Kitobni o'qish: «Крыси-мыси. История о похищенных жизнях»

© Клишина Е., текст, 2025

© Магонова Л., ил., 2025

© ООО «Феникс», оформление, 2025

Глава 1
1989 год

Он проснулся оттого, что вокруг него плавал – то появлялся, то исчезал – какой-то огонёк и доносился еле слышный невнятный бубнёж. Он плохо помнил, что произошло прошлой ночью, но ноги сами принесли… Конечно, в бабкин дом. Бабка! Вот кто гундосит над самым ухом – и без её кряхтения противно.

– За гранью скрываю, под воду опускаю, в землю прячу… – доносился глухой бабкин голос.

Он шевельнулся, и это не укрылось от бабкиного слуха.

– Дебил, – выстрелила в него словом бабка и продолжила: – Что сотворено, от глаз чужих сокрыто, от происков врагов спрятано. Никому той воды не переплыть, того воздуха не перелететь…

Показалась её сгорбленная спина, в руках бабка держала горящую свечку.

– И не вздыхай тут, ирод. Вздыхает он…

Он лежал, застыв в том оцепенении, которое бывает, когда надолго уснул в неудобной позе: всё болит, лежать дальше невозможно, но и распрямиться тоже, так как каждое движение приносит только новые болезненные ощущения. Голова раскалывалась, во рту словно кошки нагадили. Но если он у бабки, значит, пришёл к ней чуть тёпленький, наверное, перевалился через порог и ушёл в отключку. А ноги к бабке сами принесли, ну потому что бабка – это бабка: нервы потреплет, но опохмела даст и из дому не выставит. Он и раньше всегда к ней приходил, если что. А если ругает, то произошло что-то нехорошее и он в этом виноват.

– Закрываю глаза врагам его на все дела его, – бубнила бабка, – покров кладу непроглядный. Аминь.

Бабка погасила свечку и наклонилась к нему:

– Сучонок ты безмозглый. Не тебе помогаю – себе помогаю, запомни. Кровь у нас с тобой одна, кто кровь свою предаст, тому работы не будет. Отлежишься – и иди, чтобы глаза мои тебя не видели. Сам ни в чём не признавайся, если спрашивать будут. Тогда и не узнает никто. Говнюк, прости меня господи.

Да что она вообще несёт? Какой это работы у неё не будет? Будет, ещё как будет. Знает он, чем бабка занимается. Пока дуры в деревне не переведутся, у неё той работы будет не переделать вовек.

– В последний раз тебе помогаю, – прошамкала бабка. – Пока на тебя кто-то не укажет, никто не узнает, что на тебе отвод есть. Кто знает, сколько уж ты сам продержишься…

Последнее слово бабка произнесла наполовину беззубым ртом как «продёрзисся».

– А лучше кончай тут блукать, хватит самогонку халкать. Хорошо, что заявление в институт подал. Сдавай экзамены и живи как человек. Не мелькай здесь. Отвод отводом, но ты и сам сиди, как мыши под веником.

Бабка произнесла «мыши» как «мыси». Зубы все уже съела, а ещё кого-то строит из себя. Он мысленно послал бабку куда подальше. Ох уж эти её вечные присказки, эти нравоучения… Сама как пень дремучая, живёт всю жизнь в деревне безвылазно, а туда же: институт, город, учись…

Хотя… Может, она и права, теперь подальше надо от всей этой… Что там вообще случилось-то? Так голова трещит, что-то помнит, что-то не помнит.

Сколько он себя знал, с самого детства ноги в минуты любой горести сами приносили его к бабке. Бабка была ему неродная. Своих детей у неё не было, но был брат. Сын бабкиного брата стал его отцом, точнее, заделал матери ребёнка и свалил куда-то искать лучшей жизни. Бабка мать сильно не привечала, но с ребёнком на первых порах помогла. А потом, когда он подрос, наказала ему безо всякого стеснения к ней в дом приходить «случись что» – прямо так и сказала. Он и приходил. Отъедался, отсыпался, отмывался после драк с одноклассниками, нёс бабке свою детскую печаль. Не раз замечал, как бабка уходила за занавеску, якобы за гостинцем, а сама там пошуршит-пошепчет, а потом говорит: «Ну, иди себе, не рассиживайся», выносит ему какую-нибудь «дунькину радость» – самые дешёвые карамельки из сельпо – и выпроваживает. Он уходил, и на душе как-то полегче становилось, и как бы бабкин пригляд за собой чувствовал – мол, отца нету, но есть бабка, стоит и за ним какая-то сила, хотя бы и бабкина, не очень ему понятная. Бабку в деревне уважительно побаивались: за спиной старались не обсуждать, в гости особо не звали, по-соседски не привечали, если она проходила рядом, то замолкали. Но если что было надо, тайком шли к ней, неся подношение – деньги или продукты. После похода к бабке его несколько дней никто не трогал и не задирал, словно отшептало всех недругов.

– Только ты не думай, что дёшево отделался, – сказала в этот раз бабка напоследок. – За такое дорого берут. У меня детей нет, и у тебя не будет.

«Какие на хрен дети, кому они вообще сдались, – мучительно думал он. – Отстань уже, карга».

– Уйди с глаз моих, – велела бабка.

И он ушёл. Уполз, утащился еле живой, унёс ноги.

Глава 2
2023 год

Надо ли говорить, что самые плохие вещи в жизни всегда происходят в самое неподходящее время? Думаю, это и так все знают. Почему эта история не могла случиться в прошлом году или в следующем? Почему всему этому в моей жизни нужно было произойти именно сейчас?

Разговор был очень странным. Я понимала, что мне говорят, и не понимала. Я хотела кричать и не могла. Я должна была их возненавидеть, но ясно видела, что в этом нет никакого смысла.

Мать усадила меня за кухонный стол и сказала:

– Ань. В общем, так получилось. Прости меня, я виновата, это я не следила за всем этим.

«Та-а-ак, – подумала я. – Только не говори мне, что вы разводитесь. Только не сейчас…»

– Нам надо съехать с квартиры, – шмыгая носом, произнесла мать. Пальцы её сами собой сворачивали в трубочку край большой пластиковой салфетки – такой подставки под тарелки, которая всегда лежала на столе. Сворачивали и разворачивали. Потом опять сворачивали, опять разворачивали.

– В смысле? – уставилась я на неё.

