Kitobni o'qish: «Последний дар Элизы»

Name: Последний дар Элизы
Author: Елена Дорош
ISBN: 978-5-04-254565-8

Елена Дорош

Shrift:

* * *

Бегство

Тим бежал и поражался тому, что скорость не растет, а падает. Он «давил на газ» так, что глаза вылезали из орбит, но ноги не желали подчиняться, переставляясь все медленнее, все неохотнее.

Как так может быть? Его беспрекословно слушается даже Петя, самый строптивый из всех его мотоциклов, а собственные ноги посылают на три буквы!

Нет, так дело не пойдет!

Он заставит их работать, как заставляет байки!

Петя появился у него почти сразу, после первой победы в мотокроссе. Это было нереальной удачей, просто повезло. Спонсор соревнований оказался неимоверно щедрым. Потом появился спортивный эндуро, байка стало уже два, но любимым оставался самый первый, собранный с верой в то, что этот Петя изменит его жизнь.

Изменил, нечего сказать.

Надсаженные мышцы окончательно отказались служить, когда впереди уже слышался слабый гул. Шоссе близко.

Тим привалился к теплому стволу березы, вжался лицом в мягкую белую кору и сунул руку в карман, нащупывая перстень.

Заира сказала, что кольцо помогает только тому, кому предназначено.

Наверное, оно помогало неведомому Симхе, сыну почетного рабби Иосифа.

Ему не поможет. Это тебе не кольцо всевластия: надел и исчез. Впрочем, кажется, от назгулов и оно не спасало.

И вообще. О чем он думает? Доберманы Шустицкого уже рядом, еще минуту тут потопчется, и с ним случится то же, что с Пушкиным: получит пулю. И хорошо, если в живот. Теперь такие раны лечат на раз-два.

Ха! Лечат! Это, если доберешься до врачей. Его бросят подыхать в лесу или добьют. Скорее второе, чем первое.

Тим заставил себя оторваться от березы и двинулся дальше.

Странно, но после мыслей насчет пули в живот ноги словно очнулись от спячки и теперь почти бежали.

Ага, испугались!

Гул шоссе все нарастал, среди деревьев наконец показалась прямая линия дороги.

Тим буквально вывалился из леса на проезжую часть и махнул рукой.

Мимо, мимо, мимо.

Да остановитесь же, черти!

Не видите меня, что ли?

– Вот он! – раздалось сзади.

Ну, все.

Не успел.

Несмотря на фамилию Матрос, после университета Тимофей служил в танковом взводе, и хохм по поводу матроса в танке, который круче, чем обезьяна с гранатой, наслушался на сто лет вперед. Впрочем, службой он остался доволен и, вернувшись, работать по специальности не пошел. Радиотехнический факультет считался статусным, но найти после него работу было непросто. Да и не лежала душа к этому делу. Тим устроился обычным водителем «КамАЗа» и не прогадал. В той конторе, где он работал, двое парней были фанатами мотокросса. Через год Тима взяли в команду гонщиков.

Это дело захватило его настолько, что еще через год он выиграл первые соревнования, получил приличную сумму и потратил ее на кастомизированный – сделанный по индивидуальному заказу – мотоцикл.

Тим назвал его Петя. Тим и Петя. Два неразлучных друга. Два товарища.

Казалось, что жизнь вошла в колею, которая ему нравилась и которую он считал своей.

Со Светкой они встречались с первого курса института. Она дождалась его из армии, они сразу сыграли свадьбу и зажили обычной для молодоженов жизнью: работа, компании друзей, походы, вечеринки по выходным и мечты о собственном доме.

На приличное жилье он заработал через четыре года, и это окончательно скрепило их союз. Все у них было, как у всех, и Тима это устраивало.

О детях речи не шло. Светка хотела еще немного пожить, как она говорила, «налегке», а он вообще был занят только своим байком и пропадал на соревнованиях.

Светка не возражала. Ей и самой было чем заняться. Она не сомневалась, что хороший экономист всегда в цене, поэтому постоянно записывалась на разные курсы. Повышала квалификацию, так сказать. Тим был доволен и ею, и жизнью в целом. Впрочем, особо он над этим не задумывался.

Момент, когда у Светки поехала крыша, он пропустил. Заметил, когда все зашло слишком далеко – года через три. Оказалось, его жена заделалась активисткой никому не известной партии, развила бурную деятельность и даже собралась куда-то баллотироваться. В один прекрасный момент непонятно для каких партийных нужд ей потребовалось покреститься, что она и сделала с помпой, в присутствии соратников. Самое непонятное заключалось в том, что в качестве крестного отца Светка позвала его приятеля Ромку Савицкого, который был далек от религии, как бегемот от балета. Впрочем, резон прозрачен: Ромка был одним из самых успешных в регионе бизнесменов и лицом медийным. Его присутствие в роли крестного произвело впечатление на Светкиных однопартийцев и местный бомонд, к которому Савицкий принадлежал не только из-за денег, но и по рождению, то есть происходил из статусной семьи. Ромка немного ошалел, но отказать не решился и с того дня стал называть Светку Фотиньей – по имени, данному при крещении. Именно он первым посоветовал Тиму приглядеться к жене внимательнее.

– Она, конечно, красивая баба и чудачества может себе позволить, но Фотинья – это уже перебор!

Тим тогда отмахнулся. А зря. Светкина активность крепла день ото дня, но к религии никакого отношения по-прежнему не имела. В доме никогда не было икон и после крещения больше не стало. Напротив, все развернулось в противоположную сторону. Светка накупила нарядов в стиле партийных дам высокого полета и стала что ни день надевать новые костюмы, платья и туфли. Куда она в них ходила, было непонятно до того вечера, когда он случайно включил канал местных новостей и увидел свою жену в строгом костюме, но с бриллиантами в ушах и красной помаде, вещающей о социальной справедливости и борьбе за права простых граждан региона. По Светкиным словам выходило, что ее партия сможет решить их проблемы, надо только за нее проголосовать.

Тим слушал заученный штампованный текст, глядел на совершенно чужую женщину на экране и охреневал.

Как такое могло случиться? Где вообще он был, что позволил Светке превратиться в ЭТО?

Впрочем, этот шок долго не продлился.

Ему на смену пришел новый.

На следующий день Светка заявила, что фамилия Матрос не совпадает с ее реноме – так и сказала, поэтому им обоим следует поменять ее на девичью фамилию его матери – Стенина. До замужества сама Светка носила фамилию Лавочкина, которая тоже, по-видимому, с новым реноме не монтировалась.

– Стенина звучит по-русски, но благородно, не то что Матрос!

Тим очень уважал свою маму, но отцовскую фамилию, с которой родились, жили и сражались в трех войнах его предки, ни на что менять не собирался, о чем и сообщил дражайшей половине.

Разразился скандал. Серьезный. Первый за все время.

Узнав о себе много нового, Тим не выдержал и уехал ночевать к Юрке, товарищу еще со школьных лет.

На следующий день вернулся, надеясь в спокойной обстановке поговорить с женой по душам, но той дома не оказалось. Не вернулась она и на другой день, к тому же ее телефон был вне зоны доступа. То ли наказывала его Светка, то ли дрессировала, он так и не понял.

А еще через два дня ее молчания Тиму позвонили из села с прикольным названием Новяк и сообщили, что умерла его двоюродная бабка Татьяна и ему как единственному родственнику надо бы приехать и похоронить, а то не по-людски как-то получается.

Через час после звонка Тим выехал в Новяк, сообщив об этом Юрке.

Бабку Татьяну похоронили быстро и без затей. Можно было возвращаться, но вместо этого Тим решил дождаться девятого дня, и не просто так, а поделать что-нибудь полезное.

Например, починить крышу, убрать в доме и выкопать урожай в огороде.

А что? Середина сентября, между прочим, не гнить же добру на корню!

Это было странное желание. Любовью к домашнему труду Тим не страдал и уж тем более не славился трепетной тягой к огородничеству. То, что он наследовал эти хоромы, на порыв никак не влияло, в этом он был уверен.

Тогда что?

Может, просто не хотелось возвращаться домой?

Наверное, Светка давно спохватилась, уже и звонила, и писала, но выяснять он не стал: телефон отключил сразу, как сел в электричку, и включать пока не собирался.

Пока.

Впрочем, сколько это «пока» будет длиться, было неизвестно ему самому.

