Kitobni o'qish: «Петербургские дома как свидетели судеб»

© Кубрякова Е.В., 2020

© ЗАО «Центрполиграф», 2020

* * *

Обращение к читателю

Задумывались ли вы, идя привычным маршрутом от работы до дома, посещая банк и поликлинику, сидя на концерте в богато украшенном отреставрированном зале, что где-то здесь, в параллельной петербургской реальности, проходит другая жизнь – истории людей, которые в этих самых стенах любили, страдали, чувствовали? Смотрели в те же окна и видели тот же вид?

Ступеньки, по которым вы поднимаетесь, слышат стук стертых каблуков Ахматовой. За вашим столиком в кафе сидит перед дуэлью Пушкин, а в здание метро, куда вы забегаете, погруженные в свои мысли, вместе с вами влетает императрица, спешащая на бал. За тот же камень, о который вы споткнулись сейчас, спотыкается убегающий от своих убийц Распутин, а раскидистое дерево, под которым вы прячетесь от солнца, поливает Екатерина II, обдумывая письмо Вольтеру.

Эта книга о домах как свидетелях судеб, о зазеркалье, в котором в этот самый момент происходят тысячи историй на том месте, где сейчас стоите вы. Стены старых петербургских домов сохранили образы своих героев, реальных и вымышленных…

Вот и мы, спустя десятки и сотни лет, стоит лишь потянуть за зыбкую нить времени, сможем услышать их тихие и звонкие, резкие и мягкие, печальные и радостные голоса, доносящиеся из распахнутых окон.

Дома немецкой лютеранской церкви св. Петра

(1832 г., архитектор Е.Т. Цолликофер; Невский пр., 22 и 24)

«Дома для нас праздничным днем была середа. И почему? Батюшка в этот день обыкновенно обедал не дома, а у некоей мадам Михельц, богатой, умной, образованной вдовы немецкого купца, жившей в довольстве и добре на Невском проспекте, в доме Петровской церкви. Она собирала у себя по средам хорошую компанию, преимущественно мужчин, потчевала их хорошим обедом и находила удовольствие в их беседе. Все старались ей угождать, прислушивались к ее желаниям и т. п., особенно по той причине, что она, не имея ни детей, ни других родственников, давала знать, что раздаст после смерти свое имение своим приятелям и знакомым…

Нрав моего отца был так неровен, что мы считали тот день счастливым, когда обедали без него»¹.

В одном из этих двух домов, где в XVIII веке жили в основном немцы, так как принадлежали они лютеранской церкви, стоящей рядом и ныне, проходили эти странные званые обеды, которые посещал отец будущего писателя Николая Греча.

Невский проспект, 22 и 24

40-летний Иван Греч работал секретарем в Сенате и имел чин надворного советника. Этот статус давал потомственное дворянство, но не финансовое благосостояние. К тому же в отце, воспитанном на «бестолковых предрассудках немецкой старины, приправленных приметами русских и чухонских кухарок»², сочетались «буйная голова» с «добрым сердцем»³. В 1800 году, когда ему было 46, а сыну его Николаю – 13, его уволили из Сената без объяснений, и тут, как чудо, всплыло обещанное наследство мадам Михельц.

Она выполнила обещание и разделила поровну состояние между всеми «середовыми гостями». Выдача наследства заняла несколько лет (удостоверялись в отсутствии родни), и никто уже не надеялся получить плату за свою «дружбу». Однако за год до смерти Ивана, когда семья терпела нужду, долгожданный подарок поправил положение.

Два дома по бокам от церкви были изначально, еще в деревянном исполнении, симметричны. При эксцентричной вдове Михельц, жившей здесь до 1790-х годов, дома-близнецы уже каменные, а в 1830-х годах приобрели знакомый нам вид, правда были 3-этажными. Первый этаж занимали магазины (аптека в доме № 22 существует до сих пор). Различались дома нумерацией квартир: в 24-м – четные, в 22-м – нечетные.

В книжную лавку приходил сюда и Пушкин с другом, уже 45-летним Николаем Гречем. Возможно, бывая здесь, тот вспоминал отца, заходившего в те же двери к старой немке, деньги которой когда-то помогли ему закончить учебу.

Литература

Греч Н.И. Записки о моей жизни. М.: Книга, 1990.

Кириков [и др.]. Невский проспект, 2004.

Кириков [и др.]. Невский проспект, 2013.

Мазаев М.Н. Греч, Николай Иванович // ЭСБЕ. Т. 18. СПб., 1893.

Высшие женские Бестужевские курсы

(1890 г., архитектор А.Ф. Красовский; В.О., 10-я линия, 33–35)

«30 ноября [1894 г.].

Чем ближе приближается день моего совершеннолетия – тем чаще приходится слышать разговоры о моем будущем…

Недавно был у нас дядя… купец… „Вы желаете учиться?“ – спросил он меня… добродушным тоном. Я молчала, но мама тотчас рассказала за меня, что я ужасная дочь, и т. п. „Совершенно лишнее дело идти вам на курсы, – авторитетно согласился с ней дядя, – туда идут те, кто без средств, а вам на что?“ Этого возражения я не ожидала, но если дядя как человек коммерческий переводил разговор на практическую почву, я решилась взять ему в тон: „С какой же стати мне жить весь век, сложа руки?“…Но дядя стоял на своем: „Если желаешь трудиться – набери ребятишек и учи их грамоте… Замуж надо тебе, вот что…“…

Так он и уехал от нас…, очень сожалея о том, что у нас нет отца, который… не дал бы нам… забрать подобные опасные идеи в голову и выдал бы нас замуж за „хороших“ людей…

В.О., 10-я линия, 33–35

13 января [1895 г.].

В семейном кругу вновь заговорили о курсах. Мама не только не дает позволения, но… старается восстановить родных против меня… слезами, притворством, отчаянием, любовью ко мне, дальностью расстояния, etc. …Видя, что я отказываюсь от папирос, предложенных дядей, меня… не без колкости спросили: „А как же будешь там-то, на курсах? Ведь все курсистки курят“… Говорили со мной мало и пренебрежительно… Вижу, что без борьбы не выйду я из моего болота. Предрассудки – такая глухая стена, которую необходимо не разбирать, а ломать силою, чтобы скорее увидеть свет…

С.-Петербург, 22 августа.

…В Петербург… мы приехали вчера утром… Я поехала в Исаакиевский собор; что-то подсказывало мне: поезжай сначала туда, иначе ничего не выйдет. Я быстро вошла в собор, упала на колени в темном углу и пробормотала горячую, бессвязную молитву; потом бросилась на первую попавшуюся конку… С непривычки мне было очень неловко пересаживаться с одной конки на другую; наконец… с помощью какого-то доброго человека, я пошла на 10-ю линию, д. № 33, [где располагались] Высшие женские курсы… Два швейцара в ливреях стояли у крыльца. Я поднялась по каменной лестнице в большую прихожую. В доме шла переделка; всюду виднелись столы, вещи, вынесенные из других комнат, стояли ведра с краской и валялись кисти.

