Kitobni o'qish: «Голоса из окон. Тайны старинных усадеб Петербурга»

© Екатерина Кубрякова, текст, 2025

© Лилия Павлова, фотографии, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Читателю

О чем вы думаете, когда слышите «Усадьба под Петербургом»? Представьте себе место, где каждый камень, каждая трещина в старом паркете хранит в себе отголоски эпох, затерянных в туманной дымке прошлого. Усадьбы – эти крошечные вселенные, некогда принадлежавшие богатым, знатным, выдающимся людям ушедших времен – оказываются удивительно хрупкими перед неумолимым натиском времени. Они тают на глазах, словно призрачные видения, медленно уходя вслед за своими первыми владельцами, в то время как неказистые доходные дома, обитаемые простым людом, или городские строения, пусть не столь изысканные, но пронизанные живым пульсом петербургской жизни, упрямо противостоят годам.

Каждая строка этой книги – словно шаг по скрипучим половицам истории, а каждая страница – это причудливая мозаика великих и малых событий, смешанных в волшебном котле времени. Сквозь пелену тайн и загадок, через века и людские судьбы мы попытаемся хоть на мгновение ухватить тот невидимый узор, что незримо связывает нас с этими зданиями – безмолвными, но красноречивыми свидетелями былого великолепия.

Серия книг «Голоса из окон», в которой я собираю обрывки воспоминаний, связанные с адресами моего родного города, – это не энциклопедия и не краеведческое исследование. Скорее – калейдоскоп историй, своеобразная интерпретация genius loci – духа места, обитающего в старинных домах великого города. Попытка оживить здания голосами их знаменитых обитателей.

И, быть может, после этого путешествия по лабиринтам прошлого мы сможем уловить их тихий, едва различимый шепот. Почувствовать, что истории этих древних стен – это и наши собственные истории, причудливо сплетенные в одну великую, нескончаемую канву времени. Ведь усадьбы – это не просто архитектурные памятники, это живые свидетели эпох, хранители тайн и воспоминаний, ждущие того, кто сумеет разгадать их загадки и услышать их безмолвный рассказ.

Екатерина Кубрякова

Усадьба Рождествено

ул. Музейная, 1, Рождествено, Ленинградская обл.

«Мы встречались за рекой, в парке имения, принадлежавшего моему дяде: в то лето он остался в Италии, и мы с Тамарой безраздельно владели и просторным этим парком с его мхами, и осенней лазурью, и русой тенью шуршащих аллей, и садом, полным мясистых, розовых и багряных георгин, и беседками, и скамьями, и террасами запертого дома. В темноте журчал дождь. За мостом тропинка, отороченная мокрым жасмином, круто шла вверх; приходилось слезать с велосипеда и толкать его в гору, и капало на руку. Наверху мертвенный свет карбида мелькал по лоснящимся колоннам, образующим портик с задней стороны дядиного дома. Там, в приютном углу у закрытых ставень окна, под аркадой, ждала меня Тамара. Я гасил фонарик и ощупью поднимался по скользким ступеням. В беспокойной тьме ночи столетние липы скрипели и шумно накипали ветром. Из сточной трубы, сбоку от благосклонных колонн, суетливо и неутомимо бежала вода, как в горном ущелье. Иногда случайный добавочный шорох заставлял Тамару обращать лицо в сторону воображаемых шагов, и тогда я различал ее таинственные черты; но это подкрадывался только дождь, и, тихо выпустив задержанное на мгновение дыхание, она опять закрывала глаза»¹.

Рождествено… Место, куда не раз возвращался в памяти американский (как он сам себя называл) писатель Владимир Набоков, место, где знал он каждую тропинку, каждый куст, и спустя десятилетия без труда смог бы мысленно пройти маршрутами своего детства и юности. Сюда, к себе 16‐летнему, на крутой муравчатый холм среди лип и дубов, к реке Оредеж переносится 55‐летний писатель, вспоминая свою первую, окутанную тайной любовь, и впервые за много лет решается облечь свои воспоминания в прозу на родном, русском языке.

1. Усадьба Рождествено

Как когда‐то в детстве, потешаясь над гувернером, Володя смотрел на сменяющиеся картинки, проецируемые на стену волшебным фонарем, так и теперь, спустя полвека, память его воскрешает счастливые и беззаботные сцены прошлого, тесно связанные с этим местом: от чувственных свиданий с 15‐летней соседкой по даче Валентиной Шульгиной, скрывающейся под именем Тамары, назад к малолетству в окружении учителей и бонн, игре в шахматы с отцом, в теннис с братом, подъемам ни свет ни заря для ловли бабочек, и еще дальше – к первым шагам, первым кубикам неподходящего для них цвета, открывшим малышу удивительный мир синестезии. Границы памяти выходят и за личные рамки. Гатчинский район Ленинградской области – это еще и увлекательные семейные истории о том, что предшествовало рождению Владимира.

Именно тут давным-давно, еще в XIX веке, познакомились и породнились соседи по имениям Дмитрий Набоков (министр юстиции при Александре II и III) и Иван Рукавишников (миллионер-золотопромышленник).

Набоковы владели имением в деревне Батово, в паре километров отсюда, а Рукавишниковы – имением «Вырская Мыза», предназначенным в приданое дочери Елене, и имением «Рождествено», напротив от Выры, предназначенным в наследство сыну Василию. Говорили, что рождественская усадьба построена на развалинах дворца, где «Петр I, знавший толк в отвратительном тиранстве, заточил Алексея».

Берега реки Оредеж, вид на которую открывался из всех трех усадеб, напоминали писателю, как бабушка (урожденная баронесса фон Корф) рассказывала ему о рыбалке, на которой познакомились его родители, а дорога в деревню Грязно – о велосипедной прогулке, где решилась судьба его матери (да и его самого). Будущий отец писателя, Владимир Набоков, так просто и неожиданно, посреди крутого подъема на холм, предложил Елене Рукавишниковой руку и сердце.

С самого рождения Владимир Владимирович Набоков жил на три усадьбы, находящиеся в пешей доступности друг от друга: «Наша Выра», «Бабушкино прелестное Батово» и «Дядина рождественская белая усадьба на муравчатом холме».

До наших дней дожила только усадьба «Рождествено», которую дядя писателя, Василий Рукавишников, живший в Италии денди с «внешностью и обнаженностью чувств Пруста», оставил в наследство своему любимому племяннику Владимиру в 1916 году. Последнее лето перед своей неожиданной и потрясшей всех смертью 44‐летний Василий провел в этих стенах.

Эксцентричный, не вынимавший гвоздик из петлицы пиджака, дипломат оформил со вкусом интерьеры подаренной отцом усадьбы и наполнил их диковинками, привезенными из путешествий: «шашечница мраморного пола в прохладной и звучной зале, небесный сверху свет, белые галерейки, саркофаг в одном углу гостиной, орган в другом, яркий запах тепличных цветов повсюду, лиловые занавески в кабинете, рукообразный предметик из слоновой кости для чесания спины». Своих детей Василий не имел, поэтому после его смерти Владимиру, помимо усадьбы, досталось еще и крупное состояние дяди (а римскую виллу и замок в Нижних Пиренеях получил по завещанию его итальянский друг).

Владельцем «Рождествено» Владимир Набоков был всего один год. Тогда 17‐летний юноша и видел «очаровательную, необыкновенную» усадьбу, прилегающий к ней парк с вековыми дубами и «незабвенную колоннаду заднего фасада, под романтической сенью которой сосредоточились в 1915 году счастливейшие часы его счастливой юности» в последний раз.