Пока – опять это слово! – не тянуло.

Прикинув объем работ, Тим начал именно с огорода. В конце концов, надо же что-то есть, а тут все под рукой овощи и зелень. Оказалось, ему вполне по силам примитивные рецепты: вареная картошка в мундире и без, но со сливочным маслом, жареные кабачки с чесноком, а также более изысканные закуски из натертой моркови с майонезом и порезанной ломтиками свеклы с уксусом.

Поймав кураж, Тим замахнулся на борщ и удивился, что тот получился съедобным, хотя и постным. Без мяса. А без мяса он жить не мог.

По субботам в Новяке работал рынок, который жители по устоявшейся традиции называли «колхозным». Утром Тим отправился туда, прихватив для покупок настоящую совковую авоську, обнаруженную на вешалке в коридоре.

Мясо продавали в ларьке около овощных рядов. Сунув в авоську выбранный кусок свинины, Тим повернулся, чтобы уйти, и в это самое мгновение увидел прямо перед собой врачиху-офтальмолога, к которой ходил на прием год назад.

Он даже глаза протер, потому что это был настоящий сюр: питерская врачиха торговала овощами на рынке в Новяке.

Авария

Эти несколько часов своей жизни он давно разложил на молекулы.

Последний круг, последний поворот. Как всегда, он вошел в него чисто. Оставалось дожать, и вот он, финиш.

И вдруг – удар, еще один и еще.

Байк бился и бился о землю, как о бетонную стену. Потом вспышка, и все утонуло в дыму. Огонь рвался к лицу, но тут его рванули в четыре руки, кинули вниз и стали колотить почем зря, сбивая пламя. У Юрки было черное лицо и злые глаза, у Сани глаза испуганно моргали, руки дрожали, а физиономия казалась мятой, как будто слежавшейся. Он тогда не понял почему. Подбежал еще кто-то, его подняли и потащили. Он видел незнакомые руки, прижимающие его к носилкам, и злился, что давят на больное.

Хотя больно ему не было.

Потом появился коридор и слишком яркие лампы в потолке. Круглые, слепящие мертвенным светом и мешающие понять, куда его везут. Впрочем, все было очевидно.

Врач, нагнувшись над ним, оттянул веки и приказал готовить операционную. Голос звучал буднично и как-то индифферентно. Это успокаивало.

Потом он увидел ловкие женские руки, разрезающие его одежду. Когда оголили живот, стало щекотно, и он улыбнулся.

Раньше он думал, что операции проходят в полной тишине, исключая команды, которые отдает врач ассистентам. Ничего подобного. Гул стоял, как в столовке в час пик. Он даже хотел попросить, чтобы говорили тише и не мешали думать. Кстати, ему сверху было отлично видно все, что происходило. Собственное странно белое тело, копошащиеся над ним врачи и чудные аппараты вокруг. Он слышал звон инструментов и чувствовал их прикосновение, когда кожу начинали резать, его очень раздражало пиканье монитора.

Самое странное заключалось в том, что ничего этого он видеть не мог. Сознание отключилось после первого удара и вернулось только через три дня.

Так ему сказали.

Он не поверил.

Он помнил каждое мгновение, каждую микросекунду и был уверен, что все это время контролировал свою жизнь.

Как всегда.

Во время обхода, радостно потирая руки, доктор сказал:

– Ну вот вы и пришли в себя!

Тим посмотрел на его довольную физиономию и ничего не ответил, хотя был уверен, что никуда не уходил. Стоило закрыть глаза, он снова и снова видел случившееся с ним в подробностях. От первой до последней секунды.

В сюжете кое-что было странным, например, то, что все происходящее он видел сверху, но смущало другое.

Повторяемость и регулярность. От запечатленной в мозгу киноленты невозможно было избавиться. Кино все крутилось и крутилось в голове. Сюжет стал настолько навязчивым, что в конце концов Тим от него устал. На работе это не сказывалось, поэтому сдаваться эскулапам он не торопился. Все надеялся, что возьмет себя в руки и справится самостоятельно.

И вот тут началось самое противное: остановить показ не удавалось ни в какую. Что бы он ни делал, какие бы фокусы ни придумывал, лента продолжала крутиться, слышалось жужжание проектора и шелест кинопленки. Его личный кинотеатр, черт бы его побрал!

Пришлось идти с повинной. В клубе всполошились, но не слишком сильно.

– Посттравматический синдром лечится, – хлопнув его по плечу, сказал тренер. – Дай себе время.

И начал посылать его к разным врачам. Те старались, но… кинолента продолжала крутиться.

А закончилась эта видеокарусель очень просто.

В тот день он пришел на прием к офтальмологу. С некоторых пор перед левым глазом стала мельтешить странная мушка. Впервые ее заметив, он решил: что-то попало в глаз. Однако никакие ухищрения прогнать мушку не помогали, подлая тварь продолжала скакать. Прикинув варианты, Тим решил, что наверняка именно так выглядит кровоизлияние в глаз, и купил модные капли.

Когда и они с мерзавкой не справились, записался к врачу. Не хватало только окриветь на левый глаз. А вдруг это только начало?

– Деструкция стекловидного тела, – объявила ему молоденькая врачиха.

– И как это лечить?

– Никак.

– Но это невозможно! Она все время скачет перед глазами! – возмутился он. – Надо же что-то делать!

И тут врачиха выдала:

– Перестаньте о ней думать, и мозг не будет вам ее показывать.

Он поморгал и ничего не ответил, а через два дня понял: врачиха-то права. Как только он забывал об этой блохе, она куда-то исчезала и появлялась снова в тот момент, когда он вспоминал о ее существовании.

Это было открытием сродни тому, что пятьсот с хвостиком лет назад сделал Колумб. А что, если подобным образом избавиться от фантомных воспоминаний о том дне? Перестать о нем думать, и мозг перестанет показывать это дурацкое кино.

Надо только придумать, как перестать думать. Вот такой каламбур.

Однако идея его не покидала, и в один прекрасный день он пришел к той самой врачихе-офтальмологу опять. Почему к ней? Да он и сам не знал.

Врачиха долго смотрела на него, – без удивления, задумчиво, – а потом вдруг сказала, что может эти воспоминания стереть.

– В смысле? – глупо вытаращился он на нее.

– Науке известны такие методы.

– И офтальмологам тоже?

– Я не навязываюсь. Могу порекомендовать специалиста.

– Ну а если серьезно? Вы можете?

– Могу.

Это прозвучало так, что он поверил.

Она может.

Врачиха попросила закрыть глаза и считать до десяти.

«Гипнотизировать будет», – догадался он и расслабился.

Да пусть делает, что хочет!

Когда Тим пришел в себя, увидел перед собой два внимательных глаза, смотревших с нескрываемым любопытством.

– И что я должен сказать? – поинтересовался он.

– Ничего.

– Тогда спасибо.

– Тогда пожалуйста.

Он поднялся и пошел к двери.

Как зомби. Ничего не чувствуя и ничего не понимая.

Получилось или нет?

А, собственно, что должно получиться?

Весь день он провел, как во сне, ночью, напротив, спал без снов, а утром понял, что «кина» больше не будет. Кончилось.

Самое странное, что ту врачиху он больше никогда не видел. Почему не зашел, не поблагодарил? Можно было хотя бы позвонить администратору и передать, что у него все хорошо.

Не позвонил.

Он вообще не вспоминал о ней до этой минуты, когда увидел за рыночным прилавком.

Мучительно пытаясь вспомнить ее имя или хотя бы фамилию, Тим смотрел, как она взвешивает на весах морковь, набирает в пакет яблоки, считает деньги, и зачем-то встал в очередь.

Отоварив стоявшую перед ним тетеньку, она, не глядя, протянула руку. Он сунул авоську, она взяла, и вдруг из него вылетело:

– Здравствуйте, Алина Николаевна!

– Здравствуйте, Тимофей Григорьевич. Вам сколько картошки?

Про картошку он ничего не говорил, но не удивился.

– Пять кило. Если влезет.

– Влезет.

Авоська грохнулась на весы.

– Триста рублей.

– А лук есть?

– Есть. Полкило?

Он не успел сказать сколько, но хотел именно полкило.

Она взвесила лук, он взял сумку. Она повернулась к следующему покупателю, а он все продолжал топтаться у прилавка. Сам не зная зачем.

– До свидания, Алина Николаевна.