– Мы оба очень виноваты перед тобой, – глаза матери наполнились слезами. – Тебе и так сейчас нелегко со всеми этими экзаменами…

Да уж. Целых два года я только и слышала от неё: «Наша цель – бюджет, наша цель – бюджет».

– Подожди, почему съехать? Зачем? Это же наша квартира!

– Не совсем так, – замялась мать. – Ещё немного и стала бы нашей… Год-два.

И в этот самый момент выяснилось, что квартира была куплена сто тыщ лет назад в ипотеку, я даже не знала об этом, ещё совсем маленькая была. Я часто слышала от родителей: «Надо по кредиту платить», «Ты не забыл про кредит?». Но я думала, мало ли какой у них кредит: машину покупали, ремонты делали, один раз даже на море съездили. Я ничего у них особо не просила, поэтому мне особо ни в чём и не отказывали, ссылаясь на то, что «у нас ипотека». Странно, да? Как будто я всю жизнь буду маленькой, и в некоторые вещи меня лучше не посвящать.

И теперь выясняется, что отец последние несколько месяцев неизвестно куда спускал все деньги, а по ипотеке не платил. И теперь банк просит нас с вещами на выход. То есть выставил на торги нашу хату, возвращает нам какую-то не слишком большую сумму, потому что какую-то, довольно немалую часть кредита мы всё-таки выплатили. Стало об этом известно примерно месяц назад.

Так как меня последнее время почти весь день не было дома (школа, допы, репетиторы и просто пожить жизнью обычного подростка), то все родительские разборки по этому поводу прошли мимо. В один прекрасный день отец собрался и уехал – мне сказали, что на вахту на три месяца. Мать начала постепенно продавать мебель и бытовую технику, кроме самого необходимого. Теперь я понимаю почему: тащить всё это за собой некуда. А я-то думала: ну мало ли, к ремонту готовится, избавляется от старья, она вообще последнее время была какая-то странная, будто пришибленная. Теперь ясно, что с ней.

На те деньги, которые вернул банк, она решила купить домик в деревне. Ну как деревня… Что-то среднее между деревней и дачным посёлком: довольно близко от города, даже маршрутки ходят круглый год, но коренных жителей становится там всё меньше, а дачников – всё больше. В общем, это вроде как ещё не самый плохой вариант. В городе этих денег хватало только на самую паршивую гостинку. Поэтому она и решила, что лучше в деревню на свежий воздух, чем к алкашам в трущобы на выселках.

– Охренеть! – еле выдохнула я, услышав всё это. У меня сразу как будто дыхание перехватило. Вот говорят, что земля уходит из-под ног, именно это я сейчас и ощущала. – И когда ты узнала, ты решила со мной до последнего об этом не говорить?!

Мать, значит, хочет жить в колхозе. Отец свалил в неизвестном направлении. Мать ещё сказала, что ему спасибо вымолвить нужно за то, что деньги, которые вернул банк, делить не стал: тогда бы вообще неизвестно куда идти пришлось. Да уж, спасибо, молодец, просто смылся. А обо мне хоть кто-нибудь подумал? У меня экзамены на носу! И как мне их теперь сдавать?

Разговор этот был в конце апреля, до экзаменов чуть больше месяца. Ситуация просто супер. Отвал башки. Дно как оно есть. Самое-пресамое днище. Что в данный момент может быть ещё хуже? Не могу вспомнить. Наверное, только умереть. Такая подстава…

– Репетиторов я тоже больше оплачивать не смогу, – виновато произнесла мать. – Несколько занятий ещё оплачено. Да и сколько уж тут осталось…

Да хоть сколько! Тут каждое слово, каждая буковка – всё в кассу, как говорится. Любой часик онлайн. Она сама ведь просила, чтобы я готовилась как следует, вот я и готовлюсь! Я забила на всю свою остальную жизнь, только чтобы «бюджет», чтобы в расходы их не ввергать: «мы не потянем», «не хотелось бы брать ещё один кредит». А вы что сделали?! Как могли так со мной поступить?

– Может, другую специальность выберешь? Ну, такую, на которую точно будет подано меньше заявлений…

Ага, щас. Все экзамены выбраны уже сто лет назад, я не буду сейчас метаться!

– Тогда ты точно поступишь, – мать вытирала сложенной бумажной салфеткой глаза и нос, которые уже были совсем красные. – Прописка у тебя будет деревенская, тебе дадут место в общежитии. Если в доме будет нормально с печью, я на зиму там останусь. Если нет, сниму студию в городе… Пусть не вместе, но всё равно рядом.

Голос у матери был такой… выплаканный, стёртый, словно вся его сила слезами вышла. У меня у самой крик комом застыл в горле. Какого хрена? Как он так мог? Как такое вообще возможно? Почему именно сейчас? Почему всё так неожиданно, и я ощущаю это как что-то очень и очень болезненное?

– А я? – спросила я. – Мне-то как быть?

В самом деле – как? Сейчас ещё момент такой, что ни перевестись, ни уйти из школы. Я столько пахала на эти экзамены…

– Если ты найдёшь какой-нибудь способ, я с ним соглашусь, – прошептала мать, отводя взгляд в сторону.

– Какой ещё способ? – не поняла я.

– Не знаю, например, пожить у подружки, хотя бы на время экзаменов. Или у парня, у тебя ведь есть парень? – с надеждой спросила мать. – С кем-то же ты проводишь время?

Она совсем сдурела, пургу какую-то несёт. Какие парни? Какая подруга, точнее, родители какой подруги меня сейчас к себе пустят на такой срок?

– Тебе уже восемнадцать, – продолжила мать. – Чисто юридически ты можешь жить уже где угодно: никто по этому поводу слова не скажет. Я сама себе не верю, что эти слова говорю. Я пыталась говорить с твоей классной. Я даже деньги ей предлагала, чтобы ты пожила у неё это время…

Чего? Я – у классной?!

– Но у неё однушка, муж и маленький ребёнок.

Так, ход её мыслей примерно понятен. И что остаётся? Ездить каждое утро в школу из какого-то СНТ «Жопа мира»? Офигеть вариант. Зашибись. Приплыла Аня. Я просто прекрасно сдам экзамены, вообще на медаль, дайте две.

– И что? – спросила я пересохшими губами. Внутри всё клокотало, грозилось взорваться, одновременно сжималось в комок, и умирало что-то по маленькому-маленькому кусочку каждую секунду. Нет, я понимаю, что у них так вот хреново вышло, но мне что делать?

