Kitobni o'qish: «Ольга Корса. Женщина-воин»

© Карабет Е.С., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

От автора

ЕСЛИ ВАМ В РУКИ ПОПАЛА ЭТА КНИГА, ЗНАЧИТ, ВАМ УЖЕ НЕ ВСЕ РАВНО. ЕСЛИ ВЫ ПРОЧЛИ НЕСКОЛЬКО СТРАНИЦ, ЗНАЧИТ, УСПЕЛИ ПОЗНАКОМИТЬСЯ С ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЙ ЖЕНЩИНОЙ, ГОРДОСТЬЮ НАШЕЙ АРМИИ. ДОЧИТАВ, ВЫ УЗНАЕТЕ ПРАВДУ О ЖИЗНИ ГЕРОЯ РОССИИ.

В истории нашей страны всегда находится место женскому подвигу. Так бывает и на войне, и в мирное время. Появляются крепкие духом женщины, наделенные необычайной моральной силой и необыкновенной цепкостью… Они бьются за идею, за жизнь.

Ольга Сергеевна Качура. Позывной «Корса». Командир реактивного артиллерийского дивизиона третьей гвардейской мотострелковой бригады первого армейского корпуса Донецкой Народной Республики. Родилась в Донецке, героически погибла при выполнении боевой задачи в Горловке. Единственная женщина – командир реактивной артиллерии. Герой России (посмертно).

Книга – о ней. Это уникальная женщина, о которой должны знать люди. Не только в Донецкой Народной Республике.

Но, согласитесь, читать сухую библиографическую справку не всегда интересно. Взять интервью у самого героя – увы, уже невозможно. А вот составить мнение о человеке, пообщавшись с его окружением, друзьями, – можно попробовать.

Сейчас вы прикоснетесь к дневнику дочери Ольги – Алены Карабет.

Дневник, конечно, очень личная вещь, но именно в этих записях как нельзя тоньше, острее и четче прорисовываются душевные переживания, мысли, эмоции. Дневнику мы доверяем практически все.

Алена с теплом вспоминает детство, время, проведенное с мамой. А потом началась война – и все изменилось. Мама решила служить в артиллерийском дивизионе, командовать солдатами, вставшими на защиту мирного населения Донбасса. И детство Алены закончилось. Девочка тоже ушла в армию… Теперь Ольга Сергеевна – уже не мама, теперь она для дочери – «товарищ командир».

И сейчас, когда мамы нет, Алене хочется поделиться самым дорогим.

Это дневник о маме. Самом близком и дорогом человеке. Защитнице, наставнице, подружке.

О командире. Жестком, резком и не дающем никому спуску.

Об офицере – специалисте в сложнейшей воинской дисциплине – артиллерии. Грамотном, подготовленном, продумывающем каждый тактический ход в нелегкой военной партии.

О женщине. Красивой, аккуратной, нарядной и хозяйственной.

О друге. Отзывчивом, преданном и заботливом.

О герое. Настоящем.

Это текст и о том, что на самом деле происходит в Донецке уже более десяти лет.

Как живут люди в новых российских регионах? Как повлияло на их жизнь начало специальной военной операции? Что такое реактивный артиллерийский дивизион «Корса»? Найдется ли на войне место юмору, мечте, радости?

Фотографии, вырезки из газет, письма близких, собственные воспоминания Алены сменяют друг друга на страницах дневника, чтобы рассказать о женщине с нелегкой, не характерной для «слабого» пола профессией – защищать Родину.

О женщине, которая каждый день совершала подвиг.

«КАЖДЫЙ ИЗ НАС ПРОХОДИТ СВОЙ ПУТЬ. ДОЛГИЙ ОН ИЛИ КОРОТКИЙ, ТРУДНЫЙ ИЛИ ЛЕГКИЙ, НАПОЛНЕННЫЙ ЯРКИМИ ВПЕЧАТЛЕНИЯМИ ИЛИ ПУСТОЙ, НИЧЕМ НЕ ПРИМЕЧАТЕЛЬНЫЙ – ВО ВСЕМ ЕСТЬ СМЫСЛ. И ВСЕГДА НУЖНО ДУМАТЬ О ТОМ, КАК ТЫ ЖИВЕШЬ, ЧТО ТЫ ПОСЛЕ СЕБЯ ОСТАВЛЯЕШЬ».

Эта мысль живет со мной каждый день.

Она помогает выстраивать путь, выбирать решения, во многом руководит моими действиями. Плохо ли это? Нет.

У человека должна быть какая-то опора в мыслях, ориентир в стремлениях. Только тогда он сможет держать себя в руках, сможет помочь другим, стать для кого-то примером. Эту мудрую мысль оставила мне мама – Человек с большой буквы. Я успела осмыслить ее слова и взять, так сказать, на вооружение. Как же вовремя она мне это сказала!

Я пишу о маме в прошедшем времени. Ее нет рядом вот уже почти два года, но она продолжает жить в сердцах своих солдат, наших детей, простых мирных жителей Донецкой Народной Республики. Ее образ сохранился в душах знавших ее людей и работавших с нею ребят. Маму помнят и, я уверена, никогда-никогда не забудут: так много она сделала для каждого. Она столько после себя оставила хорошего, грамотного, правильного и разумного, что ее путь можно назвать не просто ярким. Ее путь – реактивный. Ослепляющий, взрывной. Не зря к ней прицепилось такое меткое, короткое, броское и как иголка острое слово «Корса».

Прицепилось навсегда. И уже трудно сказать, что ближе, что понятно и узнаваемо: ее позывной или имя, записанное в паспорте, – Ольга Сергеевна Качура.

Прочитав все мои мысли-воспоминания, вы поймете, почему именно позывной «Корса» как нельзя лучше характеризует мою маму – полковника Народной милиции ДНР, командира реактивного артиллерийского дивизиона Вооруженных сил ДНР, Почетного гражданина Горловки. Вы почувствуете характер человека, вместе со мной проследите его путь. Путь непростой, неженский, заставляющий чувствовать боль, молниеносно принимать важные решения, видеть смерть. Вы познакомитесь с Героем России и поймете, что героями становятся, а не рождаются.

С итальянского «corsa» переводится как «гонка, бег, скачок, состязание на скорость». Запомните это. Состязание на скорость – это и есть то, чем жила моя мама. В этой гонке она ценила каждый день, каждую минуту, секунду, а порой и сотую долю секунды.

Мама была женщиной в армии, командиром на войне. Только представьте хотя бы один день этой женщины! В нашей культуре давно сложился образ женщины, и военное дело совсем не ассоциируется с ней. Ведь у войны, говорят, не женское лицо. Если трудно представить, прочтите этот дневник, я все расскажу.

Мамы не стало 3 августа 2022 года.

«Ольга Качура погибла 3 августа 2022 года в Горловке во время обстрелов со стороны ВСУ» – так пишут в Википедии или на любом другом ресурсе, коих достаточно… Путь мамы оборвался на полуслове. Но при жизни она заботилась о том, что после себя оставит. И всего не охватить. Но я попробую.

В своем дневнике я собрала важное о маме-герое: слова ее друзей, отрывки из интервью, статей, фотографии – все, что раскроет личность женщины-легенды, покажет ее душу, передаст мысли.

Ольга Сергеевна Качура для меня в первую очередь мама. Самая незабываемая, родная, единственная.

Мама была уникальным командиром. «Командир в юбке» …НО она в первую очередь женщина, со всеми радостями и горестями.