После революции в здании разместилось общежитие ветеринарного техникума (а сам техникум – в «Нашей Выре»), в войну – немецкая инженерная часть, потом школа. Знал ли об этом прославившийся в Америке писатель? Хотел ли знать? Не раз, понимая, впрочем, бесполезность своих дум, он представлял, как справит фальшивый паспорт, проникнет в Советскую Россию, отправится прямиком в «Рождествено»… Но что найдет там? Не лучше ли оставить это место призракам прошлого, идеальному миру волшебного детства и юности, в который всегда можно вернуться в своем воображении?

Средь пожелтевших берез навсегда осталась гибкая миниатюрная фигура Валечки Шульгиной, ждущая своего возлюбленного, неясный силуэт управляющего домом Евсея, почтительно предупредившего Владимира, что из кустов за парой наблюдает гувернер с огромным телескопом, заботливая мать, пришедшая в ярость от новостей о бессовестной слежке и приказавшая прекратить любые вмешательства в жизнь сына, – лишь оставлять ему по возвращении из «Рождествено» фрукты и простоквашу.

Бурный, полный страсти роман с Валей (Тамарой) сам собой незаметно угас, оставив «смесь мучительной любви, сожаления, удивления, стыда»². Одновременно с этим исчезла и прежняя жизнь, и прежняя Россия. Вынужденный эмигрировать, писатель ставил знак равенства между потерей Родины и потерей возлюбленной, образ которой навсегда остался связан для него с невозвратным миром прошлого.

«Ее юмор, чудный беспечный смешок, быстрота речи, картавость, блеск и скользкая гладкость зубов, волосы, влажные веки, нежная грудь, старые туфельки, нос с горбинкой, дешевые сладкие духи – все это, смешиваясь, составило необыкновенную, восхитительную дымку, в которой совершенно потонули все мои чувства. Жизнь без Тамары казалась мне физической невозможностью, но, когда я говорил ей, что мы женимся, как только кончу гимназию, она твердила, что я очень ошибаюсь или говорю глупости»¹⁶⁷.

Уже в эмиграции, тоскуя по родным местам, 23‐летний Владимир вспомнил свою «В. Ш.» и их встречи на Миллионной, около особняка Набоковых, и рядом, на Дворцовой площади4.

 
Если ветер судьбы, ради шутки,
дохнув, забросит меня
в тот город, желанный и жуткий,
где ты вянешь день ото дня,
 
 
и если на улице яркой
иль в гостях, у новых друзей,
иль там, у дворца, под аркой,
средь лунных круглых теней,
мы встретимся вновь, – о, Боже,
как мы будем плакать тогда
о том, что мы стали несхожи
за эти глухие года;
о юности, в юность влюбленной,
о великой ее мечте,
о том, что дома на Мильонной
на вид уж совсем не те³.
 

Литература

 Аросев Г. Владимир Набоков,

отец Владимира Набокова.

 Бойд Б. Владимир Набоков: русские годы.

 Набоков В. Другие берега.

 Набоков В. Память, говори.

 Набоков В. Стихи.

2. Владимир Набоков

Усадьба Пятая Гора

деревня Пятая Гора, Волосовский район Ленинградской обл.

«Брискорн жаловался однажды, что получает мало дохода с курляндского имения, в соразмерности с капиталом, которого оно стоит.

– Послушайтесь моего совета, – сказал Кнорре, – употребите капитал на извороты. А между тем стерегите, не продается ли где имение в России подешевей цене. Вы его купите и будете иметь вдвое более дохода против курдяндского.

Брискорн послушался, продал имение, а деньги отдал другу Кнорре, чтоб пустить их в оборот. Между тем приглянулось ему наше родовое поместье «Пятая Гора», которое бабушка непременно хотела сбыть с рук, и он, согласившись в цене (сто пятьдесят пять тысяч рублей ассигнациями), дал пятнадцать тысяч в задаток».

Так, с откровенного разговора двух друзей, умного и уважаемого сенатора Федора Брискорна и столь же умного, но хитрого и лживого надворного советника Кнорре, началась новая страница истории загадочного имения Пятая Гора, в которой сплетутся лицемерие и расчет, красота и успех, голод и убийства, роскошь, плутовство, предательство и, наконец, смерть – через 20 лет после судьбоносного договора с Кнорре прах Брискорна будет покоиться под куполом этой самой церкви, сооруженной в его честь.

Итак, Федор Брискорн – добившийся внушительного успеха дипломат, бывший статс-секретарь Павла I, а ныне сенатор при императоре Александре I, человек с безукоризненной деловой репутацией, но в личностных качествах – скрытный, мнительный и недоверчивый. В обществе 40‐летнего политика считают странным, без устали сплетничают о его тайной домашней жизни (на правах супруги у Федора проживала «падшая женщина» Анна – то ли беглая матросская жена, по заверениям некоторых светских дам, то ли оказавшаяся в безвыходном положении дворянка) и недоумевают, как при всей своей подозрительности и закрытости своим единственным другом и советчиком во всех делах Брискорн выбрал плута Кнорре, которого те же светские языки прозвали лисой в медвежьей шкуре.

Кнорре, узнав о том, что Брискорн желает продать подаренное ему Павлом I курляндское имение и прикупить новое поближе к Петербургу, решил воспользоваться ситуацией и «помочь» единственному другу. Он пообещал через известных только ему одному людей пустить вырученные от продажи деньги «на извороты», бескорыстно заработать для Федора как минимум десять процентов прибыли, и пока тот ищет новое имение, увеличить его капитал. Когда же это время пришло, и Брискорн, которого родственники давно предупреждали о проделках мошенника, объявил Кнорре, что собирается покупать Пятую Гору и требует вернуть свои деньги, хитрый надворный советник, не моргнув глазом, удивленно сообщил, что расписок никаких не давал и не понимает, о каких деньгах идет речь. Процесс покупки Пятой Горы тем временем уже был запущен: нынешняя владелица имения Христина Фок уже получила от Брискорна задаток и ожидала следующего платежа.

Христина Фок была бабушкой будущего журналиста и писателя Николая Греча, которому в то время было шестандцать лет. Высокомерная, сварливая старушка унаследовала Пятую Гору с пятьюстами душ крестьян после смерти сестры, первой хозяйки имения, проведшей здесь последние свои годы и скончавшейся в 1802 году. Но имея долги и ведя дорогостоящий судебный процесс с зятем, Фок решила расстаться с имением. Николай, тем не менее, дважды успел остаться здесь на каникулы и с удовольствием вспоминал время, проведенное среди прекрасных местных пейзажей, несмотря на то что бабушка, содержавшая его мать с младшими детьми, ненавидела мальчика, постоянно оскорбляя память его умершего отца и попрекая каждым куском хлеба. Деньги решительной даме нужны были как можно скорее и, наконец, в 1804 году Пятая Гора была продана Брискорну. Христина Михайловна, прознав о трудностях сенатора, пошла на уступки: продала имение за сто сорок тысяч рублей, из которых получила девяносто одну тысячу, а остальные сорок девять тысяч были рассрочены.

Скандал, с которого началась новая глава в истории Пятой Горы, выдался нешуточный – чтобы вернуть свои деньги, Брискорн обратился лично к государю, но несмотря на то, что Кнорре поймали и признали виновным, сенатор вышел из зала суда не как победитель, а как сообщник мошенника. Кнорре обвинил его в ростовщичестве и лихоимстве, а вместо денег представил ему кучу векселей промотавшихся лиц.

Пятая Гора тем временем ждала своего хозяина, и, чтобы получить хоть какой‐то капитал, Брискорн предложил 31‐летней вдове Ольге Струковой, одной из участниц судебной тяжбы, руку и сердце.

