Kitobni o'qish: «Рапсодия Богемской», sahifa 2
Верный Вика
Мать Нонны Ирина Ставская стала Инной Богемской, когда ей исполнился год. Она родилась в сорок первом, через две недели после начала войны. Отец не дождался рождения дочери – ушел на фронт, хотя мог остаться и уехать в эвакуацию вместе с женой и ребенком после его рождения. Но ждать Викентий не стал, иначе дождался бы совсем другого. Арест и ссылка маячили на горизонте с начала года, но власти все тянули, – видимо, очередь не доходила. А потом началась война, и добровольчество стало для главного инженера крупного завода под Лугой спасением. Как и для жены Розы с малышкой, которым грозило клеймо семьи «врага народа», если не хуже. Роза носила фамилию Георгадзе, но принадлежность к старинному грузинскому роду ни от чего не спасала, скорее наоборот.
Викентий успел договориться, чтобы жену включили в эвакуационные списки. Оставалось только дождаться рождения ребенка. И малышка не подвела – родилась чуть раньше срока, но роды прошли без осложнений, поэтому Роза с младенцем попали буквально в первый эшелон.
Это было настоящим чудом. Бои на Лужском рубеже начались в июле, а уже двадцать четвертого августа в Лугу вошли немцы.
В эвакуационной Мекке, каким стал в военные годы Ташкент, Роза с дочерью едва не погибли от голода, но им несказанно повезло. Каким-то образом бедняжкам удалось примкнуть к эвакуированному в Среднюю Азию цирку, и хотя артисты тоже голодали, беззащитную женщину с младенцем не бросили.
Роза сначала работала уборщицей, потом поднялась до помощницы факира Джемала, в миру – Васи Иванова.
Он и придумал ей новое имя.
– Факир Джемал и его ассистентка Амалия Богемская! Звучит? – спрашивал Вася у всех и каждого.
Он же договорился, чтобы новые имя и фамилия были вписаны в документы взамен утерянных в поезде, которые никак не хотели восстанавливать.
Роза колебалась, понимая, что в этом случае Викентий не сможет их найти, но Васины аргументы перевесили.
– Он не найдет, ты его найдешь. Зато бояться больше не надо, что схватят и сошлют. Подумай за ребенка. Я ж тебе чистую биографию делаю.
Роза слушала и верила. Носивший русскую фамилию Вася говорил с такими откровенно еврейскими интонациями, что можно было не сомневаться: свою биографию он тоже основательно подчистил.
На всякий случай Вася изменил и имя девочки. Так Ирина стала Инной Богемской.
– Береженого Бог бережет, – безапелляционно заявил он.
Через много лет Роза имела возможность убедиться, что Вася и правда спас им жизнь. После войны они вернулись, только не в Лугу, а в Ленинград, где в итоге обосновалась большая часть циркачей. Роза сразу поехала в родной город узнавать о судьбе мужа. Там и выяснилось, что осенью сорок второго Викентий пропал без вести, и почти в то же время в квартиру Ставских несколько раз наведывались люди в форме и расспрашивали о ней.
Все это Роза узнала от верной подруги, муж которой трудился вместе с Викентием и был арестован прямо на рабочем месте. Подругу оставили на свободе только потому, что, когда запахло жареным, муж заставил ее подать на развод.
– Спас меня, понимаешь? – утирала слезы Анна.
Роза плакала вместе с ней. По мужу и своей загубленной жизни. А еще от благодарности к Васе Иванову, умершему в сорок пятом от прободения язвы желудка.
Инна Богемская выросла в цирке и другой жизни не знала. Когда родила дочь, уже не сомневалась, что девочка станет воздушной гимнасткой, как и она сама. А какие варианты?
Так и вышло. Нонна обладала природной гибкостью и, главное, ничего не боялась. В шесть лет она уже выступала в группе воздушных гимнастов, а в тринадцать стала лауреатом престижного конкурса, покорив судей бесстрашием и сверкающей улыбкой.
В пятнадцать у нее была своя группа, которую на арене представляли так:
– Воздушные акробатки знаменитые сестры Богемские!
Никаких сестер у Нонны, к сожалению, не было. Инна родила ее после трех выкидышей, когда уже почти отчаялась, и была несказанно рада.
– Родить, когда тебе за тридцать, – это для циркачки с травмами вообще нереально. А я смогла!
