Kitobni o'qish: «Кровь Славичей: Голоса утихнут с наказанием»

Глава 1. Все только начинается

***

Великому и благородному дворянину Илье Муромцеву, нашему верному слуге и подданному, благосклонно даём мы сию грамоту на правление губернией Купель.

Силою и милостью государя Петра Великого посланника и прямого потомка великого бога Перуна, даруется тебе, Илья Муромцев, власть и право управлять, и вершить дела в губернии Купель, блюсти интересы государства нашего, и заботиться о благополучии жителей оных мест.

Повелеваем тебе, Илья Муромцев, заботиться о процветании губернии, о справедливости и порядке, о развитии торговли и ремесла, о защите от врагов и недоброжелателей.

И да будет благословен путь твой, Илья Станиславович, и да сопутствует тебе удача в делах государственных, да дарует тебе Боги наши милостивые благородного да вразумлённого небом сына через два месяца.

С почтением и благосклонностью,

12.08.1700

Глава 1

Собирайте сундуки

1722 г.

Сибирь, г. Купель

– Папенька, ну пожалуйста! Молю! Я справлюсь!

– Нечего девке одной там делать! А уж дочери губернатора Купели – подавно!

– Папенька!

Девушке надоело идти позади отца, который не желал к ней ни оборачиваться, ни тем более остановиться послушать. Поэтому, оценив расстояние до пола, Василиса ловко уперлась рукой в деревянные перилла,

запрыгнула на них, пробежав по ним, подобно, изящной лани, ловко приземлилась прямо у подножия лестницы, где стоял губернатор Муромцев.

Мужчина стоял и ждал, когда дочь, посмевшая так нагло преградить ему путь, поднимет свои яркие, словно море в ясный день, голубые глаза. Посмотрит с привычной покорностью, но в то же время, с огоньком, пылающим в глубине её зрачков. Он совсем не успел заметить, как она выросла, а меж тем, его надежды на наследника таяли. Вновь женился, упорно желая заиметь сына, которому сможет передать дела губернии. Знал, что Василиса совсем не слаба, но разве, бабье дело в управление лезть, ей бы жениха толкового подыскать, да свадьбу их отыграть.

Василиса встала на одно колено, склонила голову, но в место привычной оплеухи, получила лишь строгий укор от отца:

– Василиса, ты – из рода Муромцевых. В тебе течет кровь нашего прародителя, однако пойми – негоже барышне, да еще и незамужней, шататься по всей нашей Руси – матушке, да еще и быть на показе у честного народа. Ты же мое сокровище, – его рука легла ей на макушку с копной русых, отдающих небольшим рыжеватым огоньком волос.

– Отец, – Василиса подняла голову и посмотрела в глаза губернатору, – я – Василиса Муромцева. И невинна я, что уродилась в женском теле. Но камень родовой, ведь, признал меня. Боги меня признают. Во мне твоя сила, отец. Твоя! И я не отступлю. Что я, зря училась да экзамены сидела высиживала в Академиях твоих столичных?

– А коли высиживала, должна знать, чем обязана заниматься барышня.

– Да только не написано было в книгах Академии, что должно делать потомку богов.

– Мужчине должно сражаться, Вася, а не барышням, – спокойно ответил Муромцев, помогая дочери встать с колена, уже обходя и спеша выйти наружу. – Извини, но мне должно ехать.

– Прошу, возьмите меня. Хотя бы, в качестве визита в Петроград, – чуть ли не взмолилась Василиса. – Прошу вас…

– Дома сидеть, сказано! А коли слушаться не будешь, – рука Муромцева легла на висевшую на поясе плеть с янтарным камнем в рукоятке. – Ты знаешь, как жгёт спинку от розг, верно же?

На это Василиса лишь злобно нахмурилась, цокнула языком и, спустившись на крыльцо, выбежала из дома, умчавшись в конюшню. И там, не обращая внимания на конюха, снявшего тут же шапку при виде барыни, вскочила в оседланного для нее жеребца – и со всей силы стеганула его хлыстом по крупу.

Жеребец заржал, после чего тут же сорвался из своего уютного стойла, рванул к выходу, унося Василису сквозь всю Купель к горам. Пронося через гомон толпы, озирающейся на спешащую барыню. Стражники открыли ворота не спрашивая, прекрасно зная норов Муромцевой. Между собой же, сговорились, что никто не проезжал и никого они не видели.

Василиса не долго гнала коня: через пару вёрст, когда жеребец достаточно далеко ее завез в горы, она остановила его, пустив рысью, а вскоре и вовсе – заставила его подойти к ручью, а сама, спешившись, отпустила животное попить воды.

С возвышенности был отлично виден весь пейзаж и ландшафт Купели, что как будто дрейфовал на водной глади, выступая горбом среди реки, берущей своё начала глубоко в горах. Этот город на краю Сибири был отдан ее отцу в дар самим Петром Великим после пятилетней кровавой бойни за весь Урал с его превосходительством, князем Варфоломеем Кощеевым. Василиса, каждый раз смотря на испещренные выжженными швами поля и луга, вспомнила последний год войны: повсюду крики, кровь, плач младенцев и стоны девушек. А с Сибири все шла и шла армада князя Кощеева – темного мага, который, возомнил себя потомком древнего божественного рода.

Чернобог – вот как кликали того, кто смог пролить море крови, затопить багряным горы Зауралья, а затем, построить там свои владения на чужих костях. Североград…

С горы его было видно по густым тёмным облакам, в которых каждый день гремели грозы и сверкали молнии. В той стороне всегда шел снег, никогда не было лета, вершины заточены в вечном плену белого пушистого покрывала. И, по слухам, весь периметр границы Сибири патрулировали служащие лично Чернобогу оборотни с вурдалаками. Нападающие на любого заблудшего путника, сбившегося с пути.

Василиса смотрела с пригорка на простирающийся массив гор и тучи вдалеке, и почему – то, ощущала некоторое спокойствие, навеваемое этими недвижимыми каменными стражами, где каждая расщелина выглядела шрамом или рисовала образ строгого лица. Огромные глыбы висели над пропастью, будто вот-вот обрушатся, но совсем не спешили это делать, продолжая гордо возвышаться над живущими. Яркий зелёный стан непролазной тайги, начинался уже здесь, хотя по слухам, не шёл ни в какое сравнение с бескрайними просторами, открывающимися если осмелиться подобраться к границе Кощеевых владений. О договоре Петра Великого и Чернобога было известно всем, а вот то, о чем попросил в свое время Великий Государь ее отца – увы, знали лишь избранные лица.

Жеребец внезапно поднял голову, всхрапнул, посмотрев в сторону черных туч над горами вдали, как заслышав зов оттуда. Василиса, ощутив холодок, прошедшийся по спине, выдохнула, придумала новых убеждений в пользу своего пребывания в поездке с отцом, а после, вновь оседлала коня – и погнала его к Купели.

До города она добралась почти к полудню, отчего, решила сразу не бежать в усадьбу, а прогуляться. Тем более, что в городке к выходным, вновь, организовалась ярмарка со скоморохами и бродячими артистами. Караван, как раз, направлялся в государства Чернобога с дарами и оружием в обмен на драгоценные камни из гор князей Кощеевых.

Торговые ряды выстроились, прямо, на главной улице города, отчего пришлось притормозить жеребца до тихого шага и управлять им так, дабы не задавить пробегающих с петушками детишек, перебегающих из одной подворотни в другую попрошаек и беспризорников, а также скачущих вокруг скоморохов.

Но внезапно, ее взгляд упал на незнакомца, поглощённого разговором с человеком, ведущим караван.

Из всей толпы его было тяжело не заметить. Чёрные волосы, отливающие на солнце темно – синим, насыщенными зелёного цвета глазами, поблёскивающими в лучах мягкого солнца, высокий лоб с бледной, почти белой кожей, прямым длинным носом и тонкой линией губ. Его руки в кожаных перчатках, плавно прилегающих к коже, создавали иллюзию единства с чешуйчатой кольчугой, доходившей не до колен, как обычные, а ниспадающая чуть ниже линии бедер. Вместо эполетов на плечах красовались защитные латы в форме заостренных конусов, чем – то напоминающие когти зверя, а венчал образ черный меховой плащ с богатым соболиным мехом на вороте.

Василиса притормозила жеребца, засмотревшись на чужака – она точно знала, что сей князь нездешний, так как, почти всех жителей Купели Василиса знала в лицо. Заглядевшись на невиданный раньше колорит внешности юноши, она сама не заметила, как совсем рядом с ней что – то пискнуло, а затем завопило:

– Убили! Убили! Конем своим задавила! Люди добрые! Да где ж такое видано, чтобы девка конем правила! Где видано?!

– Что б тебя! – рявкнула Василиса, притормозив жеребца. – Чего надобно?! Не задавила – и Доле скажи спасибо за то! Пошел вон!

– А ну, стягивай девку! Ишь, как учудила разговаривать! Небось, купеческая чья–сь!

И тут, Василиса почувствовала, как её, за лодыжку схватила грязная рука попрошайки, но ударить несчастного одноглазого она не решилась.

Взглянув на кричащего, которого до этого девушка не смогла увидеть, она вздрогнула: весь в язвах, лохмотьях, лица не видно за опухлостью, какая бывала лишь у тех, кто любил приложиться хорошо к бутылке.

С другой стороны, вторая попрошайка, уже явно какая – то женщина, начала тянуть сбрую коня. И тут уже, Василисе пришлось схватиться за клинок, до этого висевший в ножнах на поясе, оголить лезвие на глазах всего честного люда вокруг. Гладкая наточенная сталь сверкнула на солнце, попрошайки на миг отпрянули, а по площади прокатился общий вздох страха.

Одноглазый ринулся вновь к жеребцу, но путь ему преградило остриё меча. А после, на пути возник черный конь с белоснежной гривой и серебряной уздечкой на морде. Всадник молча прочертил клином дугу на земле перед напавшими и заявил:

– Хоть один переступит черту – пожалеет.

– А ты еще кто таков?!

– Да маг он треклятый! Что, не видишь?!

И в следующую секунду острый конец клинка уперся в кадык крикнувшему. Незнакомец обернулся к Василисе и, кивнув ей в сторону усадьбы Муромцевых, проговорил:

– Беги к своему губернатору, девочка.

– А вы? – уточнила Василиса.

– А я преподам урок этим… людишкам.

И в следующую секунду Василиса увидела, как жеребец, встав на дыбы, отогнал оставшихся зевак. Незнакомец, спрыгнув на землю, упал на одно колено и прикоснулся пальцами к земле.