Молодая вдова, недавно лишившаяся мужа, екатеринославского богача, и переехавшая в Петербург с двумя сыновьями девяти лет и одного года, охотно согласилась на выгодный брак. Остроумная и обаятельная девушка, привыкшая к роскошной жизни влиятельной помещицы и главенству в провинциальных светских кругах, получила возможность покорить столицу и увеличить свое благосостояние. С Пятой Горы, хозяйкой которой она стала сразу же после замужества, и началась ее трагическая слава, оставившая Ольгу Брискорн в истории, как бесчеловечную «салтычиху» и жестокую убийцу крепостных крестьян.

При всей своей одиозности пара умудрялась сохранять достойную репутацию в обществе. Чета Брискорнов вела приличествовавшую их положению светскую жизнь – о корыстолюбии успешного дипломата судачили разве что родственники (49 тысяч долга за Пятую Гору Брискорн не спешил отдавать наследнику Христины Фок, сохраняя при этом добродушный тон), а о жестоком обращении с прислугой новой госпожи, порядочной и ласковой с высокопоставленными гостями их петербургского особняка, можно было догадаться лишь по виду камердинера с разными пуговицами на порванном кафтане, оборванных лакеев да брани и криками, доносящихся из пыльных, запущенных внутренних комнат. В имении Пятая Гора, где Брискорны проводили летние месяцы, бесправному люду крепостницы было еще тяжелее – питавшиеся гнильем и умиравшие от холеры крестьяне, затеяв однажды бунт, были жестоко наказаны, а лидеры их – повешены. Над прекрасным имением с живописным прудом, фруктовым садом, огромным парком, усаженным лиственницами и липами, витал дух смерти от голода и болезней изнуренных непосильной работой крепостных.

Страстью Ольги было приумножение своего состояния – женщина скупала деревни, села, имения и, конечно, людей (в конце жизни она владела тремя тысячами душ и пятьюдесятью семью тыс. гектаров угодий).

Конец беззакониям своенравной помещицы был положен лишь в 1820‐х, когда отчаявшиеся крестьяне ее курского имения обратились с мольбой к самому Императору. Следствие установило, что всего за полгода на ткацкой фабрике Ольги погибло более стадвадцати человек, из них треть – дети от семи до пятнцадцати лет. Жертв морили голодом, истязали плетьми и палками, кормили гнилью, заставляли работать по пятнадцать часов и спать на соломе у своих станков. Крестьян, работавших на земле, помещица заставляла трудиться во все дни, включая праздники, в результате на свой урожай времени не оставалось – десятки семей голодали годами. Следствие длилось четыре года. За это время умерли Федор Брискорн и император Александр I. Новый император Николай I наказал «курскую Салтычиху», отстранив от управления фабрикой и взяв имение под государственную опеку. У нее, однако, оставались и другие, например Пятая Гора.

3. Усадьба Пятая Гора

Так как следствие было тайным, скандала не получилось – в столице Ольгу все также считали образцом благочестия. Набожная вдова жертвовала нищим и заказала постройку нескольких церквей. Одну из них, величественную церковь Святой Троицы, Ольга возвела в имении Пятая Гора в 1826 году, сразу после окончания следствия, и перезахоронила там прах Федора Брискорна и своего старшего сына – лютеран, погребенных до того в православной церкви ее злополучного курского имения. Храм Святой Троицы в Пятой Горе также был православным, но на упокоение здесь лютеран петербургская епархия, в отличие от курской, закрыла глаза.

Через десять лет умрет и 60‐летняя Ольга Брискорн – богатейшая помещица, светская дама и жестокая крепостница. Пятая Гора перейдет как обещанное приданое к ее младшей дочери, 26‐летней Елизавете, подруге Натальи Пушкиной, снимавшей в 1831 году вместе с мужем поэтом Александром Пушкиным квартиру в доме Брискорн на Галерной. Елизавета по иронии судьбы была замужем за государственным деятелем Алексеем Левшиным, который через четверть века будет стоять у истоков реформы по отмене крепостного права.

Левшины вскоре продали Пятую Гору, сменившую затем нескольких владелиц. К XX веку от 10 тысяч гектаров когда‐то обширного имения осталось лишь 400 – последняя хозяйка Пятой Горы, коннозаводчица Винницкая, распродала почти все земли. Церковь Святой Троицы, которая, как оказалось, была изначально построена из неподходящего для здешней почвы камня, еще при Винницкой была закрыта для богослужений из-за угрозы обрушения. При ней же ее отремонтировали, укрепив конструкцию, и храм, построенный убийцей крестьян на землях их злоключений, продолжил функционировать, принимая прихожан вплоть до 1960‐х.

Ныне 200‐летние руины украшают заросшую заброшенную местность с редкими остатками фундамента бывших деревянных усадебных построек, а деревня Пятая Гора, некогда населенная сотнями крепостных, сейчас насчитывает шестнадцать жителей. На месте давно разграбленных могил Брискорнов гуляют вороны, в бывшем алтаре растут кусты, а сквозь просветы обреченных на неминуемое разрушение колонн, по легенде, бродят призраки невинно убиенных душ и «курской Салтычихи», второй век замаливающей свои грехи.

Литература

 Арабоглы М. Три усадьбы, три судьбы.

 Греч Н. Записки о моей жизни.

 Описание Санкт-Петербургской губернии по уездам и станам.

 Памятная книжка Санкт-Петербургской губернии: описание губернии с адресными

и справочными сведениями.

 Пушкин А. Полное собрание сочинений. Переписка. 1828–1831.

Усадьба Приютино

Приютино, д. 1, г. Всеволожск, Ленинградская обл.

«Тра ла ла ла, тра ла ла ла, я презираю всех и вся. Ах Боже мой, как весело на даче! Что за время, что за покой. Хоть весь день пой. Бог мой… ах, не скажу… я пережила все, и теперь с сердечной пустоты пою, шалю, свищю, и все на Ю с одним исключением – только ЛЮБЛЮ нет, я к сему слову прилагаю отрицательную частичку не, и выходит все прекрасно. Не люблю. Прекрасно, прекрасно… Чу, едет кто‐то, не к нам ли? Нет, к нам некому быть, любимцы и любители все разъехались по местам, по морям, по буграм, по долам, по горам, по лесам, по садам, ай люли, люли, ай лелешеньки мои… смотрю и ничего не вижу, слушаю и ничего не слышу»⁴.

Приютино… Или, лучше сказать, Prioutino – многим героям этой истории французский язык был ближе русского, и место это называли они именно так, с ударением на последний слог и грассирующей “r”. Здесь, в гостеприимной и всегда полной знаменитостей усадьбе президента Академии художеств, первого директора Публичной библиотеки и члена государственного совета Алексея Оленина, младшая дочь его, 20‐летняя Анна, юная фрейлина императрицы, звезда любого общества, остроумная, начитанная, «резвая, как мышь» и при том красавица, восхищавшая бесчисленных поклонников своими талантами, грацией и маленькими ножками, страдала от сердечных переживаний и томилась ожиданием замужества (на любовь пресыщенная светской жизнью девушка рассчитывать уже перестала).

4. Анна Оленина

 
Искавши в мире идеала
И не нашед его,
Анета щастия искала
В средине сердца своего.
Все в 20 лет ей надоело:
Веселье, балы и пиры⁵.
 

На это крыльцо выбегала Анна Оленина, всматриваясь вдаль в ожидании увидеть экипаж В.; в эти окна выглядывала она, музицируя за роялем для П.; по этим ступеням бежала в свои покои, чтобы доверить дневнику боль расставания с А.; этой тропинкой прогуливалась с М., флиртуя при этом с К.

