Kitobni o'qish: «Лунный свет среди деревьев»

Глава 1

— Меня будут искать, — предупредила я, отступая ещё на шаг. Дракон припал на передние лапы, длинный хвост заметался по камням, взметая вверх фонтаны золотых искр.

Ему явно не терпелось закусить. Мною.

Отец взглянул со злой насмешкой.

— И кто? Твоя драгоценная няня?

— Второй сын министра торговли, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и твёрдо. — Я дала согласие на нашу помолвку.

Отец скептически прищурился и вопросительно повернулся к помощнику.

— Чжан Шиуэй был у нас лишь раз. Приходил к вашему брату, — поспешно доложил тот, — молодая госпожа ужинала с ними.

— Вот как, — озадаченно протянул отец.

Потер шею. Неодобрительно поджал губы. Кажется, я его неприятно удивила. Он-то считал, что моя жизнь под полным его контролем. Верил, что ему известен каждый мой шаг, а тут — такой сюрприз…

— Кажется, ты выросла быстрее, чем я ожидал, — с лёгкостью признал он свой промах. — Не думал, что ты сможешь завоевать чьё-то сердце за один вечер.

Лоб отца прорезала задумчивая морщина.

Честно, я тоже не верила, подозревая жениха в тайных умыслах. Может, ему нужна поддержка ордена? Но тогда бы он в первую очередь просил разрешение на брак у отца.

— Не беспокойся, я лично отправлю господину Чжану письмо с искренними соболезнованиями, — заверил меня отец, и его губы слегка дрогнули. Издевается…

— Я… умру? — голос дрогнул, и я облизнула пересохшие губы. Ноги ослабели. Мысли путались. Держалась я на чистом упрямстве.

Дракон нетерпеливо шлепнул по камням хвостом, предвкушающе прокрутился юлой, бросая жёлто-алые блики на стены и прутья клетки.

— Если не дашь себя убить — нет, — пожал плечами отец.

Он отошёл к постаменту, больше похожему на алтарь и раскрыл какой-то древний фолиант.

— Покиньте нас. Все.

Охрана послушно удалилась. В пещере остались трое. Я, мой отец… и дракон.

За полтора месяца до…

Пронзительная птичья трель разорвала сонную тишину.

— Фью-фсе? — спросил кто-то невидимый в кустах.

— Фсе-фсе, — отозвался другой, качнулся на ветке.

— Во-о-от. Во-о-ох, — глухо ухнул третий. Эхо прокатилось по поляне, зашуршало в траве и смолкло, отдавая дань ночной тишине.

Я лежала, уперев взгляд в раскинувшееся надо мной небо. Огоньки, искрясь, перемигивались друг с другом, ведя непрерывный разговор о вечном. Пахло мокрой землёй, засыпающими цветами, древесной смолой. Откуда-то тянуло свежестью воды.

Тело ощущалось деревянным, чужим. Я словно гость в голове. Без прошлого и, похоже, без будущего. Лежу, врастая в землю, словно собираюсь стать кустом. Цветущим, надеюсь.

— Чего разлеглась? Убираться не собираешься?

Голос был отвратительным, пронзительно—писклявым, словно заевшая нота «Си».

— Не твоя поляна! Не ты траву растила, песни пела, утренней росой поливала, улыбками кормила.

Не моя, верно. Но и вставать не хочется. Удобно. Красиво. Спокойно.

Вскормленная улыбками серебристая трава густым ковром покрывала лужайку, и над ней фонариками висели в темноте светящиеся жёлтые колокольчики. Ветер рождал внутри них хрустальный перезвон, усиливая ощущение волшебства.

Я осторожно села, радуясь тому, что тело всё-таки откликнулось, пусть ощущение деревянности никуда не делось, ещё и голова закружилась.

— Вот дурная! Даже убиться по нормальному не может! — возмутился хозяин поляны, намекая, что знает обо мне больше меня самой. — А может, ты гуй и есть? — спросил он и интригующе замолчал.

Ну что за… На самом интересном месте!

Я напряглась. Пульс не прощупывался, в ушах шумело. Неужели и правда?.. Бред какой-то. А если и в самом деле… Что тогда?

— Да не-е-е, — пропищал голос с другой стороны. — Я бы понял. Хоть смертью от тебя и пахнет, но сердце бьётся. Странная ты, — закончил он сердито.

То есть умертвие, но как бы не до конца. Спасибо, утешил.

— Радоваться мне или извиняться? — пробормотала я, морщась. Горло саднило даже от пары слов, а голос скрипел, словно я долго-долго была больна.

— Разве я тебя звал? — раздражённо отозвался он. — Не могла другого места найти с обрыва прыгать? Все вас, смертных, на мою поляну тянет. Пошла отсюдова! — закончил он с грозным писком.

И куда? Я с сомнением посмотрела в неуютно темневший за границей света лес.

А хозяин явил себя, слетев на кочку. Растопырил переливающиеся синим блеском пёрышки. Воинственно раскрыл клюв. Задрал все три хвостовых пера: чёрных, с жёлтыми пятнами на концах. И наставил на меня маленькие ветвистые рога с явным желанием выколоть мне глаза.

Сам мелкий — с курицу размером, однако смотрело это чудо-чудное диво-дивное на меня с боевой уверенностью, словно курицей здесь была именно я.

— Ты говоришь? — от удивления слова выцарапались наружу.

— Точно стукнутая! — обрадовал меня хозяин поляны. Встряхнулся, сел удобнее, перестав изображать готовность к атаке и начав разглядывать меня с пристальным интересом.

То есть я ещё и не в ладах с головой? «Прекрасный» расклад и, главное, я в него сразу поверила, успев заметить, как при встряхивании перьев живот у рогатика на мгновенье стал прозрачным, а внутри мелькнула звезда. Один в один как на небе: яркая, с голубым проблеском. Вряд ли это нормально — видеть звезды в чужих животах…

И тут у нас появилась компания…

Сначала треснула ветка. С намеком. Мол, не сама сломалась. А следом раздался яростный шёпот:

— Тише, не спугни!

Клянусь, на весь лес было слышно. Но когда это смущало тех, кто считает себя незаметным?

А вот рогатик испугался. Затрясся, заозирался панически, явно пытаясь понять, со всех ли сторон окружён недругами или есть ещё лазейка удрать.

— Сюда, — приглашающе хлопнула я ладонью по его драгоценной травке.

Птиц синей молнией метнулся ко мне под отогнутую полу одежды, прижался, дрожа, к бедру. Я заботливо заправила все три пера под халат. Приняла скучающий вид.

Из кустов затрещало. Усиленно так. Ещё и засопело. Будь я рогатиком, давно удрала бы, но, похоже, тот не мог покинуть свою любимую поляну.

Из листвы, озираясь и оглядываясь, осторожно высунулась одна голова.

Через пару секунд к ней присоединилась вторая.

— Видишь его? — напряжённо поинтересовалась первая, окидывая взглядом соседние ветки.

— Нет! — разочарованно отозвалась вторая.

Рогатый птах под полой халата даже дышать перестал.

— Он точно здесь, — самоуверенно заверила первая голова, — брат Сонг его следы видел, да и смотри — какая поляна. Явно духом сотворённая. Тут он. Привязанный. Если покинет — сдохнет.

Бедняга аж похолодел.

И тут гости, наконец, заметили меня.

— Малохольная? Что ты тут делаешь?

За малохольную обидно стало. С другой стороны, после умертвия малохольная — почти комплимент. Вдобавок, эти двое меня знают… Местная, стало быть. Хоть какая-то определённость.

— Сижу, — ответила, пожав плечами, мол, очевидно же.

Парни, а это были они, страдальчески переглянулись...

— А ты не видела тут… — начал второй, — такого… — парень запнулся с определением, — духа местного.

То есть синие пёрышки — дух.

— А вам зачем? — поинтересовалась хрипло.

— Говорят, — первый лихорадочно облизал губы, — если просунуть сквозь него руку, можно поймать звезду и загадать желание. Любое. И сбудется.

Фу-у-ух… То есть звезда мне не померещилась? Какое облегчение.

— А у меня экзамен завтра, — решил пожаловаться первый, — наставник Ли обещал из академии выгнать, если не сдам. Отец тогда меня до полусмерти выпорет…

Я сочувственно кивала, только вот холодеющий от страха комок синих перьев было жальче нерадивого ученика…

— Удрал давно… Как вы шуметь стали, в той стороне звёздочка на ветке и мелькнула.

Меня попытались взглядом убить. Бесполезно. Недоумертвия стойки к подобным вещам.

— Раньше сказать не могла, малохольная? — зло прошипел парень.

— Только вспомнила, — вернула ему любезность, про себя желая завтра провалиться.

— Вот же… ты… — задохнулся он от возмущения, но приятель его оборвал:

— Оставь её. Лучше пошли у озера проверим. Слышал, духи любят там собираться.

Злой взгляд напоследок. Треск сломанных веток. И снова тишина.

Первым несмело подал голос колокольчик у моих ног, за ним зажурчали-зазвенели собратья и даже светить ярче стали. Ну точно рассыпанные по серебру хрустальные звёзды. — Они ушли, — сказала мягко, и комок перьев под боком потеплел, зашевелился.

Я отогнула полу халата, помогая выбраться птицу.

Дух расправил крылья, рванул куда-то, потом устыдился, вернулся, сел на соседнюю кочку.

— Тебе тоже пора, — произнёс он с намеком, ревниво смотря, как я провожу ладонью по траве. Ближний колокольчик потянулся, наклонился ко мне, и я осторожно коснулась его прохладных лепестков. Дух аж захрипел от негодования.

— Про звезду правда? — спросила. Любопытно же…

— А тебе нужно? — сердито спросил нахохлившийся дух. Он явно мечтал, чтобы я убралась с его драгоценной поляны.

— Сама не знаю, — призналась честно. Мысли вроде шустрее бегать стали, но с соображением всё ещё сложно было.

— Вот дурная! — взорвался негодованием дух. — «Не знает она», — едко передразнил он. — Память обрезана, душа в теле еле держится. Не зацепишься, как наказание отрабатывать будешь? Тебе и одной звезды мало… Так что, давай, тащи, ущербность смертная.

На «ущербность» я не обиделась. Было интересно другое:

— Тебе не больно будет?

Дух глянул так, что я себя глубоко нездоровым человеком ощутила.

— Щекотно, — огрызнулся он. Потом посмотрел на меня, оценил степень нездоровости и смягчился: — Если добровольно, вреда не будет.

— А почему… — начала я, намереваясь спросить об обрезанной памяти, душе и наказании.

— Тащи я сказал! — рявкнул дух, подлетая и садясь мне на колени. Грозный какой! И не скажешь, что птах.

Я протянула руку, коснулась перьев на пузике и те пропали под нажимом, а пальцы провалились в пустоту.

Там было холодно и пусто. И моя рука ушла куда-то по локоть… Мурашки побежали по коже. Мысли застопорились, отказываясь осознавать происходящее.

Потом пальцы нащупали что-то тёплое. Сомкнулись на нём.

— Вытаскивай! — поторопил меня дух.

Быть не может. Звёзды они же… Здоровые такие. А не это вот, лежащее у меня на ладони. Огонёк. Крохотный, белый, пульсирующий, словно чьё-то сердце.

