Kitobni o'qish: «Богоявленское»
Том 1
Все персонажи этого романа являются вымышленными,
и любое совпадение с реально живущими
или когда-либо жившими людьми случайно.
«Для меня Россия − особая, третья цивилизация, которая всегда существовала между двумя другими − западной и восточной цивилизациями. И до тех пор, пока мы сами не признаем себя этой цивилизацией, дело у нас не сдвинется с мёртвой точки».
С. Алексеев
Глава 1
Воскресным январским утром 1905 года по заледенелой брусчатке Старо-Петергофского проспекта опираясь на трость, шёл молодой мужчина – князь Петр Иванович Сенявин. Длинное пальто и фетровая шляпа, только входившие в столичную моду, не спасали от январского мороза, но весьма шли его статной фигуре, а лёгкая хромота добавляла шарма. Во внешности его всё говорило о породе и высоком происхождении, и лишь тяжелый взгляд тёмно-карих глаз выдавал строгость нрава. Впереди князя, поправляя сползающую с белокурой головы тёплую шапку, бежал мальчик.
– Раз солдат! Два солдат! Сталь гудит, звенит булат, – весело декламировал он, и в такт строчкам перепрыгивал через снежные волны позёмки.
Идущие навстречу прохожие, прятали лица в меховые воротники, завидуя его весёлому настроению. Петр Иванович опасался, что мальчик, – его девятилетний сын Андрей, вот-вот упадёт и ушибёт колено или, чего доброго, голову. Пережитые невзгоды, научили князя быть постоянно на стороже. Но кроме этого, тяготило ещё одно неприятное предчувствие, причины которого он наблюдал вокруг.
Казалось бы, это морозное утро не предвещало ничего плохого, но всю дорогу от кадетского корпуса, куда Пётр Иванович ходил на предмет устройства своего сына, попадались отряды солдат и казаков. Складывалось впечатление, что в Петербурге, прямо сейчас, происходит что-то скрытое, какое-то явление, зарождающееся одновременно и в переулках Невского проспекта, и в глубине тёмных подворотен Лиговского, и среди ветхих трущоб Нарвской заставы. Нечто, подобное болезни, охватывающей весь организм, о которой человек ещё не подозревает, лишь изредка покашливая.
Но пока, князя больше занимали мысли о кадетском корпусе и экзамене, который предстоял Андрюше.
«Не хватало ещё поскользнуться и удариться головой о мостовую. Вот уж что не прибавит ему ума», – волновался он при каждом прыжке мальчика.
Неожиданный шум заставил Петра Ивановича вернуться из своей задумчивости и оторвать взгляд от фигуры сына. Шум приближался всё ближе и ближе, со всех сторон надвигаясь прямо на них. Несколько человек, проходивших неподалёку, остановились, вслушиваясь в глухой рокот, прорывающийся непонятно откуда.
И вот, тысячи голосов гулко раскатились в воздухе, и вмиг превратили улицу в фабричный цех, где шаги словно сливались в единый ритм стального пресса, слова в глухой треск шестерёнок, а каждый выдох в одно гигантское облако пара. Плотная толпа со всех сторон текла прямо на них, как густая чёрная смазка из поддона станка. Звук толпы становился тяжелее, будто город устало и порывисто дышал вместе с ними.
− Андрей, подойди ко мне! – ещё не понимая, что происходит, но уже с волнением окликнул Петр Иванович заигравшегося сына.
Внезапно улицу стали заполнять десятки солдат и полицейских, а со стороны набережной показалась ещё одна огромная толпа народа, устремившаяся к Триумфальным воротам.
Петр Иванович понял, что весь этот шум вызван многолюдной демонстрацией, собравшейся в две большие колонны петербургских рабочих. Их были тысячи.
Толпа разливалась по улице, как Нева по весне, где каждая волна была отдельной судьбой, застывшей на полном надеждой лице демонстранта. Многие были нарядно одеты, словно вышли на праздничное гуляние. Некоторые несли портреты императора Николая II и иконы.
Одну из колонн демонстрантов возглавлял священник, поднявший перед собой крест. Петр Иванович невольно задержал свой взгляд на этом человеке. Картина заворожила его. Он вёл за собой всех этих людей, как в обетованную землю, но что-то в лице его было неприятное и даже пугающее. Так, вероятно, выглядел Иуда среди апостолов.