«Счастие меня нигде не ждет. Вот жизнь той, кто слишком много перечувствовал в своей молодости! Ей не исполнилось и двадцати, а она уже перестала радоваться жизни. Буду ли щастлива, Бог весть. Но сумневаюсь. Перейдя пределы отцовскаго дома, я оставляю большую часть щастья за собой. Муж, будь он ангел, не заменит мне все, что я оставлю. Буду ли я любить своего мужа? Да, потому что пред престолом Божьим я поклянусь любить его и повиноваться ему. По страсти ли я выду? НЕТ, потому что 29 марта я сердце схоронила навеки. И так как супружество есть вещь прозаическая без всякаго идеализма, то и заменит повиновение несносной власти то презрение, которыми плачу я теперь за всю гордость мущин и за мнимое их преимущество над нами. Бедные твари, как вы ослеплены! Вы воображаете, что управляете нами, а мы… не говоря ни слова, водим вас по своей власти»⁶.

Сердце юной барышни, проводившей в Приютине практически весь год и выбиравшейся в Петербург лишь на зимний сезон, особенно неспокойно было в 1828 и 1829 годах, когда в усадьбу, помимо «вечных» ее гостей, вроде баснописца Крылова, которому Аннет поверяла свои сердечные тайны, поэта Гнедича, переводившего в этих стенах «Илиаду», или композитора Глинки, который обучал красавицу музыке, зачастили и потенциальные женихи – знатные светские львы, миллионеры, политики, поэты (самым известным из которых был, конечно же, Пушкин). Ни одна неделя не обходилась без романтических стихов, заполнявших альбом Олениной, многозначительных диалогов за обеденным столом, кокетства в танцах, пылких признаний, душевных бесед, злых сплетен и интриг. Один за другим претенденты на маленькую ручку и чувствительное сердце Аннет проходили по страницам ее дневника и по аллеям великолепной усадьбы Приютино.

Анна и Алексей Лобанов-Ростовский

«У Аннет Олениной была подруга, искренний друг, лишь она знала о страсти ее к Алексею и старалась образумить ее. Мари не раз говорила: "Аннет, не доверяйтесь ему, он лжив, он пуст, он зол". Подруга обещала ей забыть его, но продолжала любить. На балах, в театре, на горах она встречала его постоянно, и мало-помалу потребность видеть его чаще стала неотвязной. Но она умела любить, не показывая, что увлечена кем‐то, и ее веселый характер вводил в заблуждение свет»⁷.

Князь Алексей Лобанов-Ростовский, или просто Он, – один из главных героев дневника Анны и, по ее собственному признанию, ее единственная любовь, к сожалению для девушки, оставшаяся безответной. 32‐летний полковник с «красивым лицом дикаря»⁸ славился своими успехами не только на военном поприще, где он стремительно строил блестящую карьеру, но и в модных салонах; изысканные манеры светского льва покорили сердце не одной знатной дамы. Молодые кокетки, однако, не строили иллюзий насчет намерений князя – при дворе всем было известно, что флиртует Алексей одинаково с каждой девушкой, и все стороны воспринимали пылкие речи сердцееда как невинную забаву. Пикантность образу князя добавляли слухи о его вспыльчивости и жестокости: в тридцать лет он лишился жены, оставившей ему троих сыновей, старший из которых через несколько лет совершит самоубийство из-за суровости отца.

Алексей познакомился с Аннет в 1827 году, когда девушке было девятнадцать, а он, на тринадцать лет старше ее, уже был вдовцом. Красавец князь, следуя обычной своей привычке, был обходителен, любезен и благоволил юной барышне, очарованной его обществом. По окончании зимнего сезона Алексей признался Анне в отсутствии взаимного чувства. Именно тогда девушка «схоронила сердце навеки», сосредоточившись на поисках мужа, а не любви. И хотя местом действия этого «романа» были дворцы и гостиные Петербурга, именно в Приютине Анна переживала боль несбывшихся надежд, поверяя дневнику свои тайны. Здесь Он стал героем ее пусть не реального, но литературного романа, иронично озаглавленного «Непоследовательность или Любовь достойна снисхожденья», который Аннет писала в своей спальне на втором этаже.

«Среда. 20 июня 1828.

Вот настоящее положение сердца моего в конце бурной зимы 1828 года. Все прошло с зимой холодной, и с жаром настал сердечный холод! И к щастью, а то бы проститься надобно с разсудком. Да, смейтесь теперь, Анна Алексеевна, а кто вчера обрадывался и вместе испугался, увидя колязку, в которой сидел мущина с полковничными эполетами и походивший на… Но зачем называть его! зачем вспоминать то щастливое время, когда я жила в идеальном мире, когда думала, что можно быть щастливой или быть за ним, потому что то и другое смешивалось в моем воображении: щастье и Он…»

«Воскресенье. 14 Октября 1828.

Три дня тому назад получили известие, что Варна взята. Кто же привез веселую эту новость? Человек, которой с штыком в руках взошел в Варну и за то получил чин Генерала и крест Георгия. Но кто же это? ОН, и вновь знакомые мечты в душе уснувшей пробудила».

«Апрель 1829.

Неужели действует во мне воспоминание, неужели я еще могу лю… Знаю все недостатки ЕГО, умею скрыть чувства, смеюсь, играю, весела, но, увы, не веселюсь. Опять слезы, опять горе, опять, о! Боже… Любовь страстная к прошедшему былому. Один раз только я искренно полюбила, судьба не исполнила моего желания. Как грустно мне на бале! Мне кажется, что с прошедшей зимы я прожила целой век, и стара душою я, и думаю, что стара летами. Совестно сказать, что 21 год, а что эти лета в сравнении с целой жизнию»⁹.

Алексей Лобанов-Ростовский до конца жизни остался вдовцом. Пути его с Аннет, все еще изредка пересекавшиеся на балах и светских приемах, вскоре разошлись – князь сконцентрировался на службе, дослужившись до чина генерал-лейтенанта и став доверенным лицом императора Николая I в общении с иностранными монархами, а Анна Оленина – на поиске новой, подходящей для нее, партии.

Анна и Алексей Чечурин

«Вы взошли в комнату и удивили меня вашим станом. В нем не видел я того несноснаго жеманства, той ужасной затянутой тонины, которая так не нравилась мне в других. Скучая быть с людьми, с которыми я не любил сообщество, я пошел по одной существующей дорожке. Прошед мимо вас, я скоро услыхал, что милый голосочек ваш произнес: "Ах, пожалуйста, подите сюда". Я удивился и подошел: вы стали со мной говорить и так пылко, искренно, так чувствительно, что я подумал: "Так молода, а как разумна!" Я узнал, что в вас есть душа чувствительная и что лицо не обмануло меня. Я не могу описать, что чувствовал, смотря на вас, вы так меня удивили и восхитили»¹⁰.

Знакомство 20‐летней Анны с 19‐летним хорунжим (младшее офицерское звание в казачьих войсках) Чечуриным произошло летом 1828 года, сразу после «расставания» с Алексеем Лобановым-Ростовским. Удивительно, но Анну окружало немало Алексеев – так звали ее отца, брата, в конце концов, князя, разбившего ей сердце. Чечурин тоже был Алексеем, поэтому девушка придумала ему прозвище «Роланд Грейм» – в честь доброго, но дерзкого и своевольного героя романа Вальтера Скотта, который она недавно прочла. Вторым прозвищем было просто «Казак», впрочем, олицетворявшее те же качества.

Чечурин был противоположностью Лобанову-Ростовскому и по своему положению (к удивлению Аннет, казак даже не знал французского), и внутренне («он не знает еще любви»)¹¹, и внешне («борода его покрыта только легким пухом; он белокур, но не довольно, чтоб сделать лицо его женским; его взор быстр, выразителен, умен, чувствителен, улыбка приятна»)¹². Разделяли два Алексея лишь наружность дикаря («большаго роста и удивительно как сложон, телесная красота и сила, плод свободной и немного дикой жизни»)¹³.

