Kitobni o'qish: «Отец смотрит на запад»

Name: Отец смотрит на запад
Author: Екатерина Манойло
ISBN: 9785001398486

Екатерина Манойло

Shrift:

Редактор Татьяна Королёва

Издатель П. Подкосов

Продюсер Т. Соловьёва

Руководитель проекта М. Ведюшкина

Ассистент редакции М. Короченская

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректоры Ю. Сысоева, Е. Чудинова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Фото на обложке Ева Абатова

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

1

Угрюмая трехэтажка, в которой родился и умер Маратик, напоминала похоронную контору. В предрассветные часы ее фасад был почти черным. Только с первыми лучами солнца дом вновь приобретал свой темно-багровый цвет – цвет потемневшего от времени кирпича.

Перед подъездами были разбиты клумбы, похожие на похоронные венки, с неподвижными восковыми цветами. К общему впечатлению добавлялось хмурое выражение окон, в которые, казалось, редко заглядывало солнце.

Раз в месяц перед одним из двух подъездов собирались жители поселка, чтобы проводить в последний путь своего друга, родственника или соседа. Мужчины, как правило, стояли поодаль, женщины молчаливо теснились вокруг высокого подъездного крыльца и с опаской и благоговением смотрели на окна квартиры, где накануне умер человек.

Купить или унаследовать квартиру в этом доме считалось редкой удачей. На фоне кривых потрескавшихся хибар трехэтажка смотрелась так солидно, что даже самые суеверные старухи закрывали глаза на то, с какой частотой из дома выносили ковры с покойниками.

Маратика, на удивление мусульманам, вынесли в гробу. Ящик размером с колыбель, обшитый красными рюшами, поставили головой в сторону запада. Засыпанный чернильными, розовыми и белыми астрами гробик напоминал цветничок – такие обычно разбивают у Вечного огня или у стелы на въезде в город. От асфальта, который длинной пыльной заплатой тянулся перед трехэтажкой, шел жар, как от печи.

Мужчины в тюбетейках морщились и жались от палящего солнца ближе к подъезду. В пятнистой желтой тени карагачей стояли женщины во главе с матерью Маратика, тридцатилетней Наиной. В длинном черном платье из тонкого сукна она казалась очень высокой. Ее бледное лицо светилось отрешенной скорбью. Из-под темного платка, завязанного слабым узлом, выбивались светлые волосы, похожие на стекловату.

На мать трехлетнего покойника зыркали черными глазами три суйекши. Все низкорослые, с горбиками жира, прокопченными лицами и странно бледными руками. Их в дом привела сестра мужа Аманбеке для последнего омовения. Сказала, что, если Наина не позволит соблюсти традиции, Маратику станет скучно и он придет за сестричкой.

Наина протянула самой молодой суйекше узел с одежкой Маратика, частично неношеной, и неожиданно завыла пересохшим ртом. Мужчины переглянулись, но продолжили читать молитву. Замер только Серикбай, отец Маратика. Он покосился на лицо жены в надежде увидеть слезы. Но покрасневшие глаза Наины оставались сухими. Ее горе выдавала только рука, что поднимала троеперстие ко лбу и бессильно падала, не совершив крестного знамения.

Серикбай все время плакал. Слезы его сливались с каплями пота на блестящих на солнце щеках и растворялись в черной бороде, оставляя едва заметный соляной налет. Тело била дрожь, и с мокрыми морщинами и трясущимися руками он казался этим утром немощным и старым, несмотря на неполные сорок лет.

Когда имам закончил читать молитву, Серикбай прошаркал к гробу и замер, пытаясь совладать с непослушными руками. На помощь пришел его напарник, тоже дальнобойщик. Плечистый и высокий, он взял гроб под мышку, будто коробку с куклой, и двинулся к катафалку. Серикбай благодарно кивнул и молча пошел рядом.

На кладбище по обычаю ездят только мужчины, но в поселке никто не удивился, когда Наина сказала, что должна проводить сына. Под руку с ней из тени на солнцепек вышла Аманбеке. Сухощавая, с живым блеском в темных глазках и птичьей верткой головой, она казалась самой энергичной в этом дворе. Уже залезая в катафалк, она быстро оглянулась, нашла глазами племянницу и подмигнула ей.

Катя не сводила глаз с матери и тетки, поэтому тут же поймала взгляд Аманбеке и нелепо вздрогнула. На нее впервые обратили внимание с тех пор, как Маратик умер. Она вытерла влажные ладони о теплый бархатный халат, который еще с утра в полутемной комнате точно был черным, а теперь на солнце переливался зеленым и фиолетовым, и снова приставила руку ко лбу козырьком, прячась от солнца.

Кате хотелось выпрыгнуть из жаркого платья и в одних трусиках побежать к речке. Или залезть на карагач и оттуда наблюдать за всеми: как страдает отец, как шаркает к катафалку мать, как перешептываются старики. Но больше всего Катя хотела услышать необыкновенный голос Маратика.

Родители так и не дождались, когда их сын заговорит нормально. То, что Маратик не говорил, а пел, расстраивало их так сильно, что они не замечали красоты его голоса и как безошибочно он пропевал взрослые слова, словно ему было не три года, а лет десять. Только Катя, услышав однажды по радио Робертино Лоретти, ахнула от мистического сходства ангельских голосов.

Когда катафалк скрылся из вида, женщины заторопились в квартиру, чтобы готовить поминальный обед. Катя сделала вид, что тоже идет, но, когда убедилась, что никто на нее не смотрит, бросилась к реке. В обычное время дорога занимала пять минут, она знала точно, потому что не раз бегала сюда на спор с мальчишками. Сейчас Кате казалось, что она передвигает ноги очень медленно. Из-за чужих заборов лаяли собаки. Они бросались на доски, гремели цепями, и Катя боялась, что они вот-вот схватят ее за пятки. Вязкая пыль, словно во сне, поднималась от дороги и мешала бежать.

Взрослые запрещали нырять в реку с подвесного моста. Сверху река выглядела не глубже ржавого бака для полива, что стоял на огороде у Аманбеке. Водовороты, которые каждый год забирали жизни нескольких человек, лениво закручивались в широкие плоские воронки.

Под развесистой ивой, слепящей на солнце серебром, Катя освободилась от платья и вошла в воду. Теплая, цвета куриного бульона, река не освежала Катю, а будто медленно варила. Она немного побарахталась и вышла на глинистый берег. Только сейчас, оставшись одна, девочка могла думать о том, как умер Маратик. Выжав косички, похожие на джутовые веревки, и улегшись на расстеленном халате, Катя подставила веснушчатое лицо солнцу. Под алыми веками поплыли радужные пятна, и Катя стала вспоминать вчерашнее утро.

Маратик хныкал, размазывая кулачком сопли по смуглому лицу. Из-за этого его мокрый нос задирался и шевелился, словно резиновый. Ему хотелось пробраться в родительскую спальню и узнать, не привез ли отец подарок из рейса, но Катя по-хозяйски, словно щенка, брала его в охапку и закрывала рот ладошкой каждый раз, когда он уже делал глубокий вдох, чтобы запеть. В зале она расстелила любимую корпе – лоскутное одеяло – напротив телевизора и похлопала рукой по узору рядом с собой.

– Идем сюда, Маратик!

– Иде-е-ем сю-ю-юда-а-а! – пропел Маратик и вытащил откуда-то из-за спины окарину, собираясь засвистеть.

С деревянной игрушкой Маратик не расставался уже полгода. Отец привез окарину из долгого рейса в надежде, что игра на музыкальном инструменте заменит пение и сын заговорит, но этого не произошло.

– Ты что! – вскрикнула Катя и, отобрав игрушку, рассмеялась в ладошку.

Маратик тоже улыбнулся, обнажив ряд детских полукруглых зубов.

Катя улеглась на корпе и пальцем с обгрызенным ногтем стала поглаживать цветные квадраты ткани.

– Смотри, Маратик, это табарик. Этот кусочек нам дали, когда умер атака, ты помнишь атаку?

Маратик качнул головой и улыбнулся.

Катя вскочила на ноги, заправила майку в шорты и, схватившись за поясницу, заковыляла по комнате, изображая деда.

– Видишь этот кнут? – Катя сдвинула брови и стянула с дивана пояс от материнского халата.

Мальчик не понял.

– Ну, представь, что тут кнут! – Катя замахнулась поясом, словно погоняла скот.

– Кну-у-ут!

– Да, кнут. Вот муж, ой нет, жена тебя будет им бить! Потому что нельзя быть таким непослуш-шным! – Катя грозно прошипела последнюю фразу и с грохотом упала на содранные колени. – А этот кусок папа принес с дня рождения того противного Кайрата или как там его, синий – с похорон ажеки, красный – с похорон этого. Кхе-кхе-кхе. – Катя понарошку закашлялась и изобразила удушье.

За самодеятельным театром Кати наблюдала с надтреснутой доски в темном окладе сутулая Богородица с мешками под глазами, как у школьной учительницы рисования. Катя ловила ее суровый взгляд и нарочито противно хихикала.