– Всего хорошего, Тимофей Григорьевич.

Это выглядело совсем уж по-дурацки, но он не ушел. Встал сбоку и продолжал смотреть, как она обслуживает покупателей. В голове жужжал рой вопросов, самым осмысленным из которых был один – какого черта она здесь делает?

Наконец, осознав всю нелепость своего «великого стояния», он поплелся домой.

У выхода оглянулся. Почему-то ему казалось, что она будет смотреть ему вслед.

Она не смотрела. Улыбалась толстухе в желтом берете.

«Прекрати», – приказал он себе.

Но не прекратил, а перед закрытием рынка приперся и пристроился на пустом ящике возле ее прилавка.

Врачиха уже все продала, но домой не торопилась. Убирала мусор, мыла прилавок и копошилась под ним, чем-то шурша.

– Долго еще? – не вытерпев, подошел он.

– Еще минуту, – пискнула она из-под прилавка.

– Я у входа буду стоять.

Не спросил, нужна ли помощь, не поинтересовался, хочет ли она, чтобы ее ждали, и вообще вел себя, как последний хам, но по-другому не получалось.

Интересно, почему?

Задуматься над этим вопросом он не успел: врачиха уже шла навстречу.

Он все же забрал у нее сумку с зеленью и пошел рядом, глядя под ноги.

– Я на Коммунарах живу. Далеко.

– Ага, – ответил он, считая шаги.

До ее дома их оказалось десять тысяч двести двадцать два.

– Не так уж далеко, – резюмировал он, с трудом разлепив губы.

Врачиха не ответила. Поднялась на крыльцо и протянула руку за сумкой.

– Я зайду? – спросил он и удивился: это еще зачем?

– Заходите, – пожала она плечами.

В доме было темно и пусто, из чего он заключил, что живет она одна.

– Это чей дом? Ваш?

– Бабушки. У меня только бабушка из родни. Три дня назад заболела, в больницу забрали, а рынок бросать нельзя. Место уйдет, потом не пробьешься. Вот торгую вместо нее.

– Тяжело? – зачем-то спросил он, хотя и так было понятно, что на рынке стоять – не в офтальмологическом кабинете сидеть.

Отвечать она не стала. Молча накрыла на стол и достала из холодильника бутылку водки.

– Я не пью.

– Тогда чаю?

– Кофе.

– Хорошо, – послушно кивнула она и достала из буфета турку.

После второй чашки его вдруг отпустило. Смог разговаривать как нормальный человек.

Впрочем, разговор все равно получался дурацкий и плоский. Как будто они случайные попутчики в плацкартном вагоне, где от скуки несут любую чушь, лишь бы чем-то себя занять до того радостного момента, когда можно будет ложиться спать.

Он видел, что она мается и ждет его ухода, но из непонятной вредности продолжал сидеть и пить кофе.

По-видимому, Алина поняла, что легко от гостя не избавиться, и приняла смиренный вид: перестала изображать гостеприимную хозяйку, желающую произвести выгодное впечатление, и ушла в себя, в свои мысли.

Заметив это, он замолчал. Она не заметила. Глядела в свою пустую чашку и водила пальцем по краю блюдца. Теперь он мог разглядывать ее без опаски.

Оказывается, у врачихи нежная, совсем не загорелая кожа и контрастом – яркие, васильковые глаза, а очень светлые волосы смешно торчат вокруг головы. Или просто ветер их разметал, и они так и остались стоять растрепанным венчиком из светлых перышек.

– А я на Большевистской живу, – зачем-то сказал он. – У двоюродной бабки. Только она померла.

Он ожидал вежливый вопрос, но она вдруг сказала:

– Я знаю.

Это было так странно, что он глупо переспросил:

– В каком смысле знаете?

– У нас все бабушки друг друга знают. Не обязательно общаются, но новости в их, как моя баба Сима говорит, «старушечьем кооперативе» распространяются мгновенно. Меня позвали, когда ей еще не стало совсем плохо.

– А зачем позвали?

Она подняла на него глаза и усмехнулась.

– Ну, я же врач.

– У нее что, со зрением плохо стало?

– И со зрением тоже, но тут другое. У нас ФАП уже полгода пустует, «Скорая» по таким случаям не ездит, только если уже при смерти, поэтому зовут любого врача, какой есть. Вернее, когда есть. Я как раз на выходные приехала.

– И что ты сделала? – не заметив, как перешел на «ты», поинтересовался Тим. – Выписала глазные капли?

– Нет, – словно не чувствуя раздражения в его голосе, ответила Алина. – Сделала укол дибазола и успокоительное дала.

– И все?

Это было не все. Она осталась на всю ночь. Утром Гоге пришлось уводить ее чуть ли не силой. Они хотели отвезти старушку в больницу, но та не далась, уверяя, что ей полегчало настолько, что хоть в пляс. Состояние на самом деле стабилизировалось, к тому же баба Сима заверила, что за Танькой они с Галькой и Зойкой – так бабушки друг друга называли – присмотрят.

По пути назад они с Гогой все же заехали в районную больницу и договорились с врачом, что тот заедет в Новяк в понедельник. Через три дня она позвонила бабе Симе и узнала, что Танька «огурец огурцом».

Ничего этого Алина рассказывать не стала, пожала плечами и спросила, не хочет ли он вчерашних щей.

Надеялась, что откажется, но он взглянул свирепо и неожиданно согласился.

Господи, зачем она предложила! Так он никогда не уйдет!

– Что-нибудь еще? – спросила она, когда он опустошил тарелку. Со сметаной и двумя кусками батона.

Вышло не очень вежливо, и Алина смутилась.

– Нет, хватило щей с кофе. Теперь всю ночь не засну. А если повезет, еще и пронесет. Говорят, для здоровья полезно.

Это тоже прозвучало, мягко говоря, не слишком вежливо, поэтому оба поняли, что представление затянулось.

– Ну, что ж. Спасибо за приятный вечер, Алина Николаевна!

Генеральная уборка

Он был зол на себя весь вечер, всю ночь, а утром проснулся злым уже на весь белый свет.

Это что вчера было? Какого черта он поперся в гости к врачихе? Какого черта он вообще к ней прилип? Вел себя как последний дебил, да еще щей зачем-то нажрался! А это «спасибо за приятный вечер»? Недаром она посмотрела на него, как на кретина в стадии обострения.

Постепенно Тим перешел на более крепкие выражения и, окончательно взбесившись, решил сделать наконец генеральную уборку.

Дом был запущен и вонял чем-то до ужаса тоскливым: старостью, болезнью и одиночеством.

Про одиночество он подумал назло себе. Растравлял свои раны перед рывком. Кстати, помогло. От злости Тим так навалился на работу, что уже к обеду дом принял человеческий облик и вонять перестал. Ну, почти. Для усиления эффекта от своего трудового подвига он распахнул все окна и натопил печь. Логика была такой – одно проветрит, другое просушит.

Неубранным оставался угол, где бабка Таня провела свои последние часы: стол и диван. Подкрепившись растворимым кофе с шоколадным батончиком – зачем-то купил вместе с макаронами, – Тим решительно сгреб со стола рецепты, квитанции, засохшие куски хлеба и прочую уже ненужную мелочь. Вымыл его средством с содой – этого чудо-средства у бабки были просто залежи – и занялся диваном.

Собрав в кучу белье, Тим запихал все в картофельный мешок и, вооружившись шваброй с намотанной на нее тряпкой, полез под диван. Хорошенько пошуровав там своим орудием, он выволок на свет божий кучу всякой дряни и пошел за совком. Тот обнаружился за помойным ведром и имел неприглядный вид: отломанная ручка и неровный край.

– Черт! Как тобой вообще пользоваться!

Но другого все равно не было. Изо всех сил прижав совок к полу, он принялся заметать на него мусор и заметил пустую ампулу. Нагнувшись, Тим поднял ее и прочел название – «дофамин».

Про дофамин он кое-что знал. После операции ему, в том числе, вводили и этот препарат, чтобы не случился шок.

И, кажется, дофамин еще повышает давление.

Повышает? Но у бабки Тани была гипертония!

Кинувшись к столу, Тим схватил прихваченный с собой рабочий планшет и набрал в поисковике слово «дофамин».

Так и есть. Аппарат используют при сосудистой гипотензии.

Тогда как он оказался у бабки под диваном? Кажется, Алина говорила, что ввела дибазол. Да, точно. Перепутать он не мог.

