, а я в отчаянии, потому что не знаю, как писать, обходя все это».
* * *
Про лагерь Ариадна Сергеевна вспоминала очень часто, едва ли не ежедневно, иногда рассказывая законченные новеллы, а часто просто к слову.
Вот звучит по радио песня «Дан приказ ему на запад…» – Ариадна Сергеевна говорит: «А в лагере эту песню пели так:
Дан приказ ему в Таганку,
Ей в Бутырскую тюрьму,
Уходили арестанты
На этап в Караганду.
Уходили, расставались,
Покидали милый край.
Ты мне что-нибудь, родная,
На прощанье пожелай.
А родная отвечала: —
Я желаю всей душой,
Если лагерь, то недальний,
Если срок, то небольшой».
Однажды в поисках «Прибоя» – папирос, которые курила Ариадна Сергеевна и которые временами исчезали из продажи, – я увидала маленькие пачки в коричневой бумаге, как кубики, это оказалась махорка. Так и написано было. Встретить наяву то, о чем я только читала, было удивительно, и я, конечно, пару кубиков купила.
«О, махорочка!» – сказала Ариадна Сергеевна, развернула, рассмотрела, тут же оторвала кусок газетного листа и быстро, ловко скрутила самокрутку, козью ножку. Но курить не смогли – ни она, ни я – этот слишком крепкий табак.
Еще из лагерного фольклора она знала песню, которую я сразу выучила, и однажды в гостях у тарусских соседей мы дуэтом ее исполнили, к великому ужасу хозяев. Я до сих пор ее, конечно, помню.
Дайте-дайте мне стакан водки,
Я пьяна напьюся.
Приведите ко мне соперницу,
Я с ней подеруся!
Я соперницу зарежу,
Подколодную змею,
А сама я, молодая,
В Сибирь-каторгу пойду.
Я в Сибирь дорог не знаю,
Конвоиры поведут.
Сброют волос мой кучерявый,
Каторжанкою назовут.
А в Сибири тоже люди,
Те же самые друзья.
Проведу я с ними времечко,
Свои лучшие года.
* * *
Осень 1970 года прошла у меня в увлечении «Философией общего дела» Н. Ф. Федорова. В Ленинской библиотеке я читала его харбинские издания и по этой же стезе попала на выставку Василия Чекрыгина. С сильнейшим впечатлением от этих угольных листов и с маленьким каталогом выставки я пришла к Ариадне Сергеевне. Взглянув на страницы каталога, она попросила оставить его. Возвращала, листая страницы и приговаривая: «Удивительно! Вот тела, тела… как „Страшный суд“ Микеланджело, но совсем не то… и веришь в их воскрешение. И еще удивительно, что в то время, когда были всякие там кубисты, лучисты, футуристы, не увлечься формализмом было невозможно. А у него – ничего подобного, такой, я бы сказала, духовный реализм. И каталог этот сделан с такой любовью!»
В мае 2021 года могилу Василия Чекрыгина, погибшего под электричкой близ станции Мамонтовская 3 июня 1922-го, в двадцать пять лет, обнаружил в лесу священник подмосковного Пушкино отец Андрей Дударев.
Но рассказать об этом мне было некому.
Таруса, которую я застала, кроме наличной прелести, была еще осенена рассказами Ариадны Сергеевны, которая жила там круглый год в конце 1950-х – начале 1960-х, когда еще стоял на территории дома отдыха старый цветаевский дом, дача «Песочная», которую Иван Владимирович Цветаев снимал у города; когда на крыльце своего дома сидела Валерия Ивановна Цветаева и смотрела на старую березу над обрывом к Оке, когда Михаил Михайлович Мелентьев устраивал у себя в доме музыкальные вечера, а Надежда Васильевна Крандиевская показывала гипсовый бюст молодой Марины Цветаевой и потом подарила его Ариадне Сергеевне; когда Святослав Рихтер мечтал поселиться в этих местах и строил себе дачу в Егнышевке; когда можно было нанять лодку и уехать на целый день в Велегож.
Никого и ничего из этого я не застала, цветаевский дом снесли в 1965 году, Рихтер свою дачу забросил, так и не пожив в ней, а те тарусяне умерли и ожили для меня в рассказах Ариадны Сергеевны.
Она так рассказала однажды о М. М. Мелентьеве и его «Книге о Володе», что много лет спустя я в архиве нашла эту рукопись (переплетенную машинопись) и мечтала издать. Но руки не дошли. Теперь, слава Богу, она издана.
С В. И. Цветаевой Ариадна Сергеевна, к сожалению, прекратила общение из-за какого-то недоразумения, но рассказывала о ней с неизменным восхищением перед чуждой породой, непонятной, но такой органичной: «А какая она была дворянка, до кончиков ногтей! Она всю жизнь не могла запомнить, что в семнадцатом году произошла какая-то заварушка, забывала, понимаешь? Всех баб и мужиков звала на „ты“, „дура“ говорила прямо в лицо. Когда Ада Александровна, начиная строить этот наш дом, первое время недолго жила у нее, она сказала: „Ада, из чего же это вы дали напиться плотнику?“ – „Из чашки“. – „Ну, из чашек мы сами пьем. А для людей – вот эта банка“. „Для людей“, представляешь!»
А прижизненный портрет юной Марины Цветаевой работы юной Дюны Крандиевской в Москве стоял на книжном шкафу Ариадны Сергеевны. На книжном шкафу с архивом.
Про теперешнюю Тарусу я знаю по рассказам добрых людей, но вновь посетить те места душа отказывается. Потому что для меня она – Греческая церковь.
Когда-нибудь, когда не станет нас,
точнее – после нас, на нашем месте
возникнет тоже что-нибудь такое,
чему любой, кто знал нас, ужаснется.
Но знавших нас не будет слишком много2.
* * *
На одной из моих фотографий из-за плеча Ариадны Сергеевны смотрит кошка Шуша.