Мама была и моим командиром, и порой мне сложно прочувствовать грань между личным и служебным.

Да, я служила в армии под командованием Корсы. Как это было – тоже написала. Тяжело мне было? Почитайте, поймете. Хотя, возможно, вы уже догадываетесь. Что бы там кто ни думал, я горжусь этим.

Я СМОТРЮ НА ЗВЕЗДУ ГЕРОЯ РОССИИ. ЭТУ НАГРАДУ МАМЕ ВРУЧИЛ ВЛАДИМИР ПУТИН. ПОСМЕРТНО. СМОТРЮ И ПОНИМАЮ, ЧТО У МАМЫ БЫЛА НЕ ПРОСТО «РЕАКТИВНАЯ» ЖИЗНЬ. ЭТО БЫЛ ПУТЬ ГЕРОЯ.

Глава 1
Как все начиналось

Наша семья изначально из другого теста. Военная косточка. Мы иначе мыслим, решаем проблемы. Это не плохо и не хорошо. Так бывает, думаю, в любой другой профессии, где сложились династии.

Моя родина – Донецк. Здесь я родилась и выросла. Здесь мои корни.

Юзовка (в конце XIX века) – Сталин (в начале XX) – Донецк…

Это город-труженик, город-герой. Дончане – прекрасные люди, душевные, гостеприимные, добросовестные. «Донбасс порожняк не гонит» – это про нас. Наш характе́рный говор сразу распознают в других краях, но это нисколько нас не смущает. А что должно смущать-то? Этим гордиться нужно!

Донецк – город патриотов. Моему городу выпали непростые испытания. Взять хотя бы последние десять лет… Но, говорят, нам не посылается сверх того, что мы можем вынести. И мы выстоим. Опять. Дончане – крепкие орешки.

Я живу в Донецке. Я родилась в Донецке, работаю здесь и счастлива, что моя жизнь проходит в этом городе. Здесь приятно жить, работать, растить детей, гулять. У этого города особый дух: во всем чувствуется любовь к делу, ответственность. Здесь люди какие-то особенные.

Наталья, житель Донецка

Я с Натальей согласна. В Донецке живется по-особенному, дышится иначе. Как есть, к примеру, у Одессы свой колорит, говор, так и в Донецке. Дончане сильны духом, полны оптимизма, юмора и любви к тому, что делают. Неудивительно, что 12 мая 1970 года в этом прекрасном городе родилась моя мама, Ольга Сергеевна Карабет. Маленькая Оля слышала, как говорят дончане, дышала этим воздухом. Ее характер просто не мог быть другим, ведь наше окружение формирует нашу душу.

Расскажу немного о Донецке. Чем живет город шахтеров? Что в нем примечательного, помимо каменноугольного бассейна? Как и во многих городах, в Донецке есть площадь Ленина и памятник А. С. Пушкину. Этим вряд ли кого удивишь. Но есть и нечто уникальное, например парк кованых фигур.

Визитная карточка Донецка – парк кованых фигур. Он появился в 2001 году благодаря Гильдии кузнецов. В этом парке живет символ города – роза. Все дончане знают, что традиционным символом города является роза. И скульптура из трех как будто живых роз никого равнодушным не оставит.

Наталья, житель Донецка

Да, Донецк официально признан одним из лучших кузнечных городов Европы. Фестивали кузнечного мастерства проходили раньше часто, и парк пополнялся новыми фигурами. Гулять по этому парку мне всегда нравилось. А три розы в центре – символ мирной жизни. Той, которая была до 2014 года. Той, которую я очень хорошо помню. Той, в которой моя семья была счастлива. Но даже и сейчас, когда жизнь в корне переменилась, фестивали проходят, пусть и в закрытом режиме. Дончане чтят свое: культуру, язык, быт. И кажется, ничто не способно подавить это безмерное уважение к своему. И неважно, до войны это было или после.

Есть в городе теперь и символ военного времени: потерь, бед и разрухи. Это Аллея ангелов – мемориальный комплекс, открытый в 2015 году, в память о детях, погибших в ходе войны в Донбассе. Каждый дончанин с замиранием сердца проходит мимо этого места. У ангелочков забрали детство. На гранитной плите расположены имена деток.

Я не знаю точного количества фамилий ангелочков, но список неполный, и, к сожалению, он все еще не закончен.

Наталья, житель Донецка

А рядом цветут розы. Много кустов. Дончане часто несут и живые цветы. В Донецк ворвалось много горя. Никто не забыт…

Донецк воспитывает мужественных людей. Непомерно сильных духом и красивых женщин. Я не раз слышала, что у нас очень красивые, хваткие женщины. А все почему? Потому что сюда ехали со всего Советского Союза работать в шахтах. Кровь смешивалась, дети получались красивые. Много национальностей, много диаспор. Донецк – город сильных, мужественных мужчин и таких же женщин, потому что во многих семьях мужья, сыновья ушли или мобилизованные, или ушли добровольцами, и, конечно, все вот эти тяготы быта легли на плечи женщин. Девчонок и на фронте прибавилось. И самое главное, что нужно как-то держать семью, детей, не давать никому расслабиться, не давать никому впасть в отчаяние, в уныние. И поэтому, конечно, женщины здесь очень сильные.

Наталья, житель Донецка

Этой силой напиталась и моя мама. Она росла с пониманием того, что не будет в жизни легко. Донецк – город шахтеров, металлургов. Здесь не поймут нытиков, белоручек. Дух здесь действительно особенный.

Мы из военной семьи. И по линии отца, и по линии матери были военные. Оля как старшая сестра в детстве должна была за мной присматривать. Отправляют нас на улицу и – «Оля, смотри». Оля ответственная. Ей можно было младшего доверить. Водила меня в школу, забирала.

Сергей Карабет, брат

Мама с детства была способным ребенком, хорошо училась. Ее лидерские качества проявлялись практически в любом деле. Хваткая была девочка, за многое бралась, а главное – все доводила до конца.

Оля сама научилась играть на гитаре. Решила и добилась. Ничего невозможного для нее не было. Хватило терпения и на гитарные аккорды. И были песни во дворе… Романтика… Мы всю жизнь прожили в военных городках, могли гулять долго. В военных условиях нет случайных людей, чужих детей. Все друг друга знают.

Сергей Карабет, брат

Мой дядя всегда был близким для мамы человеком. О детстве он вспоминает с улыбкой. Было время, когда я даже жила у него. Так сложились обстоятельства, о которых вы узнаете немного позже. Мама и дядя жили дружно. По крайней мере, я как ребенок особых разногласий не запомнила. Больше все же помощи. Дядя рассказывал о спорах между подрастающими Олей, старшей сестрой, и Сережей, младшим братом.

В прокат вышел фильм «Д`Артатьян и три мушкетера» с Михаилом Боярским… Мы с упоением его посмотрели, и оба захотели быть знаете кем? Атосом! Ну ладно – я! Я-то пацан. Со мной все предельно ясно. Мальчики во дворе были и Д`Артаньянами, и Атосами. Олины девчата видели себя Констанциями. А Оля – Атос! Мы с Олей бились за Атоса. Шпаги делали из того, что под руку попадалось. В ход шли палки любой формы.

– Оля, ты девочка, какой ты Атос? Усы тебе не пойдут, борода и подавно. Констанция чем тебе не подходит?

– Какая я тебе Констанция? Буду Атосом!

