Kitobni o'qish: «Баба-Яга в декрете: летать запрещено, кормить разрешено»

. Главная героиня

Ядвига Прокопьевна (Яга), 387 лет, потомственная ведьма. После замужества с Кощеем Бессмертным (он же — замминистра магической безопасности) уходит в декрет с двойней.

Проблема: магический указ запрещает ведьмам летать в ступе во время беременности и лактации («Половое созревание младенца несовместимо с турбулентностью»).

Конфликт: Яга вынуждена сидеть в тереме с погремушками, но рядом происходит серия магических убийств молодых матерей. Все улики ведут на неё.

Любовная линия (уже есть муж): Кощей в панике, но безумно её любит. Их отношения — как грелка и динамит.

ЧАСТЬ 1. ПОСЛЕРОДОВАЯ ПАРАНОЙЯ

Глава 1. Родила — не болей, а расследуй

Если бы кто-то сказал мне триста лет назад, что я, Баба-Яга, потомственная ведьма, трижды аттестованная по классу «Летающий смерч», буду в шесть утра выковыривать засохшую кашу из волос одной рукой, а второй — укачивать двойню, я бы этому «кто-то» устроила показательный полёт на ступе без тормозов.

А сейчас я сижу на табурете, под которым скрипит половица, и смотрю на потолок.

На потолке — пятно.

Не магическое. Обычное. Грибок, мать её, за триста лет.

Потому что в этом доме теперь не до магии. В этом доме — **декрет**.

— А-а-а-а! — заходится плачем левый близнец, которого мы с Кощеем назвали Тихомиром. Видимо, с чувством юмора у нас обоих плохо, потому что орёт этот Тихомир так, что у соседнего леса листья опадают.

— У-у-у-у! — подхватывает правый, Мирослав. Этот, наоборот, плачет с достоинством, как будто он профессор философии, у которого отобрали кафедру.

Я смотрю на них и думаю: за что?

Потом вспоминаю, что за это было очень весело, и вздыхаю.

— Ядвига Прокопьевна, — скрипит из-под печи Кузя, наш домовой. — Ты бы покормила их, что ли. От их крика у меня самого бражка скисла.

— Кузя, сейчас не до твоей бражки, — отрезаю я, застёгивая сорочку. — И вообще, тебе пить меньше надо.

— Это не пить, это медицинская настойка, — обиженно бубнит домовой. — Для суставов. Я старый.

— Тебе двести лет. Ты молодой по меркам домовых.

— А суставы у меня как у дракона после артрита, — парирует Кузя и вылезает из-под печи. Помятый, в колпаке съехавшем набекрень, с красным носом. — Слушай, а чего это твоя ступа в углу пылится?

Я оборачиваюсь.

Ступа. Моя красавица. Чугунная, с коваными ободьями, с навигационной руной «Домой-от-свекрови». Стоит в углу, накрытая простынёй, как покойник.

И на ней — магическая печать.

Большая. Жирная. С подписью самого министра магического транспорта.

**«ЛЕТАТЬ ЗАПРЕЩЕНО. ОСНОВАНИЕ: ПУНКТ 9, ПАРАГРАФ 3 УКАЗА № 476 «ОБ ОГРАНИЧЕНИЯХ ВЕДЬМ В ДЕКРЕТЕ». ПОЛОВОЕ СОЗРЕВАНИЕ МЛАДЕНЦА НЕСОВМЕСТИМО С ТУРБУЛЕНТНОСТЬЮ. СРОК БЛОКИРОВКИ: 547 ДНЕЙ».**

Пятьсот сорок семь дней.

Я этих дней не переживу. Честное слово. Приколочу кого-нибудь метлой к потолку.

— Ядвига, — снова подаёт голос Кузя, — ты это… Ты бы не кипятилась. А то аура у тебя зелёная.

— Это не аура, — цежу я сквозь зубы. — Это недосып, гормональный сбой и желание превратить всех в жаб.

— Так преврати. Чего ждать?

— Не могу. — Я опускаю плечи. — Кощей сказал: «Дорогая, если ты ещё хоть одного чиновника превратишь в амфибию, меня уволят. А на что мы будем растить детей?»

— На магию, — резонно замечает Кузя. — Вы ж ведьмы.