– Банку надо отдать ключи после всех майских праздников, – устало произнесла мать. – Хотели забрать их на этой неделе, но я попросила дать нам хоть немного времени на поиск жилья и переезд.

– Слушай, а не варик снять нам на эту пару месяцев какую-нибудь комнату? Я сдаю экзамены, получаю аттестат, и мы едем к бабушке с дедушкой? – подкинула я ей идею. Ну вдруг она сама не догадалась.

– Нет, это не вариант, ты сама понимаешь. Вузов там нет, тебе всё равно надо где-то учиться. А я не хочу остаток своей жизни выслушивать, какая я никчёмная, с каким козлом связалась, что ей всё сразу было понятно, что она меня предупреждала об этом и всегда знала о том, что рано или поздно я к ней приползу с голой задницей… Я уже думала и об этом: могу ли я свою последнюю гордость засунуть куда подальше и всё это терпеть? Но… Странно так, казалось бы, что ещё тут остаётся, но вот не могу. Не могу!

Да уж. Какие-то такие слова от своей ба в адрес её дочери, то есть моей матери, даже я слышала. Если бы передо мной маячила подобная перспектива, то я бы тоже от такого отказалась.

– Нет, она звала, предлагала, – мать подняла на меня глаза, веки которых были такими красными, что казалось, будто на них совсем нет ресниц. – Но тебе надо оставаться здесь, а я… Я же знаю, чем всё закончится. Сплошными упрёками. Я решила, что я не настолько никчёмная и ещё поборюсь за свою… За нашу с тобой жизнь. Комнату если снять? Не знаю. Денег и так очень мало, съём их только сожрёт. Кредит не дадут: кредитная история теперь подпорчена. За дом этот и так пришлось поторговаться, ну потому что не за что там платить такие деньги. Хозяйка согласилась взять «плазму», она почти новая, норку мою и золото. Больше ничего нет. Чтобы грузчиков нанять, придётся в долг у кого-то просить.

– И? – я всё ждала, когда она скажет, как быть со мной, какое решение принято на мой счёт, мне-то пока никакое на ум не приходит. – Мне-то что делать?

– Может быть, ты поживёшь пока у соседки… – мать боялась поднять на меня глаза.

– Это ещё у какой, на фиг, соседки?!

Господи, какой позор: как сиротке или как бомжихе, мыкаться по углам у соседок.

– У… – мать назвала фамилию самой противной старухи в нашем подъезде, – только она согласилась. Соседи меняются, многие нас не знают, а мы их. А она тут ещё до нас жила.

– Но она же больная какая-то! – выпалила я. – Ты не боишься, что она со мной что-нибудь сделает?

– А у тебя есть какой-то выбор? – спросила мама.

Да что же за день такой сегодня! Неприятные сюрпризы покатились лавиной, я смотрю.

– Я договорилась с ней на время твоих экзаменов. У неё будут лежать твои вещи, учебники. На выходные будешь приезжать ко мне. Время от времени тебя согласны видеть у себя… – и тут мама выдала новый сюрприз, назвав фамилию самой отстойной моей одноклассницы.

Серая мышь, страшила, заучка, ботанка, нищебродка и при всём при этом корона до небес, потому что вот она точно идёт на медаль и, считай уже, поступила… Нищебродка. Я подумала так о ней и осеклась. Получается, теперь я даже хуже её, у неё хотя бы свой дом есть. А у меня сарай в «Жопе мира». И «прекрасный» по своему разнообразию выбор – жить с той, которую ты в школе в упор не видишь, а если видишь, то на другую сторону коридора переходишь. Или с какой-то чужой полоумной бабкой в её единственной комнате.

– Она нормальная, – сказала мать, уж не знаю, о ком именно, видимо о бабке всё-таки, откуда ей про нашу страшилу знать. – Просто своеобразная. Ты не помнишь, ты маленькая была, но она иногда даже соглашалась с тобой посидеть.

Я вообще этого ничего не помню, никаких чужих старух возле своей колыбели, пусть не придумывает.

– Сидела-сидела, – заверила мать. – Испуг тебе заговаривала.

Чего она делала? Испуг заговаривала? И ты, мама, верила в это? Ладно, не про бабку сейчас.

– Ну а если я буду жить с тобой… Ну там, где ты дом купила, – с последней надеждой спросила я.

– Тогда тебе придётся вставать в половине пятого, – ответила мама, – чтобы успевать к восьми в школу, а потом в институт.

За-ши-бись, Аня. Джекпот.

– В общем, до десятого мая мы здесь. Я начинаю постепенно перевозить вещи. На первых майских выходных буду перевозить остальное. Может быть, уговорю кого-нибудь из знакомых с машиной. На работе дни между праздниками возьму в счёт отпуска. И все дни до десятого я буду там: уборка, помывка, побелка-покраска, хлам на участке надо разгрести и вывезти, что-то решить со светом и горячей водой. Помощи твоей не прошу, но если поможешь хоть чуть-чуть, буду очень тебе благодарна.

– Там хоть интернет есть? – спросила я, вообще уже ни на что не надеясь. Потому что с интернетом можно решать варианты экзаменов в любой точке мира.

– Ну такой, на пригорке, – ответила мать виновато.

Блин. И тут не повезло.

Козлячья его рожа. Нельзя так про отца, но других слов для него в тот момент у меня не было. У всех будут шашлыки на майские праздники, а я буду обустраивать своё новое уютное днище. Родители, конечно, тот ещё подарок сделали мне в честь окончания школы, спасибо. Но я же не предатель, как папочка. Она же мать мне, а не чужая тётка, которой можно сказать: «Ну и вали ты в свою деревню и сама там как-нибудь наводи свой порядок: тебе там жить, а не мне».

Когда рушится мир, надо уцепиться хоть за кого-то. А сейчас с нами происходит именно это. Уцепиться мне, уцепиться ей. Мы сейчас как два скайдайвера в свободном падении: держим друг друга за руки и несёмся к земле на бешеной скорости. Если отпустим друг друга, нас разнесёт в разные стороны. Если у одной из нас откажет парашют и она погибнет, а другая приземлится, то как сможет жить дальше? Если мы будем держать друг друга, то есть чисто статистическая вероятность, что оба парашюта в один миг не откажут. Один из двух точно раскроется и вытянет нас обеих. Надо только крепче держаться вместе.