В этот миг площадь содрогнулась. Голубое чистое небо заполонили появившиеся из ниоткуда тучи, а попрошаек, которые, только что, были готовы отобрать коня, схватили вырвавшиеся из – под земли черные корни. Над площадью пронесся душераздирающий визг перепуганных очевидцев действа. Василиса, устремив взгляд наверх, увидела сверкнувшую черную молнию, которая, впоследствии упала в самый центр площади, опалила землю, подняв ударом комья грязи и раскидав их в

разные стороны.

– Молите о пощаде, – приказал незнакомец, смотря на бьющихся в хватке черных корней попрошаек. – Или же…

Его рука уже поднялась, а вокруг запястья овилась петля густого тумана чёрного цвета. Выпростав вперед руку, Василиса смогла заменить клинок на свою янтарную плеть – и, преградив незнакомцу обзор на корни, пустила хлыст в дело.

Янтарь разрезал темную магию, а попрошайки, с перекошенными от страха лицами, рухнули обратно в мокрую после дождя землю. Придержав коня, чтобы, тот не встал на дыбы и пристроив плеть на место, Василиса посмотрела в лицо незнакомцу и строго сказала:

– За помощь спасибо, но губерния это моя. И мне решать, как судить.

– Тебе? – незнакомец опустил руку, и тучи тут же исчезли, позволив солнцу ослепить оставшихся около площади людей. – Не слишком ли ты мала для такого? Хоть Академию кончила?

– Разумеется. Я дошла до Высших курсов!

– А потом что? Исключили? – молодой человек запрыгнул в седло и, поравнявшись с Василисой, внезапно вздернул ей нос. – Деточка, помалкивай лучше. Сила в тебе, вижу, хорошая, да только пользовать ее надо тоже – с толком. Честь имею.

– Ну вы и нахал, конечно.

– Зато, попрошайки, для меня - не угроза.

– Да, но напомню: о помощи я не просила, это был - ваш личный порыв, сударь. А вот стремления назваться, я так и не увидела…

- Моё имя вам ничего не даст. Тем более, что Купель я собираюсь покинуть, как можно скорее. Папеньке вашему передавайте наиприятнейшие пожелания, когда соберётесь объяснять ему произошедшее.

Незнакомец не стал далее слушать уже было открывшую рот для ответной реплики Василису, а лишь, одарил её ехидной ухмылкой, да сверкнул своими зелёными, как молодая трава, глазами, пришпорил коня, и направился в сторону городских ворот.

Его черный жеребец вздмывал комья земли, всхрап того, был похож на тяжелое дыхание какого – то грозного быка, который приготовился напасть. Копыта сверкали серебристыми подковами, что не могло не изумить Василису, с трудом удержавшую своего коня от попытки встать от страха на дыбы.

Когда за незнакомцем удалилось и эхо ржания его жеребца, и цокот копыт, и шелест колышущегося на ветру черного плаща, Василиса вновь начала слышала шёпот, вздохи, а потом увидела, с каким страхом в тень отползли попрошайки. В груди бешено заколотилось сердце. Оосознание случившегося пришло позднее. В голове пульсировала лишь одна мысль: как она, и правда, объяснит произошедшее отцу?

Не желая более привлекать лишнего внимания, Василиса дернула поводья, направив жеребца к дому.

Губернатор Муромцев уже ждал ее. Весь красный от злости, со скрещёнными могучими руками, в одной из которых Илья держал плеть и

дожидался, чтобы лично увидеть виновника поднявшегося переполоха. Вокруг крыльца собрались не только домоуправы, но и почти все служанки, которые, прикрывали обеспокоенные лица платками, прижатыми ко ртам.

Въехал во двор и спешившись, Василиса поймала на себе злобный взгляд голубых глаз Муромцева, а после увидела, как рука с плетью опустилась, однако пальцы сжались крепче на рукоятке.

Коня тут же увели конюхи, а вот, Василису никто не спешил прятать от гнева отца.

– Папенька…

– Молчать!

Василиса встала как вкопанная, смотря на отца виноватым взглядом. Муромцев сжал руку на янтарной плети, но завороженные взгляды прохожих, ожидающие взоры слуг, а также испуганные няньки, собравшиеся, чтобы вымолить у губернатора прощение за свое дитятко, заставили Илью Станиславовича обождать с вынесением приговора.

- На площади всё улеглось?

Василиса кивнула, не решаясь вымолвить ни одного слова. Преклонив колено, смотря в мокрую после дождя землю, девушка еле сдерживалась, чтобы не расплакаться, так как, нервы сдали окончательно. Ее былая спесь, которая хлестала фонтаном еще час назад на горе, испарилась. Или, скорее, лопнула, как мыльный пузырь…

- Тогда домой, – Муромцев спустился к дочери и, подняв ее с колена, заставил пойти к лестнице, – поговорим там.

Василису провели из сеней в ее покои, быстро переодели в домашнее голубое платье с белыми рукавами и синими узорами у подола юбки, заплели волосы в две аккуратные косы, после чего вновь вывели к отцу.

Муромцев молча указал плеткой на массивную дверь своего кабинета, Василиса, вжав голову в плечи, направилась туда. Нянюшки попытались замолвить слово, но один суровый взгляд Ильи Станиславовича смог заткнуть сразу трех женщин.

Муромцев зашел за дочерью в свой кабинет, закрыл дверь, хлопнув ею так, что Василисе показалось, что за ее спиной обрушилась стена. А задвинувшаяся щеколда обозначила Василисе ее положение: ты в клетке, дорогуша, защищайся.

-А теперь, рассказывай, – сурово сказал Муромцев, садясь за стол и отодвигая в сторону свитки и бумаги, принесенные на подпись. – Намеренно мне тут дел решила добавить, чтобы я всё-таки отправил тебя в Петроград?

– О чем вы, папенька?..

– О том самом, – пока спокойно, но натянуто, ответил Муромцев. – Решила, значится, раз не уговорить по – доброму, так ты пойдешь по – хитрому. Думала, раз наворотишь дел, сорвав мне важную торговую кампанию с западниками, так, я тебя и отошлю подальше на север?

– Что вы… нет… это… случайно вышло…

– Ты же знала, как для меня была важна данная ярмарка, – заметил отец, – ты знала, как долго я к ней готовился! Это был такой шанс продемонстрировать западным гонцам наше радушие, наши нравы… А ты что?!

Он стукнул кулаком по столу, да так, что и пепельница, и бокал с вином, и чернильница поменялись в полете местами, вернулись на стол в иные локации столешницы.

Василиса сильнее вжала голову в плечи. Сказать ей было нечего, кроме одного:

– Не имела в мыслях, папенька, портить ваши взаимоотношения с гонцами заморскими. Единственное, чем виновна, так это грубостью к нашим горожанам. Но, они сами напросились, – она подняла глаза на отца, – они полезли ко мне и к… вашему подарку… к жеребцу… А тот человек, что вступился, оказался магом из Северограда.

– Магом? Из Северограда?! – завопил Муромцев. – Бог ты мой! Кто из них?!

– Из «них»? – не поняла Василиса.

– Давеча письмецо получил, – вдруг сказал Илья Станиславович, – в нем князь Кощеев, именуемый в Северограде Чернобогом, известил меня о проезде своего среднего сына, Константина, через Купель. Дескать, по важным государственным вопросам едет в Петроград.

– Неужто… это был…

– То, что мне донесли, и ту магию, что я узрел, когда черные корни взметнулись над моей губернией, не оставляет сомнений - это была черная магия рода Кощеевых.

Василиса опешила от этих слов. О Кощеевых ходили разные слухи, и их внешность всегда описывали как суровую, на вид отталкивающую, мол, и вурдалак рядом с ними, писаный красавец, она бы никогда не приняла того князя за кого-то из их семейства. Да и его сила, хоть оглушала своей мощью, всё же, не причиняла особого вреда, как, то было описано и в легендах, и в былинах народа, и в старых сказках.

Но Василиса, не могла поверить, что тот незнакомец с притягательными зелеными омутами вместо обычных глаз, с иссиня - черными волосами ниже плеч и бледной чистой кожей - есть сын самого

страшного князя Сибири.Слишком уж он был… обычным. Похожим на человека…

Глубоко вдохнув, Василиса подняла голову, готовая отвечать и убеждать.

– Папенька, признаю: потеряла бдительность, попрошайки, не признав меня, совсем страх потеряли. Тот, кого вы именовали Кощеевым, вступился по своему уразумению. Когда я поняла, что он может сотворить, тут же остановила, как вы и завещали мне: «всегда храни верность народу и защищай его».

– Ах ты, плутовка, – более игриво, чем с язвинкой, протянул Муромцев. – Вся в мать свою. Только, сила моя тебе досталась, дочурка. А посему… Собирайся, сегодня же отправишься в Петроград.

Василиса с удивлением посмотрела на отца, зато, он молча взял в руки перо, черканул пару строк на листке бумаги, подсушил порошком и передал рекомендацию Василисе.

Девушка взяла письмо, быстро пробежалась по тексту взглядом, а потом с недоверием взглянула на папеньку. Они долго смотрели друг на друга, ожидая кто первым сдастся. Поражение, всё же, принял Илья. Гнев отступил, отрезвляя голову: не мог губернатор долго злиться и ругаться с единственной дочкой, наследницей всей губернии и выпускницей Академии при московском полку.

Раскидистой походкой, не спеша, Муромцев подошёл, убирая выбившуюся прядь Василисы за ухо, пока та не отводила от него взгляд.

– Вы… Вы не шутите, папенька?

– Какие же тут шутки? Слышала же утром: в Петрограде девушка утопилась. Казалось бы, дело обычное. Ан нет: дочурка – то, как ты у меня, чиновничья, надобно ехать разбираться. А мне, тут и без этого хватает дел, – он кивнул на окно.

Василиса мельком взглянула на улицу сквозь чистые стекла стрельчатого окна и увидела, как за крышами домов появился тонкий столб с колесом, на коем повесили несколько пар новых сапожек. Вдали заиграла приглушенная музыка, запели девушки, а также завизжали дети, поддерживающие тех, кто полез за сапожками для своих дам.

– Я растил тебя, как будущего боевого мага на страже его величества, Петра Алексеевича, – заметил Муромцев, гладя дочь по щеке. – Но не думал, что ты так быстро вырастешь, Вася… не верил… не ждал…

– Папенька, вы что?

– Да, посылаю тебя в Петроград от своего имени. – строго сказал отец, – Да только попомни: где кончается отчий дом – начинается жизнь. Она

тяжелая, опасная и полная подлецов, но в то же время интересная, яркая и самая то, что нужно тебе.