— Наша магия, Кузя, кончилась ровно в тот момент, когда я увидела две полоски на тесте. С тех пор я могу только нагревать бутылочки и усыплять детей заклинанием «Иди ты к лешему». И то не всегда работает.

Двойня орёт с новой силой.

Я беру Тихомира на левую руку, Мирослава — на правую. Оба пахнут кашей, потом и каким-то необъяснимым ужасом, который называется «новорождённый».

— Ну тихо-тихо, — мурлычу я, раскачиваясь. — Мама рядом. Мама никуда не улетит. Мама ненавидит свою жизнь, но это не ваша вина.

Тихомир икает и замолкает. Мирослав смотрит на меня с подозрением.

— Умные дети, — бормочет Кузя. — В маму.

И тут в дверь стучат.

Стучат не как нормальные люди — не кулаком, не ногой. Стучат **магически**. Так стучат только посыльные из магического розыска, у которых к тебе срочное дело и ордер на обыск.

— Ядвига Прокопьевна Яга? — раздаётся голос с той стороны. — Откройте во имя закона!

Я переглядываюсь с Кузей.

— Опять ты кого-то превратила? — шепчет домовой.

— Я три дня из дома не выходила, — шепчу я в ответ. — У меня подгузники кончились, а ты говоришь — превратила.

— А магический след?

— Какой магический след? Я сыр вчера грела, и то заклинание срикошетило в кота!

— У нас нет кота.

— Вот именно!

Стук повторяется. Теперь настойчивее.

Я бережно кладу двойню в люльку, накрываю обоих пледом, который связала Василиса (кривой, узлы торчат, но тёплый), и иду открывать.

На пороге стоят двое.

Первый — Змей Горыныч собственной персоной. Вернее, две его головы. Третья, видимо, осталась в машине курить. Обе головы смотрят на меня с выражением «мы знаем, что ты сделала прошлым летом, и нам это не нравится».

Второй — мелкий, юркий, с блокнотом. По виду — стажёр. Такие обычно пишут всё подряд, а потом случайно превращают протокол в букет ромашек.

— Ядвига Прокопьевна, — торжественно объявляет Горыныч. Левая голова кивает, правая подозрительно косится на люльку. — Вы арестованы.

Я молчу пять секунд.

Потом говорю:

— Я в ночнушке. У меня на груди следы от сцеживания. Дети орут. И вы хотите меня арестовать?

— Закон есть закон, — пожимает плечами левая голова.

— За что? — рычу я.

— Подозрение в убийстве, — шелестит стажёр, заглядывая в блокнот. — Кикимора Болотная. Найдена сегодня в пять утра в своём пруду. Причина смерти — магическое удушение. Орудие — погремушка.

— Чья погремушка? — холодея, спрашиваю я.

Правая голова Горыныча наклоняется и выдавливает из себя:

— Ваша, Ядвига Прокопьевна. С монограммой «Я» и отпечатками вашей магии на ручке.

Повисает тишина.

Только двойня где-то за спиной начинает новую партию «разбудим весь лес».

— Это подстава, — говорю я спокойно. — У меня нет погремушек с монограммой. У меня вообще нет монограмм. Я даже трусы не подписываю.

— Тем не менее, — вздыхает Горыныч, и обе его головы смотрят в разные стороны, словно ищут пути к отступлению, — придётся пройти с нами.

— Я не могу пройти с вами, — сквозь зубы цежу я. — У меня двойня. Они есть хотят. И спать. И жить. И я, знаете ли, тоже хочу жить. И не в тюрьме.

— Это формальность, — вставляет стажёр. — Вызовем няню.

— Няню? — переспрашиваю я. — Вы вызовете няню для детей Бабы-Яги? Вы в своём уме? Она сбежит через десять минут, когда Тихомир плюнет в неё огнём!

— Он умеет плеваться огнём? — пугается правая голова.

— Нет, но она об этом не знает. А я сейчас могу начать плеваться огнём, если вы немедленно не скажете, кто меня подставил.

Левая голова Горыныча тяжело вздыхает.

— Ядвига Прокопьевна, мы сами не рады. Но улики… — он мнётся. — Магический след ведёт прямо в вашу избу.