Сергей Карабет, брат

Вместе с такой напористостью в подрастающей Оле проявлялась и романтичность, та «девчачья» эмоциональность и чувственность, которая, зародившись в юные годы, не уходила даже под гнетом обстоятельств. Нежность перерастала в настоящую женственность, которая у мамы проявлялась всегда. И совсем не важно было, военная форма на ней сейчас или легкое летнее платье, она – всегда прекрасная Женщина.

Пересматривая фотографии сейчас, я восхищаюсь тем, как мама даже в финансово тяжелые времена находила возможность быть красивой. Ребенком я, конечно, не могла представить, как тогда было трудно доставать одежду, косметику. Да еще и при такой загруженности! Но помехой это не стало. Мама всегда выглядела ухоженной. Какой-то особенный свет в глазах, который притягивает.

Оля не считала себя романтичной. Ей нравилось защищать. Хотя она, конечно, во многом вела себя «по-девчачьи». Бантики, рюшечки – все было. И слезы были. Читала «Белый Бим Черное ухо» – ревела вовсю. Даже скорую вызывали, не могли успокоить. Так жаль было собаку. Оля при всей ее внутренней силе была очень нежной, ранимой и чувственной. Я эти книгу и фильм тоже не люблю. Тяжелый очень сюжет.

Сергей Карабет, брат

Подрастающая Оля в целом была обычной девчонкой, но все же немного отличалась от сверстников. У нее всегда была цель, к которой она должна идти. Такой вот ребенок-«достигатор», как сейчас говорят. Если захотела что-то получить, непременно получит. Может, и не сразу, но обязательно достигнет цели, как бы трудно ни было. Она с детства не привыкла останавливаться на полпути, делать вполсилы. Для нее не было этих понятий. Если жить, так надо вовсю, целиком погружаясь в эту жизнь. Я рада, что и мне досталось это важное качество. Это от мамы, и это меня во многом уберегает от незавершенных дел, неисполненных желаний, недостигнутых целей.

Донецк – город патриотов. Моему городу выпали непростые испытания. Взять хотя бы последние десять лет… Но, говорят, нам не посылается сверх того, что мы можем вынести. И мы выстоим. Опять. Дончане – крепкие орешки.

Маленькая Оля, как цветочек, тянулась к солнышку и преодолевала все препятствия на пути. Что ею двигало? Возможно, желание быть первой, быть лучшей, быть лидером.

Лидерство – это важное качество, которым Олю наделили родители и которое вело к успеху во всем, за что она бралась. С одной стороны, иметь лидерские задатки – это большой плюс. Ты знаешь, чего хочешь. За тобой идут люди. Но есть и обратная сторона медали: ты в ответе за тех, кто в тебя поверил.

Знала ли тогда школьница Оля, что ей придется нести колоссальную ответственность за каждое свое решение: и на посту следователя РОВД, и в роли командира целого дивизиона? Вряд ли. Хотя… Возможно, если бы ей тогда, в молодые годы, об этом рассказали, она бы не удивилась. С таким характером она была к этому готова. Как-то я спросила у деда, знал ли он, что дочь пойдет по его стопам. «С ее характером, все могло быть, – услышала я ответ. – Оля – кремень. Оля при всей своей внешней хрупкости внутри имела жесткий и несгибаемый стержень. В военном деле такие и нужны».

Лидером была всегда. Если в школе спартакиада – Оля капитан команды. Трудности никогда ее не останавли- вали.

Мы жили одно время в военном городке в Чите. Школа была далековато. Ехать до нее часа полтора, нужно было объезжать сопку. А идти – полчаса, но через сопку по неровной дороге то спускаться, то подниматься. Олю это не смущало. Зимой на автобусе добирались. А весной и осенью мы уже привыкли ходить через горку.

А потом отца перевели в Германию, а Оля была в 10-м классе… На следующий год ей нужно было поступать. «Я, – говорит, – останусь. Тут будет лучше подготовка, тут мои родные места». Не поехала она с нами, осталась с бабушкой. И ничего не боялась.

После школы Оля сама поступила в Донецкий политехнический институт.

Сергей Карабет, брат

Так и настигла маму военная судьба. Если честно, сложно было бы представить ее в другой сфере. Семья офицеров, военные городки, твердый характер, гибкий ум – все это вело мамину жизнь к воинскому делу. Когда ты из военной семьи, ты отчетливо видишь себя продолжателем династии и очень слабо – представителем любой другой профессии.

Тут я маму понимаю. Мне самой довольно просто далось решение пойти служить. Пускай даже меня и подтолкнули определенные обстоятельства. Мне очень трудно представить себя в какой-то иной роли, например в профессии флориста, косметолога или визажиста.

Да какой косметолог? Это совсем не про меня. Я с детства привыкла к дисциплине, жесткости, выдержке. Меня не испугаешь уставшим лицом, отсутствием макияжа. Я служила в армии. Я другая.

Наша семья изначально из другого теста. Военная косточка. Мы иначе мыслим, решаем проблемы. Это не плохо и не хорошо. Так бывает, думаю, в любой другой профессии, где сложились династии. Детям легче начинать, если у них есть наставники. И более того: если вдруг решишь заняться чем-то совершенно другим, будь готов, что тебя ущипнет ощущение некоего предательства. Так в целом и работает династическая тропа. Ребенок с детства слышит слова, анализирует разговор родителей о работе и волей-неволей оказывается погруженным в ситуацию, будь то медицина, педагогика или еще что. Да, не все продолжают династии, но вероятность того, что ребенок пойдет по стопам родителей, довольно высока.

Нас правильно воспитали – и мою маму, и меня. Мы, дончане, патриоты, трудностей не боимся.

Глава 2
От обыска до колыбельной

Маме было очень трудно все совмещать. Она нередко приходила домой за полночь. Я ее всегда старалась дождаться, но иногда все же засыпала. Но желание обнять или хотя бы услышать мамин голос часто побеждало.

После учебы мама попала в Ленинский РОВД, стала работать обычным следователем. Этот период я помню очень хорошо, хотя и была совсем малышкой.

Да, кстати, в самом начале службы с нею приключился интересный случай… Я тогда еще «сидела в животе», но выросла уже знатно. Мама до невозможности любила свою работу, до последнего дня ходила к себе в кабинет: на самых поздних сроках опрашивала подозреваемых, подписывала какие-то документы. И вот однажды, опаздывая на построение, решила сократить путь и махнуть через забор. И это с таким большим животом! Не спрашивайте теперь, в кого я такая отчаянная!

Даже находясь на девятом месяце беременности, когда дочку ждала, пришла обвинительное заключение составлять. Худенькая, тоненькая, в легком платьице… Без работы не могла.

Виктория, подруга, следователь

Рассказывала, как была беременная Аленкой и опаздывала на построение. Решила сократить путь и махнула через забор. Это на девятом-то месяце с огромным животом!

Ирина, повар дивизиона

Я отчетливо помню, как с мамой ходила на работу в РОВД. Так бывало довольно часто. Работа у следователя специфическая… Хорошо бы вообще семьи не иметь, когда служишь.