Я спросила, можно ли видеть директора… „А, это вы! Знаете, у нас из-за вас возникло целое дело!“ Я с недоумением посмотрела на него. „Дело в том, что вы были приняты“. – „Позвольте, как же это?.. Я получила бумагу с отказом“. – „Вот именно. А между тем вы были приняты… но мы получили письмо от вашей матери: она… написала… что… вследствие разных домашних обстоятельств, запрещает вам поступать на курсы. Тогда мы выслали вам бумаги с отказом“. Я слушала молча… мне нужно было сохранить приличное спокойствие…

24 августа, вечером.

Я принята! О, наконец-то я добралась до пристани. Курсы для меня – пристань, с которой я отправлюсь „в плаванье по волнам моря житейского“…

Попечитель был занят… Я ждала у стены в гостиной… „А, это вы? Пожалуйте сюда, – проговорил он… – вот… можете передать директору“. Я… развернула бумагу, там было написано: „Г-ну директору Высших Женских Курсов. С согласия его сиятельства, господина министра, разрешаю принять в число слушательниц с размещением в интернате“…

Он подал мне руку: „Теперь, когда вы приняты, вы должны поддерживать репутацию курсов“. – „Я буду подчиняться всем правилам, ваше превосходительство“. – „…Политикой не занимайтесь и… ведите себя так, чтобы не уронить достоинства курсов“…

Интернат Высших Женских Курсов, 8 сентября.

…Днем был молебен… Мы все подходили к кресту мимо директора и попечителя. Я стояла одна в этой шумной толпе…

На другой день начались лекции…

…За полчаса до начала аудитория уже переполнилась народом: всюду, где только можно было встать и сесть, даже на кафедре, так что [любимый профессор слушательниц Гревс] вошел, с трудом пробираясь… И первая же лекция показала мне мое круглое невежество…»⁴.

Парадные двери именно этого здания в конце XIX века манили юных девушек со всей России, мечтавших получить образование и независимость. За ними ждал их ранее недоступный, «мужской» мир науки, истории, философии, который решительным барышням открывали Менделеев, Сеченов, Введенский, Сперанский. Большинство профессоров работали безвозмездно, понимая важность высшего образования для женщин и видя, что студентки пришли сюда не из скуки или моды, а из сильного стремления к знаниям.

Елизавета Дьяконова, дочь ярославского купца, оставившая дневник своей борьбы за эмансипацию, описала преграды, которые нужно было преодолеть, чтобы войти в эти двери.

Патриархальное общество с насмешкой и даже страхом относилось к «бестужевкам» (на некоторых по пути в этот дом даже сыпались оскорбления – «бесстыжевка»). Девушки, мечтавшие о независимости и карьере, казались революционерками, которые за этими стенами вот-вот получат недостающие им знания и пойдут менять мир. Опасения имели основания. Полиция регулярно докладывала лично императору о свободомыслии, запрещенной литературе, вступлению студенток в террористические организации, даже об арестах и ссылках на каторгу по политическим статьям.

Неблагонадежных активисток было в разные годы 1020 % при общем количестве слушательниц более 10 тысяч (за 40 лет существования). Но все остальные, хоть и пассивно, тоже участвовали в жизни кружков. В год Дьяконовой выпустилось всего около 60 человек – невозможно оставаться без политической позиции в таком тесном коллективе.

Барышни, прожившие свои первые 18 лет жизни в атмосфере смирения, православия и уважения к старшим, не смея в одиночку даже отправиться на прогулку, вдруг попадали в столицу, где именно в это время царили антиправительственные настроения и постоянно готовились покушения на государственных лиц, снимали квартиры совместно с подругами, перемещались по городу без присмотра, днем на курсах открывали для себя экономику, право, историю, а вечерами ходили в кружки, где обсуждались политика и устройство мира. Несмотря на уроки богословия, большинство курсисток становились атеистками. Автор дневника, Елизавета Дьяконова, приехавшая в Петербург глубоко верующей, описывала, как лекции заставили ее переосмыслить вопрос религии. К 1909 году в опросе «Что оказало влияние на ваше мировоззрение» первые места заняли Маркс и Толстой.

Обучение длилось четыре года, и выпускницы получали право работать преподавателями. Дьяконова всего на пару лет разминулась в этих стенах с учившимися здесь Надеждой Крупской, Ольгой Ульяновой (сестрой Ленина), Любовью Менделеевой (будущей женой Блока), Ольгой Форш.

После революции курсы стали частью Петербургского университета, после войны в здании размещался математико-механический факультет, а сейчас – географический.

Литература

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996.

Басинский П.В. Посмотрите на меня: Тайная история Лизы Дьяконовой. М., 2018.

Дьяконова Е.А. Дневник русской женщины. М., 2004.

Краткая историческая записка о Высших женских курсах в С.-Петербурге. СПб., 1896.

Михельсон М.И. Русская мысль и речь. Свое и чужое. Опыт русской фразеологии: сб. образных слов и иносказаний. Т. 1–2. М.: Терра, 1997.

Михельсон М.И. Ходячие и меткие слова: сб. русских и иностранных цитат, пословиц, поговорок, пословичных выражений и отдельных слов (иносказаний). М.: Терра, 1997.

Путеводитель. Ленинград. Л., 1986.

Санкт-Петербургские высшие женские (Бестужевские) курсы, 1878–1918: Сб. ст. 2-е изд., испр. и доп. Л., 1973.

Доходный дом Мальцевых

(1875 г., архитектор П.Ю. Сюзор; Невский пр., 79)

«Пишу впотьмах, и оттого так гадко. В Знаменской гостинице очень дорого и потому мы переехали в тот же дом, где и ты, но совершенно нечаянно. Не мучайся же, что я тебя преследую. Адрес мой: Невский, прямо за угол от тебя направо, первый подъезд, на самом верху, налево, меблированные комнаты № 12, и затем иди все прямо по коридору, пройдя весь, поверни налево и направо вторая дверь… Целую тебя бессчетное множество раз, хотя заочно. Я знаю, ты не любишь, когда это делается на самом деле. Ну, я постараюсь не быть тебе неприятной… Преданная тебе всеми силами своей души Антонина»⁵.

По коридорам именно этого дома 140 лет назад бродила 30-летняя Антонина Чайковская, в надежде встретить избегавшего ее мужа, в то время уже великого композитора Петра Ильича.