— Магический след ведёт сюда? — Я медленно поворачиваюсь к печи. — Кузя, выходи. Это ты?

— Я?! — Кузя вылетает из-за печи с такой скоростью, что колпак слетает окончательно. — Да я эту Кикимору в глаза не видел! Она была… она была… она была сволочью, но я её не убивал!

— Откуда знаешь, что сволочью? — прищуривается Горыныч.

— А кто соседке Яги не сволочь? — резонно замечает Кузя. — Вы бы с ней пожили рядом. Она каждую ночь квакала. Не по-людски. По ночам люди спят.

Я закрываю глаза.

Мне триста восемьдесят семь лет. Я прошла три войны, засушила двух королей, обвела вокруг пальца трёх инквизиторов. А теперь я в ночнушке с рисунком «Лучшая бабушка» (подарок свекрови, гадюки старой), на руках — двойня, на пороге — магическая полиция, а в пруду мертвая Кикимора с моей погремушкой в горле.

— Так, — говорю я, открывая глаза. — Слушайте все. Через полчаса я приду к вам в участок. Сама. С детьми. С документами. И со свидетелем. — Киваю на Кузю. — А сейчас — идите вон. Моим детям нужно завтракать.

— Но мы имеем право… — начинает стажёр.

— Вы имеете право катиться колобком, — ласково говорю я и делаю маленькое, почти незаметное движение рукой.

Стажёр превращается в колобка.

На секунду.

Потом обратно, с перепуганными глазами и сбитым дыханием.

— Ядвига Прокопьевна! — возмущается Горыныч. — Вы не имеете права! Вы в декрете!

— В декрете, — сладко улыбаюсь я. — А декрет, Змей Горыныч, — это такое время, когда женщина может делать всё, что захочет, потому что у неё и так уже отобрали сон, фигуру и веру в человечество. Идите. Сейчас. Пока я не превратила вас в три кастрюли для борща.

Горыныч смотрит на меня, на колобка-стажёра, потом на люльку, откуда двойня выдаёт уже не плач, а нечто похожее на военный клич.

— Через час, — сдаётся он. — В участке. И не пытайтесь сбежать.

— Куда мне бежать? — горько усмехаюсь я, закрывая дверь. — У меня тут стирка, знаете ли.

Дверь захлопывается.

Я прислоняюсь к косяку лбом и тихо говорю:

— Кузя.

— М?

— Где моя метла?

— Ты же не можешь летать.

— Я не полечу. Я ею убивать буду. Медленно. С чувством. С толком. С расстановкой.

Кузя вздыхает и лезет под печь за метлой.

А двойня орёт.

И где-то в пруду, накрытая кувшинкой, лежит Кикимора Болотная. И ей уже всё равно, кто убил.

А мне — нет.

Потому что если я не найду убийцу, то моя единственная погремушка будет болтаться в камере, а не в руках у моего Мирослава.

Глава 2. Свекровь — хуже любой трясогузки

Через двадцать минут я сижу на лавке с расчёской в одной руке и бутылочкой в другой.

Волосы, надо сказать, превратились в нечто среднее между гнездом и сбитой шерстью. Когда последний раз я их мыла? Не помню. В прошлой жизни. Или в прошлой неделе — какая разница, если обе кажутся одинаково далёкими?

Тихомир сосёт бутылочку с таким видом, будто заключает сделку с дьяволом. Мирослав уже наелся и теперь рассматривает потолок с глубоким философским смыслом.

— Ну что, — говорю я Кузе, который перебирает заклинания в старой книге, — что мы знаем об убийстве?

— То, что у тебя проблемы, — флегматично отвечает домовой. — Большие. Как у дракона с геморроем.

— Кузя.

— А что? Ты видела когда-нибудь дракона с геморроем? Это грандиозно. Он не может ни взлететь, ни сесть.

— Мы отвлеклись. Кикимора.

Кузя вздыхает, закрывает книгу и чешет затылок.

— Кикимора Болотная. Триста лет. Замужем за Лешим. Жила через пруд. Вредная была, как тысяча комаров. Но чтобы убивать — нет.

— Её убили моей погремушкой, — напоминаю я. — Которой у меня никогда не было.

— Может, подделали?