Нонной она страшно гордилась и прочила большое будущее на мировых цирковых аренах. К тому же дочь выросла очень хорошенькой. Замужем Инна Богемская никогда не была – «для циркачки это совершенно лишнее, доченька», – но мужчин выбирала исключительно красивых, надеясь, что, если удастся забеременеть, ребенок пойдет в отца. Так и вышло. От матери и бабушки с их типично грузинской внешностью Нонна не взяла ничего, только черные и густые волосы. Все остальное чисто славянское: личико круглое, глазки голубые, ресницы стрельчатые, губки бантиком, фарфоровый цвет лица. В общем, ангелочек.
Разумеется, поклонников у ангелочка было хоть ложкой отбавляй, это при том, что характер у Нонночки сложился с чертовщинкой, и немалой.
В результате красотка воротила от ухажеров нос до двадцати с хвостиком, а потом случилось то, что разом поставило крест на всей ее жизни.
Во время одной из репетиций на Нонну упала плохо закрепленная конструкция, раздробив ступни обеих ног.
Врачи сделали все, чтобы их спасти, но все равно началась гангрена, и в результате от ступней остались лишь пятки. Две маленькие розовые пятки.
Конечно, сдаваться Нонна не собиралась и потребовала изготовить такой протез, чтобы она могла работать. Протез изготовили. Нонна взглянула на него и заплакала.
Два месяца она провалялась в депрессии, считая, что все кончено, но судьба, охранявшая Богемских, «подсунула», как она потом говорила, утешение.
Утешение звалось Викентием Розовским.
В двадцать три его называли надеждой отечественной медицины, а в двадцать семь стали величать светилом.
В прекрасную циркачку Викентий влюбился задолго до очной встречи, поскольку был фанатом цирка и часто в нем бывал. О несчастье он узнал из газет. В то время он подвизался на ниве нейрохирургии и работал в военном госпитале.
Набравшись храбрости, Розовский тотчас отправился в больницу, где находилась Нонна, и увидел жалкое зрелище. Предмет его романтических грез валялся на больничной койке немытым, нечесаным и упивался своими страданиями.
Викентий почувствовал, что настал его звездный час.
Буквально на следующий день на Нонну накинулись травматологи, психотерапевты, лучшие протезисты и много всякого другого народа.
Нонна долго не могла понять, в чем дело, пока кто-то не шепнул, что ею заинтересовался сам Розовский.
Она пожелала увидеть благодетеля воочию.
Две недели Викентий собирался с духом, но все же явился.
К тому времени ему уже было под сорок, на лице явно отпечатались годы, потраченные на науку и тяжелую практику, спина согнулась под тяжестью знаний, а живот выпятился по причине нерегулярного и неправильного питания.
Вид самоотверженного поклонника Нонну не впечатлил, но и не оттолкнул. Кого не порадует хорошее отношение, особенно в ее положении?
Никаких планов насчет Розовского она, разумеется, не строила.
А вот Викентий как раз наоборот – и самые далеко идущие.
Он решил жениться на бывшей звезде и непременно сделать ее счастливой.
Тщательно подготовившись и несколько раз прорепетировав, Викентий раскрыл Нонне свой план.
Несколько минут она молчала, разглядывая горящую романтическим вдохновением физиономию потенциального жениха, а потом отбросила одеяло и подняла изуродованные ступни.
– Вы хотите жениться на этих культяпках?
– Мне все равно.
– А мне нет, и прошу больше к этой теме не возвращаться.
Тем же вечером у нее случился нервный срыв. В результате врачи всадили лошадиную дозу успокаивающего, Нонна заснула, проспала больше суток, а когда разлепила глаза, увидела стоящего возле кровати на коленях Розовского.
Он целовал ее культяпки и плакал.
Нонна поняла, что ее судьба решена.
С этого дня она стала звать его Викой.
«Вика, принеси», «Вика, сделай», «Вика, подай» – примерно в таком ключе их отношения развивались на протяжении всей совместной жизни.
Но Викентий был счастлив.
Он сдержал свое обещание и обеспечил жене достойное существование. А самое главное, окружил такой любовью, которая не снилась бывшей красавице – как теперь она о себе думала – в самых романтических снах.
Однажды Нонна обмолвилась, что хотела бы жить в волшебно-красивом доме на Кирочной, и на очередную годовщину свадьбы Вика преподнес ей ключи от трехкомнатной квартиры. Через пару лет купил соседнюю, поменьше, потому что Нонна потребовала для себя отдельную жилплощадь. Ей нужна была своя нора, и Вика согласился.