– Неужели вы отпускаете меня? Папенька! А вы?

– А мне порядок надобно наводить после тебя.

Он глубоко вдохнул, после чего продолжил:

– Говорить будешь от моего имени. Нечего тебе тут прозябать. Вон, вред один только! – пахнул он рукой в сторону площади. – Только вышла за порог, а уже успела и гонцов мне распугать, и с Кощеевыми связаться.

– Благодарю вас, – Василиса опустилась вновь на колено и, припав губами к перстню на правой руке Ильи Станиславовича, приложилась к тыльной стороне ладони отца лбом. – Вы будете мной гордиться.

– Не сомневаюсь, - Муромцев поднял дочь за локоть с колена и, поцеловав в лоб, благословил на дорогу. – Да сберегут тебя Боги, ибо путь тебе предстоит тяжелый. Город северный, метели так покрепче наших, а люди – покруче наших разбойников. Держи ухо востро.

Василиса лишь кивнула, свернув письмо четыре раза. После чего, получив от отца несколько купюр в дорогу, мешочек с золотыми и серебряными монетами, отправилась в свою опочивальню. И там, не раскрыв ни своей радости няням, ни посвятив их в курс дела, лишь громко крикнула служанкам:

– Собирайте сундуки! Еду в Петроград!

Глава 2. Коридоры Канцелярии

Вопреки ожиданиям Василисы, что ей придется гнать своего жеребца до самого Петрограда и изредка останавливаться в придорожных трактирах, губернатор распорядился отдать дочери для путешествия одну из своих карет.

Выточенная из дуба, покрытая киноварью и отполированная лаком до блеска, любимица губернатора стояла во дворе, запряженная двойкой вороных. На сбруях сверкали в свете утреннего солнца позолоченные гербы двуглавого орла, а на спину обоим коням водрузили красные теплые попоны.

Крепостные мужики быстро сложили единственный сундук с вещами, которые Василисе собрали няньки и служанки, после чего она, уже собираясь вскочить на ступеньку, чтобы прыгнуть внутрь кареты, оглянулась.

Отец стоял на крыльце, скрестив руки на груди и смотрел со строгостью на дочь. Хоть он и сам в свое время пристроил Василису в Академию при московском полку, дабы она обучилась всем приемам боя и отточила свои навыки магии, все – таки ему было непривычно видеть дочь в синем мундире, с погонами лейтенанта, а также этими желтыми эполетами с вышивкой в форме золотого орла.

– Папенька?

– Узнаю, что шляешься по кабакам – сто плетей всыплю тут, – пригрозил губернатор, дабы не пустить слезу, застывшую у него на ресницах.

– Да что вы, папенька, – смутилась Василиса, невольно положив руку на свой меч.

Это был давешний подарок отца, когда она, отчасти с его протекцией, но в основном по своим навыкам сумела набрать баллы и вступить в ряды солдат. Хоть девушки из знатных семейств нередко шли на военную службу, единицы доживали или добирались до конца обучения: одни гибли на практике, вторые решались уйти добровольно – и тут уж кого куда повела лихая, – а некоторые и вовсе: соблазняли высших солдат или уже бывалых вояк, чтобы поскорее выйти замуж – и забыть обо всех трудностях.

Василисе также пророчили подобные пути. И Муромцев не раз интересовался у дочери, когда та прибывала из Москвы в Купель на каникулы или праздники, не присмотрела ли девица себе какого знатного купчика иль же доброго солдата.

Василиса помнила, как смеялась отцу в лицо. Но за этой улыбкой она прятала не желание отыграться за шутки губернатора, а как раз наоборот – скрыть свое истинное лицо.

Три шрама, оставленные курсантом со старшего курса, были хорошим напоминанием Василисе о безопасности, а также о том, что всегда необходимо держать язык за зубами, когда это касается ее лично.

Свое она отстояла тогда, но только цена оказалась настолько высока, что Муромцеву пришлось давать большие деньги, чтобы Василису не забрали в крепость и не довели до суда. Выиграла же на дуэли она не у кого – нибудь, а у самого сына командира московской части.

Ну и параллельно оставила ему на всю жизнь память о себе в виде шрама на половину лица…

– В путь! – крикнул Муромцев, сойдя с лестницы и закрыв за дочерью дверь кареты.

Василиса упала на сиденье, когда жеребцы тронулись – и вытащили карету на оживленную улицу Купели. Дом губернатора стоял одновременно и на отшибе, отделяясь своим белокаменным строением над всем городом, как дворец короля над трущобами рабов, однако в то же время позади особняка Муромцевых покоился непроходимый лес, дорогу через который знали немногие из самой семьи, а также самые приближенные к самому Илье Станиславовичу.

Центральная же улица была посыпана лучшей галькой и чистейшим песком, и сколько бы дождей ни шло, княжна Муромцева могла очистить любую материю от грязи. Оттого ее еще называли местной «Матушкой», однако самой княгине Анастасии Муромцевой сие не нравилось. А делала она это лишь для собственного удобства.

Василиса не раз видела, как матери не нравилась грязь после дождя или весенняя слякоть Сибири, а потому ей было проще все расчистить, чем постоянно стирать свои платья и роскошные меховые накидки в пол.

Выглянув в окошко на самом выезде, когда конюх выдавал страже необходимые бумаги чисто для формальности, Василиса вытащила из внутреннего кармана камзола несколько запечатанных отцом писем к неким Троекуровым, Шестяковым и Стрелецкому. Странно, но все они были скреплены печатью черного цвета, что выражало «особую секретность», в отличие от рекомендаций, которые Муромцев написал дочери для почти десятерых полковых командиров Петрограда, а также для того самого Троекурова.

Василиса убрала письма с секретом, после чего еще раз проверила свои рекомендации, свернула их в трубочку и скрепила лентой. Завершив с посланиями, стянула с головы треуголку, и положив рядом с собой, распустила затянутую ленту в волосах сзади, распуская стянутые служанками для долгой дороги в пучок волосы.

Карета подпрыгивала на дорожных кочках и ухабах, за окном мелькали то густые леса, то бескрайние поля, то редкие лесные пейзажи с озерами в центре. В городах конюх почти не останавливался, а делал передышку лошадям лишь тогда, когда видел у них белый пот на крупах. Да и Василиса была не против время от времени выйти на свежий воздух, дабы проветриться.

Выехав за пределы Сибири, оказавшись уже вблизи Москвы, Василиса сразу почувствовала суматоху.

На каждом полустанке, где брали продовольствие и кормили лошадей, Василиса замечала все больше и больше народу, как только кончились горы и леса, а начались относительные равнины, крутые серпантины и относительное тепло, которое в сентябре еще было доступно жителям центрального округа страны.

Василисе даже стало жарко, отчего пришлось скинуть теплый кафтан и оставить его в карете вместе с треуголкой, оставшись в одном синем камзоле, черных брюках и высоких сапожках, которые доходили ей чуть ли не до колен. Но даже это Василиса не считала минусом: такая обувь позволяла ей в Сибири и в снегу не утонуть, и осенью защититься от попадания воды в обувь. Плюсом ко всему было нежелание, и нелюбовь девушки сушить белоснежные чулки, которые теперь были обязаны носить все солдаты по уставу.

– И снова, мы с вами встретились…

Василиса чуть не подпрыгнула на месте, когда услышала знакомый голос прямо за спиной.

Обернувшись и положив руку на оружие, она столкнулась с тем самым незнакомцем, который навел шороху в Купели.

Только теперь он был одет куда более сдержанно и спокойнее, под стать столице: в кафтан изумрудного цвета, белую рубаху – апаш с волнистым воротником и брошью на нем, в центре коей поблёскивал на солнце тёмный камень, переливами создавая иллюзию, мол в нём заплетаются клубы дыма. Спускаясь ниже, в глаза бросались строгие приталенные брюки, какие шили лишь где – то на Западе только по индивидуальному заказу.

Неужто Кощеевы настолько обогатились, что могли себе позволить заграничные платья?

Но добила Василису долгополая черная шляпа, которая была совсем не под стать такому воину, как Константин Кощеев. Во всем гражданском он был больше похож на какого – то заграничного посла, а не на княжеского сына одного из могущественных захватчиков Сибири.

Да и внешность его немного изменилась.

Если при первой встрече волосы молодого человека были распущены и даже колыхались на ветру, словно сгусток тьмы, то сейчас идеально гладкие и ровные иссиня – черные, кои он и убрал назад, скрепив их белой лентой, а боковые локоны приклеил воском, сверкавшим на солнце прозрачной пленкой.

– Неужто такой страшный? – он улыбнулся, но Василисе его улыбка показалась оскалом хищника, готового кинуться на свою жертву. – Бросьте, ваша светлость, все – таки мы равны. И ровно как вы, я стремлюсь в Петроград по поручения моего отца.

– Вы тоже? – вырвалось у Василисы, но она тут же осеклась.

– Тоже что? – уточнил ехидно Кощеев. – Да будет вам известно, что я являюсь таким же хранителем и наследником силы камня моего града. А помимо этого – я отслужил, как и вы, при московском полку, у генерала Демидова, сыночка которого вы так удачно отделали год назад.

– Откуда вы… то есть… как?.. Вы что, правда умеете читать мысли?! – испугалась Василиса.

– Больно нужны мне ваши мысли, – фыркнул Кощеев, – у вас на лице все написано. А, впрочем, предлагаю, присесть. Я знаю одно прекрасное местечко. Всегда там беру…

– Не буду я с вами пить! – крикнула вдруг Василиса, сделав шаг назад. – Пусть вы и такой же князь, а водить с вами дружбы я не намерена.

Несколько секунд Кощеев смотрел на нее с непониманием, а потом вдруг расхохотался.

И Василиса поймала себя на мысли, что смех у Североградского князя был относительно мягким, а не шипящим, как его описывали те, кто хоть раз был в доме Кощеевых. «Их голоса ласковы и ясны, однако их смех страшнее шипения гадин» – вот так описывали их все, кто побывал в доме Муромцевых после Северограда.

Брехали, видимо… Иначе Василиса не могла объяснить, как голос у князя не дрогнул, и он не сорвался на змеиное шипение.

– Боги, помогите мне, – успокоившись, протянул он. – Василиса Ильинична, вы прямо убиваете мою самооценку своей предвзятостью к этим глупым слухам. Право слово, о чем вы там подумали?

– Ни о чем. Прощайте.