Но главное, что очаровало в новом друге впечатлительную девушку, – он приехал из Иркутска, из далекого, холодного края, где по долгу службы вел полную опасных приключений жизнь, боролся с контрабандистами, охранял губернатора и видел декабристов. Брат Олениной и многие друзья были из их числа, и в первую же встречу Анна, ослепленная вниманием загадочного красавца с грустным взглядом, поделилась с ним всеми семейными секретами, касавшимися этой темы. Общая тайна мгновенно сблизила молодых людей, и Анна, недолго думая, тут же пригласила хорунжего в Приютино. В обществе такой напор сочли бы странным, и согласие Чечурина лишь убедило восторженную девушку в том, что, в отличие от других мужчин, которые непременно нашли бы настойчивость едва знакомой барышни неприличной, он с первого взгляда понял Анну и не увидел в ее поведении ни глупости, ни кокетства, а лишь «желание сердца успокоиться».

Отец девушки также нашел юношу интересным. Визит в Приютино был назначен. «Как часто в этот день поглядывала я на дорогу и как забилось сердце мое, когда увидела я колязку и в ней высокаго мущину в козатской шапке»¹⁴.

С тех пор Чечурин стал частым гостем в усадьбе, иногда оставался на несколько дней в выделенной ему комнате. Все домочадцы были рады «пылкаму добраму юноше», который учил Анну стрелять из лука (одно из самых популярных в Приютине развлечений), гулял с ней в лесу, сопровождал ее с маменькой в походах за грибами, подносил помощь в моменты приступов нервической болезни (Анна страдала от подергивания одной половины лица и спазматического кашля).

5. Усадьба Приютино

Великолепные приютинские просторы в восемьсот тридцать гектаров, пейзажный парк, засаженный раскидистыми ивами и декоративными кустарниками, причудливо отражавшимися в пруду, и были декорациями для вспыхнувшего между молодыми людьми чувства. Анна, привыкшая к кокетству в стенах дворцов и театров, по привычке хвалилась перед новым ухажером, мастерившим ей чашечки для воды из коры деревьев и плакавшим при упоминании умершей матери, как веселится она на светских приемах, холодно и снисходительно обращаясь с гостями, ловящими каждое ее слово, бранила молодежь и жаловалась на скуку.

– Мне кажется, что свет вас немного избаловал и что вы любите всю эту пустую услужливость ваших молодых людей; она испортит вас.

– Не бойтесь, я уже привыкла к этому, и не свернуть так скоро мне голову, завтре посмотрите, как обращаюсь я с ними¹⁵.

Анна сдержала обещание, правда, жертвой ее игры стал сам казак. «У меня достоинство: я умею невинно бесить» – с гордостью говорила о себе Оленина, обожавшая спорить, часто зная свою неправоту, но получая удовольствие от горячности собеседников, доведенных до ярости ее упрямостью. Однажды в гостиной за круглым столом отдыхали Аннет и ее друзья: англичанка Мэри шила и бросала многозначительные взгляды на Анну, ощипывающую перья, и Чечурина, собравшегося плести корзинку; молодой дворянин Львов собирался развлечь скучающее общество поэзией Батюшкова (который, к слову, часто бывал в Приютине и посвятил усадьбе стихи).

Демонстративно зевая, Аннет решила начать игру. «"Которой‐то час", – спросила я небрежно и тем разстроила позицию Львова, который, услышав вопрос мой, как верной рыцарь, побежал смотреть на солнечные часы. Ответ его был, что скоро час. "Боже! – воскликнула я, – Mary, come and I will teach you to send an arrow, it will serve you in good time" (идемте, я научу вас стрелять из лука, это вам когда‐нибудь пригодится). Я вскочила и, как стрела сама, полетела к цели, которая стояла на лугу. Все встрепенулись. "Дайте мне лук и стрелы", – было мое повеление, и оба юноши принесли мне их»¹⁶.

Своевольная Аннет, желая вывести из себя молодых людей, стала стрелять не в мишень, а в высоту, заставляя Львова лезть в кусты и подбирать падающие беспорядочно стрелы.

«"Не пускайте стрел в кусты", – сказал Хорунжий. – "А почему? " – "Потому что неловко поднимать". – "Какой вздор, я хочу". – "Но я не пойду за ними". – "А пойдете". – "Нет". – "Да". – "Нет". – "Да"…» И стрела полетела в кусты. «"Пожалуйста, принесите мне ея. " – "Я сказал, что нет." – "Вы не принесете? "» Он покачал головою. "И так я с вами не буду говорить".

Позвонили к столу. Мы сели кушать. Он заговорил со мной, я улыбнулась, но молчала. Он заглядывал, заигрывал, заговаривал, а я… молчала. Прошел тот день, я все молчу. Другой настал. Я все молчала. Пришел полдень. Глаза его меня умоляли простить его, но не хотел он сказать "Простите?". А я, я улыбалась и молчала¹⁶⁸».

Кульминацией отношений Олениной и Чечурина стал ее двадцать первый день рождения, на который 11 августа 1828 года в Приютино съехалось замечательное общество. На рояле играл Глинка. Был здесь по своему обыкновению и неравнодушный к Аннет Пушкин. Чечурин подарил девушке китайское зеленое вышитое шелком одеяло, признался, что некомфортно себя чувствует в таком большом обществе, и попросил именинницу не принуждать его участвовать в веселье. Конечно же, Анна решила действовать наоборот.

Торжественно отобедав в столовой и поздравив раскрасневшуюся от смущения барышню, гости переместились в гостиную, арочные окна которой уже были открыты в сад. Началась игра в бары. Гости разделились на две команды и разбежались по территории усадьбы, прячась за клумбами и постройками. Задачей одной из команд было незаметно подкрасться к пленным другой команды и, дотронувшись, освободить их. Старые графы и молодые поэты бегали наперегонки, как дети. Чечурин, игравший в первый раз, стал звездой вечера. «Часто поглядывал он на меня, и тогда я подошла к нему и сказала: "Ну, что – каково?" Он отвечал: "Чюдесно". Наконец все разъехались дамы, остались одни мущины: мы сели ужинать за особливой стол, и тут пошла возня: всякой пел свою песню или представлял какого‐нибудь животнаго, потом заняла нас игра жидовской школы и наконец всякой занялся своим соседом. Галицын сидел возле меня и сказал мне: "Я в восхищении от Козака". Да, сегодня он всем вскружил голову¹⁷».

Всего два месяца длилось пребывание Алексея Чечурина в Петербурге, и почти все это время он провел в Приютине. Наконец, в конце сентября пришла пора прощаться – казака ждала отправка на войну с Турцией.

«Пятница. 21 Сентября 1828.

Вчера к обеду приехал к нам милой благородной Алексей. Он приехал прощаться, и это слово одно заставило меня покраснеть. Я не знаю, какое чувство он мне внушает, но это не любовь, нет, это чувство, которое к ней приближается, оно значительно сильнее, чем дружба, и я ни с чем другим не могу его сравнить как с чувством, которое я испытываю к своим братьям. А он? Он любит меня… еще нежней… Как я его люблю, он так благороден! Вчера, сидя возле меня, сказал: "Боже мой, как мне не хочется ехать!" Я стала над ним смеяться. "Но вы не знаете, как мне грустно разставаться с Приютиным, Вы удивительная женщина, в вашем нраве такие странности, столько пылкости и доброты. Что меня убивает, это то, что не могу сказать вам одной вещи, вы все мои секреты знаете, а этот я не могу вам сказать". Я же догадалась, что такое, но не сказала ему»¹⁸.

На прощание казак написал что‐то по-монгольски на браслете Анны и отдал ей на хранение свою саблю, а она переписала для него стихи Пушкина, посвященные ей («Она мила – скажу меж нами / Придворных витязей гроза…»¹⁹), Вяземского и Козлова, а также подарила вышитый ею кошелек, который юноша обещал носить вечно. Отцу семейства в знак признательности за гостеприимство Чечурин обещал отправить из армии хранящиеся у него бумаги казненного декабриста Рылеева, так интересовавшие его.