Дверь для объединения обеих квартир она вставлять запретила. Так они и ездили друг к другу в гости через лестничную клетку, когда на Нонну накатывало. А случалось это нередко.
Всю жизнь она тренировалась как одержимая, чтобы стать первой в профессии, и вдруг оказалась почти обездвижена. Ее телу не хватало активности. Каждая мышца, каждый хрящик просто взывали к хозяйке, требуя нагрузок, и порой Нонна, зажав зубами подушку, выла от физической боли, которую вызывало в ней обиженное тело.
Она не знала, что в другой квартире от жалости к ней плакал верный Вика.
Но плакал он не просто так. Пока человек страдал, мозг ученого искал варианты решения проблемы и строил перспективные планы.
Когда Вика предъявил план жене, она впала в ступор по причине, как ей казалось, его полной несбыточности.
Какая Высшая школа экономики с ее троечным аттестатом о среднем образовании? Какая аспирантура? Какая диссертация?
– Вика, ты рехнулся? – задохнувшись от возмущения, спросила Нонна.
– Понимаю, – кивнул Вика, – ты переживаешь, что на пять лет нам придется переехать в Москву. Но я уже подал заявку на переход в Бурденко. Обещали взять с руками и ногами. Для тебя я куплю машину. Будешь сама ездить на занятия.
– А…
– А для передвижения между аудиториями заказал в Америке протезы. Лучше наших.
– А…
– Разумеется, придется немного потренироваться.
– Вика, твою мать! – взорвалась Нонна. – Дай хоть пять копеек вставить! При чем тут «ходить»? Куда ходить? Меня в приличные места и на порог не пустят. Я же до сих пор Гоголя от Гегеля не отличаю!
– Клиническому психологу этого не требуется. А кто такие Фрейд, Роджерс, Юнг, Бине и Бек, я тебе расскажу.
– Какой Бебебек, Вика! Ты что, за дуру меня держишь?
– Я держу тебя за самое удивительное, хоть и ужасно вредное создание! Лучшее из сотворенного природой!
Нонна, собиравшаяся самым решительным образом отвергнуть безумный план и пресечь на корню фантасмагорические теории мужа, посмотрела на него и ничего говорить не стала.
Викина вера в нее была столь непоколебима и необратима, что никакие скандалы и разумные доводы ничего изменить не могли.
Осталось положиться на судьбу и, закрыв глаза, броситься в бездонный омут неизведанного.
Самым удивительным было то, что все сбылось. Она стала студенткой, потом дипломированным специалистом, а потом совершенно неожиданно для себя легко защитила диссертацию по клинической психологии.
Как сказал счастливый и гордый Вика, догнала и перегнала!
Но главным подарком Вики стало то, что Нонна вернула себе способность двигаться.
Верный Вика прошел с ней весь этот путь и умер от двусторонней пневмонии после гриппа.
Нонна осталась одна, но это была уже не та прибитая жизнью безногая девочка. Она знала, что теперь твердо стоит на ногах в прямом и переносном смысле. Розовский научил ее воплощать в жизнь самые нереальные планы и всегда стремиться к большему.
Кроме того, у нее было ради кого жить.
Наглая врушка
Вика жила в квартире Богемской уже три месяца, но все никак не могла привыкнуть к ее причудам и своеобразному чувству юмора.
Вчера, например, Нонна послала ее вынуть из почтового ящика квитанции на оплату коммунальных услуг. Вика принесла. Богемская выхватила их из рук и направилась прямиком… в туалет.
Выкидывать собралась?
– Вы куда, Нонна Викентьевна?
– Новости из ЖЭКа надо читать в туалете.
– Почему это?
– Там ты всегда готов к худшему.
Ну и как на такое реагировать? Смеяться? А вдруг она не шутит?
Понять это было почти невозможно.
Как-то, желая понравиться, она подарила Богемской цветы.
– Что это? – скуксилась та.
– Живые цветы, – опешила от такой реакции Вика.
– Живые цветы на клумбе или в горшке. Срезанные цветы – мертвые, и мы с тобой в данный момент наблюдаем процесс разложения трупа.
Как говорится, хоть стой, хоть падай!
Несколько дней Вика не могла дозвониться до Генриетты Власовны. Ей было настолько некомфортно рядом с Богемской, что стало просто необходимо, как говорили у них в детском доме, «рассказаться» близкому человеку. Поплакаться и подпитаться неувядаемым оптимизмом любимого воспитателя.