– Да погодите ж…

Но Василиса уже забралась в свою карету – и стала ждать конюха, который расплачивался со станционным смотрителем деньгами за корм лошадям, продовольствие до Петрограда «для купеческой дочки», как он сам изъяснился, а также – за починку колеса, сделанного в кратчайшие сроки после неудачного прыжка на кочке.

***

Ворота Петрограда встретили Василису ранним утром, когда карета резко затормозила, а конюх в очередной раз начал доставать бумаги, подтверждающие статус и намерение Муромцевой проникнуть в город на Неве.

Василиса протерла глаза, так как сама не поняла, как под утро отключилась из – за бессонной ночи, а потом резко из ландшафта леса оказалась в суровых стенах Петрограда.

Она выглянула в окно, и почти сразу раскрыла рот удивления.

За пару лет город разросся еще сильнее, построив себе укрепленную серые стены, которые защищали от нападения западников, а также помогали осуществлять пропускной режим. Император Петр делал все, чтобы его строительству нового града на Неве никто и ничто не мешало, а потому, первым делом, он оградился от внешних угроз, которые могли бы разрушить его планы.

Из – за стены выглядывали шпили домов и части черепичных крыш, над которыми своей громадой возвышались тонкие линии мачт вдалеке. Василиса знала, что, проехав центр по Невскому проспекту, мимо Литейного и преодолев Фонтанку через мост, можно оказаться у Зимнего Дворца, а оттуда, с набережной, поглядеть на строящиеся и уже стоявшие на воде корабли.

Новый Император так тяготел к флоту, что сотворил невероятное: приказал строить для России свои корабли. Василиса слышала от отца о некоей системе навигации, которую ввел Петр, а также о новых судах, у которых не нужны несколько гребцов, а достаточно лишь одного «капитана» и руля в его руках, чтобы махина с парусами плыла четко по курсу.

Уже приготовившись отправиться после завтрака на набережную, Василиса случайно обнаружила, как к воротам, пока проверяли ее документы и разрешения от Петра, переданные девушке ее же отцом, подъехала черная карета с позолоченными двуглавыми орлами на дверцах и колесах, а также серебристыми лилиями, на лепестках коих держались фонари для ночной езды.

Кучер на козлах был закован в кольчугу с чешуйками, а его руки и ноги покрывали черные кожаные перчатки с высокими сапогами. Голова же была покрыта куфией, благодаря которой лицо кучера было не видно, зато его зеленые глаза с узкими прожилками Василиса запомнила на всю жизнь.

Как у кобры – это единственное, что пришло на ум Василисе, пока она разглядывала конюха на черной карете.

А потом ее взгляд упал на знакомого жеребца с черным телом и белоснежной гривой.

Ахнув от удивления, Василиса тут же посмотрела на дверцу кареты, желая увидеть в окне того самого Кощеева, но обзор внутреннего убранства и его пассажира закрыли две шелковые красные занавески, из – за которых к стражам высунулась лишь рука в элегантной кожаной перчатке, державшая документы и разрешения на въезд.

Василиса отдала свои бумаги страже – и ровно через десять минут обе кареты въехали в открывшиеся чугунные ворота, двери которых распахнулись перед приехавшими словно пасть каменного монстра, готового проглотить пришедшую к нему добровольно добычу.

Черная карета свернула почти сразу на Литейный, в сторону Южной слободы, и Василиса с удивлением обнаружила, что и ее транспорт был направлен стражей следом. Конюх вел лошадей строго за черной каретой в сопровождении нескольких гвардейцев в красных кафтанах, и Василиса, сжавшись от неприятного ощущения в груди, вдруг увидела знакомый дом.

Черный кирпич, белые окна, позолоченные наличники, а также развевающиеся флаги Петрограда и Российской Империи – все подсказало Василисе, куда их первым делом доставили.

Трехкорпусное здание в стиле барокко, с белокаменными лестницами, а также лежащими на постаментах золотыми львами разрезало своим черным шпилем на медном куполе голубое небо с перьевыми облаками над головой Василисы, но девушка не боялась.

Она уже была и на пороге этого здания, и внутри, и даже стояла на ковре перед главой данного заведения. И сейчас она скорее сдерживала свое эго, чтобы не толкнуть ногой двери Тайной Канцелярии при Петрограде и не плюнуть в лицо генералу Демидову, служившему тут заместителем Тимофея Афанасьевича Аленина.

Карета затормозила так резко, что Василиса, задумавшись, чуть не упала на пол, а после, быстро подобравшись, дождалась, когда ее дверцу откроют – и выпустят девушку на свежий воздух.

Но не успела она сойти на раскаленные камни, которыми была выстлана дорога к Канцелярии, как по оба плеча возникла стража. Поджарые молодцы с тесаками, которыми можно было спокойно перерубить худую девушку, не скрещивали перед ней свои лезвия, но Василиса и так поняла, что лучше не двигаться.

Та же участь постигла и вышедшего из кареты Кощеева.

Только к нему уже было приставлено четверо солдат, но, судя по улыбке на лице князя, на него служивые не произвели впечатления, а скорее – насмешили своей попыткой контролировать то, что для Василисы было понятно, но для обычных людей – до сих пор дико.

В этот момент двери Канцелярии распахнулись – и на пороге показался Аленин собственной персоной. Его уже седые волосы были уложены назад в прическу, на коже слоем лежали белила, которые скрыли морщины, а сухое и длинное тело оказалось облачено в черный костюм с белыми вставками на боках, а также лакированные туфли с золотыми пряжками, каблуки коих цокали по белокаменным ступенькам как чеканивший ритм метроном в музыкальном классе.

Плечи канцелярского главы покрывал черный плащ с серым орлом, а руки скрывались под черными перчатками с вышитыми на них двумя якорями – гербом нового города Петра, ведь сам Император провозгласил, что Петроград станет в будущем морской артерией для международной торговли.

На удивление Василисы, Аленин шел без сопровождения своего заместителя, однако за его черным плащом тянулись шлейфом десяток солдат в синих кителях, с эмблемами различных магических академий, которые они окончили, а также заточенными для боя рапирами.

Аленин остановился на последней ступеньке, не сойдя на камни дороги, после чего взглянул сначала на князя Кощеева, который сразу посуровел. Василиса заметила, что ехидство исчезло с его лица так же быстро, как и искры уверенности из глаз.

– Князь Кощеев, – Аленин протянул руку, и Кощеев, как заговоренный, подошел и, пожав ее, склонил голову. – Рад видеть, что поколение великих магов продолжается в вас. Вашу силу было слышно аж из Сибири.

– Это был порыв вежливости, – Кощеев говорил сухо, без привычной язвы. – Я защитил своего коллегу, мага из Купели.

– Раз вы помогли коллеге, значит, он априори слабее вас. А коли слабее, так…

– Мы не делим на «слабых» и «сильных», – отрезал князь, подняв голову. – Для князей Кощеевых любой, в ком течет кровь славичей, равный.

– И я не смею возражать, – снисходительно заметил Аленин.

После чего повернулся к Василисе.

Стража сразу расступилась, дав возможность девушке подойти, пожать руку и также склонить голову.

Аленин долго молчал, после чего сам отнял руку, осторожно притронулся к треуголке девушки – и снял ее, оголив золотистые волосы, собранные в пучок. Василиса затаила дыхание, однако Аленин молча отдал ей треуголку, жестом приказал выпрямиться и указал рукой на князя Кощеева позади.

Не желая искушать судьбу, она встала рядом с ним и, вернув треуголку на голову, еще раз поклонилась.

– Однако же… наследие – штука сильная. Но разве ж можно так не уважать традиции? Отправить ко мне даже не своего наместника, а какую – то… девку в форме солдата. Это уму непостижимо. Как звать тебя?

– Василиса Ильинична Муромцева, – громко проговорила Василиса, выпрямив спину и опустив руки по швам. – Боевой маг второй категории, выпускница первого московского полка при генерале Демидове. В звании – лейтенант.

Лицо Аленина вытянулось от изумления, и он вновь протянул руку.

Василиса не поняла, что от нее хотят, поэтому замялась, но тут ей на ухо дали ответ:

– Рекомендации.

Василиса сразу залезла рукой в карман и, сделав два шага к главе Канцелярии, отдала бумаги. Аленину долго читать не пришлось. Он пробежался взглядом по фамилии, подписи, а также по трем рекомендациям к полковникам, после чего вернул все Василисе и сказал:

– Верит в тебя твой отец. Что ж, и мне нет смысла не верить. Но учти, – он ткнул в ее грудь пальцем, – Не посмотрю, что женщина. Пороть за дело буду как своих солдат, а награждать, как положено по статусу твоему. Уяснила?

– Так точно, ваша светлость.

– Что ж, – Аленин посмотрел на Кощеева и дал знак следовать за ним во дворец, – предлагаю поговорить внутри. Тем более вы наверняка голодны.

Он развернулся и направился вверх по лестнице, а князь Кощеев, последовав за ним и пройдя мимо Василисы, тихо ей сказал:

– Жить хочешь – молчи. И следуй за мной.

Убранство возведенного специально для Канцелярии здания оказалось не менее роскошным, чем его представляла себе Василиса по рассказам отца, когда тот возвращался из командировок.

Стены темно – зеленого оттенка, испещренные рядами тонки стрельчатых окон, а также бесконечные ряды статуй атлантов, держащих потолки с лепниной и разрисованными от руки таинственными картинка из легенд западников. Василиса слышала, как один скульптор из – за моря прибыл на корабле в Петроград, чтобы лично расписать как покои Императора, так и дворцы его приближенных.

И Василисе это понравилось.

Странные маленькие детишки с крыльями, подобие их ангелов, а также постоянные сюжеты из их Библии, которую заставляли учить в церковной школе, запомнились ей куда лучше и не вызывали того страха и отторжения, что показанные священником фрески с выгравированными чертями и карающими их ангелами.

– Нравится? – уточнил вдруг князь Кощеев, пока они шли по коридору.

– Интересно, – уклончиво парировала Василиса.

Кощеев промолчал, после чего посмотрел в спину Аленину, и Василиса увидела, как его дрогнула, словно хотела сама совершить движение, но разум остановил. Пальцы Кощеева сжались в кулаки, а Василиса почувствовала кисло – сладкий аромат. И тут же насторожилась: неужели князь использует свою силу?

Василиса прислушалась к себе, а также еще раз принюхалась, чтобы уточнить свои догадки. Но аромат стал в несколько раз тише, но исходил по – прежнему от Кощеева. И в ту самую минуту, когда в нос девушке вновь ударило амбре винограда и чего – то сладкого, она увидела, как глаза князя полыхнули ядовито – зеленым огнем.