Закрывшись от преследований навязчивой особы в квартире ненавистного дома (хотя бы окна его выходили на другую улицу – Новую, ныне – Пушкинскую, а не на Невский!), 39-летний Чайковский описывал это вторжение своей лучшей подруге, 48-летней миллионерше Надежде фон Мекк. Два задушевных собеседника делились друг с другом каждым своим шагом, исписав сотни писем и при этом ни разу в жизни не встретившись лично.

Невский проспект, 79

«Петербург…

13 марта 1879 г.

…Я положительно несчастнейший человек, пока живу в этом отвратительном городе. Все мне здесь противно, начиная от климата и кончая безалаберностью здешней жизни»⁶.

«1879 г. марта 24. Петербург.

Суббота, вечером.

Хочу Вам рассказать, милый друг, про сцену, которую неожиданно разыграла сегодня утром известная особа. Едва ушел Ваш посланный, как позвонила и спросила меня какая-то дама. Так как дама эта, по объяснению швейцара, еще вчера приходила несколько раз и бродила около подъезда в ожидании меня, то я предчувствовал, что это может быть не кто иной, как известная особа. Поэтому, войдя в кабинет брата, где она ожидала, я некоторым образом был приготовлен к этому свиданию… Едва я показался, как она бросилась ко мне на шею и безостановочно начала говорить, что она во всем свете только меня любит, что она без меня жить не может, что она согласна на какие угодно условия, лишь бы я жил с ней, и т. д. Ну, словом, она, вероятно, хотела растрогать меня и добиться того, чего не могла добиться отказом от развода… Она промучила меня в течение, по крайней мере, двух часов. Брат Анатолий, который из другой комнаты слушал наш разговор, говорит, что я держал себя с тактом. Я старался как можно хладнокровнее объяснить, что как бы я ни был виноват и как бы ни желал ей всякого благополучия, но никогда не соглашусь на сожительство… Я решительно не знал, как прекратить эту несносную сцену, и… вручил ей экстраординарную сумму в сто рублей на обратную поездку в Москву. Тут она внезапно сделалась весела, как ребенок, рассказала несколько случаев о мужчинах, которые в течение этой зимы были влюблены в нее, пожелала видеться с братьями, которые явились и которых она осыпала нежностями, несмотря на то, что за полчаса перед тем называла их врагами.

Сцена эта потрясла меня довольно сильно. Она доказывает мне, что только за границей и в деревне я обеспечен от приставаний известной особы. Что касается развода, то об этом и думать нечего. По-видимому, ничто в мире не может искоренить из нее заблуждения, что я влюблен в нее и что рано или поздно я должен с ней сойтись…

Модест выражается про нее, что она не человек, а что-то совсем особенное. И в самом деле, никакие общечеловеческие соображения не прилагаются к этому жалкому и в то же время невообразимо отталкивающему субъекту…

Я ужасно радуюсь тому, что погода благоприятствует Вашему пребыванию в Петербурге… Я буду дома в понедельник и вторник утром от одиннадцати до двенадцати»⁷.

«31 марта 1879 г.

Вчера получил Вашу депешу, лежа в постели и думая о Вас, мой милый друг!.. Ко всем неприятностям моего пребывания в Петербурге присоединилась еще одна капитальная. Известная особа, получив от меня средства для обратного проезда в Москву, заблагорассудила, однако ж, остаться в Петербурге, и в одно прекрасное утро я встретил ее гуляющею вблизи нашего дома. Оказалось, что она поселилась даже в этом самом доме. Я… предупредил ее, что если она ищет здесь свиданий со мной, то это напрасно, ибо я не найду времени. Она ответила, что не может жить вдали от меня. Засим я получил от нее длинное письмо с изъяснением страстной любви ко мне. На письмо это я не отвечал. Приходится просто бегать от ее неожиданного преследования, и с этой целью я решился уехать отсюда…

…Неприятно только теперь, когда я чувствую ее в двух шагах от себя. В Каменке я буду вполне обеспечен от ее нападений… Кроме того, она получит обещанное ей письмо, в котором я еще раз и окончательно разрушу все ее надежды»⁸.

Этот дом, где Петр Чайковский прожил меньше года и то редкими наездами из Москвы и Европы, стал свидетелем последней попытки Антонины наладить хотя бы внешнюю сторону их несчастливого брака. Квартиру здесь, по соседству со своей (№ 30), Петру нашел брат Анатолий, бывший свидетелем на состоявшейся два года назад злополучной свадьбе, а теперь становившийся свидетелем разрыва.

Спонтанно женившись на своей ученице, отчасти чтобы порадовать отца, отчасти чтобы связью с женщиной «зажать рты всякой презренной твари», судачившей об ориентации композитора, через пару недель после церемонии Чайковский сбежал в Европу от новоиспеченной жены, в которой помимо «нездоровой» привязанности к мужу обнаружилось еще и психическое расстройство.

Сумасшедшая истеричка, по мнению одних, и несчастная жертва обстоятельств, по мнению других, Антонина прожила всю жизнь в браке с Чайковским, почти не видясь с ним после разрыва в этом доме. Родив трех незаконных детей от другого мужчины, больная и стесненная в средствах Чайковская отказалась от них, в том числе чтобы не порочить фамилию мужа, а после его смерти провела остаток дней в доме для душевнобольных на Удельной.

Литература

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996.

Кириков [и др.]. Невский проспект, 2013.

Познанский А.Н. Чайковский. М., 2010.

Соколов В.С. Письма П.И. Чайковского без купюр: Неизвестные страницы эпистолярии // Петр Ильич Чайковский. Забытое и новое: альманах / сост. П.Е. Вайдман и Г.И. Белонович. Вып. 1. М., 1995.

Соколов В.С. Антонина Чайковская: история забытой жизни. М., 1994.

Чайковский П.И. Письма к родным (1850–1879). Т. 1. М., 1940.

Чайковский П.И., Мекк Н.Ф., фон. Переписка: в 4 т. Т. 1. Челябинск., 2007.