Присев, Тим принялся ворошить мусор в надежде найти еще что-то, но ничего не обнаружил, только кусочек сургуча с оттиском. Отвалился от чего-то. Он уже собирался кинуть его в ведро и вдруг подумал: откуда сургуч?

Привет из прошлого? Из чьего?

Тим поднял сургучный оттиск и поднес к глазам.

Печать настоящая, с надписью, только буквы странные: похожи на арабские и написаны не по-современному. А еще четко виден рисунок: типа, виноградная лоза или что-то подобное. Нет, точно лоза. От бутылки с грузинским вином, может? Откуда у бабки вино? Соседки принесли? Местные бабки и покупное вино – вещи несовместные. Наливка, самогон, бражка – это да! К тому же гипертонику со стажем вино, суживающее сосуды, – это ему врач сказал – противопоказано.

Тим задумчиво разглядывал сургуч, гадая о его происхождении, и не мог придумать удобоваримого объяснения. Печать слишком мала для чего бы то ни было, но главное заключалось в том, что она… ни на что не похожа. Странная, в общем. Как будто из другой эпохи.

Старинная? В селе Новяк? Прикольно.

Он не придумал ничего лучшего, как сунуть сургучный оттиск в ящик комода, в котором после уборки остались только ножницы, очечник и две чистые тетради в клетку. В очечнике находке самое место. Поразмыслив, Тим положил туда же пустую ампулу, происхождение которой беспокоило его по-настоящему.

Как выяснить, откуда она взялась? Есть только один вариант, но туда он не пойдет ни за какие коврижки! Хватило и вчерашнего позора.

Тим пошел туда вечером, когда решил, что врачиха уж точно дома. Если, конечно, не уехала. И почему он не спросил, как долго она пробудет в Новяке?

Наверняка уехала. Особенно после того, как к ней повадились ходить гости вроде него.

Врачиха не уехала. Сидела у окна с телефоном. Чтобы лучше видеть?

Легкая штора была задернута, и сквозь нее отчетливо виднелся абрис ее головы. У нее был смешной профиль: длинная шея, лохматый шарик из волос, выпуклый детский лоб и курносый нос.

Тим подошел совсем близко к стеклу и пальцем обвел силуэт.

Она не повернула головы. Увлеклась соцсетями или строчит сообщение любовнику? Хотя почему любовнику? А если мужу?

Вот черт! Он даже не поинтересовался, замужем ли она! Ну, не дебил?

Тим отдернул руку и повернулся, чтобы уйти, но через секунду уже стучал в дверь.

– Это я, Алина Николаевна, ваш вчерашний гость! – бодро гаркнул он.

Дверь отворилась, и Тим увидел именно то, что ожидал: сдержанное разочарование и откровенное недоумение.

– Чем обязана? – великосветским тоном произнесла Алина.

Ясно. Ему здесь не рады.

Да плевать!

– Я по делу.

Протиснувшись между ней и косяком, Тим протопал в комнату.

– Проблемы со здоровьем? – спросила она из-за спины.

– Вроде того.

– Я слушаю.

Достав из очечника ампулу, Тим поводил ею у Алины перед носом. Ожидал ее реакции, но она только приподняла бровь.

– Не узнаете?

– А должна?

– Я нашел это у бабки. Точнее, под ее диваном.

– Дофамин?

– Не подскажете, как он там оказался?

– Понятия не имею. Это вообще исключено. У нее была некорригированная тахиаритмия.

– Я вру?

– А я? Мне-то зачем?

– Хотел бы я знать.

– Тимофей Григорьевич, вы понимаете, что говорите?

– Если не вы, то кто мог вколоть гипертонику препарат для повышения давления? Врач из района?

– Это невозможно! Дико даже предполагать подобное! Перепутать он не мог! Ведь это означало бы…

– Что? Что это означало? Ну! Говорите!

– Дофамин мог убить бабушку Таню.

– Не мог, Алина Николаевна, не мог. Он ее убил!

– Да что вы несете! Убить старуху? Кому это надо?

– Пока не знаю.

– Это чушь, Тимофей Григорьевич, и вы сами это знаете.

– Тогда откуда пустая ампула?

– Она могла проваляться под диваном несколько лет! Дайте посмотреть!

Алина выхватила ампулу.

– Ну что?

– Дата изготовления… июнь этого года.

– Что теперь скажете?

Алина вернула ампулу и села, уставившись в одну точку.

Все это время Тим внимательно следил за ее реакцией и не заметил даже секундной фальши, но это ничего не значило. Возможно, врачиха была готова к разговору, поэтому разыграла неведение пополам с невинностью.

Или нет?

Зачем ей убивать бабку, которую она едва знала? Кому вообще понадобилось убивать нищую старуху?

В самом деле – полная чушь.

Тим сел напротив и сцепил пальцы рук. Так он делал всегда, когда нужно было сосредоточиться.

– Алина Николаевна, расскажите все, что помните.

Она подняла глаза. Честные и очень красивые.

– Я уже все рассказала, Тимофей Григорьевич. После того случая я вашу бабушку больше не видела. К бабе Симе приехала через день после похорон.

– Кто еще приходил к бабке, пока вы были здесь?

– Точно не знаю. Баба Сима, соседка – та, что у клуба живет, – и все. Больше я никого не видела. Мы уехали утром, часов в десять.

– Мы?

– Мы с Георгием. Это мой молодой человек. Он был со мной в тот приезд.

– Он тоже заходил к бабке Тане?

– Я осталась у нее на ночь. Он зашел за мной.

– И вы сразу ушли?

– К чему эти расспросы? Меня вы еще можете подозревать, но Гога вообще ни при чем. Он видел вашу бабушку первый и последний раз в жизни.

– Так вы ушли сразу?

– Говорю же… Нет, было рано. В смысле, в тот момент ее состояние еще не стабилизировалось. Мы ждали еще часа полтора. Или два. Потом пришла баба Сима, и мы уехали. Машина Георгия стояла у ворот.

– Ваш Георгий… Что он делал?

– Господи! Да ничего! Ждал меня! Тимофей Григорьевич, прошу – перестаньте! Ваши подозрения не имеют смысла! Никто не убивал вашу бабушку! Она умерла естественной смертью! Болела много лет!

Алина встала и отошла в угол комнаты, как будто не хотела находиться рядом с ним.

Ее бегство вдруг заставило его очнуться и осознать всю нелепость происходящего.

Чего он к ней прицепился? Ясно же, что эта, с васильковыми глазами, никого убить не может. И соврать тоже.

Или все-таки может? И врать. И убивать.

Чтобы не зайти в своих мыслях слишком далеко, Тим торопливо попрощался и еще более спешно ушел, а утром выяснилось, что Алина уехала. Оскорбилась? Испугалась?

В любом случае адрес офтальмологической клиники известен, так что далеко не убежит.

Сургуч

Поразмыслив, Тим оделся поприличнее и поехал в районную больницу, купив на станции яблок, а в магазине – сок и пряники. Бабушка Алины лежала в кардиологии, и было понятно, что больничные радости ей давно осточертели. Внуку Таньки старушка обрадовалась, как родному, усадила на единственный стул, и под пряники с персиковым соком они принялись вспоминать покойницу и их житье-бытье.

Про отъезд внучки баба Сима знала.

– Ведь надо ей на работе показаться, чай, не частная лавочка – центр! А к выходным вернется. Обещала, значит, вернется.

Его осторожному вопросу о том, кто приходил к бабке Тане в последнее время, она не удивилась и ничего не заподозрила.

– Да мало кто ходил. Мы с девчонками и то редко.

– А врачи?

– Фельдшерица была раза два и врач один.

– Давно?

– Врач за три недели до смерти, и то его Алиночка заставила, а фельдшер – вот профурсетка, прости Господи, – уж когда Танька помирать собралась. Прибежит на пять минут и убежит! Чего ждала, я не знаю, только лучше Таньке не становилось.

– Так, фельдшер вообще ничего не делала?

– Делала, конечно, только я думаю, что эта профурсетка на нее лекарства тратить не хотела. Видела, что толку не будет. Таньке все равно каюк! Если бы не моя Алиночка, твоя бабка еще тогда бы откинулась.

Как только разговор коснулся Алины, бабу Симу понесло. Тиму оставалось только слушать.

Насторожился он, когда та упомянула Георгия.

