Kitobni o'qish: «Психосоматика. Тело говорит. Как научиться слушать свое тело и подобрать ключ к его исцелению», sahifa 6

Тревожная среда: Повреждение тела тревогой

Надо понимать, что оградить детей от страданий полностью тоже невозможно и бессмысленно. Например, при всех ошибках родителей можно в дальнейшем показать в своем поведении, что такое раскаяние, что такое прощение и милосердие, доброта, нежность, а также праведный гнев и обида, – это хороший урок познания жизни, чтобы в дальнейшем отличить добро от зла. Эти уроки и должны дать родители, а если нет, то ребенок не может сам воссоздать все многообразие эмоциональной жизни людей, а может застрять на чем-то самом для него ярком, но не всегда эффективном, качественном и полезном.

Н. П. КОВАЛЕНКО, ДОКТОР ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ НАУК, ПРОФЕССОР, ПРЕЗИДЕНТ РОССИЙСКОЙ АССОЦИАЦИИ ПЕРИНАТАЛЬНОЙ ПСИХОЛОГИИ И МЕДИЦИНЫ

Человек рождается в теле, и с момента зачатия, в ту самую секунду, когда папина и мамина клетки объединяются, он становится единым целым. Развитие не делит его только на клетки, только на эмоции и только на мысли. В процессе созревания, формирования телесной оболочки, все прочие процессы происходят естественно и одновременно.

Так и сейчас, будучи взрослыми, мы не можем разделять себя только на симптом, только на плохое настроение и только на тревожную мысль о будущем. Человек – это единое целое, и все внутри него происходит сразу на трех уровнях: сознание, подсознание и тело. Если у вас долго болит левое плечо, это повод задуматься над тем, почему ваше тело стало занимать неестественное для него положение, которое в конце концов вызвало болевое раздражение. Если вы постоянно стираете ногу в одном и том же месте, нужно изучать то, как вы ставите стопу, и почему вдруг на каком-то этапе жизни произошло смещение точки опоры.

Когда ребенок формируется в организме матери, он не является частью ее тела. Но мама и ее тело становятся частью мира ребенка. Повторим еще раз, потому что это важно сейчас осознать, прочувствовать и применить. Вы никогда не являлись частью вашей матери. Ребенок с первых минут зачатия и до момента родов живет внутри мамы, но он совершенно отдельное, обособленное существо.

Мама же является местом, в котором растет и обитает ребенок. Мама – это мир для него, и так будет продолжаться до трех лет. Ребенок использует ресурсы матери – ресурсы мира, – чтобы расти и развиваться. Он делает это по праву своего рождения и не должен быть благодарен за то, что его решили зачать. Это МИР выбрал ЕГО.

Какие у вас отношения с миром? Вы принимаете его блага, деньги, возможности, уроки? Проведите параллель, не бойтесь ее осознать, анализ даст вам множество ответов, которые ранее были недоступны вашему сознанию.

Ребенок умеет чувствовать, считывать и распознавать то, что происходит внутри мамы, с первых минут жизни, несмотря на то что всецело занят собственным увеличением и развитием. Он чувствует изменения мира вокруг и приспосабливается к условиям: для обеспечения аллостаза²⁴ активно работает инстинкт самосохранения, снова происходит адаптация, снова разум старается подготовиться к возможным угрозам.

Ребенок чувствует вкусную сладкую конфету, которую съела мама. Чувствует мягкую кровать, на которой она лежит и отдыхает, чувствует, как все ее тело расслабляется. Чувствует и папины пощечины, от которых мама горько плачет, ее бессонные ночи, страхи, горе и чувство вины. Мама – это целый мир.

Мама не виновата в том, что она плачет, тревожится или боится. Это ее личная боль, личная трагедия и личная история. Но любая любящая мать в момент, когда осознает свое влияние на будущее ребенка, тут же приложит все свои силы для того, чтобы помочь себе изменить внутреннее состояние. Это одна из сильнейших мотиваций в жизни женщины: «Я готова изменить себя, лишь бы мой ребенок был счастлив».

Мама – это целый мир. Многогранный, неизведанный, разный, но такой родной. Это первая среда, активирующая инстинкт самосохранения.

В жизни беременной женщины могут случаться самые разные ситуации, и, как правило, поводов для тревог и беспокойств хватает. Но это вовсе не значит, что весь стресс и каждое переживание отразятся на ребенке. Это можно объяснить при помощи двух фраз: «система» и «общий фон», то есть, если мама системно и ежедневно пребывает внутри тревожного состояния, действительно происходит изменение ее гормонального и, что самое главное, нейрогуморального фона [85].

Но если у мамы есть поддержка, если у нее крепкая внутренняя опора и после перенесенных переживаний она уделяет осознанное внимание своему восстановлению, такой стресс никак не повлияет на ее общее состояние. Несмотря на жизненные трудности, происходит эффективная адаптация к стрессу, мамина внутренняя опора позволяет сохранять общий баланс (в психофизиологии данная адаптация называется «эффективным аллостазом» [86]). Импульсы уверенности, спокойствия, позитивного усвоения прожитого опыта передаются ребенку, и он впитывает общий стабильный эмоциональный фон, бессознательно формируя на уровне инстинкта самосохранения программу: «мир разный, но безопасный для меня». Тело мамы будет говорить с ребенком через внутреннее эмоциональное состояние и частично передавать ему знания, обучать его навыкам позитивного выживания, которые пригодятся после рождения.

И другая ситуация, когда стресс повреждает маму, отбирает у нее часть ее существа, нарушает целостность. Возможно, мама, будучи маленькой девочкой, и сама была повреждена, и тогда ее тревога – это попытка защититься от прошлой боли. А может, эта тревога и вовсе передается из поколения в поколение, обучая каждого нового потомка тому, что «Мир опасный, бойся, защищайся». В этом случае тело имеет коллективную семейную память, основанную на негативных установках и прошлом страшном опыте. С ним невозможно справиться, пока не появится кто-то новый в родовой цепи, кто сможет стать первым целым звеном: исцелить свой род, справиться с тревогой и создать новое тело с новой памятью и крепкой внутренней опорой.

Порой повторение семейного сценария происходит в том числе для того, чтобы более «совершенный» потомок смог его изменить. И главным показателем «совершенства» станет его уровень самоосознания.

Таким образом, тревожная среда может формироваться не только после стресса и повреждения матери, но и в результате травмы поколений [87]. В обеих ситуациях ребенок получит сигналы от маминого тела об окружающей ее опасности, и, как только мир начнет ему угрожать, активируется инстинкт самосохранения. Когда это происходит?

Как правило, данная особенность никак не проявляется во время беременности, но после родов практически сразу дает о себе знать: колики (гиперчувствительность к стрессу мамы и ее адреналину), плохой сон, частые и долгие крики, легкое пробуждение, чувствительность к звукам и т. д. В период подготовки к беременности уже можно корректировать поведение через развитие маминого спокойствия и создание максимально комфортных условий, которые будут укреплять безопасность мира вокруг ребенка.

Если этого не сделать, тревожность станет прогрессировать не только внутри мамы и внутри семьи, но и внутри психоэмоционального и соматического микромира ребенка [88–91]. Начнут увеличиваться аденоиды, будут повторяться отиты, вдруг появятся нарушения пищеварения, и неожиданно нарастет самое грозное состояние детства – атопический дерматит. Являясь не заболеванием, а «состоянием раннего возраста», атопия полностью зависит от эмоционального состояния матери, каждым новым шелушением и покраснением отражая состояние «готовности защищаться».

Мир опасный, и красный цвет в этом мире носит маркер угрозы: «Не нападай – не поздоровится!». Так же и кожа ребенка начинает защищать его от внешней угрозы. Неважно, что этой угрозы не существует, что она реальна лишь в мыслях и эмоциях мамы: ребенок считывает ее, не замечая несоответствия, являясь частью ее, частью мира. Конечно, сейчас мы используем метафору, но сбой работы парасимпатического отдела вегетативной нервной системы играет доминирующую роль в развитии диатезов у детей [92].

«У дочки началась атопия с двух лет. Я обошла с ней чуть ли не всех педиатров нашего городка, но все как один говорили про „перерастет“, про „мази“, про „физиотерапию“ и прочее. Не помогало ничего. Но однажды, когда моя мама сломала шейку бедра, я была вынуждена оставить дочку с мужем и уехать на неделю для того, чтобы быть рядом с мамой. Вернувшись, первое, что я увидела, – это нормальный цвет кожи у моего ребенка, пропали все покраснения, почти исчезла сухость. Муж сказал, что она перестала чесаться. Я была дома неделю, за это время симптомы диатеза снова вернулись. А потом я уехала еще на неделю, когда маме делали операцию, и снова по возвращении все симптомы практически полностью у дочки исчезли… Во второй раз я задумалась, что моя тревожная одержимость как-то влияет на нее. Я постоянно боялась, переживала, крутила в голове мысли, что потеряю маму и останусь совсем одна. Я боялась, что не справлюсь с болезнью дочки, и вообще, мне казалось, что вот-вот произойдет какая-то страшная катастрофа. Я начала работать с психологом, а потом перевезла маму к себе и начала успокаиваться. Диатез полностью исчез к трем годам. Может, она переросла, а может, это я выросла из своего страха».

В процессе сепарации в возрасте семи лет либо атопический дерматит бесследно проходит, в случае если ребенок сумел сохранить неповрежденность своей внутренней опоры, тогда состояние матери просто перестает влиять на его здоровье. Либо, напротив, формируется трещина, и атопия начинает прогрессировать в нарушения пищеварения, дыхания и т. д.

Реакция защиты становится более выраженной и резкой, ведь теперь ребенку предстоит выживать в мире без влияния материнских эмоций. Теперь он сам по себе.

Негативный детский опыт: Повреждение тела болью

Чем больше у ребенка свободы, тем меньше необходимость в наказаниях. Чем больше поощрений, тем меньше наказаний.

Я. КОРЧАК, ПОЛЬСКИЙ ПЕДАГОГ, ПИСАТЕЛЬ, ВРАЧ

Негативный детский опыт (в русскоязычной адаптации «травмирующий детский опыт») – это различные формы физического и эмоционального насилия, которые происходят в детстве и могут оказывать значительное влияние на физическое, эмоциональное и психическое здоровье человека на протяжении всей его жизни [93, 94]. Когда мы, взрослые, читаем про детские травмы, зачастую нам представляются яркие примеры крайне неблагополучных семей, однако раненые взрослые, выросшие с приличными интеллигентными родителями, расскажут нам свои истории. Истории пугающие, живые и происходящие за закрытыми дверями самых «приличных», внешне благополучных и располагающих к себе семей.

«Мама вылила на меня кипящее масло за то, что я пришла домой в драных штанах. Это были 2000-е, я упала на улице и разорвала коленки в клочья. Все штаны ниже колен были пропитаны моей кровью. Я поднялась в квартиру, зашла домой, сняла обувь и подошла к маме, когда та готовила ужин. Она еще не повернулась, а я уже заплакала, потому что думала, что она меня пожалеет, обнимет и успокоит. Вместо этого мама обернулась, тут же начала кричать и, схватив сковороду с кипящим маслом, выплеснула его на меня. Я плохо помню, что было дальше, помню только, что было нечеловечески больно, словно меня разрезали пополам. В скорой мама сказала, что это получилось случайно, но я помню ее злой взгляд и резкое движение рукой, после которого стало больно. Так больно, что не проходит и до сих пор болит где-то внутри меня, и я не уверена, что когда-то смогу снова стать просто девочкой с разбитыми коленками».

Иногда негативный опыт наслаивается на тревожное повреждение, и в этом случае симптомы со стороны тела нарастают быстро, проявляются практически сразу и только прогрессируют со временем. В первую очередь это жестокое обращение с ребенком, то есть систематические крик, удары, затрещины, унижение, обесценивание, ссоры и скандалы в доме, драки между папой и мамой, а также наказания. Зачастую там, где еще не сформировался полноценный травмирующий опыт, присутствуют деструктивные формы воспитания [95].

Обратите внимание: мы вынесли мамам оправдательный приговор за поведение [96], которое они не осознавали. Но с криком будет немного другая история, ведь крик – это сильный повреждающий фактор, бьющий по самым уязвимым местам детского тела и души. И не может быть никаких отговорок и причин, оправдывающих жестокое обращение с детьми.

В раннем детстве нет четкой грани между психическими и физиологическими аспектами функционирования. Если маленький ребенок переживает повреждение извне, то его эмоциональное поведение представляет собой тотальное явление, и только позднее происходит десоматизация эмоциональной жизни и аффективности. Заложенная боль души рано или поздно превратится в боль тела.

То, чего взрослый боится по отношению к самому себе, он применяет к своему ребенку. Крик считается абсолютной нормой, затрещины – мерой воспитания, а ругань за двойку – и вовсе обязательной мерой. Вот только крик для ребенка ничем не отличается от физического воздействия: для маленького человека это сильнейшее психоэмоциональное давление и повреждение. Почему же родитель начинает кричать?

Если мы осмелимся заглянуть под изнанку его психической защиты, то окажется, что крик появляется там, где ранее зародилась глубокая эмоциональная отчужденность от своего ребенка. Тебе не то что не хочется погружаться в его переживания и качественно проводить время с маленьким человеком, нет, тебе страшно признать собственную черную дыру отчуждения в том месте, где раньше была твоя маленькость. Стать «пустым» родителем очень просто – для этого достаточно вырасти в семье таких же опустошенных людей.

Работы многих аналитиков, включая фундаментальные труды Анны Фрейд [97], посвященные ранним этапам формирования психосоматозов, свидетельствуют о том, что процессы, происходящие в теле, являются основой для формирования будущих акцентуаций характера. Телесные переживания, оставаясь неосознанными, присутствуют на каждой стадии психического развития. Психосоматический симптом, являющийся следствием сбоя в нормальном физиологическом функционировании, обеспечивает искажения последующего психического развития.

Ребенок не рождается злым, тревожным или асоциальным. Его методично создают за закрытыми дверями дома.

Когда родитель общается с ребенком, всегда нужно иметь в виду, что маленький человек реагирует не на слово, а на эмоциональную составляющую. Неслучайно современная психиатрия и клиническая психология уделяют особое внимание феномену «шизофреногенной матери» в этиологии психических заболеваний [98]. Если атмосфера в доме наполнена криком, оскорблениями, матом и невербальной агрессией, это оказывает необратимое влияние на функционирование мозга ребенка, искажая его не только психические, но и нейрохимические процессы [99–101].

Нейробиологические исследования показывают: когда дети, которые часто подвергаются крику и словесным оскорблениям, достигают подросткового возраста, «они становятся менее креативными и любопытными, они менее способны к приобретению новых знаний и более склонны испытывать грусть и депрессию» [102–104]. Обыденный и повседневный крик действительно способен вызывать патологическую реакцию на стресс в мозге, со временем подавляя эмоциональные и логические функции. Это может привести к интернализации негативных убеждений у детей, влияя на их самооценку и чувство собственного достоинства, рано или поздно провоцируя развитие психосоматозов.

Крик – это незримый удар, который делает больно. Мама не имеет права кричать на своего ребенка, потому что он такой же человек, как и она. Это может прозвучать как какой-то дикий разрыв шаблона, но действительно: «С чего мы вообще взяли, что можем ругать своих детей, применяя крик и подзатыльники?». Разве ребенок не такой же человек, как и мы с вами? Или, чтобы стать человеком, достойным уважения, надо вырасти? Нет! А значит, взрослый не имеет права кричать на ребенка, а лишь уважать, принимать, сохранять и укреплять личные границы, думать, что и как он говорит, слышать его мнение, помогать малышу услышать себя. То есть найти новый способ (!) доносить информацию!

Но, согласитесь, это так сложно. Проще ведь накричать, ударить, поставить в угол – и пусть живет, глотает свою маленькую жизнь как может. А я, такой большой и сильный, буду дальше решать свои важные и серьезные дела, от которых меня нельзя отвлекать. Вот только… Мама – это мир для ребенка. Папа – это мир для ребенка. Их ответственность в том, чтобы ребенок вырос здоровым, целым и неповрежденным.

Кричать на детей нельзя. Применять физическое воздействие нельзя. Это повреждает их. А они потом будут повреждать вас. И своих детей. Ведь когда ребенок перестает слышать крик, родитель переходит на следующую фазу повреждения. Затрещина – это удар сзади от самого близкого человека. Когда не ожидаешь, когда сжимаешься в ответ на нее или замираешь в ожидании удара. Ваше тело сейчас может реагировать. Погладьте себя, согрейте затылок, шею и плечи мягкими касаниями ладоней. Все хорошо, вас никто не ударит. Вы в безопасности.

В будущем перенесший насилие ребенок не сможет дать отпор, каждый раз, когда он готовится к обороне или нападению, шея и затылок начнут покрываться миллионами мурашек или вовсе случится сильный мышечный спазм.

Тело помнит все. Особенно наказания, которые почему-то применяются к ребенку, но не применяются ко взрослым. Почему-то перед малышом никогда не извиняются, считая его «третьей ногой» не членом семьи, а приложением к этой семье. В подобном состоянии может формироваться множество установок и негативных мыслей, которые будут закладывать четкую программу дальнейшей жизни [105–108].

Негативный детский опыт способен подвести ребенка к одному очень страшному выводу: «Лучше бы меня не было», и это может стать спусковым крючком будущей аутоиммунной патологии [109]. Не у всех, у кого был негативный детский опыт, развивается аутоиммунная патология, но у каждого, у кого есть аутоиммунная патология, был в прошлом негативный детский опыт. Это прямо противоположная реакция инстинкту самосохранения – уничтожение самого себя. Внутри ребенка разворачивается настоящее поле боя между тревогой и отчаянием, страхами и апатией, желанием жить и желанием умереть. В какой-то момент клетки иммунной системы начинают атаковать собственные ткани и запускают хроническое воспаление.

Одна из реальных историй, которая по-настоящему, по-детски, отражает то, что происходит с ребенком в момент травмы:

«Папа был моим другом. У мамы был Леша, мой брат, а у меня был папа. Он очень меня любил. Мы часто играли, гуляли, он возил меня на круглую карусель, сажал на самую красивую лошадку и ждал меня, пока я каталась.

Когда папа умер, умерла и какая-то часть меня. Мне было восемь, но в тот день детство закончилось. Я была с ним до самого последнего момента. Помню, как сидела на кухне за уроками, на улице было почти темно. Папа подошел ко мне из коридора, встал в дверном проеме и тихо сказал мне: “Тасенька…” – а потом упал.

Я сорвалась, помню, как я сорвалась со стула и упала рядом с ним. Мне было так страшно. Казалось, что в этот момент мне нужно что-то сделать, чтобы вернуться обратно во времени. Я помню, как держала его за руку и чувствовала, как эти проклятые минуты отбирают его тепло. Я не плакала.

Я вообще больше никогда не плакала. Мне казалось, что никогда в моей жизни не произойдет ничего более страшного, что было бы достойно моих слез…

Мама и брат пришли, когда было уже совсем темно. Мама закричала. Пыталась оторвать меня от папы, но я вцепилась в него. Потом пришли какие-то люди, и я уже не смогла с ними бороться: мне пришлось отпустить его. Не помню, что было дальше. Следующие несколько лет стерты из моей памяти… Какое-то размытое темное пятно.

Ничего не помню.

Но точно могу сказать, что Тасеньки внутри меня больше не осталось. Следующие воспоминания, они серые, грязные – это школа, потом институт и попытки работать. Это мама, которая стала таким же серым пятном. Это брат, который только после рождения моего первого ребенка стал мне другом.

Наверное, только после рождения дочери в мире снова начали появляться краски. Воспоминания стали более яркими. Потом родилась вторая дочка. А потом мы однажды оказались в том парке с круглой каруселью.

И там была Моя Лошадка…

Пока мои дочки катались, я впервые за все это время заплакала. Хорошо, что рядом со мной был муж, иначе мне стало бы плохо. Казалось, что тело изрыгало из себя всю ту тьму, которую так долго носило в себе.

После этого я начала работу над собой. И это будет долгий процесс, но сейчас я вижу краски. Разные оттенки. Я умею радоваться. Умею плакать. И мне так хочется исцелить ту маленькую Тасеньку внутри себя, которую я однажды потеряла. Я верю, что однажды это получится».

Потеря одного из родителей, физическое или психоэмоциональное насилие, неблагополучная семья, когда родители имеют зависимости или психические заболевания, превращают детство в полосу препятствий. А порой в самую настоящую пытку. Даже сейчас, казалось бы, касаясь этой темы, мы по-прежнему не можем реально оценить катастрофичность того, что проживает беззащитный малыш, лишенный права на счастье, заботу и безусловную любовь. У ребенка есть только два варианта: стать крепче и переписать жизненный сценарий своей семьи либо поддаться повреждающей его темной боли и продолжить травму рода.

Как правило, он принимает это решение неосознанно, в раннем возрасте и использует все возможные методы компенсации и самовосстановления для того, чтобы суметь выбраться из той тьмы, которая его окружает. Иногда на помощь приходят фантазии, иногда чтение, иногда друзья, иногда активное развитие талантов, иногда всего один светлый одобряющий человек рядом, и все может пойти по-другому, но как именно – нельзя предсказать. Ведь у всех по-разному.

Зачастую уже нам, взрослым раненым детям, подобно барону Мюнхгаузену, приходится брать себя за волосы и вытягивать из того болота, в котором однажды нам пришлось оказаться.

Сколько жизненных испытаний мы проживаем с самого раннего детства… Сколько ударов принимаем на себя, будучи убежденными, что именно мы должны это делать! Но тело плохо переносит боль. А детское тело еще более чувствительно к ней! Это уже с возрастом мы становимся жестче, грубее и невосприимчивее, но внутренний ребенок каждый раз вздрагивает от этих ударов. И если память забывает, стирает повторы повреждений, то тело помнит тот самый первый удар, который отобрал у человека часть его целостности. И каждый, каждый последующий удар, крик, затрещину и унижение.

«Чтобы заполучить мамино внимание и нежность, мне приходилось болеть. Только тогда она гладила меня по голове, а не била. А сейчас я болею, когда мне нужно проявить нежность и заботу к себе. Иначе я не могу остановиться и продолжаю себя бить: надо, надо, надо…».

Обнимите себя сейчас. Если прямо сейчас неуместно, обязательно сделайте это, когда останетесь наедине с собой. Обнимите себя за плечи, успокойте дыхание, закройте глаза. Найдите где-то внутри себя призрак своего внутреннего ребенка. Скажите себе: «Я у тебя есть. Все будет хорошо. Я буду тебя защищать и любить. Я никогда тебя не брошу». Немного покачайтесь из стороны в сторону. Затем снова возвращайтесь в привычный ритм и повторите еще раз сегодня перед сном.

Конечно, для ликвидации последствий детского травмирующего опыта требуется помощь психотерапевта²⁵. При этом простые проявления заботы и прикладные практики помогают управлять своим телом, отпускать боль и восстанавливать себя. Это тоже часть комплексного подхода, где человек является менеджером процесса, применяя различные инструменты для соматического и психоэмоционального выздоровления. Научиться согревать себя изнутри, добаюкивать свою маленькость и взращивать новые крепкие опоры для того, чтобы завтра стать чуть счастливее.

Ведь детская боль оставляет шрамы, которые не заживают. Что бы ни происходило потом с человеком, как бы благополучно он ни проживал будущую взрослость, эти шрамы напоминают о себе в самые неподходящие моменты. И нам, уже взрослым раненым детям, нужно научиться с этими шрамами жить. Они, подобно невидимым веревочкам, дергают за крючки, заставляя закрываться от других людей, не говорить про себя, никому не доверять, не поворачиваться спиной, всегда ожидать угрозу или постоянно проявлять эмпатию.

Эмпатия²⁶ является позитивным помощником только в случае, когда ее развитие идет через эмоциональный интеллект на фундаменте крепкой здоровой внутренней опоры. Однако чаще всего способность к эмпатии закладывается в детстве, когда ребенку приходится угадывать едва заметные детали, которые могут защитить его: едва заметный запах алкоголя от отца, лишняя морщинка у мамы в углу рта, которая появляется только тогда, когда она не в духе…

Эмпатия – тот же шрам, способность приспосабливаться к опасности [110], становиться частью событий и ни в коем случае не выделяться среди них. Чрезмерная эмпатия – это когда ты постоянно находишься «начеку» и ты тратишь колоссальный объем энергии на то, чтобы прислушиваться к чужим шорохам. Такие дети в будущем становятся чувствительными ко всему вокруг, кроме самих себя. Словно книгу на китайском языке, они не могут прочитать свои эмоции, чувства и мысли.

Потому что это неважно. Неважно, что ты там чувствуешь, когда дверь в детскую комнату пытается сломать пьяный отчим. Важно только выжить и остаться целым.

Детский негативный опыт ложится в основу внутренней опоры, невидимой нитью он прошивает ее насквозь, делая хрупкой и уязвимой. Ребенок становится чувствительным к чужому мнению, словам и поступкам. Это все создает стресс, который начинает влиять на его мысли, сущность и в конце наносит финальный удар по здоровью тела. Почему это важно? Потому что так создается будущее ребенка.