– Какой же ты весь сладенький, Маратик. Так бы и съела тебя, мой баурсачек! – Катя стянула корпе, накрылась ею с головой и изобразила призрак. – Я – одеяло смерти, я съем тебя!

– Я сме-е-е-е-ерть, – затянул Маратик громче обычного.

– Ой нет, нет! – Катя зажала Маратику рот. – Все, тихо, сейчас будут мультики.

Катя быстро глянула на Богородицу, что висела над телевизором, и, словно получив разрешение, включила старый тяжеленный «Рекорд». Телевизор громко затрещал. Чтобы черно-белая картинка была более или менее четкой, приходилось настраивать комнатную антенну. Телевизор шипел и сопротивлялся, пока один ус антенны не упирался в рот младенца на иконе, словно Иисус давал интервью.

Наконец на экране появился мультяшный дятел и залился истеричным смехом. Катя потянулась к переключателю громкости, но вспомнила, что его открутил Маратик, когда играл с ним накануне. Из телевизора торчал только железный штырек, который не поддавался Катиным пальцам.

– Маратик, а где…

Катя не успела ни задать вопрос, ни остановить брата. Он крепко держал окарину в пухлых ручках и изо всех сил дул. Смех дятла и свист Маратика наполнили комнату, Катя метнулась к двери в надежде удержать звуки в зале, но на пороге уже стоял сонный отец. Взгляд его был невидящий, а движения – резкие и беспорядочные.

– Что вы мне спать не даете? Катя, ты почему не смотришь за Маратиком?

Серикбай уже замахнулся для подзатыльника, но Катя ловко увернулась и отпрыгнула на другой конец комнаты.

– Псмиля! – буркнул отец.

Пошатываясь, он поплелся к телевизору. Его крупная фигура рядом с маленьким Маратиком, сидящим на полу, выглядела зловеще гигантской. Он зашарил в поисках выключателя громкости. Исподлобья глянул на Маратика. Тот улыбнулся отцу, но свистеть не перестал. Мультяшный хохот и свист Маратика смешались в сонном сознании Серикбая. Он забормотал казахские проклятия, полез за тумбу, убрал «микрофон» от лица Иисуса и потянулся к розетке, чтобы вырубить телевизор от сети. Тумба накренилась.

Свист прекратился внезапно.

Шипящий и хохочущий «Рекорд» падал на Маратика, как в замедленной съемке. Кате казалось, что отец успеет поймать телевизор, но он, словно пьяный, пошатнулся и беспомощно упал на колени. Катя услышала треск окарины и чего-то еще. Из-под упавшего телевизора торчала ручка Маратика. Катя завизжала от страха и бросилась к братику.

– Тихо! – Отец схватил дочь за плечо и с силой потряс. – Давай помогай мне.

Отец и дочь впервые что-то делали вместе. Они осторожно приподняли телевизор, и Катя увидела треснувшую окарину на красном мокром лице Маратика.

– Папочка!

– Тсс!

Из маленького уха на бархатный квадрат ткани корпе медленно выползала кровь, густая и как будто тоже бархатная. В телевизоре, теперь уже стоявшем на полу, все еще бесновался дятел. Серикбай вытащил осколки окарины изо рта сына и приложил большую свою кудрявую голову к его груди.

– Может, это сон все еще, – пробормотал Серикбай и заплакал как ребенок.

Катя взяла краешек корпе и квадратом ткани с похорон деда вытерла лицо Маратика. Ей вспомнились слова Аманбеке, что раздавать лоскуты на похоронах очень хорошая традиция, особенно когда умер кто-то старый. Как будто с его тканью гостям передается и секрет долголетия. Катя не знала ни одной молитвы, но бормотала незнакомым голосом все, что приходило в голову.

– Жиси на небеси, улбосын бисмил-ляхь!

На третий раз она заметила, как дрогнули ресницы на маленьком лице, и, поймав страшный взгляд отца, побежала к матери.

Мать замешивала тесто и сама как будто замешивалась, плавно двигая плечами. В кастрюле на плите что-то успокаивающе булькало.

– Мам, там Маратик…

Наина обернулась на дочь и по ее запачканным кровью рукам поняла, что случилось что-то страшное и необратимое.

На седьмой день после смерти Маратика в квартире Абатовых собралось меньше людей, чем ожидалось. Жители поселка разделились на два лагеря. Одни пришли на поминки Маратика, другие хоронили старого пастуха Аманкула.

На кухне женщины, готовившие поминальный дастархан, ловко рассыпали по кисайкам изюм, курагу, финики и между делом пересказывали историю, как маленький покойник являлся к старику последние несколько дней и не давал спать, все пел. Перед смертью Аманкул дергал себя за жиденькую седую бородку и жаловался снохам, что какую бы фразу ни сказал вслух, Маратик перепевал ее и ветром разносил по полю. Он все оглядывался, искал шутников, махал кнутом, но в ответ на проклятия получал только новые песни. Это продолжалось несколько дней, старик чесал уставшие глаза, вытирал тюбетейкой мокрое лицо и разговаривал с ветром. Дома ему не верили и валили все на шайтана и водку, которую Аманкул пил после заката солнца.

Мертвый сынок обрастал легендами. Серикбай слышал, о чем говорят за его спиной, и бессильно сжимал кулаки. Уходил из комнаты, из квартиры, из поселка. Только когда он впивался кулаками в руль, ему становилось легче.

Следующие, кто услышал песни Маратика, были сестры Ибраевы четырнадцати и шестнадцати лет. Они несли стирать ковер на речку и обсуждали, как вывести с ворса предательские следы крови – доказательство любви младшей сестры Мадины к старшекласснику Дагиру.

Старшая из сестер Махаббат в трикотажном купальнике с выцветшими маками полезла в воду.

– Мадин, а ты порошок взяла? – крикнула она, расплетая длинную черную косу.

– Да! И мыло хозяйственное, – ответила Мадина.

– Если родители узнают, они тебя убьют. И меня заодно.

– Тихо! Еще не хватало, чтобы нас услышали!

Разложив ковер на виду и поминутно на него оглядываясь, Мадина пошла к воде. Мелкая волна намочила ее ступни, смыв пыль с загорелых пальцев. Вдруг голыми лопатками она ощутила чье-то присутствие, резко обернулась, но за спиной никого не было. Быстро окинула взглядом старый карагач с тарзанкой, под которым обычно собиралась малышня, подвесной мост и большой камень, на котором Мадина разложила свой сарафан с мокрыми подмышками. Никого.

– А кто тебя просил раздвигать ноги перед Дагиром! – Махаббат не дождалась ответа сестры, сделала глубокий вдох и с головой ушла под воду.

– Муха, хватит! Ты надоела! – прокричала Мадина и устремилась к сестре.

У Махаббат была своя игра. Она любила резко погружаться на глубину и чувствовать, как тяжелеет расплетенная коса и распластывается медузой в воде. Внезапно кто-то схватил ее за волосы и сначала потянул вверх, а затем стал мотать из стороны в сторону, словно полоская. Открыв в воде глаза, она увидела мутный бледный живот сестры в пузырьках воздуха и ударила в него со всей силы. Вынырнула и, отплевываясь, часто задышала. В ушах, закупоренных водой, приглушенно зазвучал незнакомый мальчишеский голос.

– Никто не просил Мадину раздвигать ноги перед Дагиром, а она раздвинула. Раз-дви-и-ину-ла!

– Кто здесь? – Махаббат щурилась на гладь реки, словно звук раздавался оттуда.

– Так это не ты повторяешь? – вынырнув, растерянно спросила Мадина.

– Делать мне больше нечего, ага!

– Никто не просил Мадину раздвигать ноги перед Дагиром, а она раздвинула. Раз-дви-и-и-ну-ла-а-а! – на этот раз прозвучало откуда-то из-за дерева.

Мадина ужаснулась. Лицо ее было бледным, и посиневший рот сделался будто чужой. Махаббат уже плыла к берегу. Головы сестер с прилипшими черными волосами, торчащие из воды, издалека были похожи на обгорелые головки спичек.

Выбравшись из воды, сестры Ибраевы прямо на мокрые купальники натянули одежду и, забыв про запятнанный ковер, потянулись за голосом вдоль берега. Мадина шла впереди, ускоряя шаг, когда песня звучала с новой силой. Она не обращала внимание на укусы крапивы и на запах полыни, на которую у нее была аллергия. Махаббат быстро, но аккуратно шла по следам сестры, добивая резиновой подошвой сланцев колючки и сорняки. На железнодорожном переезде голос вдруг затих, и сестры присели на пропитанные креозотом шпалы отдышаться.

– Мух, как думаешь, Дагир женится на мне? – спросила Мадина, щурясь от блеска рельса за спиной сестры.

– Теперь уже и не знаю, Ма.

– Ты понимаешь, что меня ждет, если кто-нибудь разболтает, что мы с ним… ну, это самое.

– Да. Выйдешь за противного старикана-вдовца и будешь раздвигать ноги перед ним.

– Пойде-о-о-ошь за-а-амуж за вдовца, раздвинешь ноги перед ровесником отца-а-а! – затянул голосок с новой силой.