– Не советую вам играть со мной, князь, – заметил Аленин, не обернувшись. – Ваша сила могущественна, но не безгранична. Поэтому…

Аленин щелкнул пальцами, и Василиса увидела, как Кощеев зажмурился, отвернул на пару секунд голову – и зашипел. Муромцева пристально посмотрела на Константина – и увидела, как адский огонек в радужках потух, оставив на всеобщее обозрение обычный зеленый омут двух изумрудов.

В этот же момент коридор с зелеными обоями кончился – и начался более светлый, похожий на домашний, по которому ходит лишь сам хозяин и его верные слуги.

Тут было меньше стражи, окна выходили на Литейный и были занавешены легким тюлем из Вологды и портьерами – с запада. Полы покрывал не гранит, сложенный под идеальным углом, а обычный паркет из дубовых досок, стены выкрасили в персиковые оттенки, в то время как потолки оставили темными, чтобы свисающие с крюков люстры с позолотой и множеством зажженных свечей сияли своей роскошью и заставляли завистников прикусывать языки.

Венчали коридор деревянные массивные двери с мордами львов, в пасти у которых висели золотые кольца, а выгнутые передние лапы служили как раз ручками, за которые можно было потянуть.

Как только Аленин приблизился ко входу в свой кабинет, двое сопровождавших его стражников распахнули дверцы – и впустили внутрь не только своего господина, но и его гостей.

Внутри кабинет ничем не отличался от тех, что видела Василиса у генералов в полку: красные обои с золотыми узорами, черными паркетными досками на полу и обставленной скромной по выделке, но дорогой по цене мебелью из красного дуба. Потолок венчали все же те же позолоченные люстры с вырезанными из золота и серебра цветами и лепестками, а рабочий стол Аленина украшали причудливые вещицы из – за моря.

Двое ангелов из фарфора взирали на гостей с насмешкой, словно уже все знали: и тайные мысли своего хозяина, и то, что случится с теми, кто переступил порог сего кабинета. По краям стола расположились подсвечники в железной огранке, папки с делами, а также две разные чернильницы. В одной было перо с красным оттенком на кончике, а в другой – с черным.

Но венчал образ главы Канцелярии, конечно, портрет в полный рот за спиной у Аленина. Петр Первый взирал на пришедших и своего покорного слугу с полотна строгим и немигающим взглядом, а за его спиной простиралось бескрайнее пространство Финского залива.

Аленин, войдя в свои покои, первым делом скинул плащ и бросил его на кресло, стоявшее у окна, а после – посмотрел на портрет Императора. И от Василисы не укрылось, как на лице Тимофея Афанасьевича расцвела зловещая ухмылка, словно Петр с полотна отдал ему неуслышанный никем приказ.

Аленин вскоре сел за свой стол и, выудив из ящика папку с нужными материалами, положил перед собой. На наместников он глядел с опаской, всё же девица, приехавшая вместо губернатора, и наследник Кощеевского рода, не внушали сильного доверия, однако глава явно осознавал: деваться некуда. Они прошли обучение, имели при себе разрешение на ношение оружия, бумаги об окончании Академий, а также – о завершении обязательной службы в полку.

– Итак, кратко, – Аленин открыл папку, – утопленною в Неве нашли дочь местного князя Туранова – владельца здешней мануфактурой по производству бумаги. Человек солидный, в меру даже воспитанный и тихий. Врагов не имел, а его дочь славилась своей красотой и готовилась даже к свадьбе через три месяца.

– Ну платье белое пригодится априори, – вырвалось у Константина, но Аленин не разделил его ехидства.

– Сия шутка неуместна, князь. Мария Туранова была замечательной девушкой: окончила академию при Пермском полку, считалась лучшей в создании иллюзий и масок для лица. У нее был прекрасный жених, Владимир Турчинский…

– Был? Он тоже того…

– Князь! – Аленин стукнул рукой по столу, да так, что чернильницы подпрыгнули. – Правду говорят о вас: силы много, а вот ума… Умерьте свою гордыню, иначе в Канцелярии для вас приготовится одна из свободных камер. А уж палачей, поверьте, я найду.

– Прошу прощение, – он еле склонил голову и убрал руки за спину.

И Василиса, посмотрев на пальцы, увидела, как Кощеев потер драгоценный камень в своем перстне на правой руке. И как он неярко вспыхнул на секунду зеленой искрой, а затем потух.

– Я знаю Владимира, – дополнил Кощеев, – служили вместе. Но только не припомню, чтобы он собирался так быстро жениться. Пропагандировал мне свободный образ жития.

– Видимо, были причины. – пожал плечами Аленин, но потом резко посмотрел на Василису и кивнул в ее сторону. – Вот одна из причин стоит рядом с вами. Вроде и девушка, а по погонам – боевой маг в запасе. Такими не разбрасываются сейчас, учитывая резкий отток девиц за границу.

Василиса одновременно и оскорбилась, и обрадовалась. Значит слухи о том, что девушек со способностями к магии и потомков древних родов все – таки стали выпускать за море, на Запад, чтобы они проходили учебу или оставались за границей, дабы наладить свою жизнь, а параллельно – шпионить для Канцелярии за высшими чинами, были правдой.

И у Василисы появились смешанные чувства: с одной стороны, девушки стали более самостоятельны, несмотря на русские нравы и порядки, а с другой – остались такими же невольницами и обычным товаром, который просто легализовали, обернули в красивый пергамент да отправили ко врагам на землю.

– Так вот, – продолжил Аленин, – Туранову нашли позавчера на берегу Невы ровно в полдень, когда строители пришли облицовывать набережную камнем. На ней было парадное платье, в каких не каждая покажется на балах, дабы не получить порцию яда в вино от зависти, а на груди сверкало это.

Аленин выудил из – под бумаг в папке тонкое ожерелье с агатовыми вставками, а также сверкающими на солнце мелкими янтарями. Василиса сразу узнала огранку: такую делали мастера в округах Купели, а Кощеев, сделав шаг к столу и присмотревшись к украшению, вдруг поднял кончиком пальца один край цепочки и указала Аленину на мелкую бирку:

– Это с наших ювелирных заводов. Вот клеймо. Наши кузнецы всегда метят свои творения, а подчерк своих ювелиров я узнаю хоть во тьме, имея при себе лишь тусклую керосинку, – заметил гордо Кощеев.

– Может, вы подскажете, как оно попало в Петроград? Насколько я помню, ваших предприятий тут нет пока что.

– Подскажу. Данное ожерелье мы получили на заказ полгода назад как раз не от Турановых, а от Турчинских. От их младшего сына, Алексея. Он просил выполнить данный заказ к шестому августа, но мы уложились до второго. И отправили украшение гонцами в Петроград. А через пару дней к нам уже пришли его ассигнации.

– То есть, ничего такого не было? – удивился Аленин.

– Нет. Если вы, конечно, о браке.

– Отнюдь не о нем, князь. Отнюдь, – он откинулся в кресле и задумался. – А вы знакомы с Алексеем Турчинским?

– Видел дважды в жизни, – честно признался Кощеев. – Первый раз – при построении в Московском корпусе, а второй – при оформлении заказа. Дружбы не водил, пить в кабаке рядом не садился, да и за девку не стрелялись. С чего бы мне быть с ним знакомым?

– Ну что же…

Аленин закрыл папку, вернув ожерелье в специальный мешочек для хранения улик. После чего передал папку Кощееву, а затем вновь взглянул на стоявшую без дела Василису, которая буравила его своими голубыми, как ясное небо, глазами.

– Надеюсь, обойдёмся без новых инцидентов, князь Кощеев. – Аленин кивнул на Василису, и у девушки сразу приподнялась правая бровь, а вопросительный взгляд скользнул по фигуре Константина.

Но он, обернувшись к Муромцевой, еле повертел головой, мол, не сейчас, а после заметил:

– Если на них не будет причины, опасаться будет нечего. Хранители не используют свои камни без надобности, – он прижал папку к животу, давая понять, что не отдаст ни листка назад. – А наши с княгиней Муромцевой силы слишком ценны, чтобы ими просто так разбрасываться налево и направо.

– Что же, остаётся положиться на ваши слова.

Далее Аленин сообщил оставшиеся подробности о деле, а после задал вполне логичный вопрос, который крутился на языке у Василисы, но задать его лично девушка не решалась.

– Если вас не затруднит, выделите нам какое – то временное пристанище. Я был в пути почти пять суток, а моя… коллега… моя коллега и вовсе отправилась в опасную дорогу в одиночку. Даже без охраны. Я не представляю, какой это стресс для женского сознания.

– Ваша светлость, – Василиса буквально выплюнула каждую букву, – не стоит судить меня по моим достоинствам, – она демонстративно поправила кафтан на груди, – однако вы правы. Я очень устала с дороги. Но могу выехать прямо сейчас на осмотр места преступления.

Аленин с гневом взглянул на Василису, однако в этот момент князь Кощеев, подойдя к столу и преградив Тимофею Афанасьевичу обзор на девушку своим корпусом, заметил:

– Молодой нрав неукротим даже железным прутом. Так что простите ей данную дерзость. Так что там у нас с временным пристанищем?

– Я уже договорился, – вновь Аленин скользнул рукой в верхний ящик стола, выудил оттуда свиток, перетянутый черной лентой, после чего отдал его Кощееву. – Вас готов принять у себя как дорогих гостей князь Троекуров Александр Михайлович. Тем более, что он давно хотел бы вас видеть в своем доме.

– Меня? – удивился искренне князь. – С чего бы?

– Ну как же…

Аленин уже хотел, что – то сказать, как вдруг вновь взглянул за спину Кощеева – и, посмотрев на ничего не понимающую Василису, усмехнулся и похлопал молодого человека по плечу.

– Жаль мне вас, батенька. Ой как жаль… Но закон. Ничего не сделать.

– О чем вы, в конце концов? – уже злее уточнил Кощеев.

– Ну как же… напарник вам в этот раз выпал…

– Хороший, – отрезал строго Константин. – И из девки будет толк, коли не вышла замуж в полку, да по рукам генеральским не пошла там же. Стержень, значит, точно есть.

– Ох не ошибитесь, князь… Мы – то уже обожглись и излечились, а вот вы…

– А я обожгусь – и оставлю себе красивый шрам на всю жизнь.

– И то верно, – Аленин встал и, подозвав к себе жестом Василису, посмотрел ей в глаза, – давай, дитя, бумаги. Наверняка же отец снарядил ими тебя. Те, что с черной печатью.