Дом товарищества для устройства постоянных квартир

(1911 г., архитектор А.И. Зазерский; Большая Посадская ул., 1)

«…Смуглая, живая, очень энергичная, но ничего в ней нет колючего, столь обычного у смуглых, живых и энергичных женщин. И не умничает, как все они… Кошеверова пленительно гостеприимна, что тоже редкий талант…

Она была замужем за Акимовым. У него на углу Большой и Малой Посадской мы и познакомились. Подниматься надо было до неправдоподобности высоко, казалось, что ты ошибся и карабкаешься уже к чердаку по лестнице, бывшей черной, узкой и крутой. Послала судьба Акимовым квартиру большую, но нескладную. Попадал ты в кухню, просторы которой, ненужные и сумеречные, не могли быть освоены. Оттуда попадал ты в коридор, с дверями в другие комнаты, а из коридора – подумать только – в ванную. А из ванной в комнату самого Акимова, такую же большую, как кухня, выходящую окнами, расположенными полукругом, на ту широкую, расширяющуюся раструбом часть Малой Посадской, что выходит на Кировский проспект. Подобная квартира с ванной, разрезающей ее пополам, могла образоваться только в силу многих исторических потрясений и множества делений, вызванных необходимостью. Где живет хозяйка квартиры и кто она, узнал я не сразу…

Большая Посадская улица, 1

У Акимова бывал я… семь лет. И только через два года он познакомил меня с черной, смуглой, несколько нескладной, шагающей по-мужски Надеждой Николаевной, ассистенткой Козинцева. Говорила она баском, курила и при первом знакомстве не произвела на меня никакого впечатления. В дальнейшем же мне показалось, что она хороший парень. Именно так. Надежный, славный парень при всей своей коренастой, дамской и вместе длинноногой фигуре. Вскоре с Акимовым они разошлись. Вышла она за Москвина, и родился у нее Коля. И он успел вырасти и превратиться в очень хорошенького восьмилетнего мальчика, когда завязалось у меня с Надеждой Николаевной настоящее знакомство, непосредственно с ней – она ставила мою „Золушку“, а не Акимов»⁹.

Именно в этот нескладный, изрезанный коммунальными переделками дом в 1930-х приносил свои пьесы 34-летний писатель Евгений Шварц молодому 29-летнему театральному режиссеру Николаю Акимову.

Свою жену Надежду, работавшую ассистенткой режиссера на находящемся через дорогу «Ленфильме», Акимов представлять коллегам не торопился. Жизни обитателей ломаных коридоров этого дома в то время были не менее запутанными, чем их квартирный лабиринт. Николай начинал руководить Театром комедии (который ныне носит его имя), влюбился в 24-летнюю актрису Елену Юнгер, родившую ему дочь. Это событие совпало со съемками фильма «Юность Максима», по окончании которых работавшая над ним 32-летняя Надежда вышла замуж за коллегу-оператора и в том же году родила сына.

Семейный разлад молодых постановщиков не означал, однако, разлада профессионального. После войны Шварц снова принесет свою очередную пьесу бывшим супругам – Кошеверова станет режиссером, Акимов – художником по костюмам, а в актерский состав наряду с Раневской и Жеймо попадет и Елена Юнгер. Фильм «Золушка» станет легендарным и, колоризированный, будет идти в кинотеатрах и в XXI веке.

Сейчас же на огромный дом, где в этих окнах углового полукруга все еще работают над пьесами Шварц и Акимов, надвигается война. Деятели искусства будут эвакуированы и покинут свои нескладные квартиры – старожилом в доме останется живший здесь 20 лет со времени постройки и вернувшийся к войне 63-летний Алексей Зазерский, его архитектор, когда-то видевший теперешние лабиринты коридоров удобными и идеально продуманными, какими он проектировал их 30 лет назад.

В 1909 году молодой зодчий реализовал концепцию кооперативного дома. Большинство горожан дорого и невыгодно снимали жилье, Зазерский же основал товарищество, позволявшее оплатить половину стоимости квартиры и на собранные взносы пайщиков начать строить дом. Дома – самые современные: в этом, например, были механизированные прачечные с сушилками, отопление и горячий водопровод, вентиляция и централизованные пылевсасывающие устройства. Зазерский ратовал за просторные планировки – до национализации в этом доме располагалось всего 20 квартир, по 6–9 комнат в каждой. Много лет архитектор прожил в своем творении, а блокадной зимой 1942 года вышел отсюда и не вернулся, пропал без вести.

Литература

Акимов Николай Павлович // БСЭ. Т. 1.

Акимов, Николай Павлович // Театральная энциклопедия / под ред. С.С. Мокульского. М., 1961.

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996.

Боровков В. Надежда Кошеверова // 20 режиссерских биографий / сост. Р. Д. Черненко. – М.: Искусство, 1978.

Весь Петербург. 1912–1930 гг.

Весь Ленинград. 1931–1934 гг.

Зодчие Санкт-Петербурга. СПб., 1998.

Шварц Е.Л. Позвонки минувших дней. М., 2008.

Юнгер Е. Все это было… М., 1990.

Доходный дом Погодина

(нач XIX в.; ул. Союза Печатников, 5)

«Я проснулся за час перед полднем… Подхожу к окошку и вижу быстрый проток; волны пришибают к возвышенным тротуарам; скоро их захлестнуло; еще несколько минут – и черные пристенные столбики исчезли в грозной новорожденной реке. Она посекундно прибывала. Я закричал, чтобы выносили что понужнее в верхние жилья (это было на Торговой, в доме В.В. Погодина). Люди, несмотря на очевидную опасность, полагали, что до нас нескоро дойдет; бегаю, распоряжаюсь – и вот уже из-под полу выступают ручьи, в одно мгновение все мои комнаты потоплены; вынесли, что могли, в приспешную, которая на полтора аршина выше остальных покоев; еще полчаса – и туда воды со всех сторон нахлынули, люди с частию вещей перебрались на чердак, сам я нашел убежище во 2-м ярусе, у N. П. – Его спокойствие меня не обмануло: отцу семейства не хотелось показать домашним, чего надлежало страшиться от свирепой, беспощадной стихии. В окна вид ужасный: где за час пролегала оживленная, проезжая улица, катились ярые волны с ревом и с пеною…

Улица Союза Печатников, 5

Между тем в людях мертвое молчание; конопать и двойные рамы не допускают слышать дальних отголосков, а вблизи ни одного звука человеческого… лошадь с дрожками долго боролась со смертию, наконец уступила напору и увлечена была из виду вон; потом поплыли беспрерывно связи, отломки от строений, дрова, бревна и доски – от судов ли разбитых, от домов ли разрушенных, различить было невозможно. Вид стеснен был противустоящими домами; я через смежную квартиру П. побежал и взобрался под самую кровлю, раскрыл все слуховые окна. Ветер сильнейший, и в панораме пространное зрелище бедствий… Гибнущих людей я не видал, но, сошедши несколько ступеней, узнал, что пятнадцать детей, цепляясь, перелезли по кровлям и еще не опрокинутым загородам, спаслись в людскую, к хозяину дома, в форточку, также одна [девушка], которая на этот раз одарена была необыкновенною упругостию членов. Все это осиротело. Где отцы их, матери!!! Возвратясь в залу к С., я уже нашел, по сравнению с прежним наблюдением, что вода нижние этажи иные совершенно залила, а в других поднялась до вторых косяков 3-х стекольных больших окончин, вообще до 4-х аршин¹⁰ уличной поверхности. Был третий час пополудни…»¹¹.