«Наконец пришла минута разставаться: у меня сжалось сердце. Я сидела возле него, мы все замолчали, перекрестились. Он подошел к Маминьке, я отошла к столу, потому что была в замешательстве. Потом подошел ко мне и поцеловал у меня руку. В первой раз я поцеловала его щеку и, взяв его за руку, потрясла по Англицки. Он простился с Алексеем и опять пришел ко мне, мы опять поцеловались, и я пошла к себе. Я стала молиться Богу за него и поплакала от души. Долго смотрела я в мглу ночную, слушала и, наконец, услышала шум его коляски; хотела знать, по какой дороге он ехал: по косой, по той, что я ему советывала ("Вы ведь приказали мне по ней ездить, и я слушаюсь")»²⁰.

«24 сентября 1828. Понедельник.

Вечером сказала мне Мама: "Вить Козак в тебя влюбился". А я очень рада, что он уехал, я не любовь к нему имела, но то неизъяснимое чувство, которое имеешь ко всему прелестному и достойному. Он был мой идеал в существе»²¹.

На этой трогательной ноте закончилась короткая, но яркая история влюбленности фрейлины императорского двора и пылкого казака, затмившего на дне рождения Аннет ее знаменитого ухажера Александра Пушкина. Оленина написала не сохранившуюся до наших дней музыку к «Смерти Ермака» Рылеева и продолжала хранить саблю Чечурина, обернутую в платок, а Алексей обещал после войны закончить для нее браслет из проволоки, но больше они не встретились.

Анна и Александр Пушкин

<…>

Но, сам признайся, то ли дело

Глаза Олениной моей!

Какой задумчивый в них гений,

И сколько детской простоты,

И сколько томных выражений,

И сколько неги и мечты!..

Потупит их с улыбкой Леля —

В них скромных граций торжество;

Поднимет – ангел Рафаэля

Так созерцает божество.²²

<…>

1828

<…>

Annette Olenine тут была…

Уж так жеманна, так мала!..

Так бестолкова, так писклива,

Что вся была в отца и мать.²³

<…>

1829

Между этими двумя портретами Анны Олениной, выведенными безжалостной рукой ослепленного страстью Пушкина, всего год, но какой! Год, наполненный для двоих молодых людей и тайными свиданиями с романтическими признаниями, и уколами холода, гневом родителей, интригами сводников… И, как и все любовные увеличения юной фрейлины, и этот, самый знаменитый ее «роман» развивался главным образом здесь, под крышей отчего дома в усадьбе Приютино. Здесь же он и закончился, оставив в дневнике светской барышни лишь пару саркастичных строк, а в записях ее неудачливого жениха – ряд стихотворений, посвящений, чернильных портретов, надписей, выведенных в минуты мечтательной задумчивости и зачеркнутых на полях черновиков: «А.О.», «Annette», «Aninelo», «Olenine», «AP», «Annette Pouch» и, наконец, «Annette Pouchkine»…

6. Александр Пушкин

Анна и Александр были формально знакомы с детства. Отец Анны, Алексей Оленин, еще 10 лет назад принимал лицейского выпускника – 18‐летнего поэта – в своем доме, а в 1820 году воспользовался своим положением государственного секретаря, чтобы помочь провинившемуся своими эпиграммами на Императора и других важных лиц юноше избежать ссылки в Сибирь или в Соловки. Анне во время этих событий было десять и тринадцать лет, и проводившая время в детской со своими боннами девочка не принимала участия в беседах со взрослым уже поэтом.

Другом Пушкина стал ее брат, будущий декабрист Алексей, одногодка Александра. На равных принимала участие в общении и сестра Варвара, также вышедшая уже из детского возраста. Из всех Олениных одна Анна, младшая, оставалась в детской. Тем удивительнее было для этих двоих встретиться и познакомиться вновь спустя семь лет на балу общих знакомых, куда Пушкин, только что вернувшийся из нескольких лет ссылки, явился, как главная знаменитость, а Анна, уже назначенная фрейлиной и успевшая вкусить светской жизни, прибыла кокетничать и интриговать.

28‐летний поэт оценил превращение маленькой девочки в миловидную девушку – ее большие глаза, которые «порой бывали хороши, порой глупы» и крохотные ножки, которые для Пушкина в женском облике значили едва ли не больше, чем красота.

И пока его «жадные глаза следили по блестящему паркету за ножками молодой Олениной», 19‐летняя девушка составила собственное впечатление о самом обсуждаемом в Петербурге молодом человеке: «Бог, даровав ему Гений, не наградил его привлекательною наружностью. Лице его было выразительно, конешно, но некоторая злоба и насмешливость затмевала тот ум, которой виден был в голубых или, лучше сказать, стеклянных глазах его. Арапской профиль не украшал лица его, да и прибавьте к тому ужасные бокембарды, разтрепанные волосы, ногти как когти, маленькой рост, жеманство в манерах, дерзкой взор на женщин, странность нрава и неограниченное самолюбие»²⁴.

Тем не менее Аннет была польщена вниманием самого модного гостя вечера, вокруг которого, как мухи, вились и мужчины, отдающие уважение «протеже» императора (Николай I был цензором поэта), и женщины, надеявшиеся заполучить в свои альбомы стихи гения. Когда Пушкин выбрал Анну на один из танцев, она, только что насмехавшаяся над его обликом и неделикатными манерами, немедля подала ему руку и с гордой улыбкой обвела взглядом дам, пылавших завистью.

С этого бала началось более тесное знакомство юной Олениной и не на шутку заинтересовавшегося ею поэта.

В Петербурге пара тайно встречалась в Летнем саду – Анна прогуливалась со своей гувернанткой-англичанкой, сообщницей юной госпожи, а Александр почти ежедневно встречал их у ворот. Для пущей конспирации Пушкин и его друзья прозвали Анну Бренской, она же его – Брянским. «Где Бренская?» – мог без опаски восклицать поэт в поисках красавицы.

С традиционным весенним переездом Олениных из Петербурга в Приютино, где семья проводила большую часть года, зачастил сюда и Пушкин: «У них очень добрый дом. Мы с Пушкиным играли в кошку и мышку, то есть волочились за Зубовой-Щербатовой, которая похожа на кошку, и малюткой Олениной, которая мала и резва как мышь»²⁵.

Зачем твой дивный карандаш

Рисует мой арапский профиль?

Хоть ты векам его предашь,

Его освищет Мефистофель.

Рисуй Олениной черты.

В жару сердечных вдохновений

Лишь юности и красоты

Поклонником быть должен гений²⁶.

В родных просторах Приютина, постоянно окруженная поклонниками и самыми знаменитыми людьми столицы, Анна блистала еще ярче, чем в петербургских гостиных. Сердце девушки всегда было неспокойно: переживания о безответной любви к одному соединялись со вспыхнувшей страстью к другому, матримониальными надеждами на третьего, мечтами о четвертом… Пушкин же не был предметом ее грез. Анне, однако, льстили ухаживания гения, а прекрасными стихами, которые посвящал ей поэт, она хвалилась не только перед подругами, но и перед другими ухажерами. Игривая кокетка прозвала Александра «Red Rover» («Красный корсар») – своим обликом и свободолюбивым нравом он напоминал ей героя романа Фенимора Купера.