Василиса сразу отсортировала нужные письма и отдала в тонкие пальцы Аленина. Он взял нож для бумаги, вскрыл секретные документы и, прочитав что – то, с ехидством посмотрел на девушку, а затем, пропечатав каждое письмо, вновь вложил в распечатанные конверты и вернул Василисе.

– Надеюсь, что вам понравится тут.

Глава 3. Где такое видано?..

Особняк Троекурова находился на другом берегу Большой Невы, но благо за пару лет Император Петр уже успел возвести свой самый любимый и грандиозный Дворцовый мост, который вобрал в себя как знания и умения западников, так и трудолюбие, и стиль русских ученых и строителей.

И Василису поразил масштаб, с которым развернулась стройка еще одного моста, чуть правее от Зимнего дворца. Инженеры, строители, иностранные консультанты, щеголявшие то там, то тут в своих заморских одеждах и ловившие треуголки, сбивавшиеся с их головы речным ветром, а также многочисленные повозки с различными материалами и инструментами.

Смотря на другой берег, Василиса прекрасно увидела массивное зеленое здание достраивающейся Кунсткамеры, в которой, как она слышала из «Известий», должны были выставляться какие – то природные и животные аномалии. А рядом красовалось красное здание Двенадцати коллегий, о набережную перед которой хлестали мелкие волны взволнованной стройкой реки.

– Что ж, предлагаю приступать, – прервал ее мысли Кощеев, спустившись к девушке по лестнице.

Набережная перед Зимним дворцом уже позволяла причаливать многим лодкам и кораблям прямиком ко дверям дворца, а потому и Константин, и Василиса могли спокойно стоять у самой воды и, вдыхая сырость и запах мха, рассуждать.

– Мне доложили полицмейстеры, что Туранову нашли, приблизительно, в ста метрах от нас, – он указал рукой к самому основанию моста. – Причем, когда медики записали о смерти в документах, они задокументировали также и небольшой синяк в области затылка. И он отличается от обычных пятен.

– Ее ударили, прежде чем толкнуть? – поняла Василиса.

– Возможно. Разрешение на осмотр тела я получил, но сегодня с ним работают в прозекторской, чтобы дать нам более точное время ее убийства, – князь подчеркнул данное слово. – Ну право слово, наряжаться на свои похороны никто не станет, а уж надевать дорогие украшения и бить самого себя по затылку – тем паче.

– А почему она надела ожерелье, которое заказывал Алексей Турчинский? Женихом же был Владимир…

– Намекаете, барыня, что имеет место интрижка? – он усмехнулся, взглянув на Василису и прищурился, так как прямо в лицо ударили лучи солнца, вышедшего из – за туч.

– Да. Ну не просто же так один купил, а за второго она хотела выйти, – протянула Василиса.

– Тоже верно. Однако меня другое волнует: зачем она пришла сюда ночью и каким образом выбралась, если утопла? Нашли – то ее, судя по документам в деле, уже на набережной. Не сама же выползла.

Василиса поджала губы, соглашаясь с Кощеевым. После чего без задней мысли потянулась за папкой, желая самолично взглянуть на детали дела, как вдруг Константин, отдернув документы, вопросительно посмотрел на Муромцеву.

Она ответила ему тем же, но вновь потянула руку к папке. И вновь не получила желаемого.

– Прошу прощение…

– Все документы я буду хранить при себе. Но любую информацию предоставлю. Видите ли, хоть вы, барыня, и допущены до подобной службы, разрешение на хранение документов государственной важности вам еще не выдавали.

– Что за глупости… Я же дочь Муромцева.

– Дочь, но не он же сам, – спокойно пожал плечами Константин. – Если желаете, я могу попросить Аленина вас проэкзаменовать хоть завтра, но без специальных курсов вы не сдадите. Лучше возьмите год на обучение, а следующей осенью приедете, сдадите – и хоть обложитесь вот этим.

Он указал на папку, после чего сунул ее под мышку и, смотря в глаза Василисы, горящие от злости, лишь улыбнулся и, цокнув языком, провел рукой по лицу.

– Барыня, ваша фамилия вам не дает ничего, кроме заочного почтительного обращения. Чтобы работать с Канцелярией и достичь того же чина, что и ваш отец, стоит поучиться.

– Выходит, я зря ехала… Как я смогу работать, если не вижу материалов дела?

– Вы сможете их смотреть из моих рук. Ибо за документы отвечаю я.

– Это недальновидно и долго.

– Таков закон.

– Что – то вы не руководствовались законом в Купели, когда устроили переполох на площади.

– Когда я устроил «переполох», дама была в беде, и я, как истинный князь, не мог оставаться в стороне. Да и к тому же, – он толкнул ее в плечо, но Василиса увидела в этом не дружеский тычок, а издевательство, – девушкам лучше не драться. А то точно загремите в Канцелярию.

Кощеев многозначительно кивнул в сторону идущей роты солдат из ближайшего петроградского полка. Молодые, все как под копирку, в синей форме без погонов и играющиеся с тетрадками и амулетами, которые, видимо, они на данный момент проходили.

Иной бы не увидел в толпе ничего такого, а вот Василиса поняла: Кощеев знает о конфликте с генеральским сынком. И намекнул достаточно явно: доверия ей нет, и единственный путь получить доступ ко всем бумагам – это сдать аттестацию и доказать свою эффективность в деле.

– Хорошо, я поняла.

– А вы не так глупы, какой пытаетесь казаться, – достаточно искренне заметил Кощеев. – Что же, предлагаю отправиться в наше временное пристанище. Но не надейтесь найти там себе собеседников.

– В каком плане?

– О – о, увидите, – протянул князь, взбираясь по ступенькам обратно на набережную и протягивая руку Василисе. – Троекуровы – это… как вам сказать…

– Да как – нибудь уж скажите.

Кощеев вздохнул.

– В общем, с вами могут возникнуть проблемы, барыня.

– Почему это?..

***

– Почему эта девица явилась без разрешения отца в Петроград?!

– У нее есть бумаги, – вставил свои пять копеек Кощеев, но его перекричал сам Троекуров:

– Да где то видано, чтобы барыня одна, без охраны да без мужчины путешествовала меж городами… Так мало: участвовала в таком деле! Это что вообще такое творится, братцы!

Василиса стояла и спокойно взирала на то, как почтительный генерал Троекуров – старший метает гром и молнии, не желая даже слышать о ночевке девушки в своем особняке. На него с окон взирают слуги, а проезжающие мимо дома экипажи провозят заинтересованные лица мимо кричащего мужчины в вельветовом халате, из – под которого выглядывают лакированные западнические туфли и рубаха – апаш с посеревшими манжетами.

Троекуров изначально показался Василисе очень даже мирным и приятным мужчиной: с копной пышных светлых волос, сохранивших оттенок пшеницы, голубами глазами и почти не проклюнувшимися к пятидесяти годам морщинами. Его рыжие усы и ровно постриженная борода только скидывали ему реальный возраст и заставляли многих дам на балах думать даже о нем как о завидном женихе.

Однако то, что вылетело впоследствии из уст князя, заставило Василису посмотреть на него как на обычного мужчину, не желающего признавать новые реалии.

– Ваша светлость, прошу вас, прекратите, – попросил миролюбиво Кощеев, преградив путь Троекурову к Василисе. – Она тут по приказанию Канцелярии и личному разрешению Аленина. Госпожа Муромцева, – он обернулся к ней, – давайте сюда документы, подписанные его сиятельством главой Канцелярии.

Василиса быстро подала ему свитки и пару писем с разорванной черной печатью, и Троекуров, только увидев цвет воска, вскинул от удивления брови, а после, прочитав содержимое, зло зыркнул на Муромцеву. А затем обратился к стоящему неподвижно князю:

– Я не могу разместить ее у себя. Комната была подготовлена для двух мужчин, – нашел выход Троекуров, победно посмотрев на Василису.

– Не думаю, что это будет проблемой, – вновь защитил девушку Кощеев. – Василиса служила в московскому полку, при генерале Демидове. А не мне вам рассказывать, на что способны те, кто выпустился с его курса. И уж точно не моему сиятельству объяснять вашему, каково житье в казарме для девушки – мага. Я же прав, госпожа Муромцева?

– Правы, князь.

Василиса смотрела в упор на Троекурова, но он не отводил взгляда. Однако вряд ли маг, приближенный и к Канцелярии, и к Императору, мог понять, что так заинтересовало девушку. Голубые глаза мужчины потухли, их затянула противная дымка лжи и пороков, которую видела лишь Муромцева, осматривая мужчину словно бы изнутри. Она уже не видела перед собой обычного человека, а смотрела на мага как на скопление разноцветных пятен, по которым и считывала его страхи и гнев.

Они мерцали, как звезды на чистом ночном небосводе, подавая Василисе тем самым сигналы: сейчас Троекуров больше напуган и раздражен, чем зол. Его аргументы летят к чертям, как и запреты, на которые у князя Кощеева будут в любом случае ответы.

– Я служила при полку генерала Демидова, была направлена на границу на полгода, а оттуда – к восточным границам, где я изучала искусство иллюзий и свойства дурманов, – заявила уверенно Василиса, сделав несколько шагов к Троекурову. – Я – солдат. И мое удостоверение, а также мое разрешение на ведение расследований у вас в руках. Если желаете, я могу потребовать от моего губернатора рекомендации, а также запросить в Москве…

– Хватит! – приказал вдруг князь.

Он отдал бумаги в руки Кощеева, и в этот момент на втором этаже распахнулось окно – и на улицу высунулась по пояс молоденькая девица с кудрявыми золотыми локонами, округлым личиком, тонкой шеей и пухлыми губами, на которые была нанесена помада.

Ее глаза сверкали зеленым, словно намоченная дождем трава в свете солнца, однако ее лисий разрез глаз помог Василисе определить ее родство со стоявшим перед ней Троекуровым. На лицо сходство было поразительным, как и в характере.

– Папа, ну что вы кричите? – чуть ли не пропела тонким голосом девушка. – Ой, у нас гости? Неужели тот самый князь Кощеев?

– А ну – ка цыц! – приказал Троекуров. – Обратно в комнату залезь да не высовывайся, покуда не позову.

– Ну папа!

– Я приказал, Рина! – он погрозил ей пальцем, и дочка тут же закрыла окно, задернув шторы в комнате. – А что насчет вас…

– Послушайте, господин Троекуров, – лицевые мышцы Кощеева напряглись, и Василиса увидела, как кучер на козлах кареты князя повернул голову и сверкнул на Троекурова со злобой. – Я человек терпеливый, однако мой род славится не только хорошими воинами и колдунами, но и относительно агрессивным нравом.