И я говорю, что помогу ей, сколько смогу. А с экзаменами… Ну, как будет, так и будет. Не к этому я, конечно, последние три года стремилась, но обстоятельства, видимо, не оставляют мне выбора. Я и так больше полагаюсь на везение, чем на себя. Но если ТАК не повезло накануне, то чего ещё можно ждать от самих экзаменов? Самое страшное в этой ситуации, я так понимаю, окончить школу со справкой, это точно билет в никуда. А с аттестатом ещё можно за что-то побороться. Потом, когда всё наладится.

– Ань, – говорит она, – спасибо. Но ты думай лучше о своих экзаменах. Не надо мне помогать. Лучше все эти выходные сиди и занимайся.

Где сидеть? В пустой квартире?

– Перед смертью не надышишься, – мрачно шучу я.

И лучше бы я этого не говорила, потому что мать накрывает кромешная истерика. Мне становится так жалко её. Половина её жизни, семья, весь наш налаженный быт, возможно, и работа – и всё это теперь неизвестно какому стрёмному животному пошло в самый анус. Блин, если бы она год назад так посыпалась передо мной, я бы мысленно велела ей заткнуться и валить к психотерапевту. Но на психотерапевта теперь деньги у нас не скоро появятся.

Я встаю с табуретки, подхожу к ней и неловко пытаюсь обнять сбоку. Она поворачивается и своим мокрым лицом утыкается мне в живот. И я так стою фиг знает сколько и жду, пока мать прорыдается. Держу её. И как будто держу себя. Потому что мне включать протест сейчас или права качать… ну просто не перед кем. Хоть оборись, это ничего не изменит.

Вечером, когда она успокаивается, мы идём к соседке: знакомить меня с нею заново. Она живёт двумя этажами выше, мы редко с ней сталкивались в подъезде, поэтому я помню только её имя – Оня. Я не знаю, что это за имя, наверное, какое-то старинное. Оня и Оня, какое мне дело. Я потом посмотрела в интернете и узнала, что это сокращённо от «Анисья». Странно, почему не Аня? Оня и Аня – так можно мультфильм какой-нибудь совсем детский назвать, про бабку и внучку. Возможно, в этом есть какая-то рифма, типа знака судьбы. Но я уже ни во что хорошее, ни в какие знаки не верю. Ни во что. Лёжа под завалами рухнувшей жизни, можно только надеяться на то, что кто-то услышит твои вопли и тебя спасут. Если не умрёшь раньше. Спасать нас некому. Нужно выбираться самим. Оня так Оня.

Мы переступаем через порог её квартиры и стоим в прихожей. Комната и впрямь одна, обстановка – винтаж из сериалов про советские времена, кусочки из которых я видела, когда была в гостях у бабушки. Пахнет духами какими-то – не старческими, конечно, но и не последняя капсульная коллекция какого-нибудь парфюмерного бренда. В общем, меня не стошнит, если я тут какое-то время перекантуюсь. Но сама идея меня сюда засунуть – ну такое…

Если честно, имя Оня ей совсем не подходит. Оня держит себя и выглядит так, как будто когда-то в далёкой молодости была местной королевой красоты. И сейчас она ходит с прямой, как палка, спиной, высоко вздёрнутой головой, одевается как фанат какого-нибудь низкобюджетного панк-дизайнера. Скорее королева нафталина. Не знаю, на ком-нибудь другом это выглядело бы, может, и круто, но не на старушенции 70+. Я думаю, что у Они вполне может быть где-нибудь на теле татуировка на транслите – Onya – и какие-нибудь пошлые крылышки вокруг. Допустим, на спине, у основания шеи. Бе-е-е, если представить выцветшую татуху на старческой коже в коричневых пятнах и бородавках, аж передёргивает.

Но главная странность не в этом. Местные бабки, Онины ровесницы, наверное, должны были бы буллить её за бунтарские прикиды, за слишком независимый вид и за то, что она не кудахчет с ними о рассаде. Но нет, они заискивают перед нею, называют её Онюшкой. А Оня даже бровью не ведёт. Если бы на меня так реагировали, я бы просто плевала этой жабе вслед и уж точно не называла бы её ласковыми именами.

В общем, мама сказала, что я согласна и проблем со мной не будет. Оня холодно окинула меня взглядом типа «ну-ну, поглядим». Мама поблагодарила – на мой взгляд, слишком горячо и заискивающе, не надо так унижаться, – и мы спустились к себе.

– И чего это она такая вдруг добрая? – спросила я, когда мы вернулись в нашу уже не нашу квартиру. – Она же просто Стервелла де Виль или Миранда Пристли с поправкой на местный климат…

– У Они нет своей семьи.

– И чем же она таким всю жизнь занималась, что на старости лет осталась совсем одна?

– Какая теперь разница, – вздохнула мама.

– Ну так, интересно… – пожимаю я плечами. Должна же я знать, с кем придётся жить под одной крышей.

– В советское время Оня сначала работала демонстратором одежды в местном доме моделей, – нехотя говорит мама. – Ну а вообще, это не наше дело, что у неё было и как.

– То есть моделью? – уточняю я. Вот это поворот, кто бы мог подумать.

– Оня не любит это слово. Потом она сломала ногу, та криво срослась, Оня не смогла ходить по подиуму, но богатый поклонник, какой-то партийный босс и директор завода, помог ей выучиться на конструктора одежды. Потом он умер, Оня не смогла или не захотела ни за кого выйти замуж. В конце восьмидесятых или в начале девяностых Оню сократили и она шила одежду на дому. Когда мы сюда переехали, сначала снимали эту квартиру, я была беременная, надеть нечего. Май был холодный, на меня налезал только плащ-разлетайка, под который приходилось надевать по две кофты, да и те на животе уже не сходились. Оня увидела меня как-то, а через пару дней принесла своё неимоверное пончо – тёплое, шерстяное и невероятно стильное. Покупать куртку на пару недель смысла не имело, поэтому я ходила какое-то время в некоем подобии ковра. В общем, я тогда не заболела только благодаря ей. А когда ты родилась, Оня пришла с подарком. Она принесла отрез ситцевой ткани, спросила, нравится или нет, и унесла его. А потом принесла целых два комплекта для детской кроватки: простынки, наволочки, вот это всё. И всё это Оня делала с абсолютно обычным своим невозмутимым видом. Так что никакая она не Стервелла. Несколько лет мы снимали эту квартиру, потом хозяин решил её продавать, и мы рискнули взять ипотеку. Потому что… ну на самом деле неплохой тут район, соседи, опять же, нормальные.