Конечно, маме было очень трудно все совмещать. Она нередко приходила домой за полночь. Я ее всегда старалась дождаться, но иногда все же засыпала. Но желание обнять или хотя бы услышать мамин голос часто побеждало. Смотрю я на стрелки часов, вижу, что вот-вот сойдутся они вверху, а глаза слипаются… Но если я дожидалась, это было какое-то волшебство! Колыбельная, мягкие руки, светлая улыбка и особенный голос… А иногда она включала кассетный проигрыватель, и мы вместе слушали сказки. Или она рассказывала мне о своей работе, про обыски например. Но как-то у нее получалось это не страшно, а по-детски увлекательно. Я слушала, открыв рот. И все вопросиками заваливала: а что там было? А так можно? А где бандит? Постепенно история перерастала в сказку и начинала звучать как колыбельная. Так вот и жила: от обыска до колыбельной…

Мамы мне в детстве отчаянно не хватало. Мне так хотелось чаще с нею быть, чаще ее слышать. Но она так много работала, даже в отпуск не ходила. Мне все хотелось у нее спросить: почему она так много работает? Но я так и не успела…

Я обижалась, особенно когда стала подрастать. Ребяческое самолюбие не отпускало мысль о том, что мама меня «не любит». Где-то в глубине души я знала, что это не так. Но я все-таки пыталась хоть как-то для себя объяснить столь долгое отсутствие дорогого мне человека. Даже армия не до конца это выбила. Только годам к двадцати я перестала заниматься подобной ерундой. Нужно было самой понять, как тяжело порой дается наша жизнь. И все обиды как рукой сняло. Сейчас я, конечно, понимаю, как это было глупо и как маме было неприятно. Но, с другой стороны, я была ребенком. Как любому ребенку, мне хотелось больше играть, быть с мамой. Во взрослой жизни часто круг замыкается: работаешь, чтобы обеспечить детей, при этом забирая у этих же детей очень дорогое – время с тобой. Все это понимают, но не у всех получается построить жизнь иначе. А в конце девяностых было трудно, а маме вдвойне: она растила меня одна.

Отца у меня не было. Рассчитывать молодой маме Оле было не на кого, но она, как могла, старалась меня всем обеспечить. Дедушка еще помогал, но с годами он становился слабее, и вскоре уже ему самому требовалась помощь.

Но при этом у меня было много подарков и сюрпризов, я училась в частной школе, со мной занимались репетиторы, у меня была няня, которая водила на разные кружки. Всю эту нагрузку я смогла оценить уже позже, когда стала совсем взрослой…

На занятия меня довозили на машине из дежурной части. Ну и, естественно, меня в школе все побаивались. Как не бояться, когда я катаюсь на дежурной машине? Только когда я подросла, сообразила, откуда у детей эта боязнь полиции. Фобия формируется еще в детстве. Это неправильно, конечно. Детей надо учить доверять сотрудникам органов правопорядка. А у деток боязнь. А вдруг накажут? Или увезут?

Этот миф о «злой полиции» в нашем менталитете сформировался уже давно. Надо это менять.

Мальчишки в школе меня тоже чуть побаивались. Особенно хулиганистые ребята. Они прекрасно понимали, что обижать меня не стоит. Я никогда не была доносчиком и ябедой и смогла бы за себя постоять, но особо и не приходилось.

После школы, бывало, заглядывала к маме на работу. Подросла, а все равно просила рассказать, кого обыскивали, как все прошло, а почему наряд вызывали. С детства я впитала речь следователей. До сих пор не могу привыкнуть, что в словах осужденный и возбуждено (дело) ударение ставится не на букву «у». Эти профессиональные словечки так прочно засели, что и на уроках русского языка мне не удалось перевоспитаться. Мне так проще, роднее, ближе. Так говорила моя мама. Для меня с детства было правильно именно так.

Я помню практически всех маминых сослуживцев. Тетя Вика знает меня с самых малых лет. Ее первая встреча с мамой прошла очень необычно.

Познакомились мы с Ольгой в 1996 году, я работала в Ленинском районе, в РОВД. Пришла Ольга к нам в следствие, ее посадили ко мне в кабинет. Знакомство у нас первоначальное состоялось не очень-то хорошо: мы с ней поругались. До драки чуть не дошло! Кабинет закрыли, выясняли отношения. Прошел час, мы успокоились, выпустили пар и начали знакомиться, рассказывать о себе. Оказалось, у нас много общего. Поговорили и вышли из кабинета лучшими подругами.

Нам было тогда лет по 25. Глупые еще, амбициозные. Вот и начали почти что с драки.

Виктория, подруга, следователь

Да, мама могла быть резкой, хотя ее довольно трудно было выбить из состояния равновесия. Но даже если и вспылила, то отходила быстро.

Гулять с друзьями я не ходила. Во-первых, почему-то даже не хотелось, во‐вторых, я была тем ребенком, который хвостиком за мамой путешествовал по всем рабочим объектам. Мое детство было наполнено кражами квартир, обысками, допросами… Нужно сказать, держалась я молодцом – просто сидела и молча ждала маму, рисовала иногда. Истерик я не устраивала: один мамин взгляд на корню губил все мои попытки хоть как-то возмутиться.

Итак, досмотр квартиры. Повсюду разбросанные вещи, едкий запах чего-то несвежего, грязный засаленный диван, к которому даже прикасаться не хочется, оборванные шторы. Люстра на потолке с одной только лампочкой из трех висит на ниточке, давая еле-еле живой луч света в темную и неуютную комнату. Дверцы шкафа перекошены, на них какие-то детские наклейки. А в углу паутина, толстая, с мой детский палец, как мне тогда казалось. Зеркало в потеках, на нем тоже уже поселился паук. Он даже нас не испугался, не спрятался. Много старой обуви. С оторванными подошвами, полезшими шнурками. От нее дурно пахло, как и от всего в этой норе. У меня было достаточно времени, чтобы осмотреть место, запомнить детали. Я времени даром не теряла. Мне не говорили, кто тут живет, спрашивать я не могла, в рабочее время влезать во взрослые разговоры было неприлично. Мое умение считывать настроение мамы подсказывало, что мои вопросы сейчас менее всего востребованы. Но я домысливала. Может, пьяный дядя, может, семья с детьми, ведь были же детские наклейки. Может, старая бабушка. Но зачем ей столько обуви, да еще и мужской? Картинка в детской голове постепенно складывалась, пока я не увидела возле двери красную лужу. Живет? А вот и нет, жил… Мало приятного, не так ли? Особенно для детского глаза. Ну а куда деваться? Следователь Качура при исполнении. У нее ребенок. Но сейчас у нее обыск.

Но так неприятно было не всегда. Один раз я «гостила» и в дорогой квартире. Какие там были красивые стулья с резными ножками, полностью стеклянный стол. Идеально чистое большое зеркало, громадная люстра, в которой я так и не смогла посчитать лампочки. Большие окна, тяжелые двери. И никаких паутин, ни одной. Или, может, культурные пауки, умеющие маскироваться и прятаться. Полы были натерты до блеска, пахло чем-то сладковатым. На столе стояла фигурная ваза, похожая на древний кувшин. Было понятно, что эта квартира принадлежит богатому человеку. Но уютно не было, мебель громоздкая, тяжелые шторы, съедающие свет. Долго-долго сидела (ну так мне тогда, ребенку, казалось). Уже почти и раскраска закончилась, я стала играть сама с собой в крестики-нолики, а мама с сослуживцами все что-то обсуждает, осматривает, пишет, потом по новой обсуждает, осматривает, пишет. Мне даже показалось, что я не выдержу и расплачусь: было скучно, хотелось домой. Спасли меня тогда резные шахматы, которые я долго рассматривала, передвигала, считала количество черных и белых клеток.