Мы с духом, склонив друг к дружке головы, разглядывали находку.

— Мелкая, конечно, — заметил дух, — но сойдёт. Загадывай, пока не погасла. Они долго в мире смертных не живут.

Я застыла. Внезапно оказалось, что у меня так много всего нерешённого: обрезанная память, «малохольность» от местных — явно ведь неспроста так назвали, недоубитость и наказание сверху… И как всё совместить в одном желании? А если глобально?

— Хочу счастливой жизни, — высказалась. Огонёк ударил яркой вспышкой по глазам и пропал. А с ним словно часть волшебства исчезла. Задул ветер, ожил, загудел лес. По поляне поплыл перезвон.

— Ох, дурная… Кто же такие вещи загадывает? Даже время не уточнила. Может, счастливой будешь последние пять минут своей жизни?

Я поёжилась. Дух, конечно, прав. Сглупила. Но сегодня я точно не мудрец.

— Ладно, с памятью сам помогу, — смилостивился дух и предупредил: — Не дёргайся.

Облетел по кругу. Толкнул в спину чем-то острым. Клюнул пребольно в макушку — аж слёзы выступили. Сел передо мной и клювом вытянул из моей груди две ленты.

— Белое — явь этой жизни, алое — прошлое воплощение. Сожми любую и начнёшь вспоминать, только не переусердствуй. За раз много не бери. И так с головой не в порядке… С белой не тяни. Чужая она. Истает быстро. А теперь пора, — на меня с намеком посмотрели.

Пора. Я осторожно встала. Сделала первый шаг. Нормально. Ноги держат. Голова не кружится.

— Спасибо, — искренне поблагодарила, чувствуя, как избытка чувств защипало глаза.

— Иди уже… — тяжело вздохнул дух. Подцепил когтем один колокольчик, сорвал, кинул мне.

— Чтоб не убилась по дороге, — пояснил. Скакнул мне за спину, и я услышала возмущённое:

— Сколько помяла-то! Худенькая вроде, а весит, небось, целую скалу. Вот же… недоразумение Небес. Угораздило свалиться на мою голову!

— Ещё раз спасибо и до свидания, — помахала я цветком, но меня уже не замечали, причитая над каждой сломанной травинкой.

Я поспешила удалиться.

Протиснулась сквозь густые заросли, едва не порвав одежду и оцарапав руки. Выбралась на едва угадываемую в темноте тропинку. Огляделась. В лунном свете, словно паря в воздухе, серебрились листья. Жуткими чудовищами темнели переплетения ветВэй.

Но страшно не было. Внутри жила уверенность, что сегодня я успела пережить нечто более ужасное, чем ночной лес.

Что же… дальше откладывать смысла нет. Нужно узнать, куда идти. И я ухватилась за белую ленту.

Птах был прав. Это было больно. Словно где-то взяли и открыли плотину. Картинки замелькали с такой скоростью, что на какое-то время я в них потерялась.

Пришла в себя сидя на коленях. Щёки мокрые от слёз. В голове тяжело, словно после похмелья.

Однако кое-что прояснилось.

Итак, я единственная дочь семьи Чэнь по имени Линь Юэ. Мне восемнадцать. Многовато для того общества, где в шестнадцать выдают замуж. Но отец не торопился меня сговаривать, а сваты не проявляли интереса.

Мать умерла, когда я была ещё ребёнком. Отец — глава ордена Рассветной Стражи, близок к императорской семье, довольно уважаем и редко появляется в поместье. В доме ещё живёт его младший брат — мой дядя.

Что ещё… Хожу я в школу при храме Нефритовой луны. Без особых успехов. Сил у меня нет. То есть вроде и есть, но стабильность отсутствует. Вчера, например, показала высокий результат, сегодня — нулевой. Отсюда и прозвище: «Малохольная».

Кто-то пустил слух, что нестабильность дара может быть заразна, потому друзей у меня нет. Ещё и отец строго относится к моей жизни. Слуги провожают в школу и встречают после уроков. Никаких вечерних прогулок или посиделок с друзьями. Прям удивительно, как сегодня удалось сбежать из-под плотного присмотра.

Сегодня! Холод понимания, что я натворила, заставил застыть от ужаса. Я? Что?

Точно сошла с ума. И главное, непонятно с чего. Память мутным омутом застывала на причинах самоубийства. Нет, они были, но какие-то невнятные. Нестабильный дар. Непопулярность в школе. Обычная внешность. Что-то ведь заставило меня шагнуть с обрыва? И это что-то должно было быть серьёзнее, чем нос-картошка или некрасивые глаза?

Зато вот полёт запомнился ярко. Каждый момент охватившего меня ужаса и рванувшего навстречу ветру, выбившему из лёгких весь воздух. Мой беззвучный крик. Приближающаяся земля, в которой уже виделась могила.

Я лихорадочно ощупала себя. Никаких рваных ран. Дёрнула плечами. Сжала-разжала пальцы. Ни единого, даже захудалого перелома.

Чудо? И как я рада, что оно свершилось!

Но какая всё-таки дура… Дурища. Дурней нет.

Это шагая с обрыва, кажется, что совершаешь нечто правильное. И иного выхода нет. Что всё обдумала, просчитала. Но уже в полёте понимаешь:

— Идиотка! — выдохнула я, и тень впереди согласно шевельнулась.

Наверняка можно было по-другому. Не столь кардинально. Ведь исправить что-то можно лишь до полёта с обрыва.

Шаг вниз — это трусость. Отказ что-либо менять. С чем-то бороться. Сдача крепости. Предательство дара жизни и своего тела.

Если окажется, что всё это подростковая дурость, когда считаешь себя самой некрасивой, глупой, непопулярной, а понравившейся парень лишь презрительно морщится в твою сторону…

— Лично себя придушу, — пообещала, зная, как по-дурацки это звучит.

Я словно в чужую жизнь вступила, взвалив на плечи груз чьих-то проблем. Разум отказывался принимать тот факт, что я сама… Добровольно… И запоздалый страх холодным потом потёк по спине.

Как там дух сказал? «Наказание отрабатывать?» Мой полёт с обрыва без ответа, похоже, не останется.

Не важно, кто помог мне остаться в живых и спас — платить придётся. И мнится мне, что отработка будет в разы хуже прежней жизни. Я ещё её с благодарностью вспоминать буду.

Затылок прострелило болью, намекая, что воспоминаний на сегодня достаточно.

Первая волна самых тяжёлых, острых эмоций прошла, злость улеглась, и я смогла обдумать своё положение…

Ну что я на себя накинулась? А если причины были вескими? Хотя… кто ещё имеет право судить, кроме меня самой? Разберёмся. Жизнь такая странная штука… Сегодня ты шагаешь с обрыва, выживаешь, оказываешься в гостях у духа и... начинаешь жить заново.

Я поднялась. Отряхнула штаны и решительно зашагала по тропинке.

Ума хватило надеть мужской костюм. Не желалось мне летать, демонстрируя округе нижнее бельё и валяться потом с задранной юбкой… То есть какие-то мозги имелись. И решительность, раз смогла из дома сбежать

С остальным… По мере возникновения разбираться будем, как и с наказанием.

Усадьба рода Чэнь стояла в отдалении от основных улиц. На отшибе. И чем ближе я к ней подходила, тем медленнее становился шаг. Дом я не любила. Понять бы ещё почему?

— Госпожа! — тень рванула ко мне из-под раскидистого дерева. От вопля я вздрогнула, помертвела, обернулась.

— Я вас везде обыскалась! — женщину аж трясло. — Хозяин сегодня возвращается. А если бы за вами послал?

Губы её дрожали. Фонарь гулял в руке, бросая кривые тени на дорожку.

— Где вы… — слово «шляться» она проглотила, мотнула нервно головой. — Если бы не наказание… Обоих ведь… Не промолчала бы. Но больше у меня из дома ни ногой! Лично прослежу.

И она угрожающе направила на меня палку, с висящим на ней фонарём, явно намереваясь этой самой палкой огреть.

Обидно, но справедливо. У каждого в жизни своя правда. Кому-то за девчонкой присматривать и наказания за неё получать, а кому-то счёты с жизнью сводить.

Однако вредная служанка — не моя причина свернуть себе шею. Мы с ней вроде как уживались. Без любви, конечно, но и без ненависти.

— Прости, — выдавила из себя.

— Идите уже, молодая госпожа, — конец палки просвистел в опасной близости от моего лица, — пока беду не приманили.

Кралась она профессионально. Провела меня через боковую калитку. Потушила фонарь. Шла, семеня и успевая выговаривать за то, что одежду у дяди посмела своровать.

Не своровать, а взять на время. Хотя вряд ли дядя посмел бы воспользоваться одеждой с трупа, если бы мой план удался.

Мне высказали и за то, что ушла без спроса или сопровождения, добавив, что приличные девицы после заката дома сидят, шитьём занимаются, каллиграфией или стихи там сочиняют. Книжки умные… Тут служанка запнулась, но озвучивать, что ни одна книжка мне не поможет, не стала.

Тело привычно вжимало голову в плечи. Взгляд не отрывался от дорожки. Шея в позиции ищущего на земле зерно гуся. Мозг в это время аж задыхался от злости, буквально варясь в едкой смеси сарказма, самоедства и ненависти.

Даже собственная служанка меня ни во что не ставит!

Прекрасно! За-ме-ча-те-льно!

Мы прошли мимо нескольких тонувших в темноте строений. Приблизились к одному. В темноте летящим силуэтом угадывалась крыша, с приподнятыми вверх краями.

И тут нам в спину ударил шум, послышался стук в ворота, волной накатили голоса, ржание лошадей, всполохами засветили небо факелы.

Последние шаги до крыльца женщина преодолела в прыжке, утащив меня за собой.

У крыльца она скинула туфли, я последовала её примеру.

А потом меня поспешно втолкнули внутрь.

Ну что сказать… Мои покои были просты. Одна комната, правда, большая. Но это и столовая, и спальня, и библиотека, и кабинет. Без изысков. Небольшой стол со стопкой книг. Ещё один с нефритовыми вставками и зеркалом из полированного металла, на котором гордо примостилась расписная шкатулка, где я хранила редкие подарки отца.

Пара лакированных сундуков с кучей мелких ящиков, полка с книгами и за лёгкой светло-зелёной занавесью из шёлка широкая лежанка — словно в кокон обёрнутая. Фонари из рисовой бумаги, их немного, и оттого в углах копились неприятные тени. Остро, до чесания в носу, пахло благовониями: сандалом и жасмином, скрывая едва заметный запах сырости.

В углу наказанием притаилась рама для вышивания.

Выскобленный до блеска, без единой пылинки пол.

Выстроенные в идеальный порядок книги.

А за стенами уже просыпался дом, приветствуя хозяина. Слышались голоса, сквозь окна просвечивали точки факелов. И туда женщина косилась с откровенным испугом.

— Быстрее переодевайтесь, — торопила она меня, ринувшись помогать. Вертела меня куклой. Её страх передался и мне, так что руки путались в завязках, ноги в штанинах. А она подгоняла, причитая:

— Ох, поймают. Узнают. Вас без еды оставят, а меня выпорют. Спина и так больная…

То есть здесь слуг ещё и порют?! Неприятное открытие. А господ голодом морят. Меня на этих словах аж накрыло, как есть захотелось…

Услышав бурчание моего желудка, служанка сочувственно цокнула языком.