– А что это за история с испугом? Ну который она заговаривала, – спросила я.

– Ну, я даже не знаю. Ты громко плакала по ночам. Оня однажды пришла, я думала, ругаться на то, что мы ей спать не даём. Попросила дать ей тебя на пару минут, ушла в комнату, закрыла дверь и мгновенно наступила тишина. Я слышала, что в деревнях такое делают. Оня сказала, что просто был испуг, а не грыжа.

Во дела. Так и представляю картинку: злая колдунья склонилась над орущим младенцем, что-то ему такое сказала, и он тут же заткнулся.

– А почему все соседки лебезят перед Оней? – спросила я.

– Потому что Оня раскидывает карты, и к ней идут с разными вопросами. Но стоит только кому-то за глаза сказать о ней что-то плохое, Оня каким-то образом узнаёт об этом и больше этому человеку не гадает.

Отлично. Только я подумала, что надо бы попросить Оню раскинуть карты на экзамены, как тут же обломалась. Я же всю жизнь считаю её полоумной старухой в странных нарядах и буквально недавно произнесла это вслух.

– А ты просила её раскинуть карты? – спросила я.

– Просила.

– И что?

– Она сказала, что мне рано и вообще не надо. Вроде как у меня всё и так хорошо.

– А сейчас ты не хочешь её спросить?

– Не хочу.

– Почему? – продолжала допытываться я, почти зная ответ. – Потому что боишься услышать, что будет дальше?

Мама промолчала и еле заметно кивнула. Даже не кивнула, просто закрыла глаза на секунду.

Вот даже как. Прикольно. То есть я какое-то время поживу с бывшей моделью и практически тарологом, но вряд ли узнаю заранее, как мне выпутаться из всех этих историй: с экзаменами, квартирой, отцом, да и вообще.

– Может быть, мы всё-таки снимем комнату? – ещё раз пытаюсь поторговаться я. – Как я вообще буду с ней в одной комнате, ты как себе это представляешь?

– Я вообще ничего не представляю. Я не в состоянии сейчас что-нибудь представлять. Пожалуйста, не вставай сейчас в позу, очень прошу, – мать задирает подбородок вверх, чтобы слёзы не вылились из глаз. А мне показалось, что она успокоилась, когда рассказывала краткую биографию Они. – Давай спать.

Ну давай.

И мы расходимся по своим комнатам. Пока своим.

Уснуть, конечно, после всего услышанного невозможно. Я держу телефон в руках. Хочу написать отцу, даже открыла в мессенджере контакт с его ником «Папус». Да ну на хрен, не сейчас: убью ведь словами на расстоянии. Лишь бы сам сейчас не написал и не позвонил, пусть держится пока подальше.

Это очень странное чувство – в один миг осознать чужим дом, в котором ты выросла. Эти пустеющие стены словно уже отторгали меня, а мне хотелось так прижаться к ним, как будто сквозь эти далеко не новые обои можно провалиться в прошлое, где нет ни экзаменов, ни выселения, ни предательства. Но я понимаю, что грабительская ипотека была уже тогда и стены всегда были чужими, не своими. Просто я этого тогда не понимала. Когда ты маленькая и у тебя есть дом, ты не думаешь о том, а как это, когда его нет, твой ли он вообще? Он просто твой по умолчанию: где живёшь, там и дом. Но когда ты уже большая и происходит вот такое, в мозгу остаётся одна константа: дома нет. Родители справлялись, справлялись и не справились. Вывозили много лет и вот почти на самом финише не вывезли, потому что один из них накосячил. И теперь я без пяти минут бомж. Мой удел теперь – дачный домик или общага, которую ещё заслужить надо, до которой ещё дожить надо. Чувствую себя обокраденной, обчищенной до нитки или как будто получившей под дых перед самым выходом на сцену, на которой ещё надо петь. Уже звучит твоя фонограмма, а ты корчишься за кулисами и хватаешь ртом воздух. Половину песни как минимум пропустишь и дальше не будешь в слова и ноты попадать.

Я лежала на кровати поверх покрывала прямо в джинсах и рубашке, даже носки не сняла. За стеной были слышны тихие шорохи – сновал кто-то из соседей, наверное. У Они нет семьи, но есть дом, есть карты и наверняка она видит в них своё будущее. Может, поэтому и замуж не выходила, потому что видела, как там всё будет. Например, вот так, как у матери: живёшь, ничего не подозреваешь, а потом тебя кидают, а у тебя уже нет ни сил, ни денег – ничего.

У меня осталась только половинка семьи, дома нет. И будущее просматривается из этой точки очень плохо, вообще никак. Но мы же выберемся, да? Мы же пока не разбились. Когда у меня случались какие-то беды и я ударялась в уныние, мама всегда говорила, что всё можно исправить, кроме смерти. Если человек умирает, то всё. Но ведь и после его смерти тоже можно что-нибудь исправить – если не он, так другие это сделают. А пока живы, и вовсе надо бороться. Но тут новый вопрос: зачем такая жизнь, в которой тебя могут подставить в самый неподходящий момент? И кто? Самый близкий человек…

На этих мыслях накрыло и меня. Почему всё так? Я перевернулась на живот, уткнулась в подушку, и ком крика вышел из меня вместе со слезами.

Глава 3
Начало 1990-х

Он убедился в том, что бабкин отвод работает. Нет, сначала подумал, что бабка его обманула и теперь всё пропало. Но девку эту никто не искал месяца полтора. А спохватились, вспомнив про него, и вовсе через год, когда нашли её тело. Была осень, уже вовсю шли лекции в институте. Его забрали прямо с пары: не поленились, приехали, не стали караулить возле общаги или учебного корпуса. Наручники надели при всех, кто был в аудитории. Повезли в район. По пути один из ментов проговорился, что не то что всех его друзей, с которыми он в тот вечер куролесил, но и вообще всех парней примерно его возраста со всей деревни тоже собрали для дознания. Кто-нибудь из них уж точно заговорит, и тогда менты узнают, что с этой приезжей девкой сделалось. Пока везли, в голове горели слова бабки, как раскалённая вольфрамовая нитка в лампочке: «Только ты сам ни в чём не признавайся. Тогда и не узнает никто».