Помню, как 31 декабря маму резко вызвали на досмотр. Сгорела квартира, погиб человек. Для меня это был шок, но выбора не было. За время следственного мероприятия у меня назрело много вопросов. Они один за одним вырывались из меня, когда мы ехали домой готовиться к празднику. Мама покорно слушала, отвечала, а потом выдала две очень важные вещи, которые до сих пор сидят в моей голове:

– Не задавай вопросы, на которые ты знаешь ответ!

– Не задавай вопросы, на которые ты не хочешь получить ответ!

Все! На всю жизнь количество необдуманных вопросов резко сократилось. Спасибо, товарищ следователь, за правильные советы!

Мама была прекрасным психологом, а потому стала отличным полицейским. Ее ценили. Ее уважали.

Кражи, экономические преступления… Ольга была на своем месте. Рвение – вот что ее отличало.

Она настолько относилась ко всем вопросам ответственно, что не пропускала ни одну мелочь, даже самую незначительную.

Замечательный из нее вышел оперативный работник, замечательный следователь.

Ольгу даже обвиняемые уважали. Потому что она их уважала.

Как-то ехали вместе в СИЗО…

– Вика, останови у ларечка. «Метеорит» возьму.

– Оля, эти же без фильтра.

– Это обвиняемым моим. Они такие любят.

А к одной женщине, матери обвиняемого, и домой ездила: поддержать. Сын у нее наркоман, ожидал наказания. А мать старенькая оставалась совсем одна.

Виктория, подруга, следователь

Моя мама, думаю, была просто находкой для районного отдела. Так отдаваться работе могут единицы. Отдаваться самой и заряжать какой-то внутренней энергией других. В любом деле она хотела докопаться до сути, ответить на все возникшие вопросы. С ней, думаю, было легко работать: можно было доверить любое дело, полностью положиться и знать, что все будет выполнено на триста процентов. Но одновременно было и нелегко: нотка дотошности не всем нравилась. А при такой нервной работе излишняя скрупулезность могла вести к срывам. В отделе не работали, там жили. Бывало, уходили глубоко за полночь, а утром, как обычно, все в строю. И снова весь день, как белка в колесе. И на обед порой времени не хватало.

Получить выговор от мамы – смерти подобно. Лучше не попадаться. «Нет слов “я не могу”, есть “я не хочу”»…

Иногда так все складывалось, что хоть уходи. Нервно, жизни личной никакой. Но Оля всегда держалась, еще и нас подбадривала. Я никогда не слышала, чтобы Оля жаловалась на работу. Если приболела – мертвая встанет и пойдет работать. Она просто была на своем месте.

Виктория, подруга, следователь

Да, она была на своем месте.

В этом месте всегда пахло одинаково. Это был запах «мусарни», как говорили в народе (рано или поздно я должна была столкнуться с этим неприятным словом), запах «обезьянника», где находились подозреваемые. Это запах дешевых сигарет (тех самых, без фильтра), липких стен, несвежего «доширака», запах бомжей, такой стойкий, неприятный, удушающий и проникающий в самую глубину глотки. Скажу больше: это запах сырости, уличных отходов, пробивающий на рвоту.

Так было в начале двухтысячных. Так казалось мне, ребенку.

Надеюсь, с тех пор многое изменилось и теперь нельзя по запаху определить сотрудника полиции. Тогда было можно. Тогда вся одежда, волосы были пропитаны тем мерзким запахом. Нельзя было в нем выделить что-то одно. Это была гремучая смесь, которая, думаю, бодрила похлеще кофе. Как-то в школе я даже стала принюхиваться, а не пропиталась ли моя одежда той самой мусарней, ведь я только что была рядом.

А эти противные, сипловатые голоса, которые я слышала, если проходила мимо «обезьянника»… «Какая красивая девочка!», «Как тебя зовут?»

– Ни-как! – резким, дерзким и ошеломляющим рыком львицы отвечала следователь Качура, и все стихали. Надолго.

Это был голос Ольги Сергеевны. У мамы было несколько голосов: голос мамы, голос подруги… Но если ты услышал голос Ольги Сергеевны, даже мысли не возникало ослушаться.

Голос у Оли был спокойный даже в экстренных ситуациях. Женщина со спокойным, но жестким голосом. Чувствовалась в нем уверенность и такая… Непоколебимость. Этот голос мог побеждать людей. Она могла убедить одним тоном. Много слов не требовалось. Когда человек чувствует в голосе авторитет, он склонен соглашаться.

Виктория, подруга, следователь

Этот голос умел убеждать, умел защищать. И умел допрашивать. Даже меня.

Один такой допрос обошелся мне очень дорого. Дело было вот как… В школе один неспокойный мальчик дергал меня за волосы. Часто, больно. Я не привыкла жаловаться, но все же маме решила рассказать, потому что просьбы не работали, а терпеть это уже просто надоело. Ну тут-то ожидаемо, мама решила, что страшного ничего нет, это обычные школьные знаки внимания. Страшного ничего и не было, только меня это в определенный момент так достало, что я с этим мальчиком подралась и пришла домой в синяках. И тут моя мама появилась в школе, устроила допрос с пристрастием, перед всем классом этого хулигана отчитала. В итоге со мной почти год никто в классе не разговаривал. Боялись, подшучивали, но на большее не посягали: никто не хотел оказаться на месте того мальчика. Ну и я от мамы получила. А получить от мамы… это что-то страшное. Это хуже, чем стоять в углу, не смотреть мультики неделю, а вместо этого мыть посуду. Никакое детское наказание не сравнится! Один взгляд уже погружал в состояние подчинения и покорности. А уж голос, интонация и подбор фраз… Тут сразу хотелось сдаться и сто раз пообещать, что больше так не будешь, двести раз признать свою ошибку. Она никогда на меня не кричала. И не нужно было. С детства она умела разговаривать со мной как со взрослой.

Уж объяснять доходчиво она умела. Шестнадцать лет работы «в органах» не могли не сказаться. Мама умела психологически манипулировать: внушать, стыдить, пугать. Ей не нужно было срываться на крик, поднимать руку. Она была специально обученным человеком. Меня не наказывали. Со мной просто разговаривали. Внятно (даже слишком) объясняли. Получить выговор от мамы – смерти подобно. Лучше не попадаться.

«Нет слов я не могу, есть я не хочу»…

Эта довольно известная фраза тоже была психологическим приемом. Так мама пыталась донести до меня, что я просто оправдываю свою лень. И всякий раз, когда я на грани, когда мне хочется бросить какое-то дело, я вспоминаю эти слова и еще то, каким необыкновенно убедительным тоном они произносились. «Надо – значит, надо. Значит, будет сделано». И это тоже мотивирует.

А это как вам? «Если тебе что-то нужно, ты должен этого добиться, заработать. Не верь. Не плачь. Не проси. И не завидуй. Твое непременно будет твоим…» Здесь заложена безграничная мудрость, согласны? Мамина мудрость – это то, к чему я до сих пор иду. Пусть медленно, но иду. И начинать надо с того, что я следую этим советам. В детстве все эти слова казались жесткими и даже жестокими, но жизнь доказывает, что в этих словах правда. Хочешь ты этого и нет, так есть и будет.

Мне было лет пять, когда мама в очередной раз показала силу слова надо.