Несмотря на то что вечера в Приютине доставляли поэту немалый дискомфорт («комары делают из этого места сущий ад, нельзя ни на минуту не махать руками, Пушкин был весь в прыщах и, осаждаемый комарами, нежно восклицал: сладко²⁷»), каждый приезд сюда, к своей музе, был поводом для вдохновения. Однажды, возможно, на этом самом крыльце Анна, случайно обмолвившись, обратилась к гостю на «ты»; в следующий же приезд окрыленный нежданной близостью поэт привез сюда строки:

 
Пустое вы сердечным ты
Она, обмолвясь, заменила
И все счастливые мечты
В душе влюбленной возбудила.
Пред ней задумчиво стою,
Свести очей с нее нет силы;
И говорю ей: как вы милы!
И мыслю: как тебя люблю!²⁸
 

В другой раз в приютинской малой гостиной Аннет, развлекая гостей, сыграла на рояле услышанный от своего учителя музыки Глинки романс на мелодию, привезенную с Кавказа Грибоедовым, также гостившим в Приютине. Мечтательно подойдя к сохранившемуся до наших дней окну, внимавший волшебным аккордам Пушкин унесся мыслями в свое прошлое. Напевы Анны воскресили в его памяти призрак старой знакомой – Раевской (Волконской), жены декабриста, последовавшей за мужем в Сибирь.

 
Не пой, красавица, при мне
Ты песен Грузии печальной:
Напоминают мне оне
Другую жизнь и берег дальный…
Я призрак милый, роковой,
Тебя увидев, забываю;
Но ты поешь – и предо мной
Его я вновь воображаю²⁹.
 

Анна тоже была мыслями в далекой Сибири – этим летом 1828 года она увлечена казаком Чечуриным, прибывшим из Иркутска и гостившим в Приютине. Влюбленный Пушкин пугает ее своим напором, и на обедах равнодушная к чувствам поэта девушка боится, как бы он «не соврал чего в сантиментальном роде»³⁰.

«Понедельник. 13 августа 1828.

В субботу были мои рожденья. Мне минуло 21 год! Боже, как я стара, но что же делать. У нас было много гостей, мы играли в барры, разбегались и после много пели. Пушкин или Red Rover, как я прозвала его, был по обыкновению у нас. Он влюблен в Закревскую и все об ней толкует, чтоб заставить меня ревновать, но при том тихим голосом прибавляет мне нежности»³¹.

В свой день рождения Анна демонстративно интересуется Чечуриным, не замечая уязвленного ее холодностью Пушкина.

 
Вы избалованы природой;
Она пристрастна к вам была,
И наша вечная хвала
Вам кажется докучной одой.
Вы сами знаете давно,
Что вас любить немудрено,
Что нежным взором вы Армида,
Что легким станом вы Сильфида,
Что ваши алые уста,
Как гармоническая роза…
И наши рифмы, наша проза
Пред вами шум и суета.
Но красоты воспоминанье
Нам сердце трогает тайком —
И строк небрежных начертанье
Вношу смиренно в ваш альбом.
Авось на память поневоле
Придет вам тот, кто вас певал…³²
 

С концом этого бурного лета совпал и конец неудавшегося романа гениального поэта и кокетливой фрейлины. Пушкин, еще недавно убежденный в успехе своих намерений («Погоди; тебя заставлю / Я смириться подо мной: / В мерный круг твой бег направлю / Укороченной уздой»³³) столкнулся не только с равнодушием самой избранницы, но и с гневом ее матери, не желавшей выдавать дочь за небогатого и не имевшего положения в обществе вертопраха. Совсем недавно он волочился за ее собственной племянницей, Анной Керн! К тому же поэт был слишком политически неблагонадежен и в этот самый момент переживал очередной скандал – за антирелигиозную поэму «Гаврилиада» ему снова грозила ссылка. Последней каплей неприязни Анны и ее матери к Пушкину стала небольшая интрига, подстроенная любящей тетушкой девушки, продвигавшей в женихи своего брата.

«Мне бы только с родными сладить, а с девчонкой я уж слажу сам» – эту непочтительную фразу, брошенную поэтом на каком‐то обеде она немедля принесла в Приютино, где, сидя за чайным столом, в красках описала оскорбленным дамам, как Пушкин направо и налево рассказывает в городе о своей любви. Другие свидетели убеждали Олениных, что выглядело все совсем не так, как пытается представить тетя, имеющая в очернении Пушкина свой интерес. Тем не менее, приехав в Приютино на сентябрьские именины матери семейства, поэт уверился в том, что о руке Аннет ему придется забыть.

«"Я пустился в свет, потому что бесприютен". – "Ты говоришь, что бесприютен, разве уж тебя не пускают в Приютино? "»³⁴

Вслед за неудавшимся сватовством пути Пушкина с семьей Олениных разошлись. Оставляя Приютино, а затем и Петербург, поэт попрощался со своей очаровательной музой.

 
Город пышный, город бедный,
Дух неволи, стройный вид,
Свод небес зелено-бледный,
Скука, холод и гранит —
Все же мне вас жаль немножко,
Потому что здесь порой
Ходит маленькая ножка,
Вьется локон золотой.³⁵
 

Через год, уже влюбившись в свою будущую жену, 16‐летнюю Наталью Гончарову, и уезжая на Кавказ, Пушкин снова вспомнит лето, проведенное в Приютине с Аннет, и именно ей посвятит свои бессмертные строки:

 
Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем.
Я вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью томим;
Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам Бог любимой быть другим.³⁶
 

Анна и Николай Киселев

«Вторник. 17 Июля 1828.

Разговорилась я после обеда с Иваном Крыловым об наших делах. Он вообразил себе, что Двор скружил мне голову, и что я пренебрегала бы хорошими партиями, думая вытти за какого‐нибудь генерала: в доказательство, что не простираю так далеко своих видов, назвала я ему двух людей, за которых бы вышла, хотя и не влюблена в них. Меендорфа и Киселева. "Да, – повторила я, – уверена, что вы не пожелаете, чтоб я вышла за Краевскаго или за Пушкина". – "Боже избави, – сказал он, – я желал бы, чтоб вы вышли за Киселева и, ежели хотите знать, то он сам того желал, но говорили, что нечего ему соваться, когда Пушкин того ж желает"»³⁷.

Здесь, прогуливаясь после плотного обеда по аллеям приютинского парка, 60‐летний баснописец Крылов, друг семьи, практически поселившийся в усадьбе Олениных в комнатах над господской баней, обсуждал с 20‐летней Аннет возможных кандидатов ей в мужья, по-отечески заботясь о будущем дорогой его сердцу барышни, намеревавшейся этим летом непременно оставить отчий дом. «Я сама вижу, что мне пора замуж, я много стою родителям, да и надоела им. Оставя дом, где была щастлива столько времени, я вхожу в ужасное достоинство Жены! Как часто придется мне вздыхать об том, кто получил мою клятву повиновения. Как часто, увлекаем пылкими страстями молодости, он будет любить других, а не меня. Для долга моего перенесу все нещастия жизни, даже презрение мужа. Боже великой, спаси меня!»³⁸

Пессимистичный к замужеству настрой Аннет, все еще не забывшей муки безответной любви к князю Лобанову-Ростовскому, никак не проявлялся на публике: девушка была весела, остроумна, кокетлива. В это самое время в Приютино регулярно наведывался с романтическими стихами влюбленный в нее Пушкин, а сибирский казак Чечурин, гостивший в усадьбе, ежедневно составлял компанию очарованной им девушке. 26‐летний дипломат Николай Киселев, приходившийся братом Варваре Дмитриевне, любимой тетушке Анны (жене ее дяди), находился сейчас за границей, однако в разговорах приютинского общества присутствовал постоянно. Мужчины вспоминали его как недостающую часть дружеского кружка, куда входили брат Анны Алексей, Пушкин, Вяземский, Грибоедов и несколько других молодых людей, ездивших вместе кутить, а женщины – как перспективного холостяка и одного из претендентов на руку Аннет.