Однако Генриетта не отвечала на звонок сотового, а по телефону в приемной Вике сообщили: начальница в больнице, что да как, пока неизвестно, но она на аппарате искусственной вентиляции легких.
Вика так расстроилась, что даже всплакнула, сидя на балконе на перевернутом пустом ведре. Не хватало только ко всем бедам остаться без Генриетты, думала она и неожиданно услышала:
– Как сказал один умный человек, а сто дураков повторили – не падай духом где попало, ищи красивые места.
Вика вздрогнула от неожиданности и вскочила. Из эркерного окна выглядывала насмешливая физиономия Нонны Викентьевны.
– Мне что, на Дворцовой духом падать? – окрысилась Вика, не ожидавшая набега.
– Неплохая мысль. Будем падать вместе. Предлагаю заняться этим немедленно. Собирайся!
Богемская умела приказывать. Вика вдруг подумала, что ей ничего не известно о хозяйке. Кем она была раньше? Где работала?
– Почему была? – возмутилась Богемская, когда по пути на Дворцовую Вика робко завела разговор на эту тему. – Я вообще-то в университете преподаю.
– Что? – поразилась Вика.
– Клиническую психологию, – объявила та и, надменно подняв бровь, добавила:
– Я профессор, да будет тебе известно!
Наверное, у нее было очень глупое лицо, потому что Богемская в голос расхохоталась и вдруг сделала зверскую рожу.
– А ты думала, раз инвалид, то дурочка с переулочка?
– Нет, что вы! – испугалась Вика.
– Ха! Ну так посмотрим, кто из нас дурочка!
Через минуту после того, как они ступили на Дворцовую, Богемская слезла с коляски, улеглась на булыжники и сложила руки на животе.
– Чего ждешь? Падай!
«Вы что, дура?!» – хотелось крикнуть Вике.
– Падай, а то все подумают, что ты над инвалидом измываешься, – заявила Богемская, безмятежно глядя в небо.
Пришлось укладываться рядом, стараясь не замечать людей, таращившихся на двух безумных баб, которые устроились поспать в центре Питера.
– Ну как? – через минуту спросила Нонна Викентьевна. – Пала духом?
Вика собиралась наконец ответить грубостью, но неожиданно поняла, что падать духом уже не хочется. Изнутри ее начал разбирать смех, и, не выдержав, она расхохоталась – так потешно и совершенно по-идиотски они с Богемской выглядели со стороны.
Нонна взглянула на нее и тоже зашлась смехом.
Прохожие и многочисленные экскурсанты торопливо пробегали мимо, крутя пальцем у виска, а они все смеялись. Одна басом, другая тоненько и звонко.
– Я думала, нас в дурку сдадут, – давясь от хохота, сказала Вика.
– Пусть попробуют! – воинственно взмахнула рукой Богемская. – Я родилась в год Петуха! Драки я не боюсь!
Вика вспомнила, что позавчера, разговаривая с кем-то по телефону, Нонна сказала:
– Я родилась в год Быка. Я умею быть терпеливой.
А еще раньше, когда они на рынке выбирали мясо, заявила продавцу:
– Я родилась в год Собаки. У меня отличный нюх.
Эти воспоминания вызвали новый взрыв хохота, и Богемская, садясь, удовлетворенно констатировала:
– Ну, попадали – и хватит. Нам необходимо обновление. Поехали по магазинам.
Вика была уверена, что хозяйка решила прикупить что-нибудь себе, но, оказалось, речь шла и о ней тоже.
Богемская уселась в «инвалидку», как она называла коляску, сделала скорбное лицо и велела катить себя ни много ни мало в Гостиный двор. В бутик они въехали, как русские казаки в Париж: покупательницы едва успевали отскакивать в стороны и ойкать.
Себе Нонна приобрела льняной брючный костюм, причем без примерки. Сказала размер, повертела обновку и велела нести на кассу. Глядя на нее сочувствующим взглядом, продавщица безропотно выполнила ее приказание, прибавив к костюму пару футболок и жилетку, которую Нонна выбрала за «фантазийность» – абсолютно невообразимый крой.
– Что-нибудь еще? – поинтересовалась продавщица, видя, что покупательница смотрит в одну точку.
– Да вот думаю: не мало ли я себе позволяю? А давайте-ка еще жакеты померяем. Для прохладных, так сказать, вечеров.
И поехала вдоль вешалок. Обрадованная продавщица засеменила следом.