– Муха, блин! – Мадина протянула руку к сестре, словно собираясь ее задушить.

– Подожди! – Махаббат резко обернулась.

– Да ты издеваешься!

– Тсс! – Махаббат прислушалась и поняла, что голос доносится уже со стороны поселка. – Я поняла, кто это.

– Кто? Если это гад Мауленбердинов, я… – Мадина подобрала тонкую палку и ткнула ей в сухую коровью лепешку. – Он у меня говно жрать будет!

– Не Мауленбердинов! Хуже. Это тот недоразвитый Маратик, которого похоронили недавно.

До дома девочки шли молча. На автобусной остановке встретили соседку, которой носили парное молоко по утрам. По ее отстраненному взгляду из-под нависших папиросных век сестры поняли, что дело плохо. Таким взглядом вместо приветствия их обдавал каждый прохожий, казалось, весь поселок уже слышал песню Маратика.

– А где ковер? – спросила мать, когда девочки показались на пороге летней кухни.

– Что тебе ковер, если дочерей не уберегли? – крикнул отец злым ртом и с размаха хлестнул ремнем по спине младшей.

Мадина взвизгнула и свернулась калачом на домотканом половике. Махаббат, боясь попасть под горячую руку отца, схватила таз с грязной посудой и выбежала с ним на улицу. Следом вышла мать, и вдвоем они принялись чистить подгоревшее дно большого казана землей. Под плач Мадины они по очереди наклонялись к посудине, негнущимися руками соскребали гарь и, выпрямляясь, косились в окно кухни. Со стороны это напоминало замедленный механизм на старых часах, когда медведи по очереди стучат молотком на тик-так.

Когда Ибраев-старший устало вышел из летней кухни, по поселку уже зазвучали другие песенки Маратика. За один вечер люди узнали, что Истемир украл себе жену, но та его к себе не подпускает. Аскар умирал от рака, и его жена Айман начала готовиться к похоронам. Нурик зарезал чужую корову. Редькины пропили свою убогую насыпную избушку, а когда новые хозяева снесли ее, чтобы построить коттедж, в строительном мусоре рабочие нашли человеческие кости.

Люди секретами больше не делились. Стали бояться сплетничать. Они шли с вопросами к имаму, почему Маратик не дает им жизни. Старец прислушивался или делал вид, что прислушивается, опустив взгляд в священную книгу, затем поднимал коричневые, словно накрашенные тенями, веки на посетителей мечети. Напрасно люди всматривались в его белки цвета молока, в которое капнули кофе, на все вопросы имам отвечал молитвой. Пронзительный голос его вырывался из тонких фиолетовых губ и вибрировал под сводами мечети, пока не превращался в монотонное «м-м-м». Маратик подхватывал эту дрожащую медь и разносил по поселку. Тогда люди шли с вопросами к Абатовым.

Хуже всего приходилось тем, кто натыкался на Наину. В отличие от мужа, она не расспрашивала о голосе Маратика, а долго и зло смотрела в упор на гостя, шепотом обещая тому дорогу в ад.

– Молиться надо, молиться! Это не мой сын, это Сатана вас испытывает, – восклицала Наина напоследок и захлопывала дверь.

В такие моменты Катя злилась на мать. Чем больше времени та проводила перед мрачными иконами, тем сильнее Катя их ненавидела. Материнское и как будто с облегчением сказанное «На все воля Божья» Катя теперь считала заговором против Маратика. Она косилась на лики святых, которых в комнате становилось все больше, и боялась, что однажды они сплетут заговор и против нее.

Повзрослев, Катя часто думала, как ей не повезло, что она родилась в своей семье первой. Девочка-первенец воспринимается как неудача и в лучшем случае как нянька для будущего мальчика.

И действительно, втайне от мужа, который мечтал о наследнике, Наина просила у Богородицы девочку, приговаривая: «Сначала няньку, а потом ляльку». Серикбай был уверен, что родственники, так и не простившие ему русскую жену, смягчатся после рождения сына. Он часами представлял, как будет брать сына с собой в поездки, научит его седлать коня, забивать овец, да и просто разбираться в людях. С такими мыслями он бежал к роддому в день рождения Кати.

Наина показалась в окне не сразу. Серикбай беспокойно нарезал круги по исписанной мелом и красками площадке. До него вдруг дошло, что он тоже мог написать Наине благодарность на асфальте. Он улыбнулся своим мыслям и решил, что сделает это к выписке. Или даже вечером. После того, как Аманбеке накроет дастархан с его любимыми блюдами и они с родственниками и друзьями отметят рождение сына. Он уже представлял, как с напарником пройдет в рабочий гараж, найдет там кисть и краску поярче, когда за стеклом показалось счастливое крупное лицо Наины.

– Смотри, какая красавица! – крикнула Наина в форточку и развернула младенца лицом к мужу.

Сквозь слезы в глазах, которые должны были литься от счастья, сквозь двойное стекло палаты Серикбай разглядел сморщенное личико, похожее на запеченное яблоко. Он не мог посмотреть жене в глаза и цеплялся взглядом то за пряди ее белесых волос, которые выбились из пучка, то за штамп роддома на сорочке жены, то за байковое одеяло с новорожденной. Наина улыбалась свертку и не обращала внимания на понурого мужа. А он переминался с ноги на ногу, часто моргал и тяжело вздыхал.

– Что тебе принести? – крикнул и замер. – Я бы сейчас собрал, да делами занялся.

– Да тут все есть. Нам с Катюшей хватает пока что, – то ли мужу, то ли дочери проговорила Наина.

Серикбай не расслышал ни слова, но понял, что жена ни в чем не нуждается. Махнул Наине и быстро пошаркал прочь, словно пытаясь стереть подошвой чужое жирное и красное «Спасибо за сына» на асфальте.

Дома Серикбая ждали родственники, но он не торопился туда и тянул время. Постоял на воротах на школьном футбольном поле, пока мальчишка-вратарь бегал по нужде в кусты. На спор с пацанами попрыгал на половинках автомобильных шин, торчащих из земли. Сделал круг, чтобы не идти через двор с прилавками, который местные называли базарчиком. Там он встретил бы знакомых, и перед каждым пришлось бы держать ответ, кто у него родился. А женщины тянули бы его в магазин и советовали, чем обрадовать Наину. Серикбай и так планировал купить жене хороший подарок за сына, а вот потратить заначку на побрякушку за дочь у него не поднималась рука.

На заднем дворе дома, на земле у запертого на амбарный замок бомбоубежища, Серикбай заметил что-то красное, похожее на заветренный кусок мяса. Он пригляделся и понял, что это яшма. Серикбай сунул камень в карман и пошел домой.

Дверь ему открыла счастливая Аманбеке в праздничной, расшитой бисером и металлическими бусами жилетке поверх красного платья. Ее выщипанные и густо накрашенные брови быстро изогнулись вопросительными знаками и тут же встали на место. Аманбеке поднесла пальцы в перстнях к губам, словно пытаясь удержать слова во рту.

– Дочь, – тихо сказал Серикбай.

– Значит, будет Улбосын. – Аманбеке вздернула подбородок, и тяжелые серебряные полумесяцы в ушах качнулись.

Имя Улбосын в поселке давали дочерям в семьях, где ждали наследника. Имя означало «Да будет сын», и каждый день и час оно звучало как молитва. Все Улбосын, не имея прямого родства, походили друг на друга сутулостью, мягкостью форм и всегда виноватым взглядом. Серикбай согласился с сестрой.

Подобранный камень Серикбай отдал местному ювелиру в его лавку, где красную яшму отполировали и оправили в серебро. Кассирша со знанием дела предложила купить бархатный подарочный мешочек, в котором Серикбай и подарил кольцо жене.

Наина с восторгом всматривалась в плавные разводы на камне и целовала крупный нос мужа. Не ожидая такой реакции, но почувствовав какую-то особенную благодарность от жены, Серикбай выпросил обещание родить ему сына, а до тех пор разрешение называть дочь Улбосын, хоть по документам она будет Катей. Наина согласилась и стала наслаждаться материнством. Кольцо она никогда не снимала с руки. Замешивала ли тесто, стирала ли белье, парилась ли в бане – казалось, камень со временем становится только ярче. Даже во время второй беременности, когда пальцы заметно отекли, Наина не снимала кольца.

Кате было семь лет, когда в доме заговорили о скором пополнении. Она не понимала, как относиться к этой новости, и следила за тем, как реагируют другие. Отец, всегда строгий с Катей, казалось, уже заранее прощал все шалости нерожденному сыну. То, что будет мальчик, сказали Аманбеке и несколько местных старух, повидавших на своем веку не один беременный живот. Хотя, может, они и в первую беременность так говорили. Родственники поздравляли отца и косились на уставшую мать.