Прошлым летом, когда всё случилось, он съездил в город, подал документы в аграрный, сдал вступительные экзамены. Велели ждать, когда вывесят списки на зачисление. Ждать надо было неделю или больше, он решил не терять времени в городе, всё равно жить негде, и вернулся в деревню, чтобы погулять как следует с друзьями, потому что все они скоро уезжали кто куда, в основном в другие города на учёбу или к родственникам устраиваться на работу.

Кто из них склеил эту девку, он уже плохо помнил: куда-то шли, увидели, позвали за компанию, она пошла. Девка была не местная, приехала на каникулы к деду с бабкой, подруг ещё не завела, а они пообещали её со всеми местными девахами перезнакомить. Поршень позвал всех к себе, сказал, что у родителей с прошлого года осталось много домашнего вина – так сказать, за знакомство. Выпили. Куст позвал всех кататься на мотоцикле. Девка сказала, что пойдёт домой. Он вызвался проводить – показалось, что девка на него томно смотрит, так чего бы не попробовать с нею что-то поинтереснее? Девушки всё равно нет, на городских девиц надежды тоже как-то маловато. Видел он, кто вместе с ним сдавал экзамены в «сельхоз» – такие же, как и он, и девчонок совсем мало. Лучше уж сейчас узнать, что это такое, потом когда ещё получится.

Но девка, несмотря на весь свой хабалистый вид, стала отказываться. Предложил просто погулять. Обозвала лошком и посмеялась. Он думал, что она крыса городская, но нет, оказалась из райцентра, просто в её планах было в город перебраться и там с кем-нибудь по-серьёзному замутить. Типа дала понять, что она слишком хороша для колхозника-навозника. Выпить, значит, с ним можно, а целоваться – рылом не вышел. И он ей двинул. В глаз. Но не рассчитал. Это со своими можно: ты ей двинул, а она тебе поленом или метлой в ответ. Помахались – и в расчёте. Уж точно не упадёт. А эта упала – и башкой о землю. Отключилась, но была жива. Он и воспользовался этим: сделал, чего изначально от неё добивался. Потом стала в себя приходить, он испугался, что всем теперь расскажет. Просто нос и рот ей рукой закрыл и так держал – она подёргалась немного, и всё. Хорошо, что они уже за деревню ушли – он решил кругами её поводить, может, согласится. Только её в овраг оттащил и пошёл обратно, на мотоцикле притарахтел Куст, спросил, где девка. Он сказал, что ушла.

– И как, срослось у вас? – с надеждой спросил Куст.

«Срослось, но не очень», – подумал он, но Кусту ответил, что отказала. Сам удивлялся собственному спокойствию, даже руки не тряслись. Может, и потряхивало слегка, но темно уже было, и Куст не видел.

Куст предложил съездить на дискотеку. Нормально, поехали. Там ещё выпили. Вообще стало пофиг. Домой вернулся часа в три ночи. Сел покурить на крыльце, и тут в башке прояснилось: скоро же все поедут – кто на работу, кто куда, а она там валяется. Куст уже со своим драндулетом дома, у бати моцик тихо из-под носа не уведёшь, не на велосипеде же её везти. Решил, что возьмёт тогда батиного жеребца. Та ещё скотина, только батю и признаёт, но тут либо подфартит, либо нет. Либо зашумит падла, либо подпустит к себе. Вот и проверит, есть ли у него фарт, – всё равно делать что-то надо.

Жеребец даже не фыркал, когда он его выводил со двора. Отвёл от дома подальше, чтобы не шуметь, сел верхом, чуть тронул и погнал. Доехал до оврага, положил девку коню на спину и… Неподалёку была лесополоса – растут деревья между полей по линейке, снег зимой задерживать, чтобы с поля не выдувало. Копал яму куском какого-то жестяного ведра – наверное, трактористы соляру в него сливали, а потом забыли или выбросили. Поэтому глубоко закопать не получилось. Один хрен, кто её тут искать будет. После этого вернул коня в стойло, дёрнул батиной самогонки и… думал, что упал, где стоял, а на самом деле попёрся на автопилоте к бабке.

Всех, кого через год после этого случая собрали менты, набрался целый автобус. И каждого спрашивали про неё: кого час, кого полчаса, кого ещё меньше. Когда дошла до него очередь, был уже самый вечер, менты сами устали, поэтому были особенно злые и он ни на что уже не надеялся. Куст и Поршень сказали, что она с ним уходила. Но он тогда сказал, что проводил до школы – ей там до своей бабки недалеко, а потом куда она делась, не знает. Поршень потом ещё сказал, чтобы никого не подставить, что она за сумкой утром к нему домой приходила и ушла в неизвестном направлении. И от них все отстали. Просто повезло или хрен его знает, как так получилось.

Про девку эту, как только она появилась в деревне, пошёл слушок, что она парней любит, что мать у неё любительница «синего дела» и спихнула её своим родителям. А та вообще на стариков плевать хотела – куда хочет идёт, во сколько хочет приходит. Поэтому родные и хватились её не сразу. Бабка с дедом решили, что к родителям уехала. А те думали, что она у дедов живёт. В общем, никто никому не звонил, ничего не спрашивал. Так полтора месяца прошло, потом объявили в розыск, и за целый год так ничего и не нашли. А к следующему лету то, что от неё осталось, само вытаяло в лесополосе. Вот тогда менты и запрыгали. Всем из того автобуса сказали, чтобы особо не радовались, потому что они теперь у ментов типа в чёрном списке. Обвинение в убийстве предъявили пастуху, который её нашёл. Тот был противным парнем, и все почему-то поверили, что он это сделал, никто не судачил про него на улицах: «Да кто бы мог подумать, такой тихий, спокойный. Нет, не верим, что это он». А про себя самого он такое слышал, ну потому что молва всех пацанов тогда перебрала: и этот не мог, и тот, и вообще, они же дети. Дети, ага, как же. Лоси здоровые: силы много, ума нет, гормоны играют, а никто не даёт, а если и даёт, только по пьяни или все мозги перед этим выкрутит, чтобы так и придушил бы её…

Он тогда про бабкин отвод от страху даже не сразу вспомнил. Когда с него наручники сняли и отпустили из автобуса, первые мысли были, что повезло, ух как повезло. А когда пастуха закрыли и он сам вздёрнулся в ментовке, и вовсе успокоился: дело закрыли, потому что пастух типа признался. А ведь он даже к бабке тогда не зашёл – нет же никакой проблемы теперь у него, так и уехал обратно в город. Сам поверил в то, что не виноват. Раз не виноват, значит, ничего тогда не было. А если и было, то теперь можно обо всём забыть. Он от девки мёртвой ушёл, от бабки ушёл, от ментов ушёл – в общем, молодец.