– Князь, что за тон? – возмутился Троекуров, но как – то тихо.

– В конце концов, что за бардак? Я плелся из Сибири почти пять суток, вот, госпожа Муромцева в одиночку преодолела столько трактов и уездных губерний, чтобы приехать на расследование инцидента. А вы держите нас на улице уже добрых тридцать минут. А я распинаюсь и почему – то доказываю вашему сиятельству пригодность данной особы, – Кощеев кивнул на Василису. – Так дайте же мне, неразумному и наглому князю Сибири, объяснение: по каком праву одно сиятельство принижает два других?

На это Троекуров покраснел как рак, но в итоге все – таки простер руку ко входу, сделал шаг в сторону, и Кощеев, посмотрев на Василису, кивнул на вход. Но девушка не спешила. Ее поразила не столько речь Константина, как сама возможность разговора двух подчиненных Императора в таком ключе.

Да и зачем князь Кощеев так распинался? Разве ему не все равно с кем вести расследование? Да хоть бы и одному.

Василиса в итоге вошла за Кощеевым, который, в свою очередь, направился внутрь особняка Троекурова за управляющим.

Внутри обстановка порадовала не меньше, чем снаружи: все было обставлено хорошо отполированной мебелью из дерева, в приемной зале за большим дубовым столом расположились вкруг двенадцать стульев с тканевой обивкой, а в углу притаилась уютная печь, в которой уже тлели дрова для вечернего пиршества.

В правой част дома, куда и провел старенький управляющий гостей, оказалось не так тепло, как в основной зале, но ни князь, ни Василиса не расстроились, так как обнаружили в комнате у печи стопку березовых дров, а также несколько фруктовых тоненьких поленьев. Сама по себе комната была обставлена просто: две кровати с тремя подушками на каждой, относительно теплыми одеялами, набитые гусиными перьями, а также один платяной шкаф на двоих. Внутри не оказалось ничего, кроме вешалок, поэтому и князь, и Василиса сразу договорились: в шкафу будут стоять дорожные сундуки и сумки.

– Итак, я бы хотела вернуться к нашему разговору о документах, – заметила Василиса, когда они освоились в комнате.

Князь сбросил кафтан, оставшись в рубахе – апаш, жилете и прямых брюках, в которых ему было явно тесно и непривычно, однако он пытался сие скрыть от девушки. Перебирая бумаги в папке, которую ему дал Аленин, князь Кощеев поднял взгляд на Василису и, демонстративно почесав указательным пальцем висок, напомнил:

– Мы это обсудили. Можете уточнять любые детали по делу. Но в руки я вам документы не имею права давать. Поймите уже наконец…

– Я понимаю, – сурово прорычала Василиса.

– Стоило бы и уточнить, когда просились от папеньки в поездку, что нужно для полноценного следователя частного сыска.

Василиса скрестила руки на груди, рассуждая, что бы такого спросить у князя по делу, что бы скорее помогло отыскать преступника. Однако на ум пока ничего не приходило, кроме вопроса: почему тело Турановой нашли на берегу?

– А есть хотя бы какие – то предположение медиков?

– Прозекторов, вы хотели сказать?

– Кого?

– Людей, работающих не с живыми, а с мертвыми.

– А – а… Тогда да.

– Первичный вердикт прозекторов: умерщвление посредством утопления. Ни на шее, нигде в другом месте на теле не было зафиксировано. Следовательно, пока мы работаем с утопленницей добровольной.

– А есть «невольные»? – усмехнулась Василиса.

– Конечно. Умерщвленные насильно. То бишь – чьими – то руками.

– А есть вероятность, что ее толкнули?

– В целом, сейчас я хочу доказать, – вдруг сказал уверенно Кощеев, закрыв папку. – Василиса Ильинична, вы в курсе, с кем вы работаете?

– С князем Кощеевым, вторым сыном его сиятельства…

– Я не о своих чинах, – он встал, оставив папку на кровати, подошел вплотную к Василисе и, наклонившись так, чтобы смотрел в лицо девушки, почти прикоснулся кончиком своего носа к ее. – Вы знаете, с кем работаете в данный момент?

Она смотрела в два изумрудных омута – и готова была поклясться, что видит за зелеными зрачками настоявшую тьму. Князь Кощеев – опасный маг, о котором ходили разные слухи, но одно было известно наверняка: одного его взгляда хватит, чтобы приворожить любую, даже строптивую, даму.

За это его и любили, и боялись, однако Василиса, сколько бы ни всматривалась в его притягательный, но отстраненный и по – своему холодный взгляд, не видела за маской с издевательской улыбкой ничего, кроме спокойствия и самоуверенности.

– Ничего себе, – вдруг произнес князь, – а слухи о вас не врали.

– Слухи? – удивилась Василиса.

Князь отстранился, вновь вернувшись на свою кровать.

– Вы не поддаетесь чарам. Я читал об этом в вашем личном деле. Но думал, что вы просто невосприимчивы. Однако нет – вы хорошо защищаетесь.

– Кровь позволяет, – усмехнулась девушка.

– Что ж, давайте баш на баш, – вдруг предложил Кощеев протянув руку для рукопожатия. – Я открываю вам одну свою способность, а вы мне демонстрируете то, на что способны. И я найду вас применение, госпожа Муромцева. У любого дара есть применение. А вот его оттенок будет зависеть от направляющего.

Муромцева с недоверием посмотрела на князя и на его протянутую к ней руку. Ладонь не была закована в перчатку, что для этикета было открытым жестом, но Василисе показалось, будто бы это была проверка.

Да и Кощеев как – то слишком часто пытался с ней сблизиться. Что было надо князю одного из самого могущественного рода Российской Империи, который уже смотрел ее личное дело и все видел?

– Госпожа Муромцева? – взгляд Константина продолжал сиять в ожидании, и Василиса, хоть и не желала, согласилась. Она пожала руку. – Ну вот и отлично. А теперь, – он сунул руку во внутренний карман жилета и достал оттуда карманные часы с рельефным узором на крышке. – Отгадаете время – говорю первым я о даре. Нет – тогда вы.

– Это же глупо, – вдруг выдала Василиса, но потом вдруг осеклась.

Кривая ухмылка князя подсказала ей, как и его насмешливый взгляд. Его вторая рука покрыла крышку часов, и Василиса, быстро посчитав в уме, сколько они ехали, припомни часы в кабинете Аленина, а также выглянув в окно, с уверенностью сказала:

– Ваши часы показывают около четырех вечера.

– Уверены? – уточнил князь.

– Да. Потому что солнце уже не в зените, а тут оно в это время года заходит уже в районе четырех вечера. Полуденный залп пушки давали, когда мы еще были в Канцелярии, а ужин в господских домах подают к пяти. А если в доме гости – и того раньше. А коли, тут ждали вас и моего отца…

– Открываю?

– Да.

Князь ловко поддел крышку часы, открыл сначала для себя циферблат, улыбнулся и, цокнув языком, продемонстрировал Василисе. Девушка посмотрела на белый круг со стрелками – и не смогла сдержать улыбки. Да и ей было приятно, что князь принял поражение как настоящий мужчина: с улыбкой и без скандалов.

– Что ж, сделка – есть дело нерушимое, – он спрятал часы, убирая выбившуюся прядь волос за ухо. – Итак, вы знаете обо мне хоть что – то?

– Только слухи.

– Тогда позвольте: я могу призывать к себе умерщвленные души. Да – да, помолитесь Перуна о милости, побойтесь, но таковым талантом, меня наградил мой камень и Велес ничего зазорного в том, не видит, – Кощеев продемонстрировал правую руку с тем самым перстнем, в серебряной окантовке которого покоился идеально отполированный дымчатый кварц. – Благодаря ему я разрываю туман меж нашими мирами – и могу увидеть прошлое погибшего. Но не позднее, чем за пять лет до трагедии.

Василиса слушала с замиранием сердца. Она одновременно была счастлива, что не ей одной выпал такой жребий от судьбы, но в то же время и испугалась. Если ее способность не единична, значит, ее легко заменить. А это значит… нужно продолжать обучение, восстановиться в Академии и поступить на дальнейшие курсы, чтобы отточить свои навыки и стать лучшей ведьмой в своей профессии.

– Что с вами? Настолько мерзка моя способность? – удивился князь. – Вы прямо побелели.

– Нет – нет, – Василиса чуть подалась вперед, уперев руки в коленки. – Просто… послушайте, князь, вы не побоитесь, если я вам кое – что покажу?

– Покажете? – его ехидная улыбка исказила линию губ, – Василиса Ильинична, только в рамках приличий, пожалуйста.

– Фи, как вам не совестно.

Василиса встала и, расстегнув первые две пуговицы кафтана, ослабила завязки на рубашке – и оголила часть ключицы, на которой блестела тоненькая золотая цепочка, на которой покоился серебряный кулон, внутри коего кузнец поместил аквамарин в форме перевернутой острием вниз капли.

Воздух в помещении сгустился, словно в парнике, запахло чем – то кислым, словно кто – то вдали квасил капусту, а еще спустя минуту начали появляться золотые искры с голубыми лентами, которые все устремились к телу Василисы.

Несколько секунд Василиса просила камень о помощи, а потом почувствовала, как ее грудь обожгло – и, на мгновение закрыв глаза, потом открыла их и увидела, как полупрозрачный силуэт в золотой окантовке заметался по комнате, что – то упорно ища. В расплывчатом силуэте и Кощеев, и Василиса признаки дочку Троекурова.

Вскорости образ померк, растворившись в области входной двери, куда резко рванул, явно что – то услышав в прошлом в коридоре.

Василиса же, накрыв рубахой свой кулон и застегнув петли кафтана, посмотрела с ожиданием на князя. Но Кощеев молчал. Он внимательно смотрел на девушку, словно желал таким образом продырявить ее, однако вскоре заметил:

– И вы с таким даром Искателя прозябаете в Сибири?

– Я там живу, – поправила Василиса. – Вы, кстати, тоже.

– Ах, ну да… конечно. Что же, теперь моя очер…

В этот момент в двери комнаты постучали. Робко, словно чего – то боясь, и, как только Кощеев разрешил, на пороге показался молодой мальчишка – слуга, который принес на подносе письмо от хозяина дома. А точнее – приглашение на ужин.

Князь быстро прочел, поставил свою подпись, отослал слугу, а сам, посмотрев на привезенные с собой сундуки, заметил:

– А так не хотелось распаковывать.