Именно здесь, в доме Погодина, 29-летнего Александра Грибоедова застало печально известное наводнение 1824 года – самое разрушительное за всю историю Петербурга, которое вскоре Пушкин обессмертит в «Медном всаднике»:

 
Осада! приступ! злые волны,
Как воры, лезут в окна. Челны
С разбега стекла бьют кормой.
Лотки под мокрой пеленой,
Обломки хижин, бревны, кровли,
Товар запасливой торговли,
Пожитки бледной нищеты,
Грозой снесенные мосты,
Гроба с размытого кладбища
Плывут по улицам!
Народ
Зрит божий гнев и казни ждет¹².
 

Грибоедов, временно оставивший дипломатическую карьеру в Грузии, приехал в Петербург полгода назад и после пары месяцев пребывания в гостинице предложил своему 22-летнему родственнику и другу Александру Одоевскому разделить с ним квартиру в этом доме.

Писатель и его «питомец», как, любя, называл он молодого поэта, прожили здесь три месяца, до ноября, – именно тогда и застало их здесь наводнение, не позволившее далее оставаться в квартире (мороз, ударивший на следующий день после потопа, сделал затопленные первые этажи непригодными для ремонта до самой весны).

Здание в то время было двухэтажным – верхний этаж занимала семья 34-летнего хозяина дома, сенатора Василия Погодина. Именно он сохранял невозмутимое спокойствие во время наводнения, не желая пугать родню и жильцов. Первый же этаж сдавался, и Грибоедов был самым известным его арендатором. «Горе от ума» уже дописано и, хотя пока не опубликовано, литературный мир уже вовсю обсуждал новую комедию, которую автор охотно читал в том числе и на этой квартире, разрешая гостям переписывать текст. Вероятно, и хозяин дома захаживал к популярным жильцам – всех троих объединяли идеи декабристов, за которые совсем скоро двоим из них придется поплатиться: Грибоедова ждет недолгий арест, а Одоевского – каторга. Погодин же проживет в этом доме до самой старости.

Современный вид здание приобретет в 1894 году, когда купец Иван Балуев с 36-летней женой Верой украсят надстроенный третьим этажом дом своим инициалом «Б», сохранившимся до сих пор.

Совсем скоро после переезда Вера станет вдовой и единоличной хозяйкой не только дома, но и всего семейного бизнеса – в соседнем доме № 3 она будет управлять чайным магазином, а сюда, на первый этаж своего собственного дома, Вера станет спускаться в винный погреб и во фруктовую и молочную лавку, окна которых, несмотря на прошедшие 70 лет и перестройку дома, все еще сохранились в тех же стенах, в тех же проемах, через которые когда-то наблюдал за стихией Грибоедов. Да и сейчас, спустя 200 лет, они все еще помнят день 7 ноября 1824 года.

Литература

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996.

Грибоедов А.С. Частные случаи петербургского наводнения // Соч.: в 2 т. Т. 2. М.: Правда, 1971.

Декабристы: биографический справочник / под ред. М.В. Нечкиной. М., 1988.

Малькова Н. «На знакомом острову…». Пушкинские места на Васильевском острове. СПб., 2017.

Одоевский А.И. Полн. собр. стихотворений. 2-е изд. Л., 1958.

Погодин В.В. // РБС. Т. XIV: Плавильщиков-Примо. СПб., 1905.

Пушкин А.С. Медный всадник. Л.: Наука, 1978. (Литературные памятники).

Скабичевский А.М. Александр Грибоедов. Его жизнь и литературная деятельность. Киев: Мультимедийное изд-во Стрельбицкого, 2018.

Справочная книга о купцах С.-Петербурга на 1896 г. СПб., 1896.

Шустов А.С. Санкт-Петербургское купечество и торгово-промышленные предприятия города С.-Петербурга к 200-летнему юбилею столицы: Ил. альманах. 1903.

Яцевич А.Г. «Пушкинский Петербург», Пушкинское общество. Л., 1935.

Доходный дом графини Толстой

(1900 г., архитектор А.С. Хренов; Потемкинская ул., 11 / Фурштатская ул., 47–49)

«В мои два года она подарила мне концертный рояль, стоявший в великолепной гостиной Людовика XV. В три года – бриллианты, которых я не увидела, так как моя мать их вскоре прожила. Но когда мне исполнилось четыре, в 1905 году, бабушка Прасковья Петровна умерла.

Я хорошо помню эту маленькую, древнюю старушку, с букольками на совсем седой, белой головке, к которой меня приводили по утрам, когда она у себя в спальне, в пеньюаре, окруженная приживалками, как Пиковая Дама, пила кофе из большой фарфоровой чашки. Помню ее большую квартиру на Потемкинской улице, напротив Таврического сада, холодный мрамор подоконников, большие зеркальные стекла окон, сверкающий блеском паркет. Помню гостиную, золоченую, с гобеленовыми подушками мебель и гобелены на стенах. Столовую с огромным обеденным столом, под которым, на ковре, постоянно лежал сенбернар – я очень любила лежать с ним в обнимку, и нашу детскую, где спали три девочки: моя старшая сестра, средняя и я, младшая.

Потемкинская улица, 11 / Фурштатская улица, 47–49

По воскресеньям за ширмой помещался брат Митя, приходивший в отпуск из кадетского корпуса. Помню гувернантку, которую держала для нас Прасковья Петровна. Она была русская, но французский язык знала безупречно и дала нам правильное произношение.

Шла Русско-японская война, нарастали события революции 1905 года, а за зеркальными окнами квартиры Прасковья Петровна Жандр жила скорее в XIX веке, чем в ХХ.

Днем меня выводили в Таврический сад, на прогулку, вечером, если у Прасковьи Петровны были гости, в гостиную. Нарядную, в белом платьице с бантами на плечах и большим бантом в кудрявых волосах, меня учили приседать и делать реверансы старым дамам, приходившим в гости. В легких башмачках я скользила по блестящему паркету и склонялась чуть не до пола перед каждой гостьей, а старухи рассматривали меня в лорнеты. Изредка одна из них цедила сквозь зубы: „Прелестна, очаровательна, какая милая крошка“. Тогда моя мать краснела от удовольствия, а крестная ласково улыбалась»¹³.

В окна этого дома из квартиры № 11 смотрела в 1900 году на Таврический сад буколическая старушка Прасковья Жандр, встретившая свой девятый десяток под смех четырех малышей, которых она как крестная взяла к себе вместе с матерью, попавшей в стесненные обстоятельства из-за болезни мужа, отправленного в сумасшедший дом.

Прасковья Петровна не была аристократкой, как можно предположить из описания ее быта. Она – дочь прачки, которой еще в 1820-х посчастливилось попасть воспитанницей в дом литераторов Варвары Миклашевич и Андрея Жандра. Так и не женившись, они 20 лет прожили в глубокой платонической любви.