Глава 4
2023 год

Я решила не ходить к Оне до последнего. Последние два апрельских дня выпадали на субботу и воскресенье. Мать собиралась ехать в деревню в пятницу после обеда (на работе короткий день), поэтому я сказала, что поеду с ней, помогу там, узнаю, где этот дом находится, чтобы потом одной приезжать и не заблудиться. Дом, кстати, оказался ничего так, даже не сарай. Обшит профилем, с виду симпатичный. Внутри, конечно, тесно, прохладно и сыро, половина удобств на улице: раковина с холодной водой в доме, туалет во дворе, а если надо помыться, то велкам, топите баню.

Мать привезла с собой небольшой запас продуктов, хотя на фига, если в посёлке есть магазин, я бы сбегала. Сказала, что, наверное, придётся покупать машину, чтобы ездить на работу в город. Она мыла окна в доме. Вот, кстати, одно из преимуществ жизни на земле – качественно помыть окна можно хоть изнутри, хоть снаружи и безо всяких роботов-мойщиков. Просто выходи во двор и орудуй шваброй на длинной ручке, что на нашем шестом этаже никак не сделать. Родители заказали для балкона панорамное остекление, а потом сильно об этом пожалели: если оно грязное, это видно даже с улицы, несмотря на всю высоту. А мыть его – ну не слишком-то интересное занятие, чтобы делать это почаще.

Второй плюс – ну я же не хочу добивать себя минусами своего положения, поэтому стараюсь искать плюсы, нам так в школе психолог на своих лекциях советует – мама сказала, что если будет возможность (читай: деньги), то я могу заказать себе любую хрень для создания зоны комфорта во дворе на свой вкус: гамак, шезлонг, бассейн, качели – такие, в виде паутины. Я прямо удивляюсь, глядя на неё. У неё жизнь, можно сказать, рухнула в тартарары, и столько планов: машина, бассейн, качели. А самой пришлось даже свою шубу хозяйке дома отдать. Ну ладно, качели, но машину-то на какие шиши, мам?

Вот даже не знаю, стоит ли заморачиваться по поводу всех этих штук. Наверное, стоит. Потому что место в общежитии всё равно дадут только в самом конце августа. Кстати, может, мне теперь вообще вуз надо выбирать по самому крутому общежитию, а не по специальности? А если не поступлю? По их-то милости. Может быть, мне (и ей) стоит ещё подумать и о курсах бровистов, парикмахеров или ещё кого, а не о качелях?

Но в словах матери, конечно, крылся подвох. Потому что она сказала, что нечего торчать в холодном доме (а там полы и правда, бр-р, ледяные – из-под пола несёт, как из могилы), чтобы я шла во двор на солнышко и начинала работать над созданием своей будущей зоны комфорта. И вручила мне грабли. Хитрый ход. Но я, конечно, не сразу бросилась исполнять, что велено. Я пошла вдоль нашего забора с телефоном в руке, пытаясь выяснить, где лучше всего ловит мобильный интернет, если ловит вообще. Ну, такая себе связь. Где-то есть, где-то вообще нет. В принципе, привозить ноутбук сюда вряд ли стоит, поэтому и позаниматься тут не получится. Ближе к вечеру мама начала меня выпроваживать – типа, езжай домой, пока там ещё есть «этот твой интернет, у тебя сегодня вечером репетитор», а как приеду, чтобы написала (как она это прочитает, интересно), а то будет волноваться. Если что, идти к Оне. Да успею я к твоей Оне!

Мама согрела воду в чайнике, чтобы я умылась, потому что создание зоны комфорта – дело, как оказалось, очень пыльное. И потом я пошла на остановку. Хотя лучше бы тут с ней осталась, чем там, в пустой и стремительно становящейся чужой квартире. Вот приеду, а там нет ни мамы, ни отца, ни большей части привычных вещей, и над всеми оставшимися словно в воздухе висит: «Выметайся!» Не удивлюсь, если приеду, а дверь вообще не откроется, потому что новый хозяин поменял в ней замок.

Когда я подходила к остановке, думала, что там никого нет. Ну правильно. Во-первых, все давно ездят на машинах. Во-вторых, все давно уже либо приехали на свои дачи – вон, шашлыком из каждого переулка тянет, либо уехали развлекаться в город на праздники. Ну и ладно. Значит, все места в маршрутке будут свободными. Но тут из-за остановочного павильона вышла девушка примерно такого же возраста, как я. Ну, значит, не все ещё уехали бродить по городским торговым центрам, кто-то да припозднился. Я уселась на скамейку и достала телефон – тут связь была получше, а мне уже за полдня нападало прилично всяких сообщений и уведомлений. А девушка просто стояла, изредка поглядывая на меня.

Пришла маршрутка, мы с незнакомкой сели, в салоне было ещё несколько человек. В общем, нам достались такие места, когда нужно сидеть друг напротив друга. Я оплатила проезд, уселась и снова достала телефон. А она нет. Наверное, это странно выглядит, чтобы в наши дни у человека моего возраста не было в руках мобильника. И если он всё-таки есть, то вряд ли этот человек впустую потратил бы те сорок минут, пока мы будем ехать до города. Я успела проверить несколько рекламных писем от книжного портала, посмотрела смешные видосики в рекомендациях, поставила с десяток лайков фотографиям чужого отдыха, ответила на сообщение репетитора, что наша договорённость на сегодня в силе и занятие состоится. Какое счастье вновь вернуться в интернет после того, как полдня махала граблями! Зато он даже не разрядился, мой чудненький смартфончик.