30‐летняя тетушка Варвара Дмитриевна была для Анны подругой – она знала все о сердечной жизни молодой девушки и принимала горячее участие в обсуждении подходящих партий. Идеальным кандидатом ей казался собственный брат Николай, недавно назначенный секретарем при посольстве во Франции. Чтобы добавить ему шансов, Варвара даже рискнула очернить в глазах Олениных другого потенциального жениха – Пушкина. Аннет была не против Киселева: между молодыми людьми давно промелькнула искра, и девушка, поддерживаемая намеками тетушки, была практически уверена, что в ноябре, когда Николай вернется с войны в Турции, он посватается за нее.

В конце ноября 1828 года, в день рождения отца семейства, Алексея Оленина, состоялась долгожданная встреча. «Я решилась вытти в гостиную. "Он будет", – думала я, и употребила кокетство: чепчик был надет к лицу, голубая шаль драпирована со вкусом, темной капот с пуговками, и хотя уверяю, что сидела без всякого жеманства на диване, но чувствовала, что я была очень недурна. Приехали гости, все окружили мой диван. Вдруг дверь отворилась, и взошел Киселев. Как он покраснел, и я так же. Он подошел, поздравил меня с замешательством с рождением Папиньки, я отвечала, также немного смутившись»³⁹.

Ожидаемого предложения руки и сердца не последовало: жених оказалсянедостаточно состоятелен. «Я уверена была, что Киселев меня любит. Имение егоне позволяет в разстроенном его положении помышлять об супружестве, но все равно я внегоне влюблена и потому перестала прочить его в женихи себе»⁴⁰.

Николай Киселев, прожив практически всю жизнь во Франции и в Италии, служа дипломатом и послом, на личном фронте заслужит репутацию донжуана и свяжет себя узами брака лишь в шестьдесят один год. Его избранница, итальянская графиня, будет на двадцать восемь лет моложе его.

Анна и Егор Мейендорф

 
И я в Приютине бывал
И красных дней там наслаждался,
Анюту свет еще не знал,
А я уж ею любовался.
И песни, игры, дерской ум,
И шалости и дикий шум,
Все было наслажденьем нам,
Все вспоминаньем дышит там.
Оно туда нас привлекает,
Туда, где Анна всех пленает,
Там снова мы обрящем с ней
И беззаботность прежних дней
И прежних дней забавы.
И дружбе станем петь во славу:
И я в Приютине бывал,
И красных дней там наслаждался,
Кого я другом там познал,
Так другом мне навек остался⁴¹
 

Наступило лето 1829 года. 21‐летняя Анна, еще в прошлом году уверенная в том, что выйдет замуж, все еще была одинока. Старых женихов, однако, было рано списывать со счетов. Барон Егор Мейендорф, которого в прошлогодней беседе со стариком Крыловым Анна называла подходящим кандидатом в мужья наравне с оставшимся просто другом Киселевым, все еще был свободен.

«К нам в субботу вечером приехали братья Меендорфы; иногда я думаю, как и все, что George имеет виды: и сержусь на себя. Я его почитаю, даже может быть… люблю. Да, люблю, но это чувство во мне соединено с такой боязней! Александр Мейендорф очень откровенен, все хочет знать, не имею ли я к кому‐нибудь привязанности; что за вопрос, кто ж ему это скажет, ежели бы я и имела»¹⁶⁹.

31‐летний барон Александр Мейендорф, служивший в министерстве финансов, был старинным другом Аннет. Добродушный, болтливый весельчак часто бывал за границей и развлекал приютинское общество новостями и небылицами из своей увлекательной жизни. Анна, не пропускавшая новые романы Вальтера Скотта и даже давшая одному из своих ухажеров (казаку Чечурину) прозвище из книги писателя, заслушивалась рассказами Александра о его личной встрече с шотландским прозаиком. Барон был уже четыре года как женат, правда, жена его не выезжала из Парижа, поэтому навещать Олениных он приезжал вместе со старшим братом, 34‐летним Егором.

Егор, или Жорж, как его называли в свете, прославился во время дипломатической миссии в Бухару, где открыл в себе таланты топографа и исследователя, опубликовав по возвращении научно-популярный отчет о проделанной экспедиции в литературном журнале. В столице юноша занимался бумажной работой в канцелярии императрицы Марии Федоровны, которую развлекал чтением и игрой в карты, а после ее смерти, несколько месяцев назад, продолжил государственную службу. Анна Оленина, будучи фрейлиной двора, часто встречалась с Жоржем еще при его службе у Марии Федоровны и, подобно другим фрейлинам, находила «рыжего барона» самым приятным из секретарей.

Надежды Олениной на брак с Егором были небезосновательны – этим летом 1829 года, приревновав Анну к графу Виельгорскому, завидный холостяк намекнул барышне на свои чувства.

Теплым июньским вечером, сидя вместе с Варварой, старшей сестрой Анны, за роялем в приютинской музыкальной гостиной, барон был непривычно грустен и обеспокоен. 27‐летняя Варвара учила его «играть в Романс», Аннет пела, восхищая собравшееся семейство во главе с папенькой. Смотря на рассеянного Мейендорфа, девушка «всякую минуту боялась декларации»⁴², но барон неожиданно выдал не признание в любви, а причину своей озабоченности.

7. Егор Мейендорф

Разговаривая с Варей, он перешел на итальянский и произнес «Signorina sara contessa (Синьорина будет графиней)». «Это невозможно, я замужем», – отвечала девушка, думая, что речь идет о ней. «Вот увидите, будет графиней», – задумчиво завершил диалог Жорж, снова погрузившись в свои мысли. Возбужденная Анна, не обращая внимания на чувства барона, который нравился ей меньше графа Виельгорского, изумилась: «Что хотел он сказать этим sara contessa. Неужели он что‐нибудь узнал об графе. Ах ежели бы его устами да мед пить! Но нет, я не рождена для продолжительнаго щастия»⁴³.

Через два месяца на именинах Елизаветы Олениной, матери Анны, Егор Мейендорф в который раз столкнулся со своим соперником.

«Приютино 1829, понедельник, 9 сентября».

Я заранее знала, что Мейендорф непременно явится к нам, как и тот, чье появление вряд ли его обрадует, а именно – граф Виельгорский. Поэтому я приготовилась к встрече с обоими. Но можно ли быть готовой, когда боишься, когда надеешься!

Наступает утро, я спускаюсь. Входит Мейендорф с торжествующим видом, с жаром беседуя с маменькой. После разговора с ней он набрался храбрости, подошел ко мне и обратился с какими‐то словами, но я не намерена была подавать ему надежды. Я отвечала смеясь, но с некоторым сарказмом. Экипажи подъезжали один за другим, но поджидаемый нами не появлялся. У Варвары от досады и беспокойства за меня разболелась голова, мое бедное сердце билось, но внешне я была невозмутима.

На крыльце было много народу, я стояла там тоже и грустно смотрела на дорогу. Я была вознаграждена за свое терпение, ибо увидела коляску с двумя мужчинами и несравненную серую шляпу. О, мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди от радости: это был он, тот, кого я ждала с таким страхом и надеждой. Он подошел ко мне, я слегка покраснела.

Мы пошли прогуляться. Мейендорф оказался возле меня и завел разговор. Я не хотела делать никаких авансов Мейендорфу. Он видел шедшего впереди нас графа, беседовавшего с маменькой. Он так хотел доказать ему, что мы в очень теплых отношениях. Но, по счастью, и у меня голова, которую редко проведешь: я подумала: ты хочешь меня завести, но подожди, брат, я сама штука»⁴⁴.

Через полгода после этого равнодушного приема «длинный немец» Мейендорф женился на 24‐летней красавице-графине, разделявшей его страсть к путешествиям, оставив Анну мечтать о Матвее Виельгорском.