Добрая и умная Параша очаровала свою покровительницу и весь дружеский круг Жандров, куда входили Грибоедов и Одоевский, а затем и Пушкин. Варвара была значительно старше Андрея, а Прасковье и вовсе годилась в бабушки. Предчувствуя кончину, она попросила 45-летнего Андрея жениться на бедной 16-летней девушке. Эта история дошла даже до романиста Валентина Пикуля: «Меня скоро не станет, Андрюша, так вот тебе жена будет верная и молодая. Не дури! Осчастливь Парашу и будь сам счастлив с нею»¹⁴. В этом браке родилось четверо детей, а Прасковья заняла достойное место хозяйки дома, открыв, как и Варвара, литературный салон и ни в чем не уступая светским дамам своего времени.

В этот дом напротив Таврического сада Прасковья въехала уже старушкой и вдовой. Графиня Надежда Толстая (урожд. Волконская) к 1900 году владела в Петербурге несколькими доходными домами и, узнав, что хозяйка мелочной лавки продает два участка на углу такого привлекательного места, приобрела их для постройки престижного 5-этажного доходного дома, законченного всего за год и дошедшего до нас почти без изменений. Здесь и поселилась с крестниками, слугами и приживалками 80-летняя Прасковья. Сама хозяйка здания, графиня Толстая, тоже успела недолго пожить здесь перед эмиграцией в 1917 году, когда дом, как тонущий корабль, спешно оставили все его состоятельные жильцы. Прасковье Жандр посчастливилось прожить долгую жизнь в своем привычном XIX веке и не застать потрясений века ХХ, когда дом национализировали, а квартиру, где она провела мирную и веселую старость, поделили на несколько коммуналок.

Литература

Адресная книга города С.-Петербурга на [1892–1902] год / Гор. обществ. упр. под ред. П.О. Яблонского. Ежегод. изд. СПб.

Б. М. [Модзалевский Б. Л.] Жандр, Андрей Андреевич // РБС. Т. VII. СПб., 1916.

Барсова Н. Дневники // Семейный архив. (Рукописные дневники Нины Барсовой, крестницы Прасковьи Жандр, безвозмездно предоставлены хранящими их потомками.)

Весь Петербург. 1901 г. Весь Петроград. 1917 г.

Пикуль В.С. Через тернии – к звездам: исторические миниатюры. М., 2010.

Руммель В.В., Голубцов В.В. Родословный сборник русских дворянских фамилий. СПб., 1887.

Доходный дом Мариинского ведомства

(1906 г., архитектор А.Ф. Красовский; Кирочная ул., 52 / Таврическая ул., 15)

«В большой столовой, разделенной аркой под потолок от соседней комнаты, было темно. В нашей семье обедали по-петербургски поздно, в 6 часов вечера. Яркий свет висячей лампы, со звонком, свисающим посередине, освещал только стол, покрытый белоснежной скатертью и красиво сервированный.

В углах столовой темнели большие шкафы, резной буфет, на дверцах которого красиво и выпукло, в гирляндах листьев и цветов, соблазнительно выделялись яблоки, груши, сливы, а внизу, у края дверцы, были вырезаны овощи; тяжелые дубовые стулья с кожаным сидением; два кресла, одно для бабуши, другое для почетного гостя; стол для закусок, другой стол, ломберный, для игры в карты; тяжелые портьеры, падающие до самого пола – такова была обстановка этой комнаты.

У каждого прибора налево от больших тарелок – глубокой для супа и мелкой, для жаркого, – стояла маленькая тарелочка для хлеба или пирожков. На нее обыкновенно к обеду клали салфетку в кольце. Мое кольцо с французской буквой „N“ было красивого цвета слоновой кости, и буква горела на нем красной, как кровь, краской.

Кирочная улица, 52 / Таврическая улица, 15

В столовой висел портрет моей прабабки-цыганки, которую один из моих предков украл из табора за красоту. Живописец нарисовал ее с живыми, полными огня и ума, глазами. Они смотрели на зрителя в упор, и, главное, куда бы ты не уходил от портрета, глаза смотрели прямо на тебя. В раннем детстве я боялась этой женщины, а потом полюбила ее.

Хозяйкой в доме была бабушка Александра Саввишна Постольская, вдова генерала»¹⁵.

Такими были вечера последнего дореволюционного года, проведенного 16-летней смолянкой Ниной Барсовой в огромной квартире бабушки-генеральши.

Юная, но уже имевшая независимый характер Нина, лишившаяся на время отца, отправленного в сумасшедший дом за нападение на великого князя Константина, к которому он приревновал свою жену, переехала с матерью и тремя сестрами в этот дом, где вместе с бабушкой жила и овдовевшая тетя Нины.

Элитный доходный дом находился по соседству с Мариинским институтом благородных девиц, и вся арендная плата шла в сотни учебных и благотворительных учреждений Ведомства императрицы Марии (жены Павла I, основавшей его еще в XVIII веке).

ХХ век, однако, перевернул и устройство дома, и жизни его обитателей.

«В 1918 году в Петрограде наступил голод. Кружилась голова, было трудно вставать по утрам. Мать решила отправить сестру Ольгу и меня под Казань в село Кукмор.

В самом начале лета мы вышли из дома, чтобы никогда больше не вернуться обратно. На каждой из нас был надет синий строгого, „английского“ покроя костюм с белой кофточкой. В руках у каждой был небольшой чемоданчик желтой кожи, в котором лежало все самое необходимое: умывальные принадлежности, немного белья. Даже пальто мы не взяли с собой. Очень трудно было нести – ослабели.

В оставленной квартире плакали бабушка, тетя, мама. Было невыразимо трудно расставаться с родными. И, удивительное дело, совсем не жаль оставить хорошую, привычную, комфортабельную квартиру.

Наша бабушка Александра Саввишна, часто бывавшая за границей, привозила множество изящных вещей. Брат говорил, что, когда бабушка умрет, в квартире будут торчать одни ноги: все нырнут в ее сундуки, потому что бабушка никогда и ничего нам не дарила. Изредка она показывала нам свои сокровища и говорила:

– Вот, душенька, я умру, тогда вы все и поделите.

Кому это все досталось, я не знаю. Через несколько месяцев бабушка, тетя и мама приехали к нам, в Казань, и вся квартира со всеми вещами была брошена на произвол судьбы»¹⁶.

Что стало с квартирой, мы знаем – она была национализирована и переделана в коммуналку, а заграничные сокровища генеральши новые жильцы, скорее всего, продали на черном рынке. Не носить же в Гражданскую войну французские кружева, да и от голода спасаться надо. Александра Саввишна, последний столп дореволюционного быта семьи, проживет при новом строе еще несколько лет, а потомки ее пустятся в яркое, полное событиями плавание по волнам нестабильного нового мира и больше никогда не вернутся в Петербург.

Литература

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996.