Но девушка так и не достала свой телефон. На ней было длинное платье с цветочным принтом и голубой стёганый жилет в спортивном стиле – как будто не из этого образа. Ну да ладно, чего я хочу от местного населения. И ещё, одежда её была как бы не совсем по погоде – в конце апреля не так жарко у нас. Девушка поглядывала на меня, изредка ковыряла заусенцы на большом пальце, заплетала-расплетала кончик своей косы. Лицо у неё было круглое, открытое, взгляд добрый. Я была бы даже не против, чтобы она оказалась моей соседкой в этой деревне. Если она у меня что-нибудь спросит, то я отвечу и между нами завяжется какая-нибудь болтовня. Но я сама разговаривать пока ни с кем не хочу. В голове всё ещё ворочаются всякие тяжёлые мысли про то, что сейчас приеду в нашу бывшую пустую квартиру, сама себе поставлю варить магазинные пельмени, а потом буду есть их совсем одна. А когда закончится занятие с репетитором и я лягу спать, то изо всех сил буду стараться не рыдать и не выть на луну, ибо меня так жестоко подставили родные люди, что моё будущее теперь повисло на соплях и грозит рухнуть в пропасть…

Пока я так думала, маршрутка подъехала к какой-то остановке в чистом поле и девушка вышла. Рядом ничего не было – только стела с надписью «Доброго пути!», какие обычно ставят на выезде с территории одного района и при въезде в другой – если посмотреть на стелу с обратной стороны, там будет написано «Добро пожаловать!» или что-то вроде того. Жаль. Могли бы прокатиться до самого города. В следующий раз, если её увижу, обязательно спрошу о чём-нибудь. Раз уж мне суждено какое-то время пожить в этой дыре, то надо поискать людей посимпатичнее, а девушка вроде ничего. Я обернулась, чтобы посмотреть в окно, куда она пойдёт, встречает ли её кто-нибудь. Но незнакомки уже не было, как-то слишком быстро испарилась. Странно.

Глава 5
Середина и конец 1990-х

В городе всё было хорошо – и с учёбой, и вообще. С наиболее волновавшим его вопросом насчёт интима вышло всё даже лучше, чем представлял. Оказалось, что в их общаге, высоченной «свечке» в центре города, каждые выходные проходит чуть ли не самая главная дискотека, на которую съезжаются девчонки со всего города – и студентки, и старшеклассницы. Очень удобно, если знать окольный путь, прямо с дискотеки увести какую-нибудь девчонку в свою комнату: «Посидим, пиво попьём, на гитаре поиграем». Ага, на гитаре. Это получалось как-то само собой. Не сказать, чтобы они клевали на внешность: он был невысокого роста, тощий, с торчащими ушами. Просто умел убалтывать: веселил, трепался и вроде как находил волшебное слово типа «любовь», «понравилась», «встречаться», «по-серьёзному».

Рано или поздно этот праздник жизни должен был закончиться. И он закончился, когда залетела одна из девушек, с которыми он знакомился на дискотеке. Время учёбы уже подходило к концу, ещё немного – и диплом, защитится и уедет, пускай ищет его пузатая. Но первым его нашёл отец девушки. Выглядел мужик очень рассерженно, разговор был весьма жёстким, в духе «яйца откручу, потом голову оторву». Да, трухнул: думал, мужик прямо тут его и прикончит. Поэтому пришлось сказать, что влюбился и если она не возражает, то готов жениться.

– Да какое уж там возражает! – заорал будущий тесть. И велел сию секунду собирать манатки и переезжать из общаги к ним в квартиру. Потому что позор дочери становится всё заметнее, а так хоть зятя предъявит осуждающим родственникам и любопытствующей общественности.

Он тогда подумал: бабка что-то там говорила про то, что детей у него не будет. Поэтому он не сильно и заморачивался со всякими резинками. Вообще даже моды такой тогда не было – напяливать на себя эту хрень. И вот, пожалуйста, – женитьба по залёту. Потом они разведутся, жена с детьми уедет, дочери вырастут и его невзлюбят, ну ясное дело почему – настроила их против него. Поэтому вроде как бабкины слова в итоге оказались правдой: дети у него есть, но вроде как их и нет, имеется в виду таких, чтобы родил и всю жизнь воспитывал, чтобы он их любил и они бы – его.

Поначалу было в целом неплохо: жена милая, больше занималась ребёнком, чем им, дочь получилась спокойная, тесть с тёщей перестали на него смотреть по-волчьи, комната отдельная. Защита прошла на отлично. Всё, ветеринар. Одно только было плохо: нужно было ехать по распределению в деревню. Можно, конечно, было обскакать государство, которое его бесплатно учило, на кривой козе и остаться в городе. Но это был и предлог уехать от родителей жены, на которых у него оставалась обида за то, что они его словили, заставили жениться, припугнули. Это раз. Дадут им своё жильё – это два. Да и ему ли бояться деревенской жизни – это три. Поживут, сколько надо, поработает ветеринаром в колхозе, подкопит денег, может быть, и в город получится вернуться. В общем, кое-как убедил жену, что надо ехать по распределению. Даже выбрал деревню поближе к городу – считай, за огородами. Тесть и тёща, скрепя сердце, сжав губы, провожали их на автовокзале. Тесть потом даст денег на то, чтобы зятёк получил права, купил машину и почаще бы привозил внучек к ним в город. Он же и купил потом зятю белую «шестёрку».

В деревне, куда переехали, первое время было вроде ничего. Город – вот он. Это не из его родной деревни сотни километров на автобусе наяривать туда-обратно по плохим дорогам. Жильё дал колхоз, даже вторую дочку успели родить. Но потом понеслось. Ты такой, ты сякой, всю жизнь мне испортил, детей увёз из цивилизации в мухосрань, будущего их лишил. Свиней ей не заводи, корова ей не нужна… А где брать мясо, интересно узнать? Да у него, с его-то образованием, свиньи и коровы должны самые справные быть, а скотины у них нет совсем. Смешно! В деревне живёт и мясо покупает, потому что фифа городская руки в навозе пачкать не желает. Как крыса, в углу сидит и шипит на него.

От себя жена, конечно, его отлучила, поэтому, когда было совсем невтерпёж, стал иногда заглядывать «в гости» к разведённым сельским бабам. Но и по ним сильно не находишься: кому охота иметь в деревне славу бабника-потаскуна. Вот если бы в городе… Там хрен кто за тобой уследит, к кому ты ходил и сколько раз. Зарплата в колхозе упала, потому что девяностые на дворе, самый разгар. Кому нужно какое-то сельское хозяйство: заграница нам поможет, привезёт и «ножки Буша», и масло «Рама» ¹, которое совсем не масло.