День города. Площадь Ленина. Мама при исполнении, но в гражданском: на каблуках, в платье, с прической. Много людей, выступления. Мне, пятилетке, чтобы устать, многого не нужно. Вспомните себя в детстве. Ноги тяжелеют и становятся какими-то неподъемными размякшими сосисками, из ниоткуда появляются капризы. Ты не понимаешь, чего хочешь, начинаешь канючить, просить, ныть, плакать, кричать, бузить… Этот ряд можно продолжить, дети разные, но усталость для ребенка – это повод достать родителей, пытаясь хоть чуть-чуть переложить на них свое дурное настроение. Это сейчас миллион развлечений! Тогда такого не было. А если и было, то баснословно дорого. Даже десять-пятнадцать минут на каком-нибудь аттракционе ситуацию бы не спасли: я бы все равно ныла, я же хотела к маме на ручки. А ручки никто и ничто не заменит. Мама это понимала.

– Алешка (так она меня часто называла), ты что это совсем без ручек не протянешь?

– Нет, совсем нет. Меня надо взять на ручки.

– Ну что ж. Надо, значит, надо.

И моя самая красивая мама, в легком платье и на каблуках, посадила меня к себе на руки. И так я просидела не просто до конца праздника. До конца рабочей смены. Рассматривала рюши на платье, любовалась носами туфель, поправляла прическу, впитывала мамины тепло и запах, прильнув к шее.

У мамы было много красивой одежды. Несмотря на свою неженскую профессию, она всегда оставалась женщиной, как я писала выше. И неважно, где она: на допросе, в дивизионе, на задаче… Да, понятно, форма – прежде всего. Но даже форма ее только красила, придавала особый шарм и ничуть не скрадывала женственность. А в тот вечер платье делало мамину талию еще тоньше, образ нежнее и изящнее. Редко когда такое выпадало, и тут я – самое дорогое украшение на шее.

Хрупкая, нежная Оля при всей мужской работе всегда оставалась женщиной: ухоженной, яркой, энергичной, заботливой. Но при этом я никогда не видела, чтобы она плакала.

Виктория, следователь, подруга

Ольга Сергеевна на военной службе и вне работы – это два разных человека. Она была сильной женщиной, но прежде всего именно женщиной. Любила покупать. Даже то, что не совсем нужно. Но «для души». Девчачье. То причесочки, то ноготочки, то бровки… С женой моей они не раз катались. Мы удивлялись, как же в ней это сочетается.

Артем, начальник штаба

Мама была действительно красивой женщиной. Всегда. Неважно, что на душе, неважно, как поворачивается жизнь. Женщина, по ее мнению, всегда должна быть прекрасна! Она любила завивать волосы, обязательно с утра подкрашивалась. Каблучки и парфюм… Я частенько наблюдала за ней и для себя поняла, что, раз я родилась девочкой, тоже буду красивой. Быть женщиной – это труд, с которым мама прекрасно справлялась. Ее врожденная дисциплина не давала расслабляться даже в выходные. Она и для дома подбирала одежду, аккуратно собирала волосы.

Оля – удивительная женщина с мужским характером. Среди женщин она была женщиной, среди мужчин проявляла стойкость, умела наладить общение. Веселая, легкая, но при этом с твердым внутренним стержнем.

Виктория, подруга, следователь

Иду по улице, из поликлиники возвращалась, замученная. Мимо командир проезжает, останавливается.

– Ты чего такая замученная, ненакрашенная?

– Товарищ командир, что-то нет настроения.

– Ты – женщина. При чем тут настроение? Ты всегда должна быть накрашенная. Не успела дома? Лужу на улице нашла и красоту навела. Никого не интересует, что там у тебя в душе. Ты всегда должна быть красивая. Ты руководитель. Тебя дети видят, родители.

– Поняла, товарищ командир. Пошла красоту наводить.

Светлана, руководитель ВПК «Корса»

Я помню красивую маму во время пожара. Да! Я чуть было не погибла тогда.

Лет десять мне было, мы сидели в квартире с няней. Жили тогда на пятом, верхнем этаже. Почувствовали запах горелого, выглянули на лестничную площадку – а там уже все черное от дыма. Быстро позвонили маме, понимая, что дело во всех смыслах пахнет жареным и надо быстрее нас спасать. Вниз мы пойти уже не смогли: пожар начался на первом этаже, было слишком жарко, еще и задымление высокое.

Обычно маме от работы нужно было добираться минут пятнадцать. Это был еще тот довоенный Донецк – живущий полной жизнью город, со всеми пробками и заторами. Мне было безумно страшно, няня, однако, была невозмутима. «Помирать, так с песней», – спокойно сказала она, наблюдая за тем, как пожарные эвакуируют людей. Прошло всего семь минут, и мама долетела к нам. На каких-то суперкрыльях. В белой шикарной шубе, которую ей подарил дедушка, в белых сапогах на каблуке, с прической – такой была наша спасительница. Вооружившись противогазами, мама растолкала на первом этаже всех спасателей, которые возились с газовыми трубами и никого наверх не пускали. Попробовали бы они ее не пропустить!

Поднявшись к нам, мама поняла, что спускаться уже рискованно. Она схватила меня, обняла, словно зажала в тиски, и на ухо прошептала: «Я бы не пережила, если бы ты без меня погибла. Все будет хорошо, Алешка». Да, я ей очень тяжело далась, и она бы моей гибели действительно не перенесла. Пожарные к нам не поднялись. А мама сквозь дым, гарь и темноту прорвалась к нам в квартиру. Все закончилось хорошо. Очаг возгорания ликвидировали, мы не пострадали.

Долго еще в квартире стоял запах копоти. Пожарные-профессионалы то ли побоялись, то ли не успели подняться. Моя мама не испугалась. У нее просто не было выбора: я была единственным ребенком. Если бы ее не пустили на первом этаже, она бы залезла в окно, нашла бы черный ход. Выход бы все равно нашла, но спасла меня. Я не на шутку испугалась и, спасенная, обняла маму так крепко, будто впилась, что она даже попросила не делать так больно. А я-то и не думала делать больно, просто благодарила. Это одно из самых четких детских воспоминаний.

Моя мама, думаю, была просто находкой для районного отдела. Так отдаваться работе могут единицы.

Вернусь к школьным годам.

С детьми во дворе мы не находили общий язык. Еще бы, ведь порой у нас под окнами во дворе дежурили машины милиции.

У мамы была непростая работа. Она сажала людей за решетку. Естественно, поступали угрозы, обещания отомстить, поэтому нужна была охрана. Для кого-то со стороны могло показаться, что мы шикарно живем – нас даже охраняют. Но на самом деле все было совсем не так. Я не сразу начала это понимать. Такие вещи осознаешь, лишь когда сам столкнешься с угрозами. Но мама опасалась и в первую очередь боялась за мою жизнь. Все прекрасно понимали, что она следователь, имеет спецподготовку, ее так просто не возьмешь. Но есть нечто ей дорогое, весьма хрупкое и беззащитное, на кого можно давить, и это может быть прекрасным объектом торга. Это была я. Мне ничего не рассказывали, но, возможно, именно по причине безопасности меня и перевели в частную школу.

В школе мне как раз и пригодилась наука «нет слова не могу». Я страшно не любила делать алгебру, физику. Сочиняла душераздирающие истории о том, что задачи неимоверно сложные, хотя чаще всего я даже условие не читала.