Прежде статная и громкая, излучающая силу, Наина вдруг тяжело задышала и как будто ослабла. Катя нехотя помогала матери тащить сумки из магазина и потом задумчиво рассматривала след от полиэтиленовых ручек на ладони. Нехотя помогала матери обуваться. Словно Золушка, которая надевает хрустальный башмачок на ногу злой сестры, она пыталась впихнуть разбухшую, с выпуклыми венами ногу матери в кожаную туфлю. Аманбеке научила ее хитрости – заталкивать на ночь в туфли мокрые скомканные газеты. Сначала это помогало, но затем ноги как будто еще выросли, и Катя с криком вытаскивала свои пальцы, застрявшие между пахнущей по́том стелькой и маминой пяткой.

Тогда Наина прижимала дочь к своей большой груди и приговаривала, что как только родится малыш, станет легче. Но Катя не успокаивалась. Ей казалось, что все, что происходит с телом матери, неизбежно произойдет и с ее собственным. Раздует живот, и мелкими трещинками разойдется кожа на груди. Худые и сильные ноги и руки станут похожими на дрожжевое тесто. Иногда она всматривалась в вывернутый наружу пупок матери, пытаясь понять, как оттуда можно вытащить ребенка. Наина тогда ловила ее взгляд и притягивала к огромному своему животу – «поздороваться с братиком».

Наине стало плохо в ночь на первое сентября, перед школьной линейкой. Она уткой расхаживала по комнате, несколько раз пыталась погладить купленную к школе одежду. Но как только брала в руки утюг, ей тут же хотелось либо прилечь, либо согнуться у дверного косяка буквой «г». Катя нетерпеливо нарезала круги вокруг матери и не сводила глаз с ее тугого живота. Наине казалось, что дочь видит ее сквозь одежду, и она прикрывала пупок рукой.

В темное время суток красная яшма в кольце становилась почти черной. Катя просила дать примерить кольцо, Катя просила погладить ей одежду, Катя просила заплести ей косы на ночь. Наина не отвечала. Она ловила себя на мысли, что больше всего на свете хочет отмотать время и никогда не заводить семью. Не рожать детей. Не готовить обеды и ужины, не стирать и не гладить одежду. Не подстраиваться под мужа и его родственников.

Наина молилась, чтобы Бог избавил ее от мучений, и тут же корила себя за то, что не может терпеть. Когда у нее отошли воды и боль ударила в поясницу с новой силой, она дала клятву, что, если Бог услышит ее молитвы, она посвятит всю оставшуюся жизнь ему.

Катя проснулась от причитаний Аманбеке, расхаживающей по квартире с важным лицом.

– Вставай, Улбосын! Школу проспишь.

– А где мама? – Катя быстро осмотрела комнату на предмет новых маленьких людей.

– Рожает. Где еще ей быть. – Аманбеке выудила из ящика серванта несколько газет и стала раскладывать их на столе. – Ты в школу пойдешь?

– Да встаю я. – Катя бросила взгляд на ловкие руки Аманбеке, которые заворачивали в газеты подсохшие гладиолусы, и недовольно поморщилась. – Это что, с нашей клумбы цветы?

– Уж какие были, Улбосын.

– Я не Улбосын! Сколько раз повторять? Я – Катя.

– Улбосын, Улбосын. А если Наинка снова родит девочку, будет Кыздыгой.

– А Кыздыгой что значит?

– Кыздыгой переводится как «перестань рожать девочек».

– А кого надо рожать, чтобы дали нормальное имя? – Катя села расплетать косички.

– Мальчиков, конечно! Сыновей!

– Фу-у-у! Мальчишки такие противные.

– А ну замолчи и одевайся. Мужчины – лучший пол! – Аманбеке швырнула в Катю так и не поглаженным сарафаном и ушла на кухню.

Когда Катя, умытая и кое-как причесанная, зашла спросить, где белые гольфы, Аманбеке возилась с конскими внутренностями в жестяном тазу. Пальцы, непривычно голые без колец, скользили по кишкам, освобождая их от бурой кашицы. Перстни с зелеными и бирюзовыми камнями лежали на кухонном столе. Катя двумя ладошками прикрыла рот и с отвращением стала наблюдать, как ловко Аманбеке превращала плотные кровавые веревки в кожаные ленты.

– А ты не отведешь меня в школу, апа? – Катя двумя пальчиками подкрадывалась к блестящим кольцам.

– А ты сама не найдешь дорогу разве? Мой Тулин с первого класса один ходит. Может, ты завтра пойдешь в школу, а сегодня поможешь мне?

– Ну нет, ты чего! – Катя отдернула руку от теткиных сокровищ и пошла обуваться.

В темной прихожей она вытащила новую пару туфель из коробки, обулась на голую ногу, бегло глянула на себя в зеркало и вышла на улицу. При дневном свете букет Аманбеке в размокшей газете выглядел совсем плохо, и Катя выбросила его в первые попавшиеся кусты. В школьном дворе нарядные дети уже строились в шеренги, Катя отыскала знакомых ребят. Ее одногодки, которые во дворе казались слабыми и неуклюжими, на школьной площадке, в выглаженных блузках и с родителями за спиной, выглядели на порядок старше, как персонажи фильмов про школу.

Катя вдруг осознала, что стесняется своего помятого наряда, не знает, куда ей встать и куда идти. Готовая расплакаться, она вцепилась в лямки рюкзака и резко развернулась в сторону дома, утопая белыми каблучками в гравии.

– Вот ты где! Абатова Катя, верно? – На Катю сквозь толстое стекло очков смотрели серьезные глаза усатой учительницы.

Катя кивнула, вспомнив, что не успела почистить зубы, и пожалела, что вообще не осталась дома с Аманбеке.

– Я твоя учительница Арувзат Абубекировна. – Учительница взяла Катю за руку и повела ее за собой.

Кате не понравился первый день в школе. Поэтому, как только прозвенел звонок с четвертого урока и учительница ласково попрощалась со всеми, Катя побежала домой. Скорее снять эту форму, неудобные туфли, стянуть с волос резинки, от которых болела и чесалась голова. То, что родился братик, она поняла еще в подъезде, услышав смех отца. Он и его сестра, словно два индейца, сидели в центре комнаты на корпе и принимали поздравления. Она молча уселась рядом и невидящим взглядом уставилась в стену перед собой. Кто-то предлагал ей бешбармак, кто-то колбасу из конины, кто-то разливал шурпу, а кто-то поставил перед носом блюдо с баурсаками. Катя схватила горячую лепешку и, обжегшись, уронила ее на подол.

С жирным пятном на школьном сарафане Катя проходила год. Она научилась прятать его между складками, прикрывать руками или учебником. Делала она это на автомате, когда одноклассницы нарочито громко обсуждали ее внешний вид. Иногда Кате становилось так стыдно, что она давала себе обещание исправиться и больше времени уделять своему внешнему виду. Но потом возвращалась домой, подменяла уставшую мать, чтобы та сходила в церковь, и до позднего вечера нянчилась с Маратиком.

Катя думала, что будет ревновать маму к братику и ненавидеть его за это. Но мать так мало внимания уделяла сыну, что Кате становилось жалко ребенка, похожего на ожившую куклу. Она прижимала его к себе, и теплый орущий сверток успокаивался. И чем чаще Катя подходила к плачущему малышу, не в силах больше слышать его крики, пока мать занималась своими делами, тем чаще Наина оставляла ее присматривать за Маратиком. В конце концов она приноровилась делать уроки с Маратиком на руках. От этого все домашние работы были написаны корявым почерком, словно в черновике, а на обложках тетрадей и книг красовались пятна от моркови, тыквы, мяса и всего, из чего Катя делала пюре для брата. Иногда крошки будто намеренно прятались в ее колтунах, чтобы повеселить соседей по парте.

– Неряха! – слышала Катя.

Она облизывала соленые цыпки на руках и по привычке поднимала плечи, защищая голову. На нее после таких кричалок обрушивался учебник или портфель. Катя обзывалась в ответ, кидалась драться, но, так как была одиночкой, всегда проигрывала. Больше всех Катю задирал сын Аманбеке – Тулин. Он был старше Кати на одиннадцать месяцев, но из-за плохой успеваемости и постоянных драк остался на второй год и заявился в школу не первого сентября, а четвертого.

– Катюха! – громко крикнул Тулин, вваливаясь в класс.

Услышав знакомый голос, Катя обрадовалась и отложила ластик, которым терла каракули Маратика в тетради по арифметике.

– Закинь соплю за ухо! – пронеслось откуда-то с задних рядов.

Катя обернулась и увидела брата. Тулин заржал, завернул верхнюю губу и цыкнул слюной между передними зубами. Катя почувствовала, как по шее заскользило что-то теплое и отвратительное. Одноклассники противно захихикали.

– Ну? Ну? И что ты мне сделаешь? Споешь, как твой тупой братик?

– Козёл! – крикнула Катя.

– Козё-о-ол, козё-о-ол, – запел Тулин, подражая голосу Маратика, и попятился.