Вика на наряды даже не глядела. Цена выбранного Богемской впечатлила настолько, что отбила всякое желание думать о покупках. Она терпеливо ждала, когда они поедут обратно, но не тут-то было.
Порадовав себя любимую, Нонна приказным тоном заявила, что без «свеженького» они не уйдут, и буквально заставила Вику примерить светлое платьице стоимостью в пол-автомобиля.
– У меня денег не хватит, – шепнула девушка, испуганно таращась на ценник.
– Подарок, – коротко бросила Богемская и добавила: – За смелость.
– Какую смелость? – не поняла Вика.
– За смелость падения! – провозгласила та.
Тот день они прожили мирно, и даже начало казаться – совсем чуть-чуть, – что у них с хозяйкой могут установиться более близкие отношения.
Но ее робким надеждам не суждено было сбыться. На следующий день хозяйка снова показала свой вздорный нрав, высмеяв Викину привычку смахивать крошки со стола в ладонь, и даже показала, состроив при этом козью морду, как она это делает. А потом заявила:
– Будешь вести себя как нищебродка, ею и останешься.
Богемская вообще была страшной грубиянкой, но при этом произносила ругательства таким нарочито интеллигентным тоном, что становилось еще обиднее.
Вика надулась и ушла к себе в барские хоромы.
Если надо, пусть вызывает. Добровольно она к противной тетке не пойдет!
Вызывать ее, то есть стучать в стену, Богемская не торопилась, а когда, испугавшись, Вика пошла проверять, чего она затихла, оказалось – дома никого нет.
Самое интересное, что коляска стояла на месте и костыли, которыми Богемская пользовалась поочередно с ней, тоже. Вика даже в окно выглянула на всякий случай. Вдруг выпала.
Но внизу не было ни души. И как, интересно, она вышла? Уползла, что ли? Как змея? Вполне может быть.
Решив дождаться ее возвращения, Вика обосновалась на балконе, но услышала звонок мобильника и побежала в комнату. Звонил Вовка Климов, тоже выросший в их детдоме.
В детстве они не дружили. Не только потому, что Климов был на два года старше, что само по себе в их шкале ценностей означало: он – хозяин, она – слуга. Они с Вовкой вообще не совпадали ни в чем и испытывали друг к другу, как казалось Вике, взаимную неприязнь. Бывает же так. Особых причин нет, а человек тебе неприятен.
После окончания школы они не виделись, но случайно встретились на остановке и ужасно обрадовались друг другу, даже обнялись.
Оказалось, что Вовка в Питере недавно, работу постоянную пока не нашел.
– На той неделе официантом устроился в топовый ресторан, – поделился Климов. – Так, ничего. Когда только на хлеб хватает, а когда и на всякое другое. А ты как?
Хвастаться Вике тоже было особо нечем, разве что тем, что живет в знаменитом доме.
– Знаю, бывал на Кирочной. А что хозяйка? Дура или как?
Почему-то Вике стало обидно за Нонну Викентьевну.
– Не дура. Нормальная, – сухо ответила она.
– Давай хоть телефончиками обменяемся, Виноградова. Свои люди нужны в этом чертовом Питере!
Честно говоря, Вика не ждала звонка так скоро, но, видимо, Вовке в самом деле было одиноко в большом городе.
– Привет, Виноградова! Как живешь-поживаешь?
– Нормально, Вов! А ты? – искренне обрадовалась она.
Они стали болтать о том и о сем и договорились до того, что собрались встретиться, чтобы пообщаться основательно. А в конце на волне какого-то непонятного вдохновения Вика даже рассказала о том, что обитает практически одна в трехкомнатной квартире.
Болтали они не очень долго – Климов торопился на работу, – но когда Вика снова зашла в квартиру Богемской, увидела ее лежащей на кровати с книжкой в руках. Несколько оторопев, Вика собралась спросить, как хозяйка сподобилась появиться столь быстро и бесшумно, но та махнула на нее рукой.
– Не мешай! У меня релакс!
Так ничего и не выяснив, Вика тем не менее не оставляла попыток.
Случай представился совершенно неожиданно.
Выполняя поручение Богемской, Вика оказалась в районе Финского залива и неожиданно для себя решила выпить кофе в кафе на берегу. Почему нет, в конце концов! Не все дома торчать. К тому же деньги у нее теперь были, и, по ее меркам, очень даже неплохие. Богемская платила вперед и сразу за весь месяц. Тратить Вика еще не научилась, поэтому на карте накопилась приличная сумма.