Барсова Н. Дневники // Семейный архив. (Рукописные дневники Нины Барсовой, крестницы Прасковьи Жандр, безвозмездно предоставлены хранящими их потомками.)

Собственная Его Императорского Величества канцелярия // ЭСБЕ. Т. 60. СПб., 1900.

Доходный дом Дурдина

(1894 г., архитектор П.И. Гилев; Кирочная ул., 12)

«…В эти зимние дни 1930 года начались в Ленинграде уплотнения жилплощади. Кончилась привольная, спокойная жизнь людей в своих квартирах. Заходили инспекторы, дворники и всякие представители с рулетками, лазали под кровати и диваны, скрупулезно измеряли площади жилых комнат.

У Татьяны Львовны созрел план: пожертвовать половиной квартиры… отделить каменной перегородкой три комнаты и огромную кухню, где можно соорудить санузел, а ей – оставить комнаты, выходящие на улицу, и проходную темную столовую, где за ее счет надо будет сложить плиту, поставить раковину, словом сделать кухню…

Помимо трех комнат, выходящих на Кирочную, была четвертая, выходящая во двор, большая квадратная комната, которая служила до недавнего времени как бы конторой супругу Татьяны Львовны, известному адвокату Николаю Борисовичу Полынову. У него работали два помощника, и комната до потолка была заставлена полками со сводами законов и прочими юридическими трудами»¹⁷.

Кирочная улица, 12

Таким образом свою квартиру № 5 на втором этаже этого дома вынуждена была разделить 56-летняя писательница Татьяна Щепкина-Куперник, прожившая здесь с мужем и прислугой в 7-комнатной квартире 16 лет, а теперь поставленная под угрозу уплотнения. Боясь подселения «семьи милиционера с шестью ребятишками», предприимчивая дама стала искать соседей в свою новообразовавшуюся коммуналку среди знакомых.

Так в этом доме на Кирочной оказались еще не женатые и потому смущенные влюбленные – 27-летний историк Исаак (Изя) Троцкий, прозванный Дорианом Греем за златые кудри и удивительную красоту, и 31-летняя Людмила Эйзенгардт, недавно вернувшаяся в СССР из Парижа, оставив позади первый брак с театральным режиссером Миклашевским, веселую, но эмоционально истощающую интригами и супружескими изменами жизнь творческой богемы и безденежье эмигрантского быта. Надеясь начать новую счастливую жизнь в родной стране, переступая порог этого дома, она еще не знала, что все трудности, что были до этого, – и были счастьем, а в этих стенах ей скоро суждено познать беду, разрушившую всю ее жизнь.

Пока же, въехав в две комнаты (одна – бывшая контора Полынова, выходящая окнами во двор, вторая – окнами на Кирочную), Людмила переводила дух, устраивая привычные для нее со времен первого замужества званые ужины и общаясь с полюбившейся ей соседкой Татьяной Щепкиной-Куперник, собиравшей на своей половине «последние остатки испарившейся эпохи» – артистов, театралов, исполнителей романсов: «Бывали дамы, затянутые в корсет, с пышными прическами и гипюровыми манжетками на черных шелковых платьях, их мужья слушали пение стоя и изящно аплодировали»¹⁸.

Главной отрадой быстро разочаровавшейся и во втором замужестве Людмилы стала родившаяся вопреки желанию Изи дочь Аленка. Всегда мечтавшая о ребенке, но вынужденная по требованию первого мужа перенести несколько абортов, в этот раз Людмила настояла на своем и окунулась в материнство с головой, чем немало раздражала и Изю, и друзей-интеллигентов, в среде которых осуждалось превращение из творческой личности в «сумасшедшую мать», тратившую деньги на игрушки, убегавшую с литературных вечеров на кормления, запрещавшую гостям шуметь возле спящего ребенка и упрекавшую мужа в равнодушии. Не желая расставаться с дочерью, вместо яслей Людмила организовала здесь, в квартире, группу из нескольких детей, собиравшихся по очереди в гостях друг у друга для игр и обучения. Только Щепкина-Куперник, не имевшая собственных ребятишек, понимала соседку:

«Она любила мою дочку… В огромной комнате Татьяны Львовны была пропасть этажерочек, столиков… и все это было заставлено самыми заманчивыми безделушками – пастушками, танцовщицами, собачками…

Глаза у девочки горели, но она ни разу не посмела протянуть руку даже к маленькой Красной Шапочке. В награду за такое поведение Татьяна Львовна разрешала Аленке поиграть с диванными подушками. Их было не менее тридцати – от огромных парчовых, вышитых бисером, до круглых кружевных думочек величиной с яблоко.

Но самым сказочным… были коллекции бабочек. В плоских застекленных коробках они висели на стенах, не простые бабочки, а огромные тропические… величиной с птицу»¹⁹.

Шесть лет проживут в этом доме, так и не зарегистрировав брак, Людмила и Изя с дочерью Аленкой, пока неожиданный стук в дверь не обрушится неминуемой бедой на их светлую квартиру на Кирочной.

Сначала арестуют Изю. Обвинив в заговоре против Кирова, историка сошлют на Соловки, где через год расстреляют (по официальным данным, через пять лет он умрет от инфаркта). Следом придут за женой «врага народа». Несмотря на отсутствие регистрации брака, 38-летнюю Людмилу за недонос на мужа вместе с 7-летней дочкой приговорят к ссылке в Архангельскую область.

«Я вошла в детскую. Леночка рисовала за партой… Дочка вскочила, подбежала ко мне и сразу спросила, почему наши вещи в чемодане. Я ответила, что мы должны ехать на Север… там мы будем ближе к папе… Девочка стояла в нерешительности… Но тут вошла Татьяна Львовна, улыбающаяся, веселая, подошла к Леночке и пригласила ее к себе на чай. Пробыла моя дочка у Татьяны Львовны не более пятнадцати минут и вернулась довольная… Татьяна Львовна говорила с ней о северной природе, обещала писать, просила присылать ей рисунки…»²⁰.

Кроме Щепкиной-Куперник, еще один человек не побоялся оказать поддержку ставшей неугодной гражданке, от которой в страхе отвернулись все многочисленные друзья, часто бывавшие на ужинах в этом доме и приводившие сюда, в детскую группу, своих малышей. Этим человеком был давний поклонник Людмилы – Михаил Зощенко, примчавшийся на Кирочную со свертком денег и обещавший писать. Эти-то невинные письма знаменитого литератора, найденные в архангельской ссылке у Людмилы, и станут главной уликой в сфабрикованном деле о ее несуществующей террористической деятельности. Ее ждут арест, разлука с Аленкой, удочеренной дядей, тюрьмы, лагеря, потеря здоровья.