Каин, а не Авель вёл всех этих людей не в рай, а в самое жерло ада.
Тем временем на тротуарах стала собираться публика, заинтересованная неожиданным представлением.
Петр Иванович посмотрел на Зимний. Флаг над дворцом был спущен. Давняя традиция указывала на то, что императора в столице нет, и едва ли в Петербурге найдётся человек традицию эту не знавший. Раз так, для чего демонстрация в такой день?
Петра Ивановича бросило в жар. Страшные воспоминания давно минувших лет яркой картиной встали перед его глазами. Однажды он уже переживал подобное, и это едва не стоило ему жизни.
− Папа, что это? Кто все эти люди? − с живым любопытством округлил большие серые глаза Андрей, вглядываясь в происходящее, словно в карнавал.
Не отвечая на вопросы сына, Петр Иванович крепко взял его за руку и, опираясь на трость, стараясь как можно быстрее идти, направился прочь от Зимнего дворца, минуя солдатские кордоны. Но у Александровского сада они снова наткнулись на живую стену из серых шинелей. Солдаты Преображенского полка пытались сдержать толпу митингующих. Жуткий шум закладывал уши. С одной стороны на разный лад демонстранты кричали, озвучивая свои требования к императору и правительству. С другой стороны солдаты, пытаясь перекричать их, убеждали в необходимости разойтись, объясняли, что императора в столице нет, и, судя по охрипшим голосам, убеждали уже довольно долгое время. К сожалению, все просьбы солдат били тщетны.
Мороз и ветер пронизывали и одних, и других, но каждый продолжал стоять на своём.
− Господин прапорщик! − едва слыша себя, обратился Петр Иванович к одному из военных. − Господин прапорщик! Не могли бы вы нам помочь выбраться отсюда?!
− Что?! Не слышу! – ответил тот.
− Не могли бы вы…
Речь князя Сенявина прервали выстрелы. Молодой унтер-офицер, который не успел ему ответить, пошатнулся, и князь увидел, как на его серой шинели, чуть выше пряжки ремня, расползается бордовое пятно. За секунды оно стало величиной с ладонь. Прапорщик опустил взгляд на рану, попытался прикрыть её руками, словно стыдясь. На лице его смешалось удивление и ужас. Колени раненого подогнулись, и он завалился на бок. Кровь сочилась сквозь пальцы на заснеженную брусчатку. Ноги прапорщика судорожно двигались, царапая лёд каблуками сапог, словно он запоздало хотел убежать от своей смерти.
Тут же прозвучали ответные выстрелы. Страшный крик прокатился в толпе, и несколько человек демонстрантов замертво упали на землю. Солдаты, не сумев совладать с нервами, открыли беспорядочную стрельбу.
Люди стали разбегаться, охваченные паникой, но пули продолжали лететь им в спины. И едва затихли звуки выстрелов, как громыхнули, следуя один за другим, два пушечных залпа.
Прижав к себе как можно крепче сына и закрыв ему глаза ладонью, князь наблюдал разыгравшуюся трагедию. Внутри него все затряслось от творившегося наяву кошмара. Снег окрасился в алый цвет и начал таять, жадно съедаемый горячей кровью. Крики раненых разорвали морозный воздух. Икона, с расколотым стеклом, лежала в снегу рядом с портретом императора, на которой медленно стекала кровь убитого демонстранта. Отчаянье в глазах беспомощных людей, мольбы о помощи, стоны…
Эта картина, безжалостная и жуткая, заставила сердце Петра Ивановича в очередной раз сжаться от боли: образ девятилетней давности вновь всплыл в его памяти, когда среди едва взошедшей травы, в серой пыли, лежали такие же, ни в чем не повинные, растоптанные тела.
Петр Иванович пригнулся, закрывая собой сына. Он пытался защитить его не только от пуль, но и от этих ужасающих сцен. Внезапно, через сонм страшных предсмертных стонов и беспорядочной пальбы, словно с неба снизошёл знакомый князю голос:
− Петя! Сюда, за мной!
Глава 2
Тепло от огня в камине и потрескивание дров почти усыпляюще действовали на князя Сенявина, да и убранство вокруг завораживало. Ценитель изысканной красоты, Петр Иванович с удовольствием разглядывал кабинет.