– Гога этот ее с пути не собьет. Хоть и балованный он. Все о себе печется. Уговаривает Алиночку перейти в частную клинику. Там, мол, платят больше. Но она – кремень! Мне, говорит, моя работа нравится, и все тут!

– Алина говорила, он с ней к моей бабке ходил.

– Ходил, да только не к Таньке. На хрен ему старуха сдалась? Он все Алину сманивал уехать. У него, дескать, встреча важная в городе. Спешит он, дескать. Торопил, торопил и потом все же уволок.

– Не слишком вы его любите, я вижу!

– Не пойму я его, вот в чем дело! Всего раз и приехал, может, из-за этого! Вот ты мне скажи: почему она его раньше не привозила? Он не хотел или она?

– И кто, по-вашему?

– Да кто ж знает! Не разберу я их! Хотя, может, он и хороший человек! Алиночку все обнимает, поглаживает.

– А она его? – не сдержавшись, спросил Тим.

Баба Сима подперла кулаком щеку и задумалась.

Тим поерзал на стуле. Он собирался развить тему, но тут в палату зашла сестра и попросила его уйти.

Попрощавшись, Тим вышел, размышляя об услышанном.

Узнал он, в сущности, немного, но история с посещением фельдшера его насторожила. Она имела возможность вколоть больной все, что угодно. Только непонятно, зачем. Убить бабку, чтобы больше не тратить на нее время? Никогда о таком не слышал, но кто знает, может, фельдшерица сумасшедшая!

Выяснить это Тим решил немедленно, раз уж добрался до больницы.

Фельдшерицу звали Нина Петровна, и едва Тим на нее взглянул, сразу понял, что, как говорят в кино, «тянет пустышку». Можно было смело утверждать, что мысль об убийстве кого бы то ни было, кроме курицы и комара, никогда не посещала ее голову. Нина Петровна была из «старой гвардии». Могла ругаться, хамить подопечным, но при этом делать свое дело честно и добросовестно. Зря бабка Сима на нее наговаривала и профурсеткой обзывала. К бабке Тане фельдшер заходила регулярно и делала, что могла.

– Иной раз прибежишь уже после работы, быстренько все сделаешь и назад. А что делать? У меня еще двенадцать таких, как она. Главный вообще велел на нее лекарство не тратить, только успокоительное колоть. Так я на свои покупала.

– А что вы ей кололи?

– Дибазол, когда не критично, а чаще капельницы с магнезией двадцатипятипроцентной ставила. Они привычнее. Знала, как действует, когда сработает.

– А бабка не рассказывала: может, к ней соседки приходили и тоже что-то кололи?

– Нет, какое там! Она осторожная была. Соседкам не доверяла. Особенно Симе. Вот ведь зараза такая! Думает, что лучше всех все знает, потому и лезет со своими советами. Это попей, да это поколи! Мне, мол, помогло и тебе поможет! А разве так можно? У каждого свои особенности. Организмы все разные.

– Но вдруг вы не смогли прийти, и она воспользовалась чьей-то помощью.

– Я спрашивала. Говорила, что нет.

– А врачам она доверяла?

– Врачам? А как им не доверять, если они да мы, фельдшера, ее лет двадцать тянули?

– К ней врача недавно вызывали.

– Знаю. Я как раз на больничный ушла. Вот ведь тоже! Четыре дня всего меня не было! Только вышла, мне и говорят, что Татьяна чуть не преставилась!

– К ней внучка бабы Симы приходила.

– Да, говорила мне Татьяна, ампулы показала. Все правильно ей тогда сделали, упокой, Господи, ее душу! Хорошая бабка была. Душевная. Всегда то шоколадку, то печенье сунет за заботу. Понимала, что мы за гроши работаем.

Нина Петровна посмотрела на него и вдруг спохватилась:

– Ты не подумай чего! Денег я с нее никогда не брала! А шоколадку не взять – обидится! Да и немного она стоит, если разобраться.

– А врач ваш, он опытный?

– Василь Василич? Да он сорок лет лямку тянет! Старый, больной, а не отпускают его! Другого-то нет!

Они поговорили еще немного, и Тим, пожелав Нине Петровне здоровья, незаметно сунул ей в карман две бумажки по пять тысяч. Все, что было из налички.

Вернувшись в Новяк, Тим сел с планшетом у окна – здесь лучше ловился интернет – и начал с другого конца: с благословенных соцсетей, будь они неладны!

Страница Алины Мещеряковой в соцсетях его насмешила. Шесть фоток и на всех – толстый рыжий кот Глазик. Никаких селфи с любовником, подругами или на фоне моря в купальнике. То, что она кошатница, он подозревал. Кошатники так же отличаются от собачников, как негры – от эскимосов.

Информации о ней самой было ноль, но Тима интересовала скорее не Алина, а ее друзья. Он искал Гогу. И он его нашел.

У Георгия Грибушина был закрытый профиль, но выяснилось другое: оказывается, жених Алины работает в кардиоцентре, и не кем-нибудь, а врачом первой категории. Вот так фокус! Алина об этом не упоминала, и теперь понятно почему: испугалась, что любимого Гогу заподозрят в убийстве бабки. Что ж, не исключено, хотя и кажется безумием. Жаль, что не догадался позаимствовать на время телефон Алины и зайти на Гогину страницу через ее профиль. Наверняка она у любовника в друзьях! Друзья они, понимаешь!

Итак, Георгий Грибушин, он же Гога, он же кардиолог первой категории, он же, как никто другой, знает, на что способен дофамин. И что? Да ничего! Даже с изощренным воображением трудно придумать, зачем Гоге убивать старуху, которую тот видел один раз.

Ну а кто тогда? Даже не представить!

Тим лег на диван и закрыл глаза.

Получается, никому не нужна смерть бабки Тани. Откуда же это поганое чувство? Почему все лезет и лезет в голову мысль, что ее убили? Почему эта идиотская уверенность крепчает с каждым часом?

Эксгумация? На каком основании – пустой ампулы?

Может, у него первые проблески паранойи? Типа, на фоне стресса из-за семейных проблем.

Светка, кстати, наверняка уже позвонила Сане или Юрику и знает, что он в Новяке. Проверить, что ли?

Поднявшись, он поперся в прихожую к рюкзаку.

Телефон выдал сто двадцать два деловых сообщения и ни одного от жены. И что это значит? Что дурацкая ссора из-за смены фамилии – только повод для разрыва? Это Светка так решила или он сам?

Фальшивая голливудская улыбка, красная помада, лживые глаза и скорбные речи о народных бедствиях. Что, если это было последней каплей?

Да как такое может быть? Нет, он любит Светку! Готов прожить с ней всю жизнь!

Тим сунул телефон в рюкзак.

Кажется, он подцепил Светкину болезнь – врет напропалую. Только не другим, а самому себе.

А Светка? Она что думает по этому поводу? Впрочем, все очевидно. Не звонит, не едет. Какие доказательства еще нужны?

Тим кинул рюкзак на полку и вспомнил, что в боковом кармане лежит очечник. А с ним что делать? Плюнуть и забыть?

Тим открыл футляр и вытащил кусочек сургуча.

И куда его?

Сургуч старый, еле живой. Непонятно, как он до сих пор не рассыпался в труху. Сколько же ему лет? На обратной стороне остатки бумаги. Письмо запечатывали? А где же оно само? Никаких писем он у бабки Тани не видел. Пока убирался, всякого насмотрелся, но писем не было. А, кстати, почему? Ведь бабка ему писала и не раз, а он отвечал. Правда, не письмами, а открытками. На большее его не хватало.

И где они? Выбросила? Да ни за что! Наверняка хранила, перечитывала, хвасталась подружкам. Вот, мол, какой хороший у меня внук, даром, что двоюродный. Пишет, не забывает и все на красивых открытках. Не скупится, порадовать меня хочет!

Тим кинулся к комоду, затем к шкафу, заново стал перебирать вещи, открывать коробки. Ни письма, ни открытки. И как это понимать?

Кто-то вколол бабке смертельное лекарство, потом забрал ее письма и был таков? Торопился, поэтому разбираться не стал – взял все скопом и не заметил, как кусочек сургуча упал на пол? И какого хрена ему это понадобилось? Что такого в этих письмах?

Тим растерянно стоял посреди комнаты, бессмысленно водя глазами по сторонам и вразумительного объяснения придумать не мог. Не приходило в голову ничего умного.