«Как это ты не понимаешь? Все здесь довольно просто, смотри…» И тут же следовало логически выверенное, понятное решение задачи. Сразу же. На уровне интуитивного понимания. Без дополнительного обращения к формулам и правилам. Как она это делала – я не знаю. Как можно столько информации держать в голове? Мама училась много лет назад, а программу помнила, будто ее уроки закончились буквально вчера. И действительно, все было просто. Все так легко решалось. И раз, и два, и три…

Мама – это клубок талантов. У нее такой живой ум, что ей запросто давалось все: и технические, и гуманитарные дисциплины. Она рисовала, играла на гитаре, каталась на лошадях, занималась фехтованием, пауэрлифтингом, прекрасно стояла на коньках. Мне кажется, если бы ей поставили задачу полететь в космос, она бы и там побывала. Она любила все, что делала, во все вкладывала душу. Удивительно!

Ольга Сергеевна очень любила свою профессию, она считала прекрасно, делала баллистические расчеты в уме, не на калькуляторе. Погрешность в артиллерийских вычислениях могла привести к серьезным последствиям. Сотые доли, а отклонение уже на километр. И могут пострадать мирные люди.

Ирина, повар

Даже если мы знаем, что там скопление техники, но есть риск, что люди пострадают, мы не стреляем. Есть масса подсчетов, которые позволяют мне стрелять в цель так, что я и на десять метров не отклонюсь ¹.

Из интервью Ольги Качуры

Нужно было видеть, как мастерски она делает расчеты полета снарядов. Двузначные, трехзначные числа перемножить, поделить, вычесть из первого второе… А тем, как она молниеносно вспоминала номер и название статьи, по которой проходит дело, можно восторгаться бесконечно. Быстрее пулемета! В общем, по самый одиннадцатый класс за решение задач мне переживать не нужно было.

Но тут дело даже не в задачах. Мама на своем примере дала понять, что, если хочешь быть хорошим специалистом, нужно постоянно держать мозг в тонусе, профессионально его «прокачивать». У мамы на столе всегда лежал Кодекс. Выдавалась свободная минута – она обязательно штудировала, чтобы ничего не забыть, не упустить. Она многое помнила наизусть, но все равно в эту книжечку частенько заглядывала. И с расчетами так же. Была парочка справочников, довольно стареньких, которые стали настольными. Нельзя надеяться только на свою память, не подпитывая ее. Мозг должен работать. Душа обязана трудиться и день, и ночь, как писал Николай Заболоцкий.

Читать любила всегда. Взахлеб. Заканчивалась одна книга, тут же начиналась другая. Классика, фэнтези, детективы – все впитывала очень быстро. Времени на чтение было немного, но свободные минутки мама не тратила, она читала. Часто мне, реже сама, уединившись и с головой погрузившись в книгу. В такие моменты ее не хотелось беспокоить.

Я старалась не отставать. И правильно делала. Сейчас, когда я получаю специальность военного журналиста, знание разной литературы мне сильно помогает. Моя специальность находится на стыке сфер: военное дело и журналистика. Нужно знать терминологию, вникать в новостную повестку, уметь обращаться со словом и писать так, чтобы было уникально, интересно и узнаваемо. Я не перестаю читать, ведь мозг нужно держать в тонусе.

Глава 3
Реактивные

Мама никогда не стремилась к геройству. Вовсе нет. Просто… Обстоятельства. И в какой-то момент она остро почувствовала, что время пришло, что в этот трудный момент она очень нужна своей стране. Людям, которых она сможет защитить.

 
Я отпил у взрослой жизни рано,
А вот сейчас бы убежать, в детство убежать.
Как хочу к тебе прижаться, мама,
И папе тайны рассказать.
 
 
Вы простите мне разлуки грешность,
Время закрутило, занесло…
Пусть хранят ваш дом любовь и нежность,
Они из детства моего.
 
 
Помолимся за родителей, за всех живых и небожителей,
И в час, когда станет холодать, их души свечами согрей.
Помолимся за родителей, ангелам, нашим хранителям,
Помолимся, и когда-нибудь помолятся дети за нас.
 

В июне 2015 года эту песню мы всем классом пели на выпускном. Аттестаты, платья, поздравления, пожелания доброго пути. Мамы не было: уже вовсю гремела война. И в этот момент я молилась за нее. Мне, конечно, хотелось, чтобы она была рядом в такой ответственный момент, не каждый же день аттестат получаю, но я понимала: так сейчас нужно. Я молилась о том, чтобы мама не попала под пули, чтобы не получила ран и скорее вернулась домой.

Думаю, вы меня поймете, у вас тоже так было: ты напеваешь знакомые слова, а мысли твои – совсем о другом. Мозг переключается на более важное, значимое. Песня уже заканчивалась, и тут позвонила мама. Она как будто почувствовала мои переживания, поздравила меня, сказала, что гордится моими успехами. И знаете, что было дальше? Я расплакалась и очень долго не могла успокоиться. В голове вертелось столько всего…

Мне было уже семнадцать лет, но мой внутренний ребенок еще оставался где-то глубоко в душе, обида, досада засели в сердце, так хотелось, чтобы мама была со мной, – ведь такой праздник бывает раз в жизни!

У меня больше никогда не будет школьного выпускного.

Но я-взрослая сама себя успокаивала и приводила в чувство. Напоминала, твердила, что прямо сейчас в нашем городе всем страшно, и все складывается единственно возможным способом. Мама знает, как правильнее. Она никогда не поступит в ущерб мне. Но все же…

Мне было трудно представить: что же будет дальше?

Я понимала, что в 2014 году у нас началась новая жизнь, совершенно другая. Мои розовые очки разбились с грохотом первых взрывов в моем родном городе. Мы больше никогда не будем жить как раньше. Никогда. Даже если все скоро закончится, уже никогда мы не вернемся к отправной точке: городу нанесли раны, многие из которых до сих пор затягиваются. А город продолжают бить, колоть, резать. Сколько еще так будет? Непонятно. Что ждет меня и маму? Почему мишенью выбрали именно нас? Ничего уже не вернешь. Будет что-то новое. Но что?

У меня тогда было так много вопросов… И так мало ответов. Уже не так, как в школе: спросил, учитель помог. Никто ничем не мог помочь, потому что никто ничего не знал. Каждый поступал так, как считал нужным в тот момент. И вопрос безопасности стал в первые ряды.

Жизнь разделилась на две части. То, что было до войны, осталось в прошлых главах…

Выпускной проходил под диким обстрелом. Мы то и дело слышали гром разрывов то отдаленно, то ближе к нам. На улицах шли бои. Мы были подготовлены по части безопасности: знали, куда идти и что делать, если вдруг… Это «если», к счастью, прошло мимо нас, мы получили документы об образовании. Были цветы и даже праздничный стол, сладости.

Мы, дети Донбасса, при всей сложившейся ситуации тогда мало отличались от выпускников других регионов. Страха в глазах, наверное, было чуть больше. Неопределенности. И только.

МОЯ ЖИЗНЬ С НАЧАЛОМ ВОЙНЫ СИЛЬНО ИЗМЕНИЛАСЬ.

Прогулки оказались под запретом. Мне было настрого запрещено передвигаться по городу в одиночку, даже в магазин возле дома ходить. Одну меня в принципе старались не оставлять. В семнадцать лет это воспринимаешь как вызов, хочешь поспорить. Но когда услышишь очередной прилет, соглашаешься, что так будет лучше.

Общение с кем-либо свелось для меня практически к минимуму, все из соображений безопасности. Мама правда за меня очень сильно переживала. А быть рядом уже не могла, ведь к тому моменту она находилась уже в новом статусе, каждый день сталкивалась с войной.