Катя подскочила к Тулину. Она схватила первое, что попалось ей под руку, с чужой парты и со всей силы зарядила брату по лицу. Кровь брызнула на ее белую блузку и украсила красными кляксами. Катя с удивлением и как будто со злорадством посмотрела на металлическую линейку и, положив ее обратно на парту в выемку для ручек, вышла из кабинета. Она не видела, как Тулина, залитого кровью и слезами, увезли в травмпункт с разбитым носом. Ее это и не волновало – в отличие от пятен на единственной школьной блузке. Она застирывала следы крови на груди в школьном туалете, когда туда ворвалась Аманбеке, которой кто-то сказал про драку в школе. Она подскочила сзади, схватила племянницу за шею и прижала к стене. Катя не успела почувствовать страх. Сначала удивление, холод от кафельной плитки на щеке и сразу боль от посыпавшихся ударов той самой линейкой.

Целый месяц Тулин ходил с багровой грушей на лице и отрывался на Кате, как только мог. Чемпион по плевкам во дворе, Тулин завоевал этот титул сначала в классе, а затем и во всей школе.

От Тулина и его плевков Кате некуда было укрыться.

Если с рождением сына Наина отдалилась от семьи, то Серикбай, наоборот, подобрел даже к дочери. Хоть он не замечал синяков, которые Катя приносила из школы, но регулярно привозил детям необычные игрушки из дальних поездок. Зачастую Маратик был еще мал для них, и все доставалось Кате. А в рейсы он ездил часто. Аманбеке говорила, что он это делает, чтобы заработать хорошее приданое для дочери и наследство для Маратика. И чем толще становился конверт, куда отец откладывал деньги, тем чаще мать уходила молиться.

Раньше, чтобы «побыть наедине с Богом», она ездила в город, но, когда в поселке заговорили о строительстве храма, Наина зачастила на пустырь, где временной церквушкой стал списанный с железной дороги вагон пассажирского поезда. Она уходила туда, как только укладывала сына на дневной сон. Примерно в это время у Кати заканчивались уроки, и она сломя голову бежала домой. Маратик обычно спал, но иногда она находила его в кроватке плачущим и запачканным. Тогда она брезгливо относила его в ванную комнату и струей воды сбивала с него подсохшие какашки. Испачканную одежонку она скидывала в таз и заливала горячей водой, отчего вонь еще сильнее заполняла комнату.

– Эй, Улбосын! Ты дома? – Аманбеке всегда открывала дверь своим ключом.

– Да-а! – крикнула Катя, впопыхах вытирая плачущего Маратика.

– А чем так пахнет, Улбосын? – Аманбеке заглянула в ванную.

– А ты догадайся с трех раз, – ответила Катя папиной фразой.

Аманбеке быстро забрала Маратика и схватила Катю сзади за шею, словно за шкирку.

– Ты еще будешь мне дерзить? Если мать тебя не научила, как надо разговаривать со взрослыми, я научу.

– Что я такого сказала-то? – взвизгнула Катя и вцепилась в руку тетки.

– А ты подумай, свинота! Смотри, какую грязь ты развела! – Аманбеке поволокла племянницу к тазу с замоченными пеленками. – Нравится тебе говно? Так поешь вонючего супчика!

В этот момент на пороге ванной с неловким кашлем появилась усатая учительница.

– Здравствуйте! У вас дверь открыта была, я услышала крики. Здравствуй, Катюша.

Учительница строго посмотрела на Аманбеке, та расплылась в улыбке, поцеловала племянника и погладила по голове плачущую племянницу.

– Дела семейные, простите. Чай будете? Пройдемте на кухню.

Катя облегченно вздохнула и обрадовалась краткой минуте свободы.

– Не буду, спасибо. Я бы хотела поговорить с Наиной, она дома?

– Дома, – ехидно ответила Аманбеке, – у Господа ихнего. Она теперь, наверное, спит и видит себя невестой Иисусовой. А родных мужа и детей забросила. Ну, вы и сами видите.

– Она прямо сейчас в храме?

– Ага.

– Хорошо. Я схожу туда. – Учительница беспокойно заглянула в комнату и направилась к выходу.

– Я с ней! – крикнула Катя, понимая, что как только за учительницей закроется дверь, Аманбеке вернется к воспитанию супчиком.

– Вот что за шайтан! Не девочка, а не знаю кто.

Аманбеке заготовила свой самый суровый взгляд, который обычно гипнотизировал ее собственного сына, но Катя, не оглядываясь, выбежала из квартиры раньше учительницы.

На территории будущего храма шло строительство. Горластые работяги в основном были мусульманами, они не чертыхались, но эмоционально возводили руки к небу с воплем «О, Аллах!». Некоторых прихожан передергивало, но потом рабочий улыбался, обнажая ряд зубов в цвет позолоченного купола, и напряжение спадало. В конце концов, в поселке давно смирились с соседством двух религий.

Наина не успела вовремя уложить сына и занять место поближе к батюшке, поэтому теперь вынуждена была висеть на подножке вагона-часовни. Она сверлила взглядом затылки православных соседок, пытаясь расслышать проповедь батюшки, но в ушах стоял только звук отбойного молотка, разбавленный возгласами «О, Аллах» в разных тональностях, и гул прихожан.

Наина поправила на голове тугой платочек и обернулась, почувствовав за своей спиной чье-то присутствие. Арувзат Абубекировна энергично замахала рукой.

– Наина, здравствуйте!

– Здравствуйте. – Наина сошла с подножки и смерила учительницу нехорошим взглядом. – Родительское собрание на выезде?

– Иди побегай, девочка, нам с твоей мамой нужно поговорить. – Учительница мягко улыбнулась Кате, и ее мокрые от пота усы узором разошлись по губе.

Крупные, не по погоде одетые женщины проводили взглядами Катю и отошли от вагончика. Каждая про себя решала, как будет строить разговор. Учительница рассчитывала на душевную беседу, но что-то в облике Наины показалось ей таким враждебным, что теперь она уже сомневалась в необходимости этого разговора. Наина же, недовольная тем, что сначала опоздала, а теперь вынуждена пропустить службу, во всем винила дочь: если бы Катя пришла со школы пораньше…

– Наина, я хотела поговорить о Катюше. Она очень способная девочка.

– И поэтому в дневнике одни тройки?

– Не поэтому, а, видимо, потому, что девочка устает дома. – Учительница заметила, как зло блеснули глаза Наины.

– Знаете что, Арувзат Абу-бе-ки-ров-на? – то ли вспоминая, то ли боясь произнести неправильно, медленно проговорила Наина. – У вас есть программа, вот по ней детей и учите. А я со своими детьми как-нибудь разберусь, с Божьей помощью, не с вашей.

– Я не хотела с вами ссориться…

– Но ссоритесь!

– Что ж вы дочь свою так не любите? – устало спросила учительница на выдохе.

– Катя-я-я! – Наина смотрела не на учительницу, а как будто сквозь нее. – Катя, бегом сюда.

– Над ней в школе смеются! Девочка ходит как попало, сама себе стирает, сама себя кормит.

– Когда я говорю «бегом», значит, надо быстро бегом! – Наина схватила за руку запыхавшуюся Катю и потащила к вагончику.

– Вы совсем рехнулись с этим своим Богом! – уже в спину Наине крикнула учительница и, словно испугавшись собственных слов, заторопилась прочь от храма.

Со стороны Наина с дочерью напоминала кондуктора, который поймал безбилетника и не дает тому сбежать. Она крепко держала Катю за руку и тащила ее вглубь временного храма. Катя смотрела вслед учительнице и больше всего хотела пойти с ней. Перевела взгляд на новенький золотой купол, похожий на елочную игрушку, и то ли помолилась, то ли загадала желание – жить с учительницей.

Кате сразу стало нехорошо в душном вагончике, но она поняла, что сопротивляться матери бесполезно, и притихла. Перед ней вырос алтарь, застеленный красной клеенкой в белый горох, весь в иконах и стеклянных банках с искусственными цветами. Катя смотрела на каплевидные головы святых, на их большие грустные глаза и хотела плакать. Иисус с Новым Заветом в руках был похож на директора школы. Казалось, и он глядел на Катю с упреком. Она боялась религии матери. Все, что рассказывали отец и Аманбеке про своего Аллаха, было похоже на сказки. На Аллаха нельзя было посмотреть, в их мечетях не было страшных распятий и икон. Вместо священников у них были имамы, но и те напоминали сказочного Хоттабыча. Поэтому в мечетях Кате не было страшно.

– Стой спокойно, – прошипела Наина в ухо дочери.

Горячее дыхание матери неприятно заполнило ухо, и Катя дотронулась до него рукой, будто проверяя, нет ли ожога. Она отвернулась и чуть не сшибла косичками подсвечники. Воск от тающих свечей превращался в грязно-желтое тесто и, оплывая, делался похож на некрасивые лица. Катя незаметно стянула бесхозный искусственный цветок и проволочным стеблем обозначила на воске дырки-глаза и кривую улыбку.

– Ты что творишь?! – хриплым голосом спросила старая прихожанка, потянувшись морщинистой рукой к Кате.

Катя бросила цветок на пол и обернулась на мать. Наина не смотрела на дочь.

– Ты что творишь? Я тебя спрашиваю! – Женщина схватила Катю за жилетку и поволокла к выходу, как до этого ее затащила туда мать.