В конце концов он решил, что с глупостями пора завязывать и возвращаться в город. Там настоящие, а не выдуманные проблемы, его ждут дела.

С этой здравой мыслью он лег спать, а утром завел Петю и поехал совсем в другую сторону. Не домой, в Янино, а по направлению к центру города, на Большой проспект Васильевского острова, к дому под номером двадцать один. Всемогущий интернет сообщил, что профессор Санкт-Петербургского университета некто Владимир Иванович Солодкий – крупнейший специалист в области древних восточных языков.

Может, все дело в надписи на сургуче?

Подарок Элизы

Несмотря на спонтанность поездки и смутное представление о том, что, собственно, ему нужно от Солодкого, с самого начала Тиму повезло. Владимира Ивановича он нашел пребывающим в совершенном одиночестве в маленьком кабинете в конце коридора. Профессор как раз собирался откусить от бутерброда со шпротами.

– Вы на пересдачу, молодой человек? Если да, то идите к черту до шестнадцати ноль-ноль! Я в нирване!

– В чем? – опешил Тим.

– Не в ванне, а в нирване! Примерно то же самое, но без воды. Понятно?

– Да я собственно…

– Щас запулю шпротиной! – пригрозил Солодкий.

– Не надо шпротиной! – испугался Тим. – У меня очень странная надпись! Хотел разобраться! Ни на что не похоже! На сургуче!

Несмотря на полную бессмысленность его восклицаний, они возымели действие. Солодкий аккуратно пристроил бутерброд на блюдце и махнул рукой.

– Заходите! Что там у вас?

Тим раскрыл футляр и вывалил на стол сургуч.

– Вот.

– Да что вы делаете, изверг! – вскричал Солодкий.

В руке профессора, словно из воздуха, возник пинцет, которым он осторожно переложил сургуч на лист бумаги и, достав из ящика стола лупу, склонился над ним.

– Похоже на древнееврейский. Или караимский. Точнее с ходу не скажу. А сам перстень у вас имеется?

– Что?

– Ну, печатка, – пояснил Солодкий. – Сургуч запечатали кольцом, это очевидно. Оно сохранилось?

– Нет. Я об этом даже не подумал.

– А о чем вы думали? – оторвавшись от сургуча, поинтересовался Солодкий и посмотрел как-то уж слишком пристально.

– Хотел перевести надпись.

– А для чего это вам понадобилось, интересно знать?

Тим понял, что беседа сворачивает куда-то не туда.

– Профессор, я не коллекционер и не торговец древностями, поверьте. Сургуч обнаружил случайно. Заинтересовался. Вдруг он… ну… ценный, что ли. Ведь сразу понятно, что старинный.

– А… Так вы из любопытствующих, молодой человек!

– Не то чтобы очень, но… сам не знаю… Я заплачу за анализ.

– Анализы у нас в стране делают бесплатно. В поликлиниках. А здесь речь идет…

О чем, собственно, идет речь, Солодкий объяснить не успел. В кабинет без стука ввалился толстый бородатый субъект и с порога заорал:

– Ректор приказал прибыть без промедлений! Ты забыл, что ли?

Солодкий махнул на него рукой.

– Иду.

Осторожно переложив сургуч в конверт, профессор еще раз внимательно посмотрел на посетителя.

– Если вы не против, я этим займусь. Оставьте телефон. Позвоню, когда что-нибудь выясню.

Лучшего Тим не мог и желать. Рассыпавшись в благодарностях, он бочком выбрался из кабинета.

Ну и профессор! Сразу видно – наш человек! Ему бы байк, всех бы сделал на кроссе!

Находясь во власти вдохновения, Тим решил заехать к Сане. Узнать, как дела и все такое. В конце концов бросать ребят надолго – свинство! Ушел в подполье и ни гу-гу! Нехорошо!

Размышляя о событиях последних дней, предупредительного звонка он делать не стал. Поднялся на шестой этаж и нажал кнопку.

– Наконец-то суши приехали! – послышалось из-за двери.

Тим даже не успел понять, чей голос, как дверь распахнулась и перед ним предстала собственная жена.

В Саниной полосатой рубашке и босиком. Рубашка с тщедушного Санькиного плеча была маловата, расходилась на груди и пухлом животике.

– Это не суши, это муж из командировки вернулся, – сообщил Тим и, отодвинув Светку, потопал в комнату.

Та даже не пискнула в ответ. Выпучила глаза и прижалась к стене. Не ждала, видимо.

Саня, как и следовало ожидать, лежал на кровати в неглиже и пил пиво из банки.

– Привет, Сань! Как дела? А что там у тебя за баба голышом расхаживает? – прислушиваясь к тишине в прихожей, поинтересовался Тим.

Последовала классическая реакция: Санек заметался, пролил пиво. Вскочив, он стал натягивать джинсы прямо на голое тело и мямлить сакраментальное:

– Я все объясню. Это не то, что ты думаешь.

– Ага. Я так сразу и понял, что совсем другое.

– Тим, я давно хотел…

– И как давно? Как давно ты хотел? Год? Два?

– Тим, ты все не так понимаешь!

Дальше Тим слушать не стал. Подошел и врезал бывшему другу по роже так, что тот отлетел в другой конец комнаты и затих.

Проходя мимо Светки, он покосился на ее бледную физиономию. Господи, как противно!

– Совет да любовь!

Дверью он хлопать не стал. Закрыл ее аккуратно и бережно.

В конце концов дверь ни в чем не виновата.

Потом Тим не мог вспомнить, как доехал до дома, и удивлялся, что не съехал на обочину, ни в кого не врезался и даже не нарушил ни одного из правил. Наверное, это заслуга Пети. Довез невменяемого рогоносца без приключений, верный друг!

Дома Тим, не раздеваясь, лег на диван и провалялся до темноты без единой мысли в голове.

Ночью, однако, навалилось. Жена, друг – кто еще? Юрик? Ведь наверняка обо всем знал. Вот так, в одну секунду остаться без всех, кто был дорог, это уметь надо!

Утро должно было принести некоторое успокоение. Но не принесло. Стало еще хуже. И в этот не лучший момент раздался звонок профессора.

– Добрый день. Это Солодкий, – коротко аттестовался он и безапелляционным тоном приказал немедленно приехать на кафедру.

– Я не могу сейчас, – выдавил Тим.

– Сейчас или никогда! – с пафосом воскликнул профессор.

Его голос вибрировал от волнения, и Тим вдруг понял: произошло нечто из ряда вон.

– Выезжаю.

Солодкому так не терпелось, что встречать гостя он спустился к центральному входу.

– Что так долго? – недовольно бросил профессор и, не дожидаясь ответа, поскакал на третий этаж.

– У меня две новости и обе сногсшибательные, – сообщил он, забираясь за стол.

Повисла пауза. Тим ждал продолжения, Солодкий ждал вопросов. Когда пауза стала совсем уж театральной, Тим кашлянул.

– Да. Впрочем, что тянуть, – спохватился профессор. – Сознаюсь, вотчина не моя, поэтому, возможно, следовало обратиться к коллегам-историкам, однако по какой-то причине я этого не сделал и оказался прав. Когда все выяснилось, я понял, что разглашение было бы преждевременным.

– Да что выяснилось-то? – не выдержал Тим.

Довольный, что дожал собеседника, Солодкий кивнул и продолжил:

– Надпись с самого начала показалась мне знакомой. Так и вышло. – И повторил словно в задумчивости: – Так и вышло.

– Да что вышло-то? – начал терять терпение Тим.

– Я уже говорил вам, что на сургуче оттиск перстня. Дело обычное, вот только перстень оказался непростой и не простому лицу принадлежащий.

– Кому же?

Профессор странно на него посмотрел, пожевал губами и вдруг бухнул:

– Пушкину.

– Какому Пушкину? – опешил Тим.

– Нашему. Александру Сергеевичу.

– Да ладно.

– Не верите? Я докажу.

Солодкий включил компьютер и стал стучать по клавиатуре.

– История известная. Можно сказать, хрестоматийная. Наш вольнодумец как раз отбывал наказание в Одессе и от скуки волочился за всеми бабами в округе. В том числе за женой губернатора Елизаветой Ксаверьевной Воронцовой. Муж ревновал, некоторые лже-друзья подливали масла в огонь, в общем, все были не на высоте, но пострадал один Пушкин. Воронцов добился его перевода, и наш повеса отправился в уединенное псковское имение – село Михайловское. На дворе стоял тысяча восемьсот двадцать четвертый год. Впрочем, все это вам известно.