Ариадна Сергеевна Эфрон с Шушей.
Таруса, 1972
«Моя голубая кошка», говорила Ариадна Сергеевна про нее. Окрас у нее был сизо-голубиный, а глаза ярко-желтые. Шуша умерла в ноябре 1974 года. Слегла она еще в Тарусе, в Москву Ариадна Сергеевна перевезла ее не в корзинке, как всегда, а лежащей у нее на коленях. Первое время кошка еще вставала, спрыгивала с топчана, шла на кухню, пила воду. А потом лежала на боку на свернутой вчетверо синей толстой шали, которую Марина Цветаева упоминает в письмах к Ариадне Сергеевне в лагерь («синяя испанская шаль с бахромой»). А мы рядом, за столом, занимались архивом, готовя к передаче в ЦГАЛИ его первую порцию. Ариадна Сергеевна подходила, склонялась, а однажды выпрямилась и сказала мне: «Все, не дышит».
Вечером я увезла Шушу в обувной коробке, в которую, завернув в платок, уложила ее Ариадна Сергеевна, и под покровом ночной темноты похоронила в тихом дворе тогда еще тихой Большой Марьинской улицы.
«Понимаешь, милый, сказать спасибо язык не поворачивается. Но ты повела себя как настоящая Шушина мама и моя настоящая дочка».
* * *
Записи мои почти истощились из-за событийности собственной жизни. Летом 1973 года я была на двухмесячной практике на Каме, в городе Сарапуле. Мама получила квартиру, и надо было разорять весь старый уклад Столешникова переулка и перевозить скарб на новое место, а в будущем году предстояло окончание института – защита диплома и госэкзамены.
Но память, когда я разворошила свои блокноты и тетрадки, ожила, и мой сегодняшний день переселился в те времена, когда эсхатологическое ускорение еще не накрыло нас и на все хватало времени – и на четырехчасовую, в один конец, дорогу до Тарусы, и на послеобеденные кроссворды в «Вечерке» («Подставка под фотоаппарат?» – «Треножник». – «Это у пифии…»), и на неспешные рассказы Ариадны Сергеевны.

Елена Коркина. Таруса, 1973.
Фотография Л. Н. Падун-Лукьяновой
Сейчас, прощаясь со своими блокнотами, я благодарна той девушке в черном сатиновом платье с большими цветами, которую я совсем не помню, за то, что в своей бурной, волнуемой многими увлечениями молодой жизни она нашла время записать истории, рассказанные ей, и сохранить этих людей на добрую и долгую память. Увы, не всех. В перечне рассказов под номером три вижу следующую запись: «Женя и Вильма. Лагерь в Коми АССР. Пропуск за зону у Жени. Предложение „кума“. Спиритизм. Вильма: „Когда я освобожусь?“, блюдечко: „Никогда“. Свердловск. Жанна д’Арк была такая». Канва для памяти. Но рассказ не записан. И так безумно жаль мне сейчас этих безвозвратно пропавших Женю и Вильму.
Однажды попалась мне старая книжка, кто-то из соседей отдал, – «Черная магия». Это оказалась такая хрестоматия по мракобесию – и астрология, и гадания всеми способами, и заговоры, и привороты, и хиромантия. В то время подобные сведения были труднодоступны, и я, в увлечении, конечно, рассказала про книжку Ариадне Сергеевне. Она попросила принести посмотреть: «Мама всем этим интересовалась».
Возвращая ее, Ариадна Сергеевна вдруг сказала: «А покажи мне свою руку, я немного понимаю в этом. – Всматривалась, поворачивая мою ладонь к свету, и отпустила: – Знаешь, очень похоже на мои линии… А значит – ничего хорошего».
С одной стороны, да, а с другой – как посмотришь с холодным вниманьем вокруг: мы провели жизнь в хорошем обществе, а значит – слава Богу за все.

Bepul matn qismi tugad.