Катя вывернулась и, оставив в руках прихожанки жилетку, выбежала на улицу в блузке.

Со смертью Маратика Аманбеке смягчилась к Кате. Она даже перестала называть ее Улбосын и запрещала Тулину в нее плеваться. Правда, он не особо слушался. Аманбеке часто приходила к ним в дом и, если Наины не было, усаживалась на корпе, заплетала Кате косы, рассказывала истории из своей молодости. Катя слушала и пыталась представить Аманбеке молодой и не злой.

– Мы хорошо жили с Бауржаном, – начала Аманбеке очередной свой рассказ. – А когда я сына ему родила, он стал носить меня на руках. Нам все завидовали. И сглазили.

– А мама говорит, что сглаз – это чушь.

– Много понимает твоя мама! Она вон считала, что коровье молоко может заменить материнское. И что? Права она? А про сглаз еще пророк Мухаммед говорил, да благословит его Аллах и приветствует.

– Так и как сглазили? – лениво спросила Катя.

– Мы купили «жигули», ни у кого в поселке не было машины, водить даже толком никто не умел. Мы хотели в город с ним поехать, но он отказался брать меня с собой, пока не получит водительские права. И вот отправился один. А уже когда возвращался, ему навстречу коровы шли… И не знаю, то ли газ с тормозом перепутал, то ли кто на дорогу выскочил, в общем, он в столб врезался.

Аманбеке замолчала, и по ее поднятым локтям Катя поняла, что та вытирает слезы.

– Не плачь, апа.

Аманбеке сделала вид, что ничего не произошло, и с прежней грубостью затянула резинку потуже на косичках. Закряхтела, собираясь вставать. Погладила бугристые колени и медленно поднялась.

– Я не плачу, – отрезала Аманбеке, брезгливо морщась на прилипший к подолу Катин волос.

– А папа плачет иногда. Особенно когда выпьет.

– Часто стал пить?

– А часто – это сколько?

– Ну, значит, не часто, раз ты не знаешь. Ладно, убирай корпе, а я с ужином помогу. – Аманбеке по-хозяйски потянулась к сундуку, где семья хранила толстый конверт, и замерла. – Катя, а где деньги?

Катя пожала плечами, заглядывая в сундук.

– Ой! Может, мама переложила в другое место? – спросила она и с надеждой посмотрела в черные злые глаза тетки.

Аманбеке выдернула из сундука красный платок, словно мокрый язык, и выпустила наружу белые точки моли. Как фокусник, она тянула платки один за другим, пока не дошла до пакета с вязанием. Вытряхнула содержимое с заброшенным, полураспущенным свитером для Маратика. Катя с любопытством проводила взглядом клубок черной пряжи, пока тот не уткнулся в пыльный плинтус.

Аманбеке, уже не обращая внимания на больные колени, скакала по квартире как молодая. Перемяла каждую корпе, сунулась во все ящики и под диван, за иконы, загремела посудой на кухне, заскрежетала крышкой бачка в туалете, ни с чем вернулась к платяному шкафу и устроила настоящий обыск, как милиционер. Заглядывала в карманы, прощупывала подклады, трещала застежками-молниями, иногда зачем-то принюхивалась. Осмотренное валила вместе с плечиками на пол.

Когда одежда в шкафу закончилась, она встала напротив Кати и сжала кулаки.

– Какая же сука твоя мать, какая сука! Ограбила! Нас ограбила!

Аманбеке подозрительно глянула на оголившуюся заднюю стенку шкафа и на всякий случай простукала тусклые доски костяшками пальцев. Ничего не обнаружив, принялась топтать груду одежды с диким ревом. Вешалки трещали, как хворост. Катя поняла, что той апашки, которая полчаса назад заплетала ей косы и была почти ласковой, она больше никогда не увидит. Тетка вдруг замолчала, нагнулась к истерзанной одежде и завозилась с материнской гранатовой брошкой на купленном в областном центре в прошлом году клетчатом пальто.

– Апа, ты что делаешь?

– Не видишь, что ль? Брошь забираю, – отчеканила Аманбеке, вонзая застежку в свой темно-зеленый жилет.

– Но это бабушка прислала маме, когда я родилась.

– А наша мама, тоже твоя бабушка, просила твоего отца не жениться на русской девке. Послушал бы ее, и сын был бы целый и здоровый, и деньги на месте. Не понимаю, что он в ней нашел! Если он купился на цвет волос Наинки, то вон раскошелился бы на краску какой-нибудь местной девчонке. И сэкономил бы, и жил бы хорошо.

Аманбеке отбросила ногой кучу одежды, прикрыла створку шкафа и, довольная, посмотрела на себя в зеркало. На зеленом, цвета навозной мухи, жилете брошь красиво переливалась красными огоньками. Увидев в зеркале вошедшего Серикбая, она прикрыла рукой брошь и обернулась.

– Сбежала. – Аманбеке поймала удивленный взгляд брата. – И все новые вещи бросила, которые ты ей покупал. Старое барахло забрала.

– Катя, куда она ушла? – растерянно спросил Серикбай.

– А я-то откуда знаю? – заплакала Катя.

– Сука, к мужику другому ушла, – помрачнел Серикбай. – К богатому, раз все вещи оставила.

– Ойба-а-а-ай! – протянула Аманбеке. – Ты пропил, что ль, все мозги?

– Я не пил, – виновато ответил Серикбай, стараясь дышать в сторону, и как будто тут же разозлился за то, что оправдывается. – И не твое это дело.

– Наинка к одному мужику только могла уйти. – Аманбеке указала коричневым пальцем на Иисуса на настенном православном календаре. – К этому. Патлатому. Ну или к священнику, у которого каймак еще на губах не обсох. Туда-то она и отнесла деньги, которые ты заработал для семьи.

Серикбай резко выпрямился, словно окончательно протрезвел, и, не сказав ни слова, выбежал из дома.

В длинной юбке, сшитой из похоронного платья, в душегрейке поверх старой кофты и с неизменным платком на голове, Наина покупала билет на поезд до областного центра.

Из окна автобуса по дороге на вокзал она видела Серикбая, бегущего к храму. Невольно вжалась в сиденье, пока тяжелый бег мужа не сменился на неуклюжий, прыгающий шаг и он не пропал из виду. Она представляла, с какими криками он ворвется в храм, какими недостойными словами начнет обзывать хороших людей, а главное, как жалко при этом он будет выглядеть – как плаксиво задрожит его рот, когда он попросит вернуть ему деньги. Как будто новая машина важнее строительства храма, как будто золотые сережки для Аманбеке важнее спасения души. А той покажи кадило, она и его как украшение приспособит.

Наина даже немного расстроилась, что пропажу заметили только сейчас. Она бы посмотрела на вытянутые физиономии Серикбая и Аманбеке. Два дня назад она вручила священнику толстый конверт. Батюшка заметно смутился и поначалу попытался отказаться от пожертвования. Но Наина была настроена решительно. Рассказала, что только в стенах церкви чувствует себя счастливой. И что наверняка есть много юных девушек и взрослых женщин, которые тоже стали бы счастливыми, если бы смогли прийти в дом к Богу. Батюшка не сводил с Наины лучистых глаз и улыбался.

– А ваш муж знает, на что вы решили потратить эти сбережения? – спросил священник.

– Он все поймет. Он знает, что с нами Бог.

– Хорошо. – Батюшка протянул молодую гладкую руку за конвертом. – Тогда я сегодня же перечислю деньги подрядчикам. С Божьей помощью завершат строительство храма уже к осени.

Чем дальше автобус увозил Наину от дома, тем счастливее и спокойнее она становилась.

Мысль о том, что она никого не любит, приходила Наине и раньше. В первый раз еще в юности, когда поругалась с матерью – преподавателем истории КПСС – из-за голливудского боевика. Тоном, не терпящим возражений, мать говорила о клевете на советские вооруженные силы и о том, что зрители этого кино, наши советские люди, переходят на сторону тупого американского супергероя.

Наине было сложно спорить с матерью, к тому же историю она большей частью черпала из видеопроката, а не из учебников. Закончилось все тем, что Ирина Рудольфовна с самым серьезным видом отпустила дочь на все четыре стороны и разрешила стелиться под любого, кто поманит ее жвачкой.

Наина ушла к одногруппнику из железнодорожного техникума с той самой злосчастной кассетой и одолженным у приятелей видеомагнитофоном, в трико с лампасами, кожаной куртке цвета крашеного дерева и мягких мокасинах, которые подарили матери благодарные студенты. Позже мать попросила вернуться домой, но Наина лишь фыркнула и назло совку сначала крестилась в церкви, а затем и вовсе решила уехать на практику как можно дальше от дома.

В мрачном необустроенном поселке за тысячи километров от дома, где жила с матерью, она быстро забыла про одногруппника, за которого собиралась замуж. Его место занял шофер Серикбай. Спустя время она сама не могла вспомнить, в какой момент они стали строить отношения. Он заезжал за ней по утрам в общежитие на служебной машине и отвозил на работу. А вечерами забирал ее уже на своей личной, единственной в поселке и как будто даже и в городе, старой иномарке. С высокими скулами, прямым большим носом и черными волосами, он был похож на харизматичного голливудского злодея. Такие брали заложников, убивали кого хотели и на фоне финальных титров уходили в закат, оставляя задел для продолжения.