Перестав наконец щелкать, Солодкий повернулся к Тиму и уставился на него блестящими от возбуждения глазами.

– На прощанье Элиза – так называл ее Пушкин – подарила ему перстень, который представлял собой витое золотое кольцо с крупным восьмиугольным камнем – сердоликом красноватого цвета. Камень имел особенность – вырезанную на нем восточную надпись. А над ней стилизованные изображения виноградных гроздей – орнамент, свидетельствующий о крымско-караимском происхождении драгоценности. Да вот оно, полюбуйтесь!

Солодкий развернул монитор.

– Видите? Это портрет кисти Тропинина. Вот оно, витое кольцо с сердоликом, – показал Солодкий. – Надето на указательный палец правой руки и повернуто камнем вниз. Портрет написан через три года после того, как кольцо было подарено поэту графиней Воронцовой. Точно такое же она оставила себе. Парные кольца с сердоликом и с загадочными надписями были дипломатическим подарком караимского хана ее мужу, генералу Воронцову. Кольцо было довольно узнаваемым, поэтому Пушкин скрыл камень. Интересно, что надпись на сердоликовой вставке сделана, что называется, «в негативе», а правильное прочтение возможно при отпечатывании надписи на сургуче или воске. Пушкин как раз использовал перстень как печать. Кстати, иногда он носил его на большом пальце левой руки.

– Это что-то значило?

– Для него наверное, но гадать не стоит. Вокруг этой истории и так сплошные догадки.

– А как переводится надпись, известно?

– Давно, – махнул рукой Солодкий. – И, скажем прямо, ничего сакрального в ней нет. «Симха, сын честного господина Иосифа старца, да будет благословенна его память» – вот и все.

– Я не понял: вы намекаете, что на моем сургуче…

– Оттиск именно этого кольца. И я не намекаю, а говорю прямо.

– Так. Интересно. Выходит, у моей деревенской бабки хранились письма… Пушкина, что ли?

– Это исключено, – твердо заявил профессор. – Письма Элизы он сжигал сразу после прочтения. Таково было условие Воронцовой. А она перед смертью вообще весь свой архив сожгла.

– Выходит, не весь.

– В те времена не принято было, как сейчас говорят, «публичить» свою личную жизнь.

– Разве? А как же стихи? Он на каждом шагу все именно публичил! Выносил сор из избы! Это известно даже такому далекому от поэзии человеку, как я.

– Вернемся к кольцу, – торопливо прервал его профессор.

– Вернемся, – согласился Тим. – Если не Пушкина и не Воронцовой, тогда это были письма кого-то еще. Или Пушкина с этим перстнем похоронили?

– После смерти Александра Сергеевича перстень принадлежал Жуковскому, затем – Тургеневу.

– Тогда кого-то из них.

– Сомневаюсь. Для них перстень был святыней. Вряд ли они стали бы тыкать им в раскаленный сургуч. После своей смерти Тургенев завещал передать кольцо Толстому, но Полина Виардо отдала его музею Александровского лицея. Из вредности, я думаю. Не любила она Льва Николаевича.

– Так перстень хранится в музее?

– К сожалению, нет. Он исчез. А не хотите ли чаю, молодой человек? У меня от волнения в горле пересохло. Был бы рад выпить чашечку-другую? А вы?

– Не откажусь.

Резво вскочив, Солодкий кинулся в закуток в конце кабинета. Вскоре он появился с двумя кружками чая и вазочкой с печеньем.

– Вы сказали, что перстень исчез. Об этом что-нибудь известно?

– И это тоже давно не тайна, молодой человек.

С наслаждением прихлебывая из кружки, профессор пододвинул ему вазочку с печеньем и показал глазами: мол, угощайтесь. Тим, ничего не евший с вечера, сунул в рот печенину.

– В марте семнадцатого года газета «Русское слово» сообщила, что в кабинете директора Пушкинского музея, помещавшегося в здании Александровского лицея, обнаружена пропажа ценных вещей, среди которых – золотой перстень, на камне которого была надпись на древнем языке. Грешили, как вы понимаете, на революционный сброд, но дело в том, что к приходу новой власти пушкинского перстня в музее уже не было. Кольцо украл некий лицейский дядька еще раньше. Воровство обнаружилось, дядька сознался и указал на старьевщика. Кинулись, но перстня у того уже не оказалось. Его заменили копией, довольно грубой, надо сказать. Ну а в наши дни в витрине музея выставлено, что осталось: пустой сафьяновый футляр и оттиск печатки на сургуче. Грустная история, молодой человек, весьма печальная. Тут любая закорючка, если она связана с Александром Сергеевичем, ценна, а уж кольцо-талисман… Не будь я профессором и интеллигентом в восьмом поколении, сказал бы, что перстень бездарно просрали.

Тим подавился куском печенья и зашелся в кашле.

Солодкий гордо выпрямился и повторил с еще большим нажимом:

– Да-с, просрали, мать их за ногу!

Потрясенный лексиконом профессора, Тим молча глотал чай, и вдруг до него дошло:

– Вы хотите сказать, что перстень каким-то образом оказался у моей бабки, и она им запечатывала конверты?

– Я сравнил имеющийся отпечаток с вашим. Абсолютная идентичность! Даже в мелочах, заметьте! Но насчет конвертов я сомневаюсь.

– А насчет остального, типа, нет?

– В жизни всякое бывает, – философски заметил профессор.

– Только не с моей бабкой! Да глупости! Это вообще за гранью! Я могу предположить, что к ней случайно попало письмо кого-то из классиков, но чтобы перстень! Бред!

– Помните, я сказал, что у меня для вас две новости? Так вот. По роду своей деятельности я имею дело с надписями на различных носителях. В том числе и на сургуче, поэтому разбираюсь в составах. Вашему сургучу не более тридцати лет. Он, можно сказать, наш современник, понимаете?

– Тридцать лет назад уже никто не запечатывал письма сургучом! Конверты лизали!

– Но бандероли и посылки запечатывали!

– На почте!

– Одно другому не мешает! Она могла это делать из осторожности!

– На обратной стороне видны следы бумаги!

– Так бандероли именно в бумагу и запаковывали! – не замечая, что они орут друг на друга, завопил Солодкий и вдруг, очнувшись, покосился на дверь:

– Не стоит нам так увлекаться. Набегут ретивые коллеги, станут расспрашивать…

– Все равно я не понимаю, как к бабке Тане, всю жизнь прожившей в Новяке, могло попасть кольцо Пушкина – понизил голос Тим.

– Гораздо интереснее узнать, где оно сейчас, – пристально глядя на собеседника, прошептал профессор.

– Моя бабка умерла несколько дней назад. Я приехал на похороны и остался до девятого дня. От скуки принялся наводить порядок, вычистил все углы. Не было у нее никакого перстня. Вообще никаких украшений.

– А сургуч?

– Его я нашел под диваном вместе с…

Тим осекся и замолчал.

– Вы обнаружили что-то еще? – не вытерпел Солодкий.

Его так и распирало от любопытства.

Тим небрежно махнул рукой:

– Ерунда! Это уже другая история!

История была та же самая, поэтому Тим очень вежливым голосом поинтересовался, сколько должен за труды.

– Помилуйте! Какие труды? Получил удовольствие, так сказать! Брать за это деньги? Да боже упаси!

– Тогда просто большое спасибо, Владимир Иванович! И у меня к вам просьба: не рассказывайте никому о том, что узнали, хорошо?

Профессор зашелся дробным смехом.

– Не беспокойтесь, молодой человек! В нашей корпорации умение держать язык за зубами – базовый навык! Расскажешь что-то интересненькое любимому коллеге, а через неделю он статью на эту тему в ваковском журнале тиснет и премию получит за успехи в научных изысканиях! Не раз, знаете ли, попадал!

Отсмеявшись, Солодкий вдруг посерьезнел и тихо произнес:

– А могу ли я надеяться, что при появлении… каких-то новостей буду иметь возможность с ними ознакомиться?

– Безусловно, профессор.

– У вас сохранился мой номер?

– Конечно.

Солодкий проводил его до двери и, пожимая руку, пожелал удачи.

Тим кивнул. Что-что, а удача ему понадобится.