Покинув этот дом на Кирочной, Людмила вернется в Петербург только спустя 17 лет и то с правом прописки только за городом. Долгожданная встреча с дочерью, мысли о которой стали единственной ниточкой, связывавшей Людмилу с жизнью, окажется холодной – выросшая в чужой семье 24-летняя девушка, вышедшая замуж за физика, попросит Людмилу не называться при посторонних ее матерью, ведь ни она, ни отец еще не реабилитированы. Работу пожилой и больной женщине найти было сложно, а на пенсию бывшая каторжница права не имела. Татьяна Львовна умерла. Вся надежда Миклашевской оставалась на старых друзей, дослужившихся до важных должностей. Например, на писателя Константина Федина, в молодости бывшего поклонником Людмилы, а ныне имевшего влияние как депутат Верховного Совета РСФСР.

Благодаря его поручительству, 58-летней Людмиле удалось добиться реабилитации для себя и для Изи. Единственная отрада, дочь Елена, умерла в возрасте 28 лет от тяжелой болезни, и остаток жизни слепнущая и больная старушка провела в крохотной комнате в коммуналке, избиваемая соседкой-алкоголичкой, зарабатывая гроши машинописью и до последнего дня описывая свои мытарства в мемуарах.

Литература

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996.

Весь Петроград. 1915 г.

Гордин Я.А. Историк и жизнь // Троцкий И.М. III-е Отделение при Николае I. Жизнь Шервуда-Верного. Л., 1990.

Миклашевская Л. Повторение пройденного. СПб.: Журнал «Звезда», 2012.

Усадьба Державина

(1794 г.; наб. реки Фонтанки, 118)

«Маститый Державин для заседаний „Бесед любителей российского слова“ отдал великолепную залу прекрасного дома своего на Фонтанке. В этой зале, ярко освещенной, как во храме бога света… зимой бывали вечерние собрания „Беседы“. Члены вокруг столов занимали середину, там же расставлены были кресла для почетнейших гостей, а вдоль стен в три уступа хорошо устроены были седалища для прочих посетителей, по билетам впускаемых. Чтобы придать сим собраниям более блеску, прекрасный пол являлся в бальных нарядах, штатс-дамы в портретах, вельможи и генералы были в лентах и звездах, и все вообще в мундирах. Часть театральная, декорационная, была совершенство… Чтение обыкновенно продолжалось более трех часов и как содержанием, так и слогом статей отнюдь не отвечало наружному убранству великой храмины. Дамы и светские люди, которые ровно ничего не понимали, не показывали, а может быть, и не чувствовали скуки: они исполнены были мысли, что совершают великий патриотический подвиг, и делали сие с примерным самоотвержением. Горе было только тем, которые понимали и принуждены были беспрестанно удерживать зевоту»²¹.

Набережная реки Фонтанки, 118

Набережная реки Фонтанки, 118, со стороны сада в 1965 г.

Так литератор Филипп Вигель вспоминал блестящие вечера 1810-х годов в этой усадьбе, на которые отбывать светский долг приезжал к уже пожилому, 70-летнему поэту и государственному деятелю Гавриилу Державину высший свет петербургского общества.

Война с Наполеоном, подхлестнувшая чувство патриотизма, заставила знатных господ, говоривших исключительно по-французски, устыдиться, пусть иногда и притворно, своего слабого знания родного языка.

В особняк на Фонтанке к уже отошедшему от дел, но все же влиятельному бывшему сподвижнику Екатерины II, приобщаться к классическому, «славянскому», русскому языку стремились все консерваторы и противники «карамзинистов», пытавшихся упростить язык и сделать его приятным для аристократии, заменяя «неэстетичные» слова метафорами. Здесь же, у Державина, главным «учителем» был архаист Крылов, каждое собрание читавший свои басни.

Усадьбу эту гости «Бесед» видели немного другой – двухэтажной, хотя и похожей на современное здание, при реставрации приближенное к первозданному облику, сохранившемуся на старинных гравюрах. Хозяйкой здесь в то время была Дарья Дьякова, вторая жена поэта, за неимением детей бросившая все свои силы на ведение дома.

Набережная реки Фонтанки, 118. Памятник Г.Р. Державину

«Июля 15-го числа 1794 года скончалась у него первая жена. Не могши быть спокойным о домашних недостатках и по службе неприятностях, чтоб от скуки не уклониться в какой разврат, женился он от генваря 31-го дня 1795 года на другой жене, девице Дарье Алексеевне Дьяковой… Причиною наиболее было сего союза следующее домашнее приключение. В одно время, сидя в приятельской беседе, первая супруга Державина и вторая, тогда бывшая девица Дьякова, разговорились между собою о счастливом супружестве… „…Найдите мне такого жениха, каков ваш Гавриил Романович, то я пойду за него и надеюсь, что буду с ним счастлива“. Посмеялись и начали другой разговор. Державин, ходя близ их, слышал отзыв о нем девицы, который так в уме его напечатлелся, что, когда он овдовел и примыслил искать себе другую супругу, она всегда в воображении его встречалась. Когда же прошло 6 месяцев после покойной… открылся ей в своем намерении, и как не было между ими никакой пылкой страсти, ибо жениху было более 50-ти, а невесте около 30-ти лет, то и соединение их долженствовало основываться более на дружестве и благопристойной жизни… он объявил ей свое состояние, обещав прислать приходные и расходные свои книги, из коих бы усмотрела, может ли она содержать дом сообразно с чином и летами. Книги у ней пробыли недели две… Наконец сказала, что согласна вступить с ним в супружество… Она своим хозяйством и прилежным смотрением за домом не токмо доходы нашла достаточными для их прожитка; но, поправив расстроенное состояние, присовокупила в течение 17 лет недвижимого имения… едва ли не половину, так что в 1812 году… было за ними около 2000 душ и два в Петербурге каменные знатные дома»²².

Третьи этажи надстроили уже после смерти Дарьи в середине XIX века, когда дом купила Римско-католическая коллегия и переоборудовала под свои канцелярии. А после революции, с 1920-х и до 1990-х годов, место коллегии заняли коммуналки. Залы, где когда-то аристократы, не понимая по-русски, зевали, слушая басни Крылова, поделили на десятки маленьких комнат, уничтожив хоры, колонны и другие мешавшие элементы внутренней отделки, ныне, к счастью, восстановленные.

Литература

Белова Л.Н., Булдаков Г.Н. [и др.]. Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград: энц. справочник. М., 1992.

Беседа любителей российской словесности // ЭСБЕ. Т. 6. СПб., 1891.

Вигель Ф. Записки Филиппа Филипповича Вигеля. Киев: Мультимедийное изд-во Стрельбицкого, 2018.

Державин Г.Р. Записки. М., 2000.

Одинцова Л.А., Колотов М.Г. Дом Державина. История и реставрация // АРДИС. 2004. № 3 (24).