После спонтанного замужества Наина сразу почувствовала себя не в своей тарелке. Она отматывала мысленно события и проживала другую жизнь. Подальше от многочисленных родственниц Серикбая с непромытыми волосами и коричневыми ртами, из которых в ее адрес сыпались либо лицемерные любезности, либо грубые замечания. В той выдуманной жизни она не бросала учебу и работу, не теряла себя.

Наину постоянно выставляли виноватой. Что родила девочку, когда все ждали наследника, а долгожданный наследник оказался юродивым. Новорожденный Маратик высасывал из нее все соки. Именно вторая беременность, тяжелые роды, бессонные ночи и мучительные часы кормления разбудили в Наине другого человека. Уложив Маратика в колыбель, она замирала в ванной комнате перед зеркалом и рассматривала свою обнаженную опустевшую грудь с окровавленными сосками. Она обрабатывала их зеленкой и плакала. Знала, что наутро голодный Маратик снова вцепится в нее деснами.

Катя не была такой людоедкой. С ней вообще все было по-другому. Наина вспомнила, как любовалась ее гладкой кожей и длинными ресницами, как набирала полные легкие ее младенческого запаха и брала в свою большую ладонь Катины суетливые ручки. Но Катя взрослела, и запах менялся. Она стала пахнуть Серикбаем и Аманбеке, печеной картошкой и шкурой барана.

Чтобы не чувствовать эту вонь, Наина наносила под ноздри несколько капель масла ладана, которое купила в железнодорожном вагончике, временно заменяющем храм. Там умещались алтарь и крошечный прилавок, за которым такая же крошечная старушка продавала свечи, иконки и все необходимое православному. В вагончике было хорошо.

Здесь Наина стала прятаться от детей, мужа и быта. Было одно купе в конце вагона, но туда, кроме священника, никто не заходил. До его двери почти не добирался солнечный свет из маленьких окон. В мерцании свечей казалось, что батюшка выходит из тьмы.

Когда Наина впервые за много лет пришла к причастию, к ней вернулся покой, и она стала вынашивать мысль, как ей вернуться к Богу. Отменить ту жизнь, которой она жила до этого вагончика.

Наина увидела зеленую морду поезда и обрадовалась. Она с умилением думала, какой чудесной будет ее жизнь в новом городе, в старинном монастыре, в окружении чистых людей. Она усвоила урок и не будет повторять ошибок прошлого. Бог все равно найдет и заберет свое. От него не спрятаться ни за мужем, ни за материнством.

Наина остановилась ненадолго, прислушалась, загадав про себя, что если она услышит голос Маратика, то, может быть, останется в поселке и будет жить при храме и замаливать грехи. Пришлось бы, конечно, повоевать с Абатовыми из-за денег, но в конце концов они бы смирились с утратой и бросились зарабатывать новые деньги, запасаться едой и обрастать ненужными вещами. Наина сдвинула брови, вслушиваясь. По вокзалу неслись крики продавщиц-зазывальщиц о лепешках и баурсаках в дорогу, тепловозные гудки и заученные до автомата фразы диспетчера «Поезд отправляется…». Маратик молчал. Наина, с просветленным лицом и с полным ощущением своей принадлежности Богу, протянула молодому проводнику билет и паспорт.

– Ваш вагон восьмой, – деловито сказал парень.

Наина прошла к следующему вагону. Запах разогретых шпал, специфичный душок аммиака из-под брюха поезда напомнил Наине молодость. Она мысленно отмотала долгие годы жизни в поселке до времени, когда крестилась в церкви и впервые поехала на практику поездом.

В другой ситуации шумные пассажиры раздражали бы ее, но сейчас Наина смотрела на них даже с умилением, и если бы Катя или Серикбай увидели ее, они не узнали бы в этой помолодевшей счастливой женщине свою мать и жену.

– К своим еду, – зачем-то пояснила Наина соседям по купе, улыбнулась и отвернулась к окну.

В дверях стояла высокая женщина в голубых джинсах и алой шуршащей ветровке с салатовым воротником. В поселке так никто не одевался. Катя удивилась и сначала приняла гостью за артистку цирка, не успевшую переодеться после представления. Потом присмотрелась и поняла, что, если снять с женщины куртку, она станет похожей на учительницу из фильмов: осанка как по линейке и строгая прическа. Катя пыталась прикинуть ее возраст и не смогла: в волосах седина, а лицо гладкое.

– Добрый день, – поздоровалась женщина молодым голосом, чем окончательно сбила Катю с толку.

– Здравствуйте, – настороженно ответила Катя.

– Абатовы здесь живут?

– Да.

– Я могу войти?

Катю учили, что нельзя открывать дверь посторонним, но голос незнакомки неожиданно зазвучал очень знакомой маминой интонацией, и Катя впустила гостью.

– А ты, значит, дочь Наины? – Женщина осматривала светлыми глазами Катю, словно ощупывая.

– Да. А вы кто?

– Ирина Рудольфовна. Твоя бабушка.

Катя округлила глаза и нервно улыбнулась.

– Врете? – Она спряталась за висевшее на вешалке мамино пальто, которое еще не успела утащить Аманбеке. – Что-то вы не похожи на бабушку. Бабушки старые.

– Я никогда не вру. – Женщина посмотрела на себя в зеркало, пригладила прическу и добродушно улыбнулась. – Ну, могу я вас обнять, юная леди?

Катя нехотя вышла из-за маминого пальто. От Ирины Рудольфовны незнакомо пахло чем-то приятным. Она нагнулась к внучке и протянула руки для объятий. Катя вдруг поняла, что ее давно никто не обнимал, и заплакала.

– Ну, ну, девочка. Все теперь будет хорошо. Где Наина?

– Сбежала. – Катя заплакала еще горше. – Взяла все деньги и сбежала. А меня бросила.

Обняв внучку, Ирина Рудольфовна незаметно понюхала Катины волосы и на секунду сморщила нос.

– А знаешь что, Катенька? Давай я тебя искупаю?

Катя удивилась, но кивнула. Слишком молодая бабушка быстро скинула куртку и прошла за внучкой в ванную комнату. Она как будто расстроилась при виде ванны, но вслух ничего не сказала. Закатала рукава, насыпала порошок и щеткой стала рисовать восьмерки по белой с ржавыми разводами эмали. В этом плавном движении было что-то от Наины. Катя медленно стаскивала с себя домашнюю одежду и взвешивала все за и против купания.

С одной стороны, ей не верилось, что эта женщина – ее бабушка, которой можно доверять, с другой – она не могла вспомнить, когда мылась в последний раз. К тому же ей захотелось пахнуть приятно и свежо, как эта Ирина Рудольфовна, а не залежалыми корпешками, как Аманбеке. Нарядная бабушка достала из своего рюкзака красивые пузырьки и расставила их на полке в каком-то только ей известном порядке, несколько раз проверила температуру воды локтем и, добавив розового геля из первой бутылочки, кивнула Кате.

Катя больше не стеснялась. Она с удовольствием подставляла под колючую мочалку смуглую худую спину, не жаловалась на злой шампунь, задерживала дыхание под водой, выныривала с пенной шапочкой на голове и громко смеялась. Тут в дверь постучала Аманбеке, пришедшая с ежедневным рейдом, Катя почувствовала себя предательницей и притихла.

Бабушка понимающе кивнула, помяла свои руки, словно выжала из них влагу, и ушла открывать дверь. Лежа в ванне, Катя подогнула колени и с головой ушла под мутную воду. Она представила, как весело им будет жить с бабушкой вдвоем. Заткнула большим пальцем ноги кран, и стали слышны голоса из кухни.

Сразу сделалось неспокойно. Показалось, что Аманбеке все испортит, расскажет бабушке про плохую успеваемость в школе и двойки за поведение. А та уедет вместе со своими пахнущими цветами пузырьками и оставит Катю с отцом, Аманбеке и ее противным сынком.

Катя не могла этого допустить и резко выскочила из ванны, налив воды на кафельный пол. Вытерлась затхлым, но мягким полотенцем и запахнулась в халат. Запах сырости от полотенец перебивал аромат от бабушкиных пузырьков. Слух заложило водой. Катя наклонила голову, попрыгала на одной ноге, затем на другой, повозилась мизинцами в ушах и вышла из ванной. В коридоре было прохладно. Поплелась на кухню, оставляя за собой мокрые следы. Прислушалась к голосам, но женщины как будто специально замолчали.

Первой она увидела Аманбеке, с ногами забравшуюся на табурет. Тетка сидела, привалившись к холодильнику, и с таким прищуром рассматривала бабушку, что ее собственных глаз не было видно в складках кожи. В красивом темно-синем платье, с белым платком на голове, расшитым золотыми нитями, Аманбеке напоминала Кате иллюстрацию из какой-нибудь казахской сказки.