Теперь он точно знал, что бабку Таню убили.

Осталось выяснить кто.

Уже по дороге домой он спохватился, что скорбные мысли о Светке совершенно вылетели у него из головы.

Да и черт с ними!

Ваш первый

До дома он не доехал. На полпути развернулся и погнал Петьку обратно.

Клиника, в которой работал Грибушин, называлась скромно – «Ваш первый».

Внутри все было, как в лучших домах: много стекла и еще больше сверкающего пластика. Посреди огромного холла внутри стеклянного то ли прилавка, то ли аквариума перемещались, разговаривая с посетителями, девушки в коротких халатиках. Тим даже засмотрелся было, но, спохватившись, направился к стене, на которой на всеобщее обозрение были вывешены фото сотрудников центра.

Вот он, Георгий Александрович Грибушин. Хорош. Холен. Умное лицо, стильные очечки. Сразу видно – специалист высокого класса. Наверное, стоимость приема начинается с пяти тысяч. Записаться, что ли? И зачем? Чтобы спросить, не убивал ли он бабку Таню, и посмотреть на его реакцию? Так можно не гадать. Вызовет охрану, вот и вся реакция.

Как же к тебе подобраться, Гога?

Тим повернулся, чтобы уйти, и неожиданно увидел, что в стеклянные двери заходит Алина.

Пришла навестить жениха? А что, если подняться следом и спросить про бабку Таню при ней? И что это даст?

Получит дополнительный диагноз. К паранойе припишут еще и шизофрению.

Разозлившись, Тим направился к выходу, повернул обратно, обошел кругом стеклянную банку с девушками внутри и уселся на шаткий диванчик за раскидистой пальмой.

Как ни странно, Алина появилась буквально через пять минут. С каким лицом она входила, Тим не заметил, но выходила мрачнее тучи.

Неужели поссорились?

Тим вышел следом, проследил, что села она в уже знакомую красную «Тойоту» и, вытолкав Петю из кустов акации на бульваре, – когда-нибудь налетит на такой штраф, что мало не покажется, – поехал за ней.

Зачем? Он и сам не знал.

«Тойота» припарковалась у магазина на Якорной. Тим удивился, что это совсем недалеко от Янино. По Питерским меркам – соседи.

Дальше Алина шла пешком.

Дом был совсем новым, но детская площадка уже установлена, поэтому ему удалось спрятаться за пластиковой горкой и проследить, в какой подъезд зашла врачиха. Он рванулся так стремительно, что дверь закрыться не успела. Лифт уехал, но по цифрам на табло Тим легко вычислил ее этаж – четвертый. Что ж, если Алина не одна и его выкинут из окна, шанс выжить есть.

Трюк с доставкой был стар, как мир, но и в этот раз сработал безотказно.

Алина открыла сначала дверь, а потом рот.

– Привет! – весело поздоровался Тим. – А я тут пролетал мимо, дай, думаю, заскочу к доктору. Что-то глаза в последнее время шалят: всякая хрень мерещится.

Почему он ведет себя с ней, как идиот? Взрослый мужик, а выпендривается в стиле прыщавого подростка лет тринадцати. Может, она как-то не так его загипнотизировала тогда?

– Что вам нужно, Тимофей Григорьевич? – выдохнула Алина, придерживая на груди халатик.

– Вот черт! Кажется, я опять не вовремя! – продолжая кривляться, сообщил Тим, протискиваясь мимо нее в квартиру.

Все-таки характер у Алины был. Она догнала его на пороге кухни и, схватив за куртку, рванула так, что Тим, попятившись, едва удержался на ногах.

– Да что происходит, в конце концов! Что вы вытворяете?

Если бы он знал что, не вытворял бы. Или вытворял, но сознательно. Хотя в чем разница?

– Если вы сейчас же не уйдете…

– А вот не уйду! Не уйду!

Тим все же прорвался в кухню и уселся на стул, загородившись от нее столом.

– Не уйду, пока не расскажешь, кто из вас придумал убить мою бабку. Ты или Гога?

Он рассчитывал, что, услышав такое, Алина обалдеет и в истерике выдаст себя. Ну или что-то вроде того.

Не угадал.

Услышав жуткое обвинение, она неожиданно пришла в себя и, усевшись напротив, смерила его очень специальным, «докторским» взглядом. Будто он больной.

– Тимофей Григорьевич, – начала она приятным размеренным голосом, – я давно заметила, что раздражаю вас, только не пойму почему. Возможно, это происходит на фоне стресса…

Понятно. Хочет объехать на кривой козе. Не выйдет, дамочка.

– Возможно, у меня стресс. Непонятно, почему у тебя его нет. Прикончили беззащитную старуху и как? Ничего не екнуло?

Он все-таки надеялся вывести ее из равновесия. Кажется, на этот раз получилось лучше.

Алина поднялась и нависла над столом.

– Убирайся отсюда к черту, придурок!

Вот это по-нашему! Уже больше похоже на нормальную человеческую реакцию.

– Ты же сама его подозреваешь! Признайся! Тебе пришло в голову то же, что и мне!

– Не знаю, что там пришло в твою больную голову! И знать не хочу! Убирайся из моего дома, и чтобы больше я тебя не видела!

– Зачем ты ходила к нему на работу?

– Что?

– Ты сегодня была у него в центре!

– Ты что, следил за мной?

– Просто зашел посмотреть на твоего красавчика! Ничего такой! Сразу видно, что старуху прикончить для него плевое дело!

– Да зачем? Зачем Георгию ее убивать? – заорала Алина. – Скажи, идиот ты этакий, зачем?

Вот он, момент истины.

Тим подался вперед и заглянул ей в глаза.

– А что он ответил, когда ты спросила?

Алина поморгала и села, отвернувшись.

– Я не спрашивала, не он ли убил бабушку Таню. Только спросила, не ходил ли он к ней без меня.

– И что?

– Ничего. Сначала рассмеялся, потом оскорбился.

– Ты ему поверила?

– Я не знаю. Вообще не понимаю, что могло произойти. Бессмыслица какая-то с этим дофамином! Ампула могла оказаться там случайно! Уронил врач или фельдшер. Она приходила, я знаю.

Ага, знает. Значит, говорила с бабой Симой.

– Я вообще не могу представить, зачем Гоге ее убивать? Зачем вообще убивать нищую старушку? Это все безумие какое-то!

На глазах выступили слезы, и они стали еще ярче, еще васильковее.

Глядя в эти необыкновенные глаза, Тим рассказал все, что знал на этот момент.

Алина слушала, не перебивая, только выражение лица все время менялось: от недоверчивого до ошарашенного. Так, по крайней мере, определил для себя Тим. Ему было важно, чтобы она поверила.

Когда он наконец закончил, Алина долго молчала, а потом сказала:

– Знаешь, чего я не понимаю? Каким образом Георгий мог догадаться, что у старухи хранится перстень? Рылся в ее вещах, когда я была буквально за перегородкой? Не могу даже представить такое!

– Перстень мог лежать на виду.

– Я заходила в комнату.

– И что?

– Там были только кровать, шкаф, стол и комод. На столе было убрано, это я хорошо помню. А на комоде лежали ее лекарства. Я подходила и смотрела. Если бы там было что-то, похожее на кольцо, обязательно заметила бы. Что скажешь?

– Пока у меня нет ответа, но что-то он все же увидел.

– Даже если он увидел перстень, как догадался, что это знаменитый талисман Пушкина? Грибушин – хороший врач, но я никогда не слышала, чтобы он интересовался чем-то еще. Нет, Георгий интересуется, конечно. Спортом, автомобилями и всем, чем положено интересоваться мужчине его возраста и положения.

– Ты говоришь о нем так, словно не невеста, а прокурор.

Он ожидал, что Алина смутится и начнет оправдываться. Хотел, чтобы смутилась, но она не оправдала его надежд.

– Ситуация не располагает к проявлению нежных чувств.

– Ничего не понял, поэтому спрошу еще раз: ты согласна, что это он убил бабку Таню?

Алина покачала головой.

– Нет.

– Но кроме него некому!

– Какие у нас, – Тим отметил про себя это «у нас», – доказательства? Назови хоть одно! Больше некому? Отлично! Судья будет в восторге!

– Дофамин. Ты забыла? Я уверен, Гога был у бабки.

– Доказать это невозможно.

– Возможно.

– Как?