В апреле 2014 начала формироваться Донецкая Народная Республика (ДНР). В школе мы, конечно, это обсуждали, выясняли значение слова «самопровозглашенные». Но четкого понимания, что происходит, ни у кого тогда не было. Как не было у меня представления о том, насколько изменится жизнь моей семьи. Мама к 2014 году уже работала начальником службы безопасности банка, хорошо зарабатывала. Это был период, когда мы наконец-то стали немного свободнее финансово, могли себе позволить довольно крупные покупки. И даже график работы был человеческий, нам удавалось больше времени проводить вместе. Именно тогда в моей жизни было много мамы, как никогда. Но это прекрасное время быстро пролетело.

В определенный момент работы резко стало больше, появились служебные командировки, мама начала снова пропадать на работе… Она чувствовала напряжение в воздухе. Как? Чутье. Опыт. Способности к точному анализу ситуации.

Когда вспыхнул Майдан, мама, помню, начала звонить знакомым и говорить, что будет война, нужно готовиться к плохому. Еще до референдума, весной, мы ходили по магазинам и покупали про запас: много круп, тушенки, сухарей и всего того, что будет долго храниться и станет очень ценным, когда начнется дефицит.

«Какая война в XXI веке?» – удивлялись все. Никто тогда не поверил. Даже те, кто чувствовал неладное, в большинстве своем понадеялись на авось. Эта иррациональная вера в лучшее заложена в нашем менталитете. «Авось обойдется…» Не обошлось.

Я не смогу забыть вой истребителей, которые пролетали над моим домом в 2014 году. Одним словом не опишешь. Этот вой навсегда останется в памяти, я еще о нем напишу. С этих звуков началась война. Как потом оказалось, долгая. Я никогда прежде не слышала такого гула: истребителей было много.

И тут у меня в голове сложился пазл: командировки, тушенка, самолеты и те слова о войне, которым никто не верил.

Буквально в конце мая мама не пускала меня к дедушке на дачу, потому что танку легче пройти в поле, чем по городским дорогам. «Какие танки? Какое поле?» Про танки мы только на уроках истории говорили, я видела их в музее. Сначала приходит непонимание, его быстро сменяет страх. Я до последнего не верила, хотелось, чтобы мама ошибалась. Очень сильно хотелось…

Однажды мы поехали с мамой в салон красоты, чтобы мне прическу сделать, и мама нежданно для меня решила постричься максимально коротко.

– Ты в армию, что ли, собралась?

– Все в этой жизни возможно, доченька.

Я поняла, что задала вопрос, на который где-то в глубине души уже знаю ответ и не хочу в него верить.

Мама никогда так коротко не стриглась.

Окончательно все решило махровое одеяло. Лето на дворе, мама внезапно решает отправить меня к дедушке на дачу. Жара, а она мне дает махровое одеяло. Как будто я останусь там надолго.

Нет! Нет! Нет! Неужели и правда начнется война? Как? Зачем? Где будет моя мама? Сколько я буду у дедушки? До зимы? Это ж полгода! А что будет здесь?

Я сидела на даче у дедушки поздним-поздним вечером в одиночестве, укутавшись в то самое одеяло, и рассуждала о том, что мне предстоит. Мне нужно было как-то договориться с собой, чтобы перестать паниковать, потому что в объятьях паники ты теряешь равновесие и здравый рассудок, ты мыслишь по-иному. А нужно спокойно все разложить по полочкам, придумать свой план жизни на ближайшие полгода. Я ничего не знаю, предчувствую только, что будет тяжело. Не только мне. Всем. А маме особенно. Я то взахлеб читала новости, то вдруг, понимая, что ничего хорошего за день не произошло, переставала полностью просматривать источники. Я металась, плакала, успокаивалась, старалась надеяться на лучшее. С мамой обсудить не могла: она что-то знала, но явно не все. А что она мне скажет? Поступали задачи, она их выполняла. Мы никогда это не обсуждали, ведь у военной тайны особый статус. Да и не все мама могла знать. А с дедушкой про войну и все то, что началось, говорить мне было запрещено: у него был рак, и расстраивать его совсем не хотелось бы. Хотя… Дедушка – военный человек, он следил за новостями, знал историю, прекрасно анализировал. Он тоже обо всем уже мог догадываться.

Я старалась не подавать виду, что встревожена происходящим. Да что там! Встревожена – это очень осторожно сказано. Меня буквально рвали на части терзания, сомнения, догадки, тревоги. Меня разъедало чувство беспокойства о каждом близком человеке. Я совершенно не понимала, что такое война, но не думать об этом не могла: слишком близко к ней оказалась моя семья.

«Командировки» у мамы стали учащаться. Мы привыкли созваниваться с ней каждый день, а то и по нескольку раз. Новые поездки разрушили наш обряд. Мама могла не выходить на связь по два дня. А иногда могла и в шесть утра позвонить «пока есть связь», чтобы потом снова надолго уйти из эфира на непонятное время. Это создавало дополнительное напряжение: ты ждешь вестей от родного человека, но не знаешь, когда именно они появятся. Телефон был рядом всегда. Однажды я заметила, как батарея села, и я на несколько часов осталась без связи. От обиды на себя я разрыдалась. Казалось, я столько пропустила. Мне же мама могла звонить! Пропущенных не оказалось, сообщений тоже. Я обрадовалась, но одновременно и расстроилась: все-таки мама не звонила. Нельзя было обижаться, можно было просто ждать и надеяться на то, что сегодня будет звоночек, пусть и короткий, но будет. Это значит, что мама жива, что все хорошо с ней. Ждать – это больно, это тяжелый труд. Легче становится, если найти занятие.

Я старалась уйти с головой в книги, подавить тревожность. Пыталась начать рисовать, чтобы отвлекаться, смотрела фильмы, звонила подругам. Все это только отвлекало от ожидания, но не делало жизнь ярче. Звонок мамы всегда делал мир уютным – мне становилось так тепло и легко, что я улыбалась.

Многого рассказать мама не могла, я это прекрасно чувствовала и не спрашивала лишнего. Но все же из разговора как-то поняла, что они под Дружковкой. Дружковская рота, значит. Мама в ополчении. Война идет вовсю. Получается, мама на войне. Под ее командованием пехотинцы. Она кадровый подготовленный офицер, обученный специалист. Такие люди на вес золота. Она справится. Один день я могла рассуждать по-взрослому и пыталась найти логическое объяснение всему происходящему, даже говорила какие-то слова поддержки, но на другой день меня настигал страх за маму. Эмоциональные качели все сильнее вторгались в мою жизнь. Я жила от звонка до звонка. Дедушка видел, как мне трудно, сначала пытался подобрать слова. Да что мог сказать, если и сам толком ничего не знал!

Мне хотелось маме помочь. Но чем – я не знала.

Никто не сомневался, что Оля окажется там, зная ее характер. По-другому не могло быть. Всю опасность она понимала, конечно, но научилась так жить. Она восторгалась теми людьми, которые готовы служить Родине. Когда смотрела фотографии с военными, видна была гордость в ее глазах.

Когда только все началось, мало кто понимал, что происходит и к чему это приведет. На какую сторону встать? С кем воевать? Против кого?

Виктория, подруга, следователь

Я не плакала, не унывала. Я просто приняла сложившиеся обстоятельства. Значит, так нужно. Значит, я должна через это пройти.