Катя посмотрела на бабушку и в ее уверенной и крупной фигуре заметила сходство с матерью. Плавными движениями она доставала из шкафа сервиз, заварку, сладости.

– Откуда ты знаешь, где у нас все лежит? – удивленно спросила Катя.

– Ну а как ты думаешь, кто приучил твою маму к порядку? – Ирина Рудольфовна улыбнулась глазами.

– Да уж, – язвительно вставила Аманбеке.

После нескольких глотков травяного чая на смуглом лице Кати проявился легкий румянец. Аманбеке морщилась. Выплеснула чай, что приготовила Ирина Рудольфовна, в горшок с кактусом, а вместо него приготовила себе пакетированный черный, бухнув туда побольше сахара и ложку сметаны.

– Хорошую вы дочь воспитали, ничего не скажешь. – Аманбеке упивалась положением хозяйки. – Мой брат пашет как каторжник, а Наинка ваша просто взяла и ограбила нас. Родную дочь бросила на произвол судьбы, хотя о чем я говорю, она еще год назад о ней думать забыла.

Ирина Рудольфовна приподняла бровь и еще больше стала похожа на учительницу.

– Ну, в смысле запустила ее, девчонка как сорняк росла, – пояснила Аманбеке и смерила Катю презрительным взглядом.

– А вы? Не смотрели за племянницей? – Ирина Рудольфовна поймала злой взгляд Аманбеке. – Вы, конечно, правы, за ребенком нужен прежде всего материнский догляд.

– А я что? У меня свой сын есть. Мне никто не помогает. А у Наинки муж вон какой хороший и работящий. А она, дура, бросила такого.

– Я бы хотела помочь вам. – Ирина Рудольфовна мягко коснулась руки Аманбеке. – С воспитанием Кати.

– Забрать ее, что ль, у нас? – Аманбеке медленно стягивала руку со стола, словно гладила клетчатую клеенку.

– Я всю жизнь проработала в Московском педагогическом институте, преподавала историю, теперь учительствую в школе. Думаю, Кате необходим наставник.

– Опекунские хотите получать?

– Нет, что вы. Я просто хочу помочь. Моего дохода хватит на нас с Катей. Мне от вас ничего не нужно.

– А, ну тогда ладно. Только вам лучше сразу уехать, пока Серикбай не вернулся. Он сейчас то ли в рейсе, то ли в запое. Не успел Маратика как следует оплакать, как жена устроила такое.

– Нет, не могу же я вот так, без разрешения, забрать ребенка. – Ирина Рудольфовна встала из-за стола, чтобы налить новый чай для Аманбеке.

– Хах, ну вот набросится Серикбай на вас обеих с кулаками, вспомните мои слова. – Аманбеке громко отрыгнула и прикрыла ладонью кисайку, дав понять, что напилась. – Ладно, я побегу. Надумаете уехать – занесите ключи мне.

Аманбеке вышла из-за стола и, посмотрев как будто сквозь Катю, перешла на шепот.

– Только это, сильно не трепитесь, что уезжаете, а то Маратик раньше вас разнесет по поселку.

Ирина Рудольфовна непонимающе нахмурила брови, но не стала задавать вопросов. Катя закатила глаза. Она затаила обиду на Маратика, что он говорит с кем угодно, даже с дурацкими сестрами Ибраевыми, но только не с ней.

Как только дверь за Аманбеке закрылась, Ирина Рудольфовна в задумчивости повела Катю в большую комнату.

– Катюша, где твоя одежда?

Катя показала на два колченогих стула в углу, заваленных выцветшими тряпками. Пока бабушка решала, как подступиться к вещам, чтобы не свалить все на пол, девчонка выпрыгнула из халата и, выудив из-под стула мятую футболку на вырост, быстро натянула ее.

Только теперь, при дневном свете, Ирина Рудольфовна разглядела темные узоры на худой спине девочки.

– А это от той штуки, которой ковры выбивают! Папа меня бьет, – беспечно объяснила девочка.

– Катя, хочешь уедем прямо сегодня? – неожиданно для самой себя спросила бабушка.

– Хочу! – выпалила Катя не задумываясь.

В планы новоиспеченной бабушки не входило забирать внучку, но что-то в этом маленьком поселке пугало ее. Неприветливые гримасы на загорелых, словно обжаренных лицах прохожих преследовали ее с перрона вокзала. Старики с неодобрением осматривали ее наряд и переговаривались на непонятном для Ирины Рудольфовны шипящем языке. Дети реагировали бурно и непривычно.

Проходя мимо зловещей глинистой речки, она заметила компанию шпаны. Их было трое. Самый щуплый и сутулый мальчик вертелся возле парня повыше, как будто что-то выпрашивая. Тот нехотя вытащил изо рта окурок и дал затянуться мелкому. От неожиданности Ирина Рудольфовна даже остановилась, открыла рот и беззвучно зашевелила губами. Мелкий курильщик это заметил и, передразнивая женщину, стал некрасиво хватать ртом воздух, словно рыба. Скривил рот, будто проверяет языком верхнюю десну, пустил в сторону Ирины Рудольфовны струю слюны и громко заржал.

Глаза у пацанов нехорошо блестели. Ирина Рудольфовна испугалась, но не подала виду, а руки, которые могли выдать испуг, спрятала за ремни рюкзака, в который вцепилась со всей силы. Ускорила шаг. Она не смотрела под ноги, пока не вляпалась в плотную коровью лепешку. Чертыхаясь и молясь скорее добраться до нужного адреса, она шаркала одной ногой, как пират на деревянном протезе, пытаясь очистить подошву кроссовки.

Поселок напоминал большой пустырь. Правда, кое-где теплилась жизнь: частный сектор, детский сад, школа, ряд продуктовых ларьков. Особняком стояли только строящаяся церковь и трехэтажка, адрес которой Наина указывала на конвертах редких своих писем. Как только Ирина Рудольфовна переступила порог квартиры Абатовых и увидела щупленькую девочку, так непохожую на свою мать, в груди неприятно кольнуло. И потом, всматриваясь в скорбные лики на иконах, расставленных по всей квартире, она представляла, как страшно под этими взглядами маленькой девочке. Как ни старалась она не думать о словах Аманбеке, воображение рисовало внезапное возвращение буйного Серикбая.

– Тогда давай собирать вещи, поезд вечером! – отчеканила Ирина Рудольфовна и поставила таймер на часах. А про себя добавила, что не позволит никому поднять руку ни на себя, ни на эту смешную пигалицу.

Катя лежала на тощей корпе и грустным голосом пересказывала слухи о песнях Маратика. Ирина Рудольфовна слушала и осторожно разбирала стулья с одеждой. Она брала футболки или трико, осматривала, иногда принюхивалась, морщилась и складывала аккуратной стопкой на диване. Из трикотажной кучи Ирина Рудольфовна выбрала для Кати зеленое шерстяное платье с тремя маленькими пластмассовыми бантиками на груди, чтобы не стыдно было из дома выйти, и майку с шортиками, чтобы не жарко было в поезде.

Из игрушек Катя много что хотела взять, но по глазам бабушки и размеру ее рюкзака поняла, что в новый дом заедет без кукол. Она быстро напомнила себе, что уже взрослая, да и игрушками баловалась только потому, что телевизор забрали. Она посмотрела еще раз на то место, где в последний раз видела Маратика живым. Тумба с отчетливыми следами от ножек телевизора зарастала пылью. Катя провела ладошкой по серому дереву и как зачарованная смотрела на легкие войлочные ошметки. На миг ей показалось, что она вновь слышит голос Маратика. Расстроившись, что это всего лишь придумка, Катя запрыгала по узорчатому ковру, стараясь не наступать на аляпистые корпе.

Ирина Рудольфовна наблюдала за Катей. В одном письме Наина рассказывала, как погиб ее сын под дьявольской приблудой – телевизором, который притащил в дом муж. И что только Бог помог ей пережить это горе. И что, если бы была возможность спасти сына, она бы этого не сделала, потому что только когда умер Маратик, она познала Бога.

Ирина Рудольфовна пыталась представить уже взрослую Наину в окружении мужа и детей или Наину, познавшую Бога. Но ничего в этой квартире не напоминало ей о дочери, которую она знала. Желтоватые, словно когда-то были белыми, обои увешаны образами, даже к красному ковру на стене приколот постер с ликом святой Матроны.

Катя с разбега прыгнула в ноги бабушке. Ирина Рудольфовна от неожиданности вздрогнула, но вслух ничего не сказала. Она молча встряхнула приготовленное для Кати платье и внимательно посмотрела на внучку. Катя с серьезным видом потерла ладошки, сдула серые катышки, быстро откусила и выплюнула заусенец и как зверек нырнула в наряд. Ирина Рудольфовна присела на колени, потянула за подол платья, и из горловины вылезла каштановая голова с косичками.

– Дальше я сама, – звонко сказала Катя и запустила в рукава тонкие загорелые руки.

– Ну, присядем на дорожку, – улыбнулась Ирина Рудольфовна.

Bepul matn qismi tugad.