Стены, украшенные растительным орнаментом, словно живая изгородь старинного английского сада как бы росли от дубового цокаля вверх к гладко окрашенному потолку, в самом сердце которого царила хрустальная люстра.
Наборный узорчаты пол, выложенный рукой неизвестного мастера, вторил этой симфонии природы: дубовые и ореховые плашки сплетались в причудливый узор вьющихся стеблей и распускающихся бутонов, точно ковёр из сказочных цветов застывал под ногами входящего.
Письменный стол, кресла с бархатной обивкой цвета старого бургундского и книжные шкафы, хранившие за стеклянными дверцами тома в сафьяновых переплётах — всё здесь было проникнуто тонким вкусом.
Однако же более всего приковали взор Петра Ивановича витражные окна, занимавшие едва не всю западную стену. То были поистине застывшие в свинцовых переплётах поэмы! Стоило солнечному лучу коснуться их поверхности, как каждое стёклышко — рубиновое, изумрудное, золотисто-медовое — принималось петь свою собственную песню света, и вся картина ежеминутно преображалась, в отблесках каминного пламени, подобно лицу красавицы с изменчивым характером.
«Этим великолепием можно наслаждаться с утра и до вечера, пока солнце не сядет за горизонт», − подумал Петр Иванович.
Но вот дверь в кабинет тихо отворилась, и на пороге появился молодой мужчина. Хорошо сложенный, он сочетал в себе силу и лёгкость движений. Классические европейские черты лица, были подобны лезвию, прекрасно оточенному поколениями знатных предков. Светло-русая шевелюра создавала ощущение света и тепла, исходящего от него.
− Сейчас Марта принесёт чай, − с лёгким немецким акцентом сказал он, подбросив поленья в камин. Языки пламени тут же бросили отблеск на его извивающиеся линии, взобравшись на растительный декор на облицовке. – Андрей уснул, можешь не волноваться. Ах, друг мой, я не верю своим глазам, глядя на тебя. Сколько мы не виделись? Лет десять?
− Да, Михаэль, если точно, то девять лет и при встрече ты снова спасаешь мне жизнь, − улыбнулся князь Сенявин в ответ. − Спасибо, друг мой! – добавил он, взяв Михаэля за руку.
− Ну-ну, стоит ли об этом говорить. Скажи лучше, как чувствуешь себя?
− Слава Богу, прекрасно. Вот любуюсь твоим кабинетом, − сказал Петр Иванович. – Какая изысканная красота во всём. Особенно хороши эти витражные окна.
− Это стекла Ла Фаржа. Заказывали из Америки. И стоимость их, надо сказать… − Михаэль тихонько засвистел, кружа головой. – Впрочем, всё это Марта. Когда мы переехали сюда из Москвы, она всё устроила на свой вкус.
− Стоит отметить: вкус у Марты отменный! Ваша московская квартира, насколько я помню, была так же хороша. Но, впрочем, что это я об интерьерах? Ты уже капитан. Расскажи лучше, как ты живёшь? Откуда здесь?
− Мой полк дислоцируется здесь, в Санкт-Петербурге. После Москвы я получил новый чин и перевод в 145-й пехотный Новочеркасский Императора Александра III полк. Разумеется, он сейчас, как и вся дивизия, на театре боевых действий. Наше первое сражение произошло в Хушитае.
− Сражение при Шахе? Как же, читал-читал, − взволнованно произнёс князь. − Герои, как есть герои.
Михаэль склонил голову и нахмурился.
− Всё так, герои, но ещё и потому, что ценою своих жизней эти сотни убитых многому научили нас, оставшихся в живых. Теория, учения − ничто рядом с настоящим сражением.
− Здесь, в глубоком тылу мы знаем о сражении лишь из газет, а там, как понимаешь, о многом не спешат рассказывать.
− У газет своя задача, душа моя. А в действительности... − неожиданно для самого себя, он начал говорить, хотя вовсе не хотел вспоминать об этом. − То было в сентябре, наш полк занял позицию на Двурогой сопке, у деревни Тай-хайши. Разведка была − ни к черту! Ночью японцы подобрались совсем близко и окружили нас. До рассвета мы отбивали атаку за атакой. Пробивались штыками, врукопашную. Это был подлинный ад! Только вообрази: темно, взрывы, стрельба, японцы кричат, словно их режут, никаких приказов донести невозможно. Кровь прилила к лицу, в висках застучало, во рту всё пересохло, а что впереди – неизвестно. Быть может, смерть. Временами становилось невообразимо страшно. Да-да, признаюсь − страшно.
− Это оттуда ранение? – спросил Петр Иванович.
− Да, и ранение, и чин, и «Георгий» − всё оттуда, − ответил Михаэль, указав на наградной крест святого Георгия четвертой степени.
Немного помолчав, Михаэль сказал:
− Только там я понял, что, в сущности, о войне мы ничего не знали. Война страшна, хитра и непредсказуема. Многому, очень многому нам ещё предстоит научиться, многое узнать, ко многому привыкнуть. И важнее всего, чтобы эта первая в нашей практике война нас пощадила, не растоптала. Слишком многого мы не знали и не хотели знать, и это сейчас нас губит. Поверь: мы не выиграем эту войну. Там, на поле боя, это стало ясно совершенно. Сейчас стремиться нужно лишь к тому, чтобы потери наши не стали катастрофически велики. Более того, как бы жестоко это ни прозвучало, но я ощущаю эту войну как репетицию, тренировку перед чем-то по-настоящему глобальным. Дай Бог, чтобы я ошибался!
При этих словах в кабинет вошла молодая женщина, неся на подносе чай. Черты лица её были немного крупноваты, но чёткие и были по-своему привлекательны. Невысокого роста, пышногрудая, с непомерно утянутой корсетом «осиной» талией и узкими покатыми плечами, лёгкая и живая, она больше была похожа на бабочку или весеннюю пташку, нежели на земную женщину. Шёлковое платье, отделанное шитьём с аппликациями чёрных стрекоз, и расклешённая, как колокол юбка, напоминающая бутон цветка, удивительно шли её фигуре и образу.
− Спасибо, Марта! – поблагодарил жену Михаэль. – По воскресеньям мы отпускаем прислугу, и Марта сама справляется с хозяйством. Постоянно в доме остаётся только русская няня нашей дочери Натали.
− Отчего же не немка? – удивился Петр Иванович.
− Родина Натали здесь, в России. Мы воспитываем её русской девочкой, хотя друг с другом и говорим по-немецки.
− Она так похожа на тебя, Михаэль.
− Ах, Петя, Натали – это вся наша жизнь. Мы почти десять лет ждали этого чуда, и вот пять лет назад Господь наградил нас за терпение. Жаль лишь, что мало времени удаётся проводить с моими драгоценными девочками.
− Служба, – с горечью в голосе сказал Петр Иванович. – Это твой долг! Долг офицера!
− Да, Петя, долг, но там, в Хушитае. А сегодня мне стыдно! Стыдно за себя, за эти погоны, за то, что я офицер! Ты можешь не поверить, но мне жаль, что там, в бою, я был только ранен, а не убит. В случае гибели я бы не проводил свой отпуск в Петербурге и не был бы вызван сегодня в особый гвардейский отряд для разгона демонстрантов. Я видел, как недалеко от меня женщине снесло пол головы картечью. Она держала за руку дочь, и в миг стала мертва. А девочка маленькая, не сразу поняла, и держала её за руку, а кровь лилась... Она ведь ни в чём не виновата. Вышла − дура, сама не зная, куда и зачем...
Взявшись за голову, Михаэль потёр виски, словно его мучила страшная головная боль и добавил:
− Что это было такое, Петя? Что-то страшное, что-то непоправимое произошло, и мы этому не воспрепятствовали. Ах, зачем, зачем я сегодня был в Петербурге? Зачем не отбыл раньше? Мне стыдно и страшно!
− Ты спрашиваешь, что это было? Это был бунт, Михаэль. Я хорошо понимаю твои чувства. То, что мы видели сегодня, действительно страшно, но поверь: не пресеки мы этот бунт сегодня, в самом его зародыше, − дальнейшее стало бы страшнее. Тебе нечего стыдиться: ты поступил так, как велит долг! Конечно, подавление бунтовщиков может вызвать ряд нареканий в твой адрес в свете, но ты прежде всего офицер и выполняешь приказы. Более того, этот бунт произошёл в разгар войны, что справедливо можно счесть предательством национальных интересов. В сегодняшней ситуации государство просто обязано сделать всё возможное, чтобы обеспечить внутреннюю стабильность. Послушай, разве не императору ты присягал? Разве не клялся защищать Империю Российскую и монархию?
− Да, присягал! И клялся защищать! Но защищать от врага в бою при Шахе, а не стрелять безоружным в спины! – с горечью крикнул Михаэль. − О да, верность престолу ценится императором!
− Полно, Михаэль, полно! Едва ли сегодняшних бунтовщиков можно назвать безоружными. Послушай: я видел, как стреляли из толпы. Своими собственными глазами видел. Да, у большинства не было винтовок в руках, но безоружными от этого они не стали. Их оружие в другом: они разлагают общество, несут лживые ценности, подрывают страну изнутри. Россия всё это уже проходила. Дурной пример Великой французской революции, увы, заразителен и крепок. Поверь: пройдет немного времени, и истинные цели сегодняшнего происшествия откроются. И меня больше беспокоит вопрос как? Откуда? Кто за всем этим стоит?
− Петя, это были люди! Простые рабочие люди, пришедшие к царю с просьбами, мольбами. И требования их были оправданны. Ах, если бы можно было всё вернуть, всё изменить!
Михаэль, садясь в кресло, снова взялся за голову.
− Что бы ты сделал тогда? − спросил Петр Иванович, садясь рядом. – Пропустил? Дал свободу для дальнейших действий? Это, безусловно, благородно и великодушно, но поверь: в таком случае все эти люди пойдут к Зимнему с оружием в руках.
− Пойдут! – с горечью подхватил речь друга Михаэль. – Пойдут теперь! Непременно и очень скоро. Сегодняшняя кровь приведёт их. Пойми, Петя, эти люди – народ! Народ, без которого не может быть ни армии, ни царя, ни России. Я присягал России, а значит и всему русскому народу. И сегодня я обязан был защищать его, а не убивать. И то, что произошло, – это страшная трагедия! Непоправимая ошибка, которая грозит обернуться катастрофой.
− Нет, Михаэль, − спокойно возразил Петр Иванович. – Катастрофы не будет! Теперь не будет! Я лучше знаю этот народ. Нельзя давать волю мужику русскому! Он, как дитя с хрустальной вазой, не знает, как с ней обращаться – разобьёт, да и сам поранится. За волей последует анархия. Такую страну нужно держать в кулаке, в страхе, если угодно. Как это делали Петр Великий, Николай Павлович. Все либеральные реформы приводили к бедам. Ты же знаешь, как погиб дед нашего императора?
− Террористов среди этих несчастных не было! Я их не видел. Я видел расстрелянных людей в праздничных одеждах, держащих в руках иконы. И все эти несчастные, пришедшие за защитой, хотели жить. И все эти несчастные будут сниться мне по ночам. Ты говоришь, что знаешь русский народ лучше меня? Не спорю, я знаю меньше, но самое главное. Я знаю доброту русского человека, справедливость его и великодушие. Потому-то я принял российское подданство, потому принял православную веру, без сожаления оставив всю ту жестокость нравов, что так противна была мне в Германии.
Петр Иванович хотел было что-то возразить другу, но Михаэль остановил его:
− Будет, Петя, мы уже вдоволь наспорились. Не для того мы сегодня встретились, чтобы провести этот, может быть, последний наш вечер в ненужном споре, − сказал Михаэль, ласково похлопав друга по плечу. – Давай говорить о тебе! Скажи, откуда ты здесь? Я так рад тебя встретить снова! Где ты пропадал все эти годы? Неужели жил затворником в своём имении?
− Можно сказать и так, − грустно улыбнулся Петр Иванович в ответ. – Но отчего последний вечер?
− Через два дня я отбываю на фронт. Но не будем возвращаться к этому, дабы не провести оставшуюся половину вечера в споре об этой войне. Пойдём лучше ужинать, расскажешь мне о супруге и детях, о делах в имении, мне всё интересно знать.
Петр Иванович Сенявин не любил разговоров о службе и воспринимал их болезненно. О военной карьере, которой так славился весь его княжеский род, он мечтал ещё с малых лет, но несчастье, сделавшее его калекой в двадцать четыре года, разрушило все мечты, заставив навечно поселиться в родовом имении и заниматься хозяйством, которое так неблизко было его сердцу и душе. Зная об этом, Михаэль поспешил пресечь этот едва начавшийся разговор о Русско-японской войне.