Можно было даже шикануть. Например, заказать тирамису и кофейный панкейк.
За соседним столиком расположилась группа ребят. Говорили они на каком-то птичьем языке. Вика ничего не понимала и перестала вслушиваться, как вдруг один их них сказал:
– Завтра не смогу. Нонна консультацию поставила для тех, кто на пересдачу пойдет.
– Да ведь до учебы валенком не докинуть! – возмутился другой.
– Мы сами попросили. Потом вообще некогда будет. Завалим пересдачу, придется на комиссию идти.
– Богемская, кстати, нормальная тетка, на пересдачах редко валит.
– Зато на экзамене режет почем зря.
Услышав знакомую фамилию, Вика навострила слух.
– А во сколько консультация?
– В десять на Мойке.
– То есть раньше часа не выйдешь.
– Скорее часа в три.
Вике вдруг стало любопытно поглядеть на хозяйку в другой обстановке. Какая она с остальными людьми? Неужели такая же язвительная и вредная? Парень сказал, что нормальная тетка. Вика бы не сказала. Или Богемская такая только с ней? Потому что сиделка вроде прислуги. Так получается?
Она размышляла об этом весь вечер, а утром решила напроситься к хозяйке на работу и поглядеть.
Вика знала, что Богемская ранняя пташка, но во сколько точно она встает, не следила. На всякий случай поднялась в половине восьмого и через полчаса была готова.
Каково же было ее удивление, когда выяснилось, что Нонна уже ушла. Когда успела?
Это рассердило Вику настолько, что пробудило в ней упрямство.
– Все равно! – твердо заявила она себе самой и потопала к метро.
Университет на Мойке знали все, и, в принципе, по организации учебного процесса он мало отличался, например, от ее колледжа. На посту охраны Вика назвалась по всей форме, предъявила паспорт, сообщила, что Нонна Викентьевна Богемская просила привезти кое-что. Когда ее пропустили, быстро нашла стенд с расписанием, уточнила аудиторию и на перемене уселась там в последнем ряду.
Оказалось, что направленных на пересдачу немало, и за спинами неудачников Вика легко спряталась. Если не крутиться, ее не заметят.
Тем более что Богемская будет вести занятия, сидя в инвалидном кресле. Не на пятках же стоять.
Вика достала телефон и пониже склонилась над партой. На всякий случай.
– Я в домике! – услышала она знакомый голос и подняла голову.
В аудиторию твердым шагом вошла Богемская и, встав у кафедры, картинно подбоченилась.
У Вики отвисла челюсть. Ходит? Сама?
Глаза уперлись в белые туфли, немного напоминающие кроссовки на толстой подошве.
И как это понимать?
– Привет девиантам! – бодро поздоровалась с аудиторией Богемская и встала перед кафедрой.
По лицам студентов – Вика ясно видела – пробежали улыбки. Если бы ее обозвали девиантом, она бы обиделась. Это же все равно что кретином!
«Привыкли, наверное, или связываться не хотят», – неприязненно подумала она.
Между тем Нонна сразу перешла к делу, стала отвечать на вопросы и что-то объяснять, свободно расхаживая туда-сюда. В аудитории стало очень тихо, студенты склонились на ноутбуками и телефонами, делая записи.
Богемская говорила сложным языком клинической психологии, но при этом как-то так, словно это было самым простым и обычным делом.
Вика даже не пыталась понять, о чем шла речь. Оглушенная, она тупо смотрела в темное зеркальце выключенного телефона и ничего не видела.
Вот, значит, как. Ее обманули. Зачем? Почему Богемская сразу не сказала, что отлично передвигается на протезах? Какой смысл скрывать?
Неужели ей доставляет удовольствие делать из сиделки дурочку?
У Вики даже слезы выступили от обиды.
«Сегодня же скажу, что увольняюсь!» – решила она, стирая соленую каплю с экрана мобильника.
В перерыве Вика, прячась за спинами столпившихся вокруг Богемской студентов, выскользнула из аудитории и на всех парах рванула на Кирочную. Собирать чемодан.
– Наглая врушка, – бормотала она, вспоминая, как жалела бедную безногую женщину, старалась подхватить, поддержать под локоток, приносила костыли, возила на коляске, свято веря в ее беспомощность.
– Наглая врушка вы, Нонна Викентьевна!
Вечером Вика явилась в квартиру Богемской.
Та как раз пила чай с маленькими печеньками и смотрела телевизор.