— Хозяину что-нибудь готовить будут. Если повезёт, постараюсь вам достать хоть булочку на кухне.

Я благодарно улыбнулась. Всегда можно найти общий язык с тем, с кем делишь одну лодку.

Меня уже начали причёсывать, когда в дверь забарабанили.

— Молодую госпожу к хозяину вызывают.

Вот так. «Вызывают».

Служанка покачнулась, дёрнув меня за прядь. Я зашипела.

— Ох! Духи предков, сохраните нас! — её руки принялись ускоренно терзать мои волосы. Шпильки безжалостно царапали кожу, но я слишком сосредоточилась на будущей встрече с отцом, чтобы возмущаться.

— Вы уж там поаккуратней, молодая госпожа. Молчите. Даже если ругать будет — всё равно молчите. Он поворчит и отстанет. И о том, что вас вечером в поместье не было, тоже молчите. Авось, и не узнает.

В старом зеркале мутным силуэтом сидело моё отражение. Я смотрела на него, не узнавая. Молодая. Тёмные волосы, словно крыло ворона. Лицо… Приятное. Но не красавица, нет. Слишком острые черты лица, а кожа бледная, будто в муке вывалена. И глаза… затравленное такое выражение, от которого хотелось самой себе надавать по щекам.

Ладно. Я расправила плечи. Глянула с вызовом. Прорвёмся. Жизнь на то и дана, чтобы исправлять в ней то, что не нравится.

Ровно через пять минут мы были готовы.

Глава 2

Усадьба напоминала развороченный улей. Носились со сосредоточенными лицами слуги. Неспешно и очень плавно двигались широкоплечие мужчины, вооружённые мечами. Уводили в конюшни лошадей. Разгружали повозку.

Я шла за служанкой, сражаясь с собственной головой: опустить, поднять. Снова воткнуться взглядом в пол. Привычка бесила. И главное, шея настолько привыкла к полусогнутости, что её даже не клинило. И служанка впереди шла такой же согнутой гусыней. Ещё и шаг этот мелкий, под который я невольно подстраивалась. Топотыжки…

— Молодая госпожа к главе, — раздвинули передо мной двери слуги.

Отец в это время выслушивал доклад. Застывший в поклоне мужчина что-то вещал, демонстрируя преданность каждой складкой одежды. Рядом — стол с яствами. Ароматы ударили в нос так резко, что скрутило желудок. Настроение, и без того тревожное, сменилось на «Ненавижу всех».

Моё появление не осталось незамеченным. Странно было думать о том, что этот совершенно незнакомый мне человек — родной. Никакого проблеска кровной связи, теплоты, приятных воспоминаний. Только собственное сиплое дыхание и стук сердца в ушах. Тяжёлый мужской взгляд, от которого мне захотелось спрятаться. Аура, придавившая так, что дышать больно стало. Его лицо, словно вырубленное из камня. Бородка, усы. Забранные вверх волосы, скреплённые заколкой — ни единого растрёпанного волоска.

Чэнь Цзянь явно меня не баловал, иначе откуда это чувство загнанного в ловушку зверя?

Волна коротких воспоминаний сложилась из сплошных запретов: «Не ходи никуда одна. Не гуляй. Не играй с детьми слуг. Не бегай — поранишься. Не нагружай себя — устанешь».

Заботливый до тошноты. Служанками да няньками окружил. И всё моё детство в четырёх стенах прошло, да в крошечном садике за высоким забором. Он и в школу меня отправил лишь под давлением соседей. Однако игрушки дарились мне регулярно. Потом стали преподноситься украшения, наряды. В еде меня не ограничивали, не считая наказаний. Эдакая идеальная барышня знатной семьи — птичка в золотой клетке.

И наши редкие встречи — вот как сейчас. Он — высокий, сильный, уверенный в себе, много чего добившийся, герой, повергший кучу демонов.

Я… жалость подкатила к горлу, заставив прикусить губу и заморгать, прогоняя слёзы.

Любил ли меня отец? Наверное, по-своему. Как и заботился.

— Подойди, — поманил меня глава. Я уткнулась взглядом в пол, скрывая нахлынувший страх. Тело отреагировало помимо моей воли: сердце провалилось в пятки, а в голове наступило оцепенение.

Вцепившись пальцами в ткань юбки, я попыталась успокоиться. Не съест же он меня?

— Как дела в школе? Всё хорошо?

От заботы в его голосе меня затрясло. Память подтвердила, что отец меня не бил. Неужели это просто страх перед его суровостью? Сложно разобраться в собственных эмоциях, а память, как порванная на мелкие клочки книга. Попробуй быстро найти нужный фрагмент.

— Всё хорошо, — прошептала, искренне ненавидя себя за мямлящий голос, но отец, похоже, к такому привык. Не удивился.

— Я тебе подарок привёз.

Он махнул кому-то рукой, и перед моим склонённым лицом возникла открытая шкатулка.

На красном бархате лежала шпилька. В глаза бросался благородный блеск драгоценных камней, позолота металла. Очередная дорогая вещь в коллекцию к таким же. Чтобы дочь не выглядела хуже остальных.

— Спасибо, очень красивая.

С голосом нужно срочно что-то делать. Я себя никчёмностью ощущаю.

— Можешь идти.

Шаг. Ноги почти бегут.

Я машинально сжала шпильку, и металл врезался в ладонь. Остановилась около столика. Повернулась. Оцепеневшее тело отказывалось слушаться, однако я настояла на своём:

— Могу я попросить дозволения?

Мне не была видна реакция окружающих, но тишина стала заинтересованной.

— Говори.

Всё-таки тиран. И слуги его боятся. С другой стороны, глава ордена и рода должен быть таким. Наверное.

— Сегодня на кухне удались паровые булочки. Могу я получить несколько?

Тишина стала задумчиво-удивлённой. Меня изучали, как букашку под лупой.

— Я распоряжусь принести тебе еды.

Уф-ф-ф. Я присела ещё ниже и теперь уже точно удалилась.

За дверью мне в кильватер пристроилась служанка. Я спиной чувствовала её нетерпение, но до домика мы обе хранили почтенное молчание. Шустро семенили согбенными гусынями. Не усадьба, а птичий двор какой-то!

— И? — мне требовательно заступили вход.

— Всё хорошо, — я выпрямилась, потянулась и добавила устало: — Еду нам сейчас принесут.

Обошла остолбеневшую женщину, дошла до лежанки и без сил опустилась на неё. Разговор с отцом дался непросто. Точнее, моё крохотное неповиновение ему.

Поерзала — жестковатый матрас, хоть и застелен красивым покрывалом, с вышитой на нём цветущей сливой. Ещё и подушка — валиком. Как на такой спать?

Помассировала виски — голова начала ныть от пережитого напряжения.

— Вы что? Попросили его о чём-то? — отмерла у порога служанка. Задвинула двери. Дошагала до меня. Нависла: — Вы же тогда три дня голодали, не решившись возразить главе, когда вас обвинили в порче книги.

Память что-то такое поддакнула. Кто-то из новеньких служанок случайно испортил ценную рукопись. Обвинили меня. Удобно ведь. Возражать я не стану. Поголодаю пару дней. А служанку бы выпороли до крови…

Ладно, давно было. Чего сейчас расстраиваться?

— Попросила и попросила, — раздражение всё же прорвалось наружу и, судя по расширившимся глазам служанки, раньше я себе такого тона не позволяла.

О! Удивление сменилось подозрением.

— Молодая госпожа, а где вы сегодня гуляли? Может, на проклятые развалины занесло? — и она сделала рукой жест, отгоняющий злых духов.

— За волшебным цветком ходила, — легенда мгновенно родилась в голове, а то и правда обвинят в одержимости, потащат демонов изгонять, а это ни разу не приятная процедура. — Ученицы рассказывали, он может красоту подарить. Вот я и… — тяжёлый вздох, удручённый взгляд в сторону.

— Молодая госпожа, кто же в такие вещи верит?! — служанка смягчилась, даже не удосужившись возразить: «Зачем такой красавице волшебный цветок?».

— Ещё и одна. Опасно же в лесу! А если бы с шальным духом столкнулись? Или с ведьмой! Слышала, они совсем распоясались. Честным людям такие пакости делают, только успевай очищение проводить. И проклясть ведь могла! Да и ноги, наверно, натёрли. Давайте, я вам травяные мешочки принесу.

А всё-таки она не так плоха, как кажется, и когда нам доставили блюдо с булочками, я щедро отдала половину.

Меня подняли на рассвете. Комната дышала холодом и плесенью.

Я зевала — почти не спала. Новое место отказалось делиться сном. Подушка — как полено, лежать можно было только на спине. Шорохи за стеной напоминали лес. Под утро сдалась: одеяло — под голову, подушку — к ногам. Тогда только и смогла подремать.

Теперь же терпеливо сносила причёсывание, умывание ледяной водой и одевание.

Волосы у меня длинные, жёсткие. Сегодня их просто закололи сзади, создав строгий образ молодой ученицы. Светло-голубой наряд — нижняя рубашка, короткая кофта, длинная юбка с широким поясом — довершал образ «Здравствуй, школа». На манжетах — вышивка рода.

На завтрак подали рисовую кашу и чай. Каша была остывшей, недоваренной. Чай — нечто без запаха и без цвета.

Чувствуется, как меня здесь уважают. Госпожа, ага.

Обед — круглые плетёные корзинки, вставленные одна в другую — мне выдали с собой.

И вот, наконец, я за воротами усадьбы.

За спиной два молодца в светло-серых нарядах: широкая куртка и такие же широкие штаны. Впереди обычная сельская дорога, в пыли которой с удовольствием купались куры.

На улице стояла поздняя весна. Свежий после ночи воздух пах пылью и деревенской жизнью. С рисовых полей доносились ароматы ила, землистости и травы, они перемешивались с запахами навоза, лошадиного пота.

Откуда-то послышалось возмущённое блеяние козы. Ей в ответ насмешливо прокукарекал петух.

— Молодая госпожа? — осторожно позвали из-за спины.

Моё сопровождение заскучало от неторопливости своей госпожи.

Идти до школы примерно полчаса.

Я вздохнула полной грудью и поправила накидку: непривычно, но без неё знатным дамам на улицу нельзя — а вдруг загар? Позор ведь. Нужно быть бледной молью. Как все.

Дорогу пересекала река. На мосту я постояла, заворожённо разглядывая глиняную, будто перемешанную вручную воду. Течение здесь, как норовистая лошадь — быстрое, с бурунами. Выше его сковал каньон, там уже начинались предгорья, а ниже — гораздо ниже — река разливалась широким руслом.

Фухуа, что означало «Благоденствующее великолепие», лежал в Центральных равнинах. На севере, в пяти днях пути от него, расположилась Шэнду «Священная Столица». Туда устремлялись честолюбивые помыслы подданных. Туда же регулярно наведывался мой отец. У нас был дом в столице, однако мне ни разу не удалось там побывать.

Если взглянуть вверх по реке, на запад — там громоздились горы Пяти Ветров и жили духи и демоны: добрые, и те, кто прожил слишком долго, чтобы оставаться такими.

Где-то в тех местах, у прохода в Нижний мир, отец добыл себе славу, отразив вторжение нечисти во время затмения.

Тогда он уже был главой ордена.

«Рассветные стражи». Его последователи носили белые одежды с золотыми солнцами, а их мечи хранили души побеждённых демонов.

«Мы приносим свет туда, где царит тьма» вырезано на воротах нашей усадьбы.

Вся библиотека дома заполнена хвалебными посланиями от именитых семей к моему отцу. Когда-то наша семья была богата, орденом восхищались, и император щедро одаривал его благами.

Сейчас слава потускнела, и в обитель «Рассветных стражей» не стремились толпы учеников. Так говорил отец, обсуждая дела с хранителем Рассвета. Оказывается, я умела слушать разговоры взрослых, а не только страдать по поводу неказистой внешности или убиваться по отсутствию талантов.

Правда, это мало помогло… Я слабо представляла себе истинное значение ритуалов ордена: встреча утреннего солнца, отражение первого луча в клинке, защитное стояние во время затмения… И в храме обители, который находился на вершине Светоносной горы, я никогда не была. Не видела горящего Небесного пламени, не присутствовала на создании артефактов. Отец не посвящал меня в детали, будто я была посторонней — крохотной частью его слишком великой жизни.

За спиной настойчиво кашлянули. Я вынырнула из раздумий, чтобы посмотреть на ворота родной школы…

Их было две: левая и правая. В левую — шумной толпой, улыбаясь и приветствуя друг друга шутливыми хлопками по плечам, входили юноши: взор горящий, чело бледное, благородство в каждом движении. В правую — смиренно опустив взор, поодиночке, но чаще парочками тихо и грациозно вплывали барышни. На лицах: целомудренность и добродетельность.

Мужскую и женскую части школы разделяла стена. Хлипкая, на мой взгляд, преграда между горячей юностью, но, кажется, там ещё защита наложена…

В школу идти не хотелось. Ноги к земле приросли. Не там ли корень моих проблем?

Первая любовь, похоже, отпадает. Вряд ли у меня был шанс повстречать кого-то, кроме родственников или слуг. Тогда кто же заставил меня шагнуть с обрыва? Неужели какая-нибудь стервь довела своей добродетельностью?

— Молодая госпожа, вы опоздаете, — донеслось тихое в спину.

Слуга прав. И я решительно двинулась к правым вратам.

Кивнула привратнику. Покопалась в памяти, что там с ученицами. В ответ обнаружилась неприязненная пустота, за которой ещё и испуг прятался.

Занятно.

А вокруг плавали нежнейшие цветки аристократических семей Фухуа, благостно улыбаясь и желая друг другу приятного утра мелодичными голосами. На мгновенье показалось, что я попала на представление, где заранее расписаны роли. А что делать, если моя мне не нравится?

Вошла в учебный павильон. Прошла к своему месту — последний ряд. Самое-то для той, кто хочет быть незаметной. Кивнула соседкам. Получила в ответ ноль внимания.

Села. Расправила широченную юбку. Сняла накидку. И голова заполнилась обеспокоенными мыслями: как я выгляжу? Не выбилась ли прядь? Что с завязками на груди? Не сместились ли в сторону?

Выдохнула, заставляя себя успокоиться. Да и ради кого здесь бант поправлять? Этих добродетельных, которые делают вид, что меня не замечают?

Первым занятием у нас была практика дара. Следовало создать охлаждающую вазу для ягод и фруктов. Удобно: и на стол поставить, и с собой на прогулку взять — еда не испортится. Весьма полезный навык, между прочим. Это же не только для вазы, но и для бутылки вина использовать можно…

Странная мысль для благородной дочери, но я решила не обращать на неё внимания, сосредоточившись на учёбе.

Наставник Жэнь начал с показа линий магии. Часть объяснений я пропустила, пытаясь эти самые плетения увидеть. Моргала. Щурилась. Напрягала взор. Пучила глаза. В какой-то момент поймала нужный отблеск в руках мастера. Обрадовалась. Постаралась запомнить нужное состояние, которое больше всего напоминало по ощущениям найденное у себя третье невидимое веко.

— Вот так, барышни, выплетаем, а чтобы не распустилось, в конце не забываем про закрепляющее плетение. Ну и стабилизирующее, чтобы продержалось нужное количество часов. Прошу всех постараться. Лучшую работу ждёт особый приз от нашего гостя.

По классу прокатился возбуждённый шёпот.

— Времени у вас один час. Приступайте. И… — наставник с жалостью посмотрел на меня, — барышня Чэнь, вы можете заняться чем-нибудь другим.

Я сглотнула, ощущая жёсткое разочарование…

— Благодарю, наставник, я всё же попробую, — проговорила. Мужчина взглянул на меня удивлённо, но разрешение дал.

Дальше мы погрузились в работу. Кажется, мои соседки даже не дышали, настолько в классе стояла полная тишина. Я отбросила мысли о них, сосредоточившись на работе.

Голубой отсвет затеплился у пальцев — тонкая паутина, дрожащая от дыхания. Стоило сосредоточиться, как линии проступили в пустоте, укладываясь в узор.

Цвет менялся от прозрачного до насыщенного, следуя за усилием. Я водила пальцами, собирая потоки. Волны плетения ложились легко — пока не начали срываться от усталости. Мысли помогали направлять магию, но без рук обойтись было невозможно — они задавали движение, которое затем я закрепляла, удерживая в сознании.

Я работала, забыв обо всём. Ваза росла на столе. Её стенки искрились узором инея, а форма напоминала сосуд из тончайшего хрусталя. Добавила ручки для удобства. Потом пришла идея: откидывающаяся крышка.

Чуть усилив поток магии, я добавила в узор лёд. На поверхности проступила голубая глазурь, блестящая и прозрачная, как утренний иней.

Я бы ещё что-нибудь улучшила — давно не получала такого удовольствия от работы — но силы кончились. Точнее, они кончились какое-то время назад, и вазу я доделывала на чистом упрямстве, дрожащими от перенапряжения руками.

— Барышня Чэнь, — шедший по рядам наставник потрясённо остановился около меня, — это… это… — он не сразу смог подобрать слова. — Это просто великолепно! Восхитительно!

На меня с недоумением обернулись сразу несколько дев.

— Если вы позволите?

Мой шедевр забрали и в ставшей недовольной тишине понесли к преподавательскому столу. Кажется, кто-то расстроился? Точно расстроился, ибо первое место присудили мне. Добродетельные барышни даже улыбнуться изволили и поздравили, а вот их взгляды заледенели.

А потом случилось оно…

— Барышни, сегодня в нашей школе особый гость: ван Чжао. Именно он вручит приз победительнице.

Градус в помещение скакнул от ледяного презрения до: сейчас убивать будем.

Мы чинно выдвинулись во двор под тень старой сливы. Я — в центре, словно мишень. Впрочем, мишень и есть. Кожа аж зачесалась от негодующих взглядов.

Торжественно-взволнованные наставники — гость, похоже, действительно был важным — выстроились на возвышении под крышей.

Память услужливо подсказала, что ван — это князь из родни императора.

Тело от осознания момента тут же отреагировало сухостью в горле и слабостью в коленях. Пришлось напомнить себе, что, валяясь в обмороке, я пропущу награждение.

Это было достойно свитка художника. Цветник, выстроившись в два ряда, синхронно склонился в поклоне — кроме меня, запоздавшей. Сквозь пастельные волны девичьих одежд, как тёмная лодка, двигался князь. Его чаньфу строгого кроя ниспадал тяжёлыми складками. Чёрные рукава струились за спиной, напоминая крылья. На ткани серебром извивались драконы — на плечах, манжетах, подоле. Образ завершал знак власти — и камни на поясе лишь подчёркивали её.

А меня… словно в грудь чем-то тяжёлым ударили. Дыхание перехватило. Лицо вспыхнуло. Кожу обожгло. Сердце пустилось вскачь. Ладони вспотели. В голове воцарился полный хаос. Совершеннейшее помутнение. Я даже имя собственное забыла. Вообще всё забыла, кроме него: демона души моей.

И, главное, непонятно с чего такой взрыв эмоций? Меня точно живьём в кипяток закинули. И в поклон я не опустилась — нырнула, спасаясь от разоблачения и пряча покрасневшее лицо. Стиснула края юбки, моля лишь об одном — чтобы сумасшествие закончилось. Неужели я ошиблась? И несчастная любовь всё же была? Лет на десять старше меня. От которой накрыло так, что стыдно признаться. Но как? Где? Почему?

— Мои искренние поздравления.

Этот голос… Пробрал меня ознобом. Я с трудом поняла, что от меня хотят. Впрочем, попроси он меня о чём угодно, я бы… Стоп. Не будем о непотребном.

Не выпрямляясь, взяла протянутый мне свиток и нефритовую медаль на шнурке с выгравированной луной на обороте.

Промямлила что-то невнятно-благодарственное — все силы ушли на борьбу с собой. Когда одна часть хочет броситься в объятия, а вторая — дать себе по лицу за подобное поведение, сложно быть разумной.

Надеюсь, мой ответ приняли за смущение добродетельной девы.

Мужчина досадливо, как мне показалось, хмыкнул и удалился к наставникам.

Я выдохнула. Чёрт. В воздухе всё ещё витал его запах, и меня опять повело в ту степь, где уста в уста, одно дыхание на двоих, и прочая… прочая…

— Прошу, ваше сиятельство, разрешите проводить вас к столу.

Ура! Его неотразимость решил удалиться. И дышать сразу стало легче.

Я столь увлеклась собой, что не сразу сообразила, что во дворе мы остались без присмотра.

— Гляньте на неё. Хоть бы улыбаться перестала…

Мне интересно, как яд сочетается с добродетельностью. Оказывается — прекрасно.

— Обманом награду получила и радуется.

Меня окружали, отсекая пути бегства. Только я и не собиралась бежать. Их злость помогла избавиться от любовного дурмана.

Приворожил меня этот князь, что ли? Пусть красавчик. Тонкие черты лица благородного в …дцатом поколении рода. Аура власти. Капризный изгиб тонких губ. Маняще-чёрные глаза.

Стоп. Снова не туда. Меня здесь бить собираются, а я, похоже, планирую умереть с его именем на устах. Размечталась.

Расправила плечи. Покрутила шеей, разминая. Ближайшая дева ко мне недоумённо попятилась. Не дали. Сзади подпирали, жаждавшие зрелища.

И кто у нас главный в этом зверинце, ой, простите, цветнике?

— Барышня Ли лучшая в этом году. Её главный наставник хвалил и в пример ставил. И оценки у неё выше твоих, — начал выступление цветник со вторых ролей.

Логика безупречна. Раз барышня Ли лучше всех работала весь год, значит, тот самый раз, когда кто-то её обошёл, не считается.

— И что? — спросила у говорившей. Та заморгала растерянно.

Никаких прямых вопросов! Это как плюнуть в лицо! — заорала память.

— Нечестно будет дать награду той, у кого нестабильный дар. Не по правилам это, — поддержала её соседка, решив, что я тупа и нуждаюсь в пояснениях.

Я надела награду на палец, покрутила. Девушки жадно проследили за полётом нефрита.

Смешные. Мне не жалко, но принципы…

— Так забери? — предложила, пожав плечами.

Глава 3

Влететь спиной в стену было неприятно. В груди что-то жалобно хрустнуло. Рёбра? Надеюсь, нет. Затылок от соприкосновения с камнем пронзила боль, во рту появился привкус крови.

Дуэль мы устроили в уголке за хозяйственной постройкой – подальше от суровых взглядов наставников.

И сейчас ко мне шла — «плывя над землей» — с усмешкой победительницы та самая отличница Ли. И что она так в эту награду вцепилась? Рядовое же упражнение. Но в глазах явственно читалась жажда обладания «прелестью».

Меня неприятно кольнула догадка о том, что виной всему князь. Из собственной груди донёсся сладостный вздох, пальцы стиснули нефрит, хранящий тепло его ладони. Ненавижу!

Но уступать не хотелось. И я приготовилась швырнуть «прелесть» на каменные плиты, чтобы потом туфлей по ней потоптаться. Не разобью, так вмятин наставлю.

— Что здесь происходит?! — грозный окрик наставника наполнил собой двор. Мужчина сам испугался своей грозности, торопливо оглянулся на покои, где потчевали гостя и уже тише прошипел: — Быстро ко мне! Обе!

Я отлипла от стены, отряхнулась, одернула юбку. Моя оппонентка приняла скучающий вид оскорблённой невинности, мол, не виновата — спровоцировали.

— Не ожидал, госпожа Ли, — досталось ей укоризненное, и девушка зарделась. Похоже, репутация здесь была гораздо важнее сломанных рёбер. Рёбра что… срастутся, а вот репутацию не восстановишь.

— Дайте мне сюда вашу награду, госпожа Чэнь. Я вам её со слугой домой отправлю.

А мужик верно ситуацию понял. Обломленный в своих порывах цветник горестно поджал губки, следя за тем, как вожделенная «прелесть» уплывает в руки наставника, но возражать никто не посмел. Дисциплина.

— Переписать двадцать листов труда «Благородное сердце, как нефрит». Каждой.

Горести на лицах цветника стало меньше, а злорадства больше. Ещё бы. Упрямицу тоже наказали, вот она справедливость!

Возмущаться я не стала. В конце концов практика в письме ещё никого не убивала, а владение «прелестями» очень даже да. Из благодарности к наставнику я бы и сто страниц осилила.

— И чтобы никакого шума, — предупредил сердито учитель, — иначе я доложу главе, что вы позорите честь школы.

Цветник зашуршал юбками, чинно расползаясь от здания. Я тоже отошла в тень, обдумывая то, что произошло. Было от чего впасть в уныние. С вазой для ягод я справилась, а вот простенький щит от воздушной волны поставить не смогла. Даже среагировать не сумела. О чём это говорит? Что я неуч. И с отличницей мне не справиться. Меня и троечница завалит. А уж если нападут толпой…

Самое неприятное, что в покое меня не оставят. После сегодняшней унизительной «пощёчины» так точно.

Но пока во дворе школы властвовал порядок. Аккуратно подстриженные кусты, ровные каменные плиты, тень от старой сливы, а над всем этим благолепием — тишина, нарушаемая лишь тихим перешёптыванием девиц.

— А ты молодец.

Я удивлённо обернулась. Вскинула брови на приветливую улыбку. Надо же… Типично идеальная барышня: изящество от кончика туфель до заколки в волосах, только вот глаза с задорной хитринкой…

Память несколько ошарашенно — видать, впервые меня здесь кто-то хвалил — выдала: Лян Мэйлин.

— Барышня Лян, — склонила голову — тело отреагировало само без какой-либо команды.

— Ой, зачем так официально, — замахали на меня руками, заулыбавшись.

Надо же… сколько жизнерадостности.

— По правде сказать, — Мэйлин слегка наклонилась, будто доверяя тайну, — сердце моё даже обрадовалось, когда эта надменная Ли наконец оступилась. Всегда ходит с высоко поднятым подбородком, будто одна только и достойна похвалы. А сегодня стало ясно — в Поднебесной есть и те, кто блистает ярче. Даже его сиятельство удостоил тебя взглядом… говорят, он ещё не связан узами брака.

Ого! Меня навестила школьная оппозиция. Занятно. Только она на моей стороне, пока ей выгодно… Жаль. Я бы не отказалась от союзницы. Настоящей, а не временной.

А с его сиятельством всё понятно. Жених. Перспектива. Столица и императорский двор. Вот дамы и сшибли копья.

— Благодарю, Мэйлин, — я изобразила смущение, — сама не знаю, как так получилось… Мне просто повезло сегодня.

Ну да… Поддержим легенду нестабильного дара, иначе меня размажут, если стану претендовать на нечто большее, чем статус малохольной неудачницы.

В глазах Мэйлин мелькнула понимающая жалость.

— Зимой моя семья собирается в столицу, — голос задрожал от сдерживаемой гордости. — Отец надеется получить приглашение ко двору на праздник Весны. Я смогу ступить в императорский дворец… узреть самого Сына Неба…

Девушка восхищённо выдохнула, взгляд скользнул туда, где изволил пребывать гость школы.

Логическая цепочка сложилась сама собой: столица, приглашение во дворец, знакомство с князем… Кто-то сейчас себе свадебное платье представлял.

— Рада за тебя! — я соорудила улыбку, искренне надеясь, что на этом всё. Сложно выносить всеобщее помешательство, особенно когда подозреваешь собственное в нём участие.

Мне подарили милостивый кивок и удалились с пожеланием хорошего дня.

Я выдохнула. Но чувство подозрительности не отпускало. Пошевелила лопатками — спина отозвалась лёгкой болью, однако в целом было терпимо, а жаловаться, как я поняла, здесь было не принято.

И тут ветер донёс странный запах, я бы сказала — гадостный, точно где-то что-то сдохло. Причём очень близко от меня. Я сглотнула подкатившую к горлу тошноту. Отвратительно! И подозрения переросли в уверенность.

Шагнула к группке из трёх учениц, от меня шарахнулись, точно от прокажённой. Одна потянулась к своим волосам. Всё ясно. Тряхнула головой, ощущая, как на волосах что-то прилипло. Ещё и шевелится! Мама! Вот она — «доброта» оппозиции, а заодно убирание конкурентки с поля битвы за князя. Интересно, его сиятельство в курсе, сколько дам за него готовы друг друга поубивать?

Не знаю, что я сделала. Кажется, что-то вихревое. Всё было быстро и фактически на подсознании, потому как страх… он просто взял дело в свои руки.

Вокруг меня закрутилась пыль. Больно дёрнула за волосы — клок точно был выдран. А потом это вот… с моими волосами… было отправлено в ближайшем направлении — за забор.

Я застыла, приходя в себя и промаргиваясь от попавшей в глаза пыли. Нет, я сегодня точно в ударе. И главное — жутко любопытно, что такого сотворила.

Из-за забора донёсся возмущённый вопль. Дружный такой. Словно там разом кому-то ноги оттоптали. А потом…

Шлёп. Шлёп.

Тёмно-бурые комки упали на плиты двора.

Я благоразумно попятилась под крышу, но кто-то не успел и открыл было рот завизжать, однако на попавшую под обстрел девицу предупреждающе зашипели — вопли на сегодня было под запретом.

Над двориком дружно распахнулись зонты — прозрачные такие, где-то с кружевным узором. Они парили над головами у невозмутимо продолжавших прогулку девиц — не первый раз тут явно подобное происходит.

Шмяк. Плюх. Шмяк.

Вонючие бомбочки прилипали к дрожащей под ударами поверхности зонтов. От удушливого смрада слезились глаза, и барышни обзавелись платочками, изящно прижав их к губам. А в небо ответной волной уходил рой наших, с женской половины, вонючек. Ровненьких таких. Гладеньких. И, надеюсь, не менее зловонных.

Интенсивность переброски возрастала.

Боевое действо координировалось слаженно, без единого звука, жестами. И я с завистью поняла, что хочу так же: уметь создавать прозрачный зонт над головой и вонючку. Желаю не стоять столбом, а принимать участие…

Нет, решено. Учиться и ещё раз учиться. Плевать на цветник, на их уважение, но мне нужна цель и занятие, чтобы не оставалось времени на дурь.

Зловоние, наверное, доползло до покоев учителей, потому как оттуда… нет, не появился — вылетел разъярённым журавлём старший наставник. Взмыл над забором, чтобы было видно обеим сторонам. Завис. Потом дёрнулся, уклоняясь от пущенного каким-то тугодумом снаряда.

— Прекратить! — гаркнул так, что меня аж подбросило, а по стене трещины побежали.

Взмах рукава — в лицо ударил порыв горячего воздуха. Вонючки полыхнули, взметнулись вверх комочками пепла и были унесены прочь.

Я осторожно отняла платок ото рта. Воздух стремительно очищался.

— Кто? — рыкнул старший наставник.

Ему ответом была напряжённая тишина. Я покосилась на опустившую голову Мэйлин, которая тщательно разглядывала плиту под ногами. Можно было, конечно, признаться, но виноваты обе, а мне хватит и двадцати страниц на сегодня. Больше, боюсь, не осилю.

— Завтра, — голос наставника приобрёл пугающе зловещие нотки, — вы все отправляетесь на уборку храма!

И, так как никто не обрадовался, я поняла, что это и есть наказание.

— Вкусно, — Вэй потянулся к вишне, взял пару ягод, закинул в рот. Блаженно зажмурился. — Люблю, когда они холодные.

Князь покосился на стоящую на столике охлаждающую вазу, полную спелых вишен. Всучили-таки, хоть он и отказывался.

Повозка неспешно катила по улицам, и скоро очередной город с очередной проверкой окажется позади. Можно вытянуть ноги, расслабиться, избавиться от въевшейся в кожу маски инспектора императора.

И главное, было бы за что «награждать» его дурацкой поездкой… Подумаешь, не внял совету вдовствующей императрицы и не принял какое по счёту предложение породниться с влиятельной семьей. Не та причина, чтобы заставлять его колесить по стране, наводя страх на подданных. Те не знали, что и думать о свалившемся им на головы «тёмном» князе. Наверняка, дружно вспомнили, как он лично мятеж подавлял, да мятежников допрашивал.

И уж совсем глупо было надеяться, чтобы кто-то из встреченных им девиц внезапно похитил его сердце.

Князь с завистью посмотрел на безмятежного стража, губы которого окрасились в вишнёвый сок. Вот кому легко… Стой, молчи и следи за всем.

— Что скажешь? — на губах Вэй появилась тень улыбки, слишком хитрая, чтобы не насторожиться.

— О чем ты? — нахмурился он. Наедине они отбрасывали условности, превращаясь в двух старых друзей.

— О той, кого ты удостоил награды, — лениво протянул Вэй. — Глядела на тебя, будто весенняя ива на тёплый ветер… дышала так, что и мне неловко стало.

— Ты всё видишь сквозь шёлковый туман, — Тяньцзи поморщился с притворным неодобрением. — Девица как девица. Нос, глаза, рот — всё, как у людей. Рядом и покрасивее стояли.

Он чуть откинулся на спинку сиденья и добавил с лёгкой насмешкой:

— Если бы я отзывался на каждую… слишком порывисто дышащую… давно бы уже обзавёлся двумя женами. Забудь, — посоветовал он, устремив скучающий взгляд в окно, где ветер шевелил занавеси.

Остаток дня мы разбирали скучнейшие философские тексты. На втором часу одинаково занудного и высокоморального звучания глаза закрывались сами собой, а лицо сводило от попыток удержать зевоту. Некоторые девицы ухитрялись спать с открытыми глазами — полезнейший навык.

Следующим по расписанию шли танцы. Я было обрадовалась, но быстро поняла, что отдохнуть не удастся. Наставница — ей бы в армию, полком командовать — требовала от нас три вещи: синхронности, плавности и изящества. Каждое движение разбиралось по миллиметрам, а потому большую часть времени мы проводили, застыв в разных позах, а ходящая по рядам наставница поправляла нас стиком, похожим на палку.

«Локти ровнее. Подбородок выше. Плечи развернуты. Осанка, барышни. Не забываем. Теперь вместе по команде сначала весь танец».

Через час я чувствовала себя, словно пробежала десять ли.

После обеда, который я провела в гордом одиночестве, поедая холодный рис, слегка приправленный скудными овощами, нас посадили вышивать. Расположились мы в павильоне с видом на пруд. Порядка тридцати девиц, сосредоточенных на стежках, которые они выкладывали узором на шёлк.

Стояла глубокая тишина, разбавленная жужжанием мух, да трепетом занавесок, качаемых ветром. С пруда тянуло прохладой, разбавляя полуденный зной.

Вышивание мне неожиданно понравилось. Можно сидеть, позволив рукам работать, в голове прогоняя занятие по магии. Я пыталась вспомнить всё, что знаю: об уровнях энергии, медитациях, об использовании дара. Выходило до обидного скудно. Ещё и нестабильность не давала покоя. Была надежда, что она исчезла после попытки самоубийства, но что-то подсказывало — не всё так просто.

— Барышня Чэнь, — донеслось укоризненное. Я отстранилась, оценивая творение. Ну да… на цветок лотоса слабо похоже. И моя работа удостоилась сдержанных смешков барышень и разочарованных вздохов наставницы.

После окончания занятий все дружно потянулись на выход кроме меня и Ли Минъюй. Я попросила служку передать ожидавшим меня слугам, чтобы не ждали — у меня отработка наказания, так что неизвестно, когда буду. И пусть не беспокоились бы — доберусь сама.

Библиотека, над которой висело вдохновляющее «Врата мудрости открыты всем, кто ищет», встретила нас тем особым запахом бумаги и книжной пыли, которая бывает лишь в подобных местах. Солнце, проникая сквозь окна, подсвечивало ряды со свитками и рукописями. На стенах висели изречения вечной мудрости, по сравнению с которыми моя собственная казалась ничтожно малой. Даже отличница Ли выглядела смущённо-растерянной.

Наказание для нас уже подготовили. На двух столах лежали листы. Перед ними рукопись. Рядом — кисточка и лоток с тушью.

Что же… Приступим.

Первый лист я испортила напрочь. Рука вроде знала, как писать. Мозг тоже понимал, что писать мы должны «Благородная госпожа должна олицетворять собой простоту величия», но вот с исполнением не задалось. Мелкие детали не хотели прорисовываться с требуемым масштабом. И я с тоской поняла, что застряла здесь надолго, а ведь хотела воспользоваться случаем и заглянуть кое-куда перед возвращением домой. Тем более, что отец отбыл с утра по делам ордена и собирался вернуться поздно ночью, как мне доложила служанка.

И что теперь? Такой отличный план испорчен собственной криворукостью?

Я отложила кисть. Явно же не справляюсь. Тут тренироваться… пару недель регулярно перед сном. Нужно будет заняться, кстати. А то ведь странно будет выглядеть барышня, разучившаяся писать.

Вздохнула, думая о том, как бы облегчить себе этот неблагодарный труд. С завистью покосилась на соседку, кисть которой уверенно порхала над бумагой.

Взяла чистый лист, однако писать не стала. Приложила к странице книги. Если подумать, главное ведь в магии — визуализация. Чёткое представление задачи, процесса. Мне нужен отпечаток страницы. В голове что-то такое бродило… вдохновляющее. Я слегка нагрела лист бумаги. Пальцы закололо. Буквы на странице дрогнули и потекли вверх, как мошкара на свет. Потом представила, как они крошечными чёрными точками проникают в лист, закрепляются там.

Подняла бумагу с проявившимися на ней иероглифами. С испугом посмотрела на рукопись… Нет, текст остался, но побледнел примерно наполовину и был ещё читаем.

Фу-у-х, работает. Так-то жульничество чистой воды, но мне очень нужно было быстро покинуть школу.

Двадцать листов я осилила, выложившись прилично. Неприятно это, когда магия тянет из тебя силы. Словно стареешь по своей воле. Закончив, я посидела, пережидая тошноту и головокружение. Ещё бы поесть нормально… Желудок аж свело от голода.

Я сложила листы ровной стопкой. Книгу убрала на полку, к таким же копиям, чтобы не заметили сразу.

Моя соседка удивлённо округлила глаза, когда я поднялась из-за стола.

Не выдержала и спросила:

— Ты уже закончила?

Я кивнула, прижав ладошку ко рту — спать захотелось жутко, ещё и морозить начало. Зря я, наверное, так выложилась…

— Господин наставник.

Дежурный по библиотеке заглянул внутрь, внимательно просмотрел мои листы. Довольно прищурился:

— У вас, барышня Чэнь, прекрасный почерк, а вот с нажимом надо поработать. Слабовато чернила кладёте.

Это копия у меня слабовата, а не почерк, но наставнику об этом знать не стоило.

— Можете идти, — отпустили меня домой.

Из школы я выходила, словно лазутчик. Выглянула из-за ворот. Проверила правую часть, левую — пусто. От удачи у меня прибавилось сил, и я заспешила вниз по улице туда, где заборы были низкими, домики скромными, а улицы узкими.

В моей памяти было одно светлое пятно — няня Линь Яньсяо. Все мои детские годы после смерти мамы были окружены заботой и теплом этого человека. Она во многом заменила мне мать, и я сильно горевала, когда отец посчитал меня достаточно взрослой, чтобы отослать няню из усадьбы.

Пару раз в год мне позволялось преподнести няне подарки на Новый год и на день рождения, например корзинку персиков, которые она любила.

Сегодня я сбегала к ней без подарка.

Вот и нужный домик. Узкая калитка, выкрашенная в зелёный цвет. Крошечный дворик, в углу которого росло несколько деревьев. Их ветви перегибались над крышей, создавая тень, которая спасала от летнего зноя. У двери стояла старенькая деревянная лавка, а возле печи — круглые каменные плиты для замеса теста. На веранде дремала пара заношенных тканевых туфель. К моему облегчению, старушка была дома.

— Линь Юэ!

Меня обняли. Растроганно промокнули краешком рукава глаза.

— Выросла-то как! С каждым годом хорошеешь. Такая красавица стала — парням, наверное, больно смотреть!

Любовь в глазах смотрящего делает нас лучше. И я грелась в её лучах, чувствуя, как оттаивает сердце, как на душе становится тепло. И воздух здесь пах по-особенному — сушёными травами. И дышалось легко, свободно. И колючки, что переполняли меня после дня с соученицами, втягивались обратно.

— После школы? Голодная?

Я могла только кивать. Глаза уже щипало от слёз. Я бы сюда жить переехала.

Бульон с тофу, рис, овощи, поставленные передо мной, были в разы вкуснее домашних, а ещё они были горячими и свежими. Здесь я точно была любимой гостьей.

В усадьбе же — последней в очереди по обслуживанию. Кем-то незначительным, безмолвным и безответным.

— Ешь-ешь, редьки возьми. Соседка угостила, — и мне заботливо положили добавки.

— Бабушка, а ты? — обеспокоилась я.

— Не переживай, — отмахнулась няня, — приготовлю ещё. чем мне теперь заниматься?

Чем? Я обвела взглядом двор. Мы обедали на деревянном щите, расположившись на циновках. Взгляд цеплялся за развешанные под крышей пучки трав, явно в горах собранные. Кто-то точно не сидел без дела.

— Лучше расскажи, как у тебя дела, — улыбнулась она мне, и морщинистое лицо наполнилось светом.

Я не хотела её расстраивать, нагружать своими проблемами, но проклятый болтливый язык!

— Значит, так и не перестал тебя запирать? — рассерженно пробурчала няня, крутя в пальцах палочки, словно примериваясь, как ловчее их моему отцу в глаз воткнуть. — Что и говорить — не своё дитя никогда не будет любимым.

Я так и замерла с палочками во рту.

— Что? — выдохнула потрясённо. Закашлялась.

— Ох, матушки мои, — затрясла няня головой, — я ж тебе говорила уже. Или забыла?

Вот же… память моя, дырявая. Причём в прямом смысле этого слова.

— Прости, — откашлялась, — до сих пор не могу привыкнуть.

Мне достался подозрительный взгляд, но любимой воспитаннице готовы были простить не только забывчивость.

— Ну да… Никто и не скрывал этого, просто со временем подзабылось. Мама твоя с тобой на руках здесь появилась. Вдовой назвалась. А господин Чэнь свою фамилию дал, в книгу рода записал. Он, конечно, строгий и будь ты мальчиком, я бы только радовалась такому отцу, но девочке всегда нужно больше любви. Иначе, какой матерью она станет потом? — и в голосе няни прибавилось осуждения.

О материнстве я и не думала, зато с души прямо камень свалился. Не родной. Можно не мучиться больше вопросами о причинах его отношения: я ли такая плохая или…

— А кто, — сглотнула комок, вставший в горле, — мой настоящий отец?

— Кто же знает, дитя, — всплеснула руками няня, — твоя мать всегда была скрытной и не говорила о прошлом. Разве что господин Чэнь знает.

Ну да… Я поёжилась, вспомнив взгляд отца. Если знает, вряд ли поделится. Такие костьми лягут, но из-под контроля не выпустят. Я как любимая муха в его паутине.

— Бабушка, а нет у вас кого-нибудь на примете, кто бы взялся меня магии учить? — решилась озвучить то, зачем пришла. Обдуманный ночью план следовало начинать воплощать. — Я и платить смогу, — и достала из кармана ту самую шпильку — последний подарок отца.

— Зачем тебе, милая? — изумилась няня.

— Надо, — упрямо поджала губы. Опустила голову и призналась: — В школе смеются надо мной. Считают глупой и неумелой. А я знаю, что не такая… Хочу у другого учителя попробовать чему-то научиться…

Который попроще. Без экивоков. Без этого «барышня Чэнь вам и пытаться не стоит». Без жалости и скидок на благородность.

Няня задумалась. Я ждала с замиранием сердца.

— Есть тут один, — выдала она, наконец. — Многие считают его просто вздорным стариком, но я сама видела, как благородные господа к нему советоваться приходят. Да и дрова он рубит… Без меча руками. Случайно увидела, — смутилась она вдруг.

— Отведёшь? — загорелась я.

— Время не такое уж и позднее, — оценила ситуацию няня. — Дома скажешь, что я приболела и ты зашла меня проведать. Идём, — она потянулась за накидкой.

И я с надеждой отправилась за ней следом.

Глава 4

Идти было недалеко. Дом моего будущего учителя мало отличался от домика няни, разве что вышитых ковриков не наблюдалось, как и пучков трав. Было заметно, что мужчина здесь живёт один.

Пока старики мило приветствовали друг друга, я успела осмотреться и разглядеть того, кто должен превратить меня в сильного мага. Ладно… Просто в ученицу, которая может дать сдачу таким же барышням, как она.

Мой будущий учитель одет был просто: серая рубашка и широкие штаны. Длинные белые волосы небрежно схвачены кожаным шнурком. Седая борода ручьём стекает по груди. А вот глаза из-под кустистых бровей смотрели остро, с хитринкой. Да и двигался старик слишком плавно для того, кто всю жизнь прожил в деревне… И глядя на его широкие ладони, в них невольно представлялся меч…

— Познакомься, Линь Юэ, это мастер Гу Цяньлин.

Мы церемонно раскланялись, а моё тело сковала робость. Голова застыла в излюбленной гусиной позе. Сердце испуганно застучало в ушах.

Пока я боролась с собой, повисла неловкая пауза.

— Кхм, вы ведь не просто так пришли навестить одинокого старика? Такой красивой молодой госпоже я вряд ли смогу приглянуться… — мастер Гу коротко хохотнул, и няня возмущённо засопела, недовольная грязной шуткой.

Пробурчала:

— Старый развратник.

И уже явно пожалела о том, что привела меня сюда. А мне дышать от его грубой шутки легче стало.

— Мастер Гу, вы правы. Мне нужна ваша помощь. В школе нас сами знаете, как учат: вазы охлаждающие делать, танцевать, да вышивать узоры на шёлке. Остальным девушкам семьи помогают — родовые секреты передают, а мой отец… даже слушать не хочет о том, чтобы меня магии учить. Прошу, помогите! Возьмите меня в ученики! — пылко закончила, прижимая ладони к груди и смотря на старика умоляющим взором.

— Вот как? — озадачился тот. Потер макушку. Растерянно оглянулся на няню.

— Ну что вылупился? — проворчала та. — Видишь — помощь нужна. Совсем её бедную загнобили. И в школе, и дома покоя нет. А так, хоть в школе постоять за себя сможет.

— Н-да, — озадаченно протянул старик, — многие ко мне приходят: и талантливые, и дурни попадаются, но вот барышни… Первый раз такое.

Какое-то время он изучал воздух у меня за спиной.

— Ох, грехи мои тяжкие, — простонал он. — Видать, в прошлой жизни чем-то провинился. Ладно. Возьму, но с условием. Принеси мне воды из источника. Дом обойдёшь, там задняя калитка. Выйдешь, спустишься вниз по тропинке. Она тебя к источнику и приведёт. Держи, — он поднял с крыльца керамический кувшин, вручил мне. — Но смотри — хотя бы половину принеси.

Задание показалось мне проще простого, и я понеслась с кувшином в лес.

Тот встретил меня весёлым щебетанием птиц, прохладой, выдуваемой ветром из-за деревьев и запахом листвы. Сразу вспомнился вчерашний вечер, поляна. Подумалось, что сегодня, как вернусь домой и останусь одна, воспользуюсь второй лентой памяти. А то непонятно, сколько сюрпризов ещё в прошлом скрывается.

Тропинка вилась меж круглых стеблей бамбука, щетинилась камнями, покрывалась рыжими иголками, и вокруг вставали сосны, окутанные пряным ароматом смолы.

Идти было недалеко — полчаса от силы. Да и источник… Узкий ручей выбивался из-под камня, а сверху навис, широко раскинувшись толстыми ветвями с резными листьями гигантский платан.

Я несколько разочаровано остановилась рядом. И в чём испытание? В том, что избалованная барышня не сможет сама принести воды? Глупость. Тогда в чём?

Шагнула к ручью, а в следующий миг понеслась лицом к земле. Еле успела руки выставить. Правое запястье жалобно хрустнуло.

Какого?

Села. Отряхнула подол юбки. Покрутила ладонью. Ощупала кувшин — цел. Огляделась вокруг. Одна из веток платана подозрительно хихикнула. Изрешечённая провалами память соизволила разродиться сведениями о духах, охранявших ценные источники. Мол, и капли у них не допросишься. А ещё эти самые духи обожали издеваться над простыми смертными. От скуки и укрепившейся годами вредности.

Духов этих было великое множество от муцзин — духа дерева до яогуай — демонов, известных своей пакостной натурой.

Зря я беспокоилась, что испытания не будет. Теперь хоть полной ложкой черпай.

Вставать не стала — опять же уронят. Поползла.

Ветка затряслась от хохота, но пока она ржала, я успела достигнуть воды, набрать и…

Меня отшвырнуло от ручья с такой силой, что я пролетела всю полянку, впечатавшись в соседнее древо. По нему же на землю и сползла. Рядом с печальным «дзынь» разлетелся на осколки кувшин, оросив ствол моего соседа драгоценной водой.

Всё. Печатных слов не осталось.

Встала с желанием набить морду. Именно ту… Нагло ржущую и развлекающуюся за мой счёт. Подняла осколок с земли. Подумала, добавила второй. Такое себе, конечно, оружие…

— А давай! — ласково пропели мне. И вниз, метров с пяти — не разбился жаль мерзавец! — каплей стекло это.

Возвысился надо мной. Насмешливо оглядел.

Метра два ростом. В темно-красных одеждах, безупречно облегавших гибкую фигуру. С идеальным лицом — слишком правильным для человека. И с силой, которая давила так, что захотелось на колени встать, но я устояла.

Дух с завидным изяществом откинул за спину прядь чёрных, струящихся волос. Небрежно распахнутый ворот одежд продемонстрировал золотистую, цвета янтаря кожу. А глаза… я, сглотнув, с усилием отвела взгляд. Человеческого в них не было. Было завораживающее золото радужек, которое менялось на багрянец и снова перетекало в золото.

Иронично изогнутые губы искривила понимающая усмешка.

— Нецелованная и не знавшая плотской близости дева.

Голос был текуч как мёд. Бархатился, обволакивая. Даже птицы, устыдившись, притихли.

Взметнулся алой волной рукав. Длинный коготь подцепил мой подбородок, разворачивая голову и заставляя утопиться в потемневшей желтизне его глаз.

Я задержала дыхание, борясь с наваждением.

— И против кого ты собралась бороться? — произнёс он таким тоном, словно я уже обнажённая и готовая на постели лежала.

Стыд опалил щёки. Я себя рядом с ним на самом деле обнажённой чувствовала. Он не касался меня, но взглядом смотрел так, что я жар этого взгляда каждым кусочком кожи ощущала.

— Такая миленькая и такая глупенькая!

Меня похвалили, унизив ещё больше. Я боролась с наваждением, понимая, что с каждым вздохом перестаю ненавидеть духа. Что лицо опаляет уже не жар гнева, а нечто иное… То самое… Основанное на плотских желаниях. И я буду последней тупой гусыней, если поддамся!

Сжала ладонь, чувствуя, как кожу врезает острый край керамики.

И дух вдруг отшатнулся. Потом принюхался. А потом, к моему ужасу, облизнулся.

Постель в моём воображении сменилась обеденным столом, а я на нём главным блюдом.

Я отпрянула, окончательно отрезвев от наведённого очарования.

Дух ещё и оскалился, а любить кого-то с такими острыми зубами…

И я отступила ещё дальше.

— М-м-милая, — пропел он, пребывая в гастрономическом предвкушении, — какой сюрприз!

Где? Я? Не согласна!

— Какая же ты замечательная… — ко мне сделали маленький шаг.

— Ядовитая я, — прохрипела — горло стянуло от ужаса. — Дико ядовитая.

— Ай-я-яй! Кто-то пытается меня обмануть. — мне лукаво погрозили пальцем с во-о-от таким когтем. Если им поддеть и рвануть, можно человека вспороть, как свинку.

Ой, ни разу не совестно.

— А мы желаем попробовать…

Я отчаянно замотала головой и как-то пропустила тот момент, когда он оказался рядом. Движение было столь быстрым — лишь рукава хлопнули. И вот дух уже заглядывает просительно в мои стекленеющие от ужаса глаза.

— Одну капельку!

Что?

— Ты уже пять на траву уронила! А могла бы мне отдать!

А?

— К-к-ровь? — выдавила я из себя, не ощущая ни тела, ни сердца.

— Кровь! — с едва сдерживаемой дрожью — словно одержимый — выдохнул дух. — Ты мне кувшин, и я тебе кувшин. Обмен? — и улыбнулся так, что я клыки у себя на коже явственно представила.

— С ума сошёл? — брякнула, обезумев от страха.

Дух остановил пританцовывание. Соорудил скорбное, полное укоризны лицо, словно я обездоленного обокрала.

— Полкувшина? — брезгливо выдал он, явно страдая от необходимости вести торг.

Нет, действительно, какой может быть торг, когда речь идёт о крови?!

Я помотала головой — чисто из упрямства, не понимая, зачем ему моя кровь. Дух расстроено пожевал идеально очерченную губу.

— Четверть? — поинтересовался с надеждой.

— Десять капель в обмен на кувшин с водой! — отрезала, выдыхая.

Золото в глазах погасло. Он заморгал обиженно так…

Потом тяжело вздохнул и согласился:

— Десять капель и кувшин твой.

— Учитель, вы уверены — это хорошая идея отправлять молодую госпожу к источнику? — обеспокоенным голосом тихо вопросили из кроны сливы.

— Уверен ли я? — сварливо отозвался мужчина, останавливаясь в тени дерева. — Как в самом себе. Если мой драгоценный друг попробует что-нибудь устроить, защита позаботится о безопасности гостьи.

Одна часть раскидистой сливы нависала над забором, вторая заходила на крышу, что было крайне удобно тем, кто предпочитал тайные визиты. Столь прекрасно расположенное древо и было одной из причин покупки домика мастером. Хотя соседи были уверены в том, что его прельстила возможностью любоваться раз в год двором, усыпанным розовыми лепестками.

— Но вы же знаете, какой он… — донеслось сверху неодобрительное хмыканье. — Ему ничего не стоит задурить голову, а потом сказать, что сама согласилась… Не дай предки, опозорит ещё…

Мастер недовольно цокнул, покосился на пристройку, куда скрылась соседка заварить чай. Не вовремя, конечно, принесло гостей, но ученик вроде как собирался задержаться в Фухуа. Ещё успеют побеседовать о деле.

— Я его лет двадцать назад усмирил, — понизил он голос. — А от болтовни в наше время даже девицы не краснеют. Веришь ли — тропу скрыть пришлось, а то повадились похабства Цзинь Ло слушать… Бесстыдницы! — и он поморщился, вспомнив, что духу было без разницы, кого соблазнять — его привлекал сам процесс, а не результат. Даже на монахов покушался, отчего Цяньлин подумывал открутить духу и язык. Но вспомнив, сколько усилий было потрачено на его пленение, а сколько на воспитание — каждый раз передумывал. Однако добродетель просачивалась сквозь духа, как вода сквозь песок, не оставляя следов. И если бы не сила и удавшаяся привязка к источнику, мастер давно бы уже отправил духа в Нижний мир. Впрочем, тот умел и прилично себя вести, просто не считал нужным прятать пакостный характер.

И что девицы в нём находили? У него же за сладкими речами одна скабрезность и едкость.

— Учитель, вы тоже заметили тьму на девушке? Странно это, — прошелестело из ветвей. — Не пойму только личное или наведённое.

— Потому к источнику и отправил, — подтвердил подозрения ученика Цяньлин. — Мой драгоценный друг, конечно, тот ещё поганец, но тьму не любит, больше лаской берёт, да красивыми речами… Если молодая госпожа связана с тьмой, воды она не получит. А так… помурыжит, поиздевается, да загадками всё и ограничится. Не дура — ответит. Но полный кувшин точно не получит. Не было ещё такого мудреца, который смог бы ответить на все загадки Цзинь Ло.

— Но если она не связана с тьмой, где могла её подцепить? — заинтересовалась слива.

— Барышни любят гадать: на себя, на любимого. А у ведьмы и не такое подхватишь, — пожал плечами старик, огладил бороду. — Посоветую до храма прогуляться, там всё снимет.

— Клочки плотные, — возразили сверху, — есть старые и свежие совсем. Не похоже на простое гадание.

— Да? — нахмурился мастер. Столь пристально он в девицу не вглядывался, больше думая о том, как избавиться от нежданной ученицы. Ещё не хватало — барышню тайному искусству учить! Будь из простых, может, и согласился бы развлечения ради, но Цяньлин знал отца Линь Юэ и был уверен — тот не обрадуется такому желанию дочери. Барышню точно к замужеству готовили. А зачем ей знать, как можно быстро убить собственного мужа?

— Я тут подумал, вдруг это связано с моим делом, — задумчиво известила мастера слива. — Прослежу за ней, если не возражаете. Погуляю вокруг. Присмотрюсь.

— Присмотрись, — согласился мастер, — только будь осторожен. Рассветные стражи не любят чужаков, а с тех пор, как слава ордена вошла в закат, они стали ещё более скрытными.

— Рассветные стражи? — присвистнули сверху.

— Её отец — глава ордена, — сухо пояснил мастер. — Так что сделай милость, не тревожь меня ночью, если тебе намнут бока за соглядатайство.

— Не намнут, — бравурно пообещала слива, — я здесь официально, у меня даже бирка есть.

— Ну-ну, — кивнул мастер и с широкой улыбкой повернулся к вышедшей из пристройки тётушки: — Неужели мне предстоит отведать приготовленный вашими золотыми руками чай?

Я шла по тропинке, бережно прижимая к груди полный кувшин воды и предвкушая лицо старика, когда он его увидит. Пусть кувшин не выглядел так хорошо, как раньше, но собран из кусочков был качественно — воду не пропускал, а появившаяся трещеватость добавляла ему старины.

Немного смущало прощание с духом. Тот словно с ума сошёл после десяти, пойманных на высунутый язык, капель крови. Взвился в воздух. Чёрным сгустком пронёсся меж ветвей, вопя что-то непотребно-истеричное.

Я с трудом разобрала пару фраз: «Я свободен!!! Небо! Я свободен!!! Прощай, гнусный старик и твои занудные проповеди!».

После меня самым нескромным образом расцеловали в обе щёки, назвали любимой сестрёнкой, которой обязаны до конца моей короткой — ха-ха — жизни. Всучили собранный в воздухе кувшин, толкнули к воде, проследили, чтобы я набрала полный, и посоветовали не упасть. Ну и, напоследок, крикнули в спину, что сон в моём случае может убивать.

Хлопок длинных рукавов — и на поляне остались лишь я и кувшин. Надеюсь, у мастера есть ещё один дух в запасе, потому как этот, кажется, самовольно оставил свой пост.

Прервав мирное чаепитие и мельком отметив, как мило воркуют няня со стариком, я победно водрузила кувшин на стол.

Няня заглянула в него, восхищённо округлила глаза, заулыбалась одобрительно, с гордостью смотря на соседа, мол, смотри, какая талантливая воспитанница.

А вот мой будущий учитель побледнел. Брови — кустистые такие, густые — поползли к макушке. На лице мелькнуло странное выражение, он глянул на кувшин, потом прислушался к чему-то, побледнел ещё больше, вскочил и умчался столь резво — совсем не для своего почтенного возраста, только борода мелькнула в воздухе.

Мы с няней озадаченно переглянулись.

— Мастер, — почтительно проговорила та, разводя руками. Налила мне чай, я выпила залпом, протянула пиалу за добавкой — после напряжённых переговоров с духом в горле пересохло.

Старик вернулся подозрительно быстро — неужели бегом туда и обратно? А ещё он вернулся жутко злым. Борода встопорщилась, в глазах молнии, лицо разъярённое.

— Ты! — палец воткнулся в воздух, указывая на меня.

— Вон! — и воздушная волна обрушилась на стол, добивая многострадальный кувшин.

Я вскочила, отряхивая юбку от капель воды. Кажется, мои подозрения были не напрасны… Я действительно освободила привязанного к источнику духа.

С обиженным лицом неспешно поднялась из-за стола няня.

— Мас… — начала она было, но была перебита гневным:

— Вон!

На этот раз няня разозлилась по-настоящему. Уперла руки в боки, явно намереваясь оттаскать наглого мага за бородёнку, но я испугалась последствий.

— Идём, — потянула няню за руку.

Зря я того духа отпустила… Хотя нет, не зря. Я даже рада, что он на свободе. А вот шанс с учителем, похоже, упущен.

— С чего это? — уперлась няня, буравя соседа возмущённым взглядом.

— Идём, — проявила я настойчивость, буквально выволакивая старушку на улицу и даже нашла в себе силы извиниться напоследок: — Прошу прощения за потраченное на нас время.

На улице выдохнула, переживая больше о том, что няня испортит из-за меня отношения с соседом, чем о себе. Не вышло с учительством… ну что же. Старик и не обязан быть милым и всепрощающим. Слива мне вслед сочувственно вздохнула…

— Нет, ну какой… пес шелудивый. Понос сушёный. Старая черепаха, — няня все никак не могла успокоиться. — Ты же принесла ему кувшин! Что с ним не так?!

— Всё не так, — призналась, — похоже, не выйдет из меня ученицы… Источник я ему испортила.

— Да? — озадачилась няня. Посмотрела на меня с состраданием, словно на любимого, но непутёвого ребёнка. И эта жалость кольнула… По крайней мере я попыталась…

Няня тревожно глянула на небо, где солнце уже начало клониться к закату, потом на меня.

— Пора, — кивнула я. Тепло обняла и распрощалась с обещанием навестить ещё.

Домой возвращаться не хотелось, и чем ближе я подходила к усадьбе, тем тяжелее становился шаг.

К воротам не пошла, свернув к боковой калитке. Проскользнула внутрь и, крадучись, по теням двинулась к своим покоям.

Солнце светило низко, размазывая густые тени по двору. С пруда тянуло свежестью, и первые тростниковые лягушки пробовали голос, вступая в хор с цикадами. Крыши нежно розовели, а дорожки погружались в полумрак.

На крыльце, освещённой закатом, стояла моя служанка, любуясь браслетом на запястье. Точёный нефрит изящно подчёркивал белизну кожи и действительно был хорош, но проблема была в том, что браслет принадлежал мне.

День оказался неожиданно тяжёлым. Меня несколько раз скидывали с вершины славы, втаптывали в грязь, так что моё терпение порядком истощилось.

Служанка испуганно взвизгнула, когда я ухватила её за плечо, грубо впихнув внутрь дома. Перехватила за руку, заставляя отступить к стене.

— Г-г-госпожа? — насмерть перепугалась она, глядя в моё перекошенное лицо. — Вы вернулись? — попыталась улыбнуться она.

— Как давно ты воруешь мои украшения, Сун Лань? — ледяным тоном уточнила я, с силой стискивая запястье и ощущая прохладу нефрита под пальцами.

Служанка побледнела. Глаза забегали.

— Вы о чём? — она облизнула губы, а память подкинула несколько случаев, когда я не могла найти тот или иной подарок отца. И, кажется, я давно её подозревала, но обвинять не решалась, боясь привлечь внимание отца. Но сейчас мне нужна была её лояльность, пусть и построенная на шантаже.

— О твоём воровстве, — прищурилась я. — Как думаешь, что скажет управляющий, если я сейчас приведу тебя к нему с этим?

Я подняла её руку, на которой молочно зеленел нефритовый браслет.

Служанка оценила решительность моего лица и рухнула на колени:

— Не губите! Не виновата я. Соблазнилась примерить, — и она умоляюще захлопала ресницами, глаза заблестели, а губы мелко задрожали. Я оценила представление. Кто-то надеялся на мою мягкосердечность. Но день сегодня был разочаровывающе тяжёлым.

— Я могу промолчать, — призналась, склоняя голову и смотря с намёком, — и даже оставить браслет тебе, — у меня ещё пара таких есть, — но у меня условие.

— Всё, что хотите, молодая госпожа, — выдохнула служанка и замерла, смотря на меня в удивлённом испуге. Кажется, она только сейчас осознала, что именно происходит — её мягкая милая госпожа — слова против никогда не скажет — вдруг стала что-то требовать.

— Сегодня я задержалась в школе на отработке наказания, — начала я с правды.

Кивок. Слуги сообщили. Прекрасно.

— Но потом мне прислали сообщение о болезни няни.

Недовольная гримаса и еле слышное: «Эта старуха»… показали, что няню здесь не любят. Думается, она пыталась за меня заступаться, за что и поплатилась. Но я сделала вид, что не заметила. Рано для мести. Тем более столь бессмысленной. Няню всё равно в поместье не вернуть.

— Я хочу иметь возможность навещать её, пока она болеет.

Тяжёлый вздох. Опущенная голова.

— Потому с завтрашнего дня ты делаешь вид, что встречаешь меня со школы. Сообщаешь об отъездах и возвращениях отца и прикрываешь перед остальными, а главное — не поднимаешь панику, если я задержусь. Поняла?

Осознав, что становится соучастницей моих возможных преступлений, служанка попыталась возразить, но я не дала, напомнив жёстко:

— Иначе пойдёшь в тюрьму за воровство. Управляющий легко найдёт твой тайник.

О тайнике я угадала. Лицо служанки аж побелело от страха.

— Выбирай.

— Но госпожа… — умоляющий взгляд натолкнулся на суровое выражение моего лица и потух.

— Хорошо, я согласна, — еле слышно, явно уже примеряя на себя гнев господина, прошептала она.

— Молодец, — я потрепала её по плечу и отпустила руку. Ответом мне стали округлившиеся глаза и открытый рот. Кажется, прежняя Линь Юэ никогда себе такого не позволяла.

— Барышню к хозяину, — донеслось со двора, мы обе вздрогнули, синхронно побледнев.

Что-то случилось? — тревогой билось в голове, пока я прилежно семенила к главному залу. Помнится, раньше отец не проявлял такого участия к моей судьбе. А тут — два вызова подряд. В спину загнанно, обмирая от ужаса, дышала Сун Лань.

— Отец, — я склонилась в поклоне. Тут главное не задумываться — тело само всё сделает. Ещё и задрожит, словно его уже бить начали. Я прям трусливый заяц перед волком.

Глава ордена Чэнь Цзянь сидел за столом, разбирая бумаги. «Вернулся пораньше и понял, что меня нет», — мелькнула паническая мысль, и я приготовилась сражаться за те крохи свободы, которые только что отвоевала.

— Линь Юэ, — он поднял голову от бумаг, и я поспешно опустила глаза в пