Kitobni o'qish: «Измена мужа. Ты украл мои полёты ради любовницы, но сам остался на земле!»

Глава 1. Правая рука

Молния била прямо в лобовое стекло — я видела её свечение сквозь ливень и слышала, как трещит статическое разряд в наушниках. Правая рука Леры лежала на секторе газа ровно, послушно, как всегда за шесть лет совместных полётов. Я не смотрела на неё — я смотрела на приборы.

«Держим глиссаду, — сказала я. — Ветер шесть метров справа, на посадке дадим крен. Не дёргайся».

«Я не дёргаюсь», — отозвалась Лера, и в её голосе была та самая милая усмешка, с которой она когда-то, в первый год училища, попросила у меня конспект по метеоминимумам. Я тогда дала. Я вообще ей всё давала.

Борт выровняло на ста метрах. Дворник швырял воду по стеклу влево-вправо, как сумасшедший метроном. Диспетчер Бахрейна выдал разрешение на посадку — голос усталый, в эфире у него сегодня вся таблица стояла из-за грозового фронта.

«Наша полоса, красавица», — сказала я и сама почувствовала, как растянулись губы. Десять лет летаю, а этот момент — касание — всё равно как первый поцелуй. Руки чувствуют штурвал кожей, всем телом, до позвоночника.

Касание — мягкое, в полосу, с пробегом по мокрому бетону. Реверс взвыл, Лера зачитала чек, я рулила к стоянке под указания следовавшего. Двигатели смолкли по очереди — левый, правый, — и в кабине стало так тихо, что слышно было, как капли барабанят по фюзеляжу.

«Ника, — Лера сняла гарнитуру, встряхнула волосами. — Ты сегодня зверь. Гроза, боковой, а ты её посадила, как на ладонь».

«Ты держала газ, — я кивнула на её руку. — Половина — твоя».

«Половина — твоя, командир», — она улыбнулась, и я улыбнулась в ответ, потому что как ещё.

Смотрите, как надо, эскадрилья. Вот как выглядит дружба: двенадцать лет знаем друг друга с лётного училища, шесть лет летаем вместе, одна скамья на все пересдачи, один термос на все ночные ожидания. Марк говорил: «Вы с Лерой — не экипаж, вы сросшиеся». И смеялся своим смехом, от которого сдаются все женщины в радиусе тридцати метров. Все, кроме меня. Мне он просто сдавался — десять лет назад, на танцполе на выпускном, в белой рубашке с закатанными рукавами.

Я стянула ботинки в кабине — ноги отекали после четырёх часов в грозе — и натянула кроссовки прямо там, сидя в кресле командира. Сегодня был день, когда я собиралась сказать Марку новость, которую вынашивала две недели, как секрет.

Меня утвердили на тяжёлый борт. Командиром широкофюзеляжника холдинга. Тридцать один год, а я — самый молодой командир тяжёлого в парке. Об этом пока знали только в отделе лётной эксплуатации, бумага лежала у начальника, подпись ставили завтра. Но я уже видела себя в широком кресле, уже слышала этот другой, более тяжёлый, солидный тон двигателей.

Я вышла на перрон, и вечерний Бахрейн обдал меня духами раскалённого бетона и керосина. Солнце валилось за ангары, красное, огромное. Техник Саид махал мне тряпкой от заправочного пистолета:

«Вероника Владимировна! Слышал, грозу облетали? У нас тут на форме от вашей мокрой громкости пятна!»

«Заявишь на погоду, Саид, — крикнула я. — Со шторма надо взыскивать».

Он заржал, запрокинув голову, — бортехник с руками в солярке и сердцем размером с заправочный рукав. Единственный человек в ангаре, кто всегда встречал меня криком, а не шёпотом. Тогда я ещё не знала, насколько это станет важно.

Лётная столовая холдинга помещалась в длинном одноэтажном модуле за вторым ангаром. Пахло рисом, куркумой и хлоркой от свежевымытых столов. Пилоты сидели компаниями за длинными столами, кто в форме, кто в футболках, у стены телевизор показывал прогноз — оранжевая пиктограмма грозы ползла через весь Персидский залив.

Марк был там. Он сидел боком, закинув руку на спинку стула, и рассказывал что-то курсантам — те ржали в голос, один чуть не подавился лепёшкой. Мой муж. Инструктор, звезда школы, человек, который умеет сделать так, чтобы любая аудитория любила его больше, чем она собиралась.

Он увидел меня — и лицо у него сделалось именно такое, какое мне всегда нравилось: сначала удивление, потом радость, потом эта его кривая ухмылка только для меня.

«Эскадрилья, — сказал он громко, вставая, — молчите. Прибыл командир самого громкого рейса дня».

Курсанты обернулись. Кто-то зааплодировал. Я прошла через столовую, чувствуя на себе взгляды — добрые, завистливые, безразличные, — и он обнял меня, пахнущий гелем для волос и кофе из автомата.

«Ну рассказывай, гроза, — сказал он мне в макушку. — Слышал, метеослужба вас внесла в список стихийных бедствий».

«Марк», — сказала я.

И по тому, как я это сказала, он отстранился и посмотрел мне в лицо. Десять лет вместе — он знает мои интонации. Он испугался на секунду — вот здесь, между бровей, дёрнулась кожа, — а потом взял меня за плечи:

«Что? Говори».

«Тяжёлый, — сказала я. — Меня утвердили. Командиром на широкий. Подпись завтра».

Столовая зашумела — курсанты не притворялись, что не слушают. Кто-то свистнул. Марк секунду смотрел на меня, и я ждала — не знаю, чего именно ждала. Радости за меня, наверное. Той самой, чистой, без примеси. У нас всегда чуть-чуть состязались: его инструкторский оклад против моих чартерных часов, его аудитория против моей кабины. Но сегодня я была выше соревнования. Сегодня я просто хотела, чтобы он обнял меня и сказал: я всегда знал.

Он обнял. Крепко, долго, уткнувшись носом мне в волос.

«Я всегда знал», — сказал он.

И вот тут я, стоя в его руках, посмотрела поверх его плеча через столовую — просто машинально, привычкой человека, который в кабине всегда сканирует небо по кругу, — и увидела Леру.

Она стояла в дверях, в лётной рубашке, расстёгнутой сверху на две пуговицы, прижимала к себе пакет с яблоками и смотрела на нас так, как не смотрят на подругу, обнимающую её мужа.

Она смотрела, как смотрят на то, что принадлежит ей.

Позже, на кухне, разогревая ужин, я поймаю себя на этой картинке и буду вертеть её, как взлётный разбор: секунда взгляда, угол губ, пальцы на пакете. Тогда, сегодня, я просто решила — показалось. Устала. Четыре часа грозы.

«Чудесная, — Марк взял моё лицо в ладони. — Поедим дома. Я приготовлю. У меня есть повод праздновать».

«Какой?»

«Узнаешь, — он подмигнул. — Заедем за вином».

Я тогда ещё не знала, что «повод» — это не про моё повышение. Что повод уже два месяца живёт у нас в гостях в лице лучшей подруги, которая «погостит, пока снимают ей квартиру у школы». Что самое громкое крушение в моей жизни произошло сегодня на земле, в столовой с запахом куркумы, и я всего лишь взлетала к нему.

Я вышла из столовой, и Саид помахал мне тряпкой вслед. Вечер был тёплый, небо над Бахрейном стало фиолетовым, и я подумала: как хорошо, что иногда жизнь поднимается именно тогда, когда тебе кажется, что выше уже некуда.

Глава 2. Живот под курткой Леры

Домой мы поехали не сразу — Марк заехал за «поводом» в цветочный на перекрёстке, купил мне пионов, каких в Бахрейне днём с огнём, и сказал продавщице: «Моей чемпионке». Я сидела в машине и нюхала пионы, и была счастлива той глупой, цельной, дурной счастливостью, которую выдают раз в жизни, на пробу.

«Повод — пионы?» — спросила я.

«Повод — завтра узнаешь», — он бросил взгляд в зеркало.

«Марк. У тебя лицо заговорщика. Ты опять записался на курсы?»

«Хуже, — он рассмеялся. — Гораздо хуже».

Дома он сделал всё как всегда: приготовил пасту, которую умеет только он, поставил свечи — не романтические, а те, от которых у него почему-то умирает вытяжка, — и весь вечер был на подъёме, звонкий, любящий. Я смотрела на него через стол и думала: десять лет, а у меня до сих пор от него мурашки. Кому-то повезло с сердцем, мне повезло дважды — с небом и с ним.

Разбудил меня телефон в шесть утра. Сообщение от Леры: «Завтра в семь — все наши в столовой. Приходи обеими. У меня новость, хочу сказать при своих».

При своих. Это она про нас так говорила — про наш треугольник, который дружил с училища. Я написала: «Сердечко. Приду» — и отправила красный смайлик-сердце, потому что смайлики она любила больше слов.

Марк в эту ночь не спал. Я слышала — он ворочался, вставал, стоял у окна. Я спросила в темноте: «Что с тобой?» — и он ответил: «Зуб ноет». У Марка за десять лет ни разу не ныли зубы.

Столовая в семь утра была полная. Утренний сменный экипаж — чай, лепёшки, гул голосов, телевизор с таблицей вылетов. Лера стояла у раздачи, держа поднос, и была какой-то особенно сегодня нарядной: белая блузка, волосы распущены, хотя в столовой на смене положено убирать. Марк стоял у окна с чашкой и смотрел в перрон.

Я подошла, чмокнула её в щёку. Кожа у неё пахла другим кремом — не тем, которым мы когда-то вдвоём выбирали в дьюти-фри.

«Ну, говори, — я взяла чай. — Напугала меня своим "при своих"».

Лера набрала воздуха. Потом ещё раз. Я вспомнила потом, как она это делала — как перед прыжком в воду, два вдоха, — и как я тогда, за столом, ни о чём не подумала.

«Я беременна», — сказала она.

Столовая не стихла — она притихла волнами, как стихает салон, когда командир берёт микрофон. Ближайшие столы обернулись. Кто-то отложил вилку.

«Лерка! — я заулыбалась, ещё не понимая. — Ты? А он кто? Почему молчала?»

Она смотрела на меня, и глаза у неё были большие, блестящие, — я потом, в разборе, пойму, что это были глаза не счастья. Это были глаза человека, который зашёл на посадку без разрешения.

«Это ребёнок Марка, — сказала она. — Скажи ей, Марк».

И вот здесь мир повернулся.

Я слышала, как в моём ухе что-то звякнуло — тонко, стеклянно, будто лопнула маленькая перегородка. Столовая продолжала жить: кто-то звякал ложкой по тарелке, телевизор бормотал таблицу, кофемашина молола зёрна. А у нас с Лерой, у раздачи, наступила тишина размером с аэродром.

«Марк», — сказала я.

Он повернулся от окна. Он не был удивлён — вот что я увидела первым. Лицо у него было не лицо человека, которого только что застукали. Это было лицо человека, у которого болит живот от ожидания удара, который он сам назначил себе на семь утра.

«Ник, — сказал он. — Дай мне... дай сначала».

«Скажи ей, — повторила Лера тихо. — Ты обещал. Мы договаривались после её рейса. Она села — я сказала».

Он молчал. Он смотрел в пол — в клетчатую серую плитку столовой, между нами, — и молчал так долго, что я успела прожить в этой тишине целую жизнь. Год назад. Три года назад. Все его «задержался на разборе». Все её «я посижу у вас, пока не снимут квартиру, вы же не выгоните». Все выходные, когда она «болела» и он «ездил за лекарствами». Всё сложилось с щелчком, как чек-лист, — один пункт за другим, и в конце страницы стояло: подтверждено.

«Десять лет, — сказала я. Марку. Вслух. — Десять лет, Марк».

«Ник, — он поднял наконец голову, и глаза у него были мокрые, — я хотел сказать. Я правда хотел сказать по-человечески, не так...»

«Не так — как? — я услышала свой голос и удивилась: он был ровный, командирский, тот самый, которым я говорю в грозу. — Как надо сообщать жене, что муж беременен от её второй руки? Есть регламент? Я не в курсе, у нас в документах этого нет».

Кто-то за дальним столом не выдержал — заскрипел стулом и встал, унося поднос. За ним второй. Столовая расходилась, не расходясь: все делали вид, что уходят случайно, и все оставались.

Лера вдруг села на пластиковый стул у раздачи, как кукла, у которой перерезали нитки, и закрыла лицо руками.

«Ника, прости, — она говорила в ладони, голос дрожал безупречно, я потом буду узнавать эту дрожь на каждом развороте моей жизни. — Прости. Мы не хотели. Это как-то... само. Я не спала ночами. Я так тебя люблю».

«Само, — повторила я. — Да. Так всегда и бывает: сами собой подделываются поездки, сами собой снимаются комнаты, сами собой...» — я осеклась, потому что дальше по этому списку можно было идти до вечера.

Я посмотрела на Марка в последний раз — ждала, хоть в этот момент, хоть сейчас, — он шагнул ко мне, протянул руку:

«Пойдём отсюда. Домой. Поговорим».

«Домой, — повторила я. — Хорошее слово. Долетишь туда без меня».

И я пошла через столовую — ровно, мимо столов, мимо молчащих курсантов, мимо распахнутого рта инструктора Джамаля, — и спина у меня была прямая, как перед комиссией по лётным происшествиям. Потому что если уж разваливаться, то не при всех. Не при своей эскадрилье.

У выхода я обернулась. Напоследок. Не знаю зачем — наверно, инстинкт командира: ещё раз окинуть взглядом воздушное пространство, где только что произошло крушение.

Марк стоял посреди столовой, опустив руки. Лера сидела у раздачи, и одна её рука — я увидела это только сейчас, белая, тонкая, — лежала на животе, под расстёгнутой курткой. Живота ещё не было видно. Но она уже держала его напоказ, как удостоверение.

И по проходу между столами, расталкивая подносы, ко мне бежал Саид — бортехник, у которого, оказывается, тоже было сердце.

«Вероника Владимировна, — сказал он сдавленно, отирая руки о спецовку. — Я... это... Вы к нам, в ангар. Поешьте. Мы там чайник завели».

Я не заплакала в столовой. Я заплакала в ангаре, за железным ящиком с запчастями, в обнимку с кружкой чая из грязного стакана, пока Саид стоял рядом и молчал, как умеют молчать только большие добрые мужики.

Через стекло ангарных ворот я видела перрон. По нему, маленький, шёл к стоянке Марк — ссутуленный, с опущенной головой. Идти ему было некуда: не домой, потому что дом наш записан не на меня.

Впрочем, об этом я узнаю завтра. Сегодня мне хватало.