– Что, выходные платья тяжелы? – усмехнулась Василиса.

– А чего вы зубоскалите, барыня? – князь встал и, скинув дорожный черный жилет, снял с пояса связку с ключами и притронулся к замку сундука с золотой окантовкой по контурам. – Вас ужин тоже касается. В приглашении были четко указаны наши инициалы и фамилии.

– Но…

Василиса посмотрела на стоявший около ее кровати скромный сундук, в который няньки забросили только теплые кафтаны, плащи да три пары сапожек. Платья Василиса самолично выбросила, освободив место для оружия, тетрадей и книг по магии, которые, как она сама считала, ей могут пригодиться.

Поэтому, смотря, как князь сменяет жилет на изумрудный кафтан, расшитый серебряными узорами, а затем переодевает черные кожаные сапожки на западнические туфли с крупными пряжками, Василиса лишь вздохнула, но потянулась в свой сундук за парадной формой.

И через пару минут и князь, и Василиса смотрели друг на друга озадаченными взглядами. Первый щеголял как аглицкий барон, приехавший в чуждую ему страну и не знающий ее истинного климата, а вторая стояла в темно – синей форме московского полка с перетянутой от левого плеча до пояса справа белой лентой. Ее бежевые брюки, заправленные в высокие черные сапоги, висели на тонкой фигуре девушки, словно не родные, не шитые год назад по индивидуальному заказу ее папеньки в лучшей портной лавке Купели.

Добил князя, не удержавшегося от смеха, головной убор Василисы: черная треуголка с белой лентой, а также вставленными крашеными черным и красным перьями. Это была отнюдь не треуголка от формы, какую носили в полку, а заказная, для приемов и ассамблей, которую женщины должны были носить лишь по желанию.

Василиса же, увидев, как князь упал на кровать от смеха и не мог долго успокоиться, вставила руки в бока и, топая носком сапога по деревянному полу, надула губы. Ей было отчасти неприятно, но понятна реакция Кощеева: столь надменный выскочка из богатого рода, которому посчастливилось родиться в мужском теле, мог лишь насмехаться, но не увидеть в ней равную.

– Бога ради, уберите это, – взмолился князь, указав на треуголку.

– С чего бы?

– С того, что мы не на парад идем, – Константин еле успокоился, утирая кончиками пальцев из уголков глаз слезы. – Прошу вас. Иначе вы станете посмешищем в Петрограде быстрее, чем мы выйдем завтра из этого дома.

Василиса сначала хотела ответить колкостью, а потом услышала в коридоре цокот целой армады каблучков. При этом гомон девичьих голосов, которые то стихали, то замолкали, не переставали восхищаться красотой Дианы Троекуровой, для которой эти служанки и были наняты.

Ворох платья Василиса также каким – то чудом уловила, поэтому, многозначительно посмотрев на князя, увидела его кивок. И почти сразу же треуголка отправилась в сундук, но зато была выужена рапира в кожаном твердом чехле, покрытом серебристым узором, похожим на застывшую лозу.

Василиса прикрепила оружие на пояс, после чего выпрямила спину и поправила нашейный платок. И почти сразу уловила одобрительный взгляд Кощеева.

– Вот теперь мне не стыдно с вами идти, сударыня.

– Аналогично, – парировала Василиса. – Поверьте, вам вообще не идет смеяться, подобно лошади – без умолку.

– Что ж, приму к сведению, – нисколько не обидевшись колкости, заметил Константин. – Ручку подавать?

– Не стоит. Просто идите впереди.

– Настолько вы не хотите быть первой?

– Настолько не желаю показаться соперницей Троекуровой, – ответила спокойно Василиса.

– Ох, сударыня, ваша гордыня вас погубит. А язык доведет до эшафота.

– Посмотрим, кто там окажется раньше, господин Кощеев.

– Дай бог мне увидеть ваш триумф, а не казнь.

Он распахнул перед Василисой дверь комнаты, пропустил ее вперед, после чего вышел следом.

Спустившись в главную залу, где уже ломился от блюд стол, и Василиса, и Константин обнаружили уже расположившихся на своих местах Троекуровых: глава дома восседал в самом конце стола, в кресле с высокой спинкой, а его дочь сидела по правую руку от отца и взирала с интересом на спускающуюся пару.

– Дожились, – заметил Троекуров, держа в руке бокал с вином, – уже и баб берут на службу. А они только и знают, что мундиры понаряднее себе завоевать. Сколько вы прошли, сударыня, дабы получить сию красоту? – Троекуров указал на белую ленту.

– Пять лет учебы и три года строевой подготовки, – спокойно ответила Василиса, смотря за князем, который сел рядом с ней по левую руку. – Дальше служба в Перми и быстрая переброска на западный фронт. Поближе к Швеции.

– Ба! – Троекуров резко подался вперед, и Василиса, сохраняя хладнокровие, увидела, как напряглись мышцы Кощеева. – Так вы еще застали нашу великую войну?

– Ее отголоски, – поправила Василиса. – Я проходила практику на границе, но в боевых действиях не участвовала.

– А шведов хоть видали?

– На допросе у генерала Демидова – да, – кивнула девушка, и поймала движение бровей князя – Кощеев был явно удивлен. – Однако мне они были неинтересны. Мои профессиональные навыки лежат в иной области.

– В колдовских, мне ведомо, – Троекуров выпил все вино, после чего, резко поставив бокал на стол, утер пальцем усы. – Так что ж вы не остались изучать свои «навыки» в Сибири? Да и как прошли в полк? Неужто мой дорогой друг, ваш батюшка, поспособствовал?

– Сие мне неведомо. Я проходила экзамен на общих основаниях. Получила распределение в Москву – и уехала из Купели в возрасте пятнадцати лет от роду. И далее училась.

– Подождите, – писклявый голос Троекуровой – младшей выбил Василису из ступора, в который она было впала при вопросе главы рода. – То есть вам уже за двадцать, а вы…

– Увы, но такую цену дамы платят за государеву службу, – вмешался вдруг князь, заткнув и открывшую рот Василису, и хлопающую глазами с пышными ресницами Троекурову. – Зато они получают нечто большее.

– Да не нужно им это образование, как по мне, – заметил Троекуров. – Бабы они так не шибко соображают, а вы представьте, что вы им забиваете голову еще всякими науками.

– Его императорское высочество желал, чтобы молодые были обучены грамоте всеми возможными способами, а уж о службе и речи не идет, – заметил князь. – Петр Алексеевич всегда говорит: «Военное дело — первое из мирских дел, яко важнейшее для обороны своего Отечества». Так чем плохи дамы? Моя матушка тоже в свое время прошла и службу, и побывала на передовой в самом начале Северной войны. Или что, вы хотите сказать, что моя матушка тем стала хуже? А перед ответом советую хорошенько подумать, – князь обжег взглядом Троекурова так, что мужчина выронил вилку, – все – таки вы будете говорить о хозяйке Сибири, ее сиятельстве Марьяне Федоровне Кощеевой.

– Что вы, как можно! – попытался оправдаться Троекуров, почесывая пальцами висок. – Я лишь хотел сказать…

– А коли будете в моем присутствии отзываться о моей подчиненной в подобном пренебрежительном тоне, мне придется доложить об этом в Канцелярию. А поверьте, мое письмо попадет к Аленину напрямую.

– Боже правый, вы не так поняли меня.

– Хорошо, я сделаю погрешность своему мировосприятию и спишу недопонимание на свою же усталость и ваше волнение. А теперь, – князь взял приготовленную рюмку, – налейте, господин Троекуров. Не зря же я ехал от сибирской настойки, чтобы не испробовать вашей заграничной водки.

– Это всегда пожалуйста…

Троекуров взял ближайшую от себя прозрачную бутылку с выгравированным названием напитка, откупорил и самолично налил сначала себе, а потом уже в подставленную князем хрустальную рюмку. При этом Константин, когда напиток был налит почти до краев, взял вновь в руки рюмку, повертел ее на свету и, увидев клеймо завода – производителя, сразу улыбнулся.

– Вашими трудами Петроград скоро расцвет, – поддержал Троекуров, поправляя усы. – Что ж, теперь, ваше сиятельство, до дна.

– За что пьем? – уточнил Кощеев.

– Предлагаю за истинную красоту дам, а не за показное их равнодушие к своей природе, – протянул мужчина.

– Тогда почему меня обделили напитком? – уточнила Василиса. – Я же в вашем понимании уже не дама.

– Ах, пардон, сударыня, – Троекуров щелкнул пальцами, и слуга поставил еще одну наполненную рюмку рядом с Василисой. – Только позвольте, как же пить – то будете? Не мужчина же вы…

– За ваше здоровье, господин Троекуров.

Василиса, не думая ни о чем, задержала дыхание и, как и учил отец, одним глотком выпила. Кощеев поперхнулся, сразу сам опрокинув стопку, а Василиса, поставив рюмку на стол, аккуратно подцепила вилкой из ближайшего к ней блюда малосольный огурчик.

В голове помутнело, словно после двух бессонных ночей, однако после закуси стало легче. Горло саднило, но Василиса до слез сдерживалась, чтобы не пустить слезы.

Диана Троекурова замерла с бокалом шампанского и раскрытым ртом, в упор смотря на Василису, а сам хозяин дома, молча выпив водки и закусив петрушкой, громко втянул воздух и заметил:

– Точно, сударыня, не баба вы уже. Настоящий солдафон.

Василиса не ответила, так как ее внимание в этот момент привлекло сверкнувшее зеленым кольцо на руке Кощеева. Князь это заметил и, притронувшись к салфетке, промокнул ею вокруг рта и заметил:

– Прошу прощение, но служба зовет.

– Эт какая еще служба? – удивился Троекуров.

– Государева, Яков Филиппович, государева, – протянул устало князь, после чего покинул залу.

Василиса, посмотрев сначала на Диану, а потом на ее отца, закинула в рот кусочек ветчины, лежавшей рядом с ней на круглой тарелке с позолотой, накинула свой кафтан и, поправив оружие, также вышла на крыльцо, откуда и увидела, как князь говорил со своим кучером.

Она не подходила, но, словно Кощеев мог видеть спиной, он обернулся и, увидев Василису, сразу махнул рукой, подзывая девушку к себе.

Она подошла и сразу услышала:

– Сможете сейчас отлучиться со мной на набережную?

– Разумеется. Но что случилось?

– Нашли новый труп, – тихо сказал Кощеев, и кучер кивнул, взглянув на Василису из – под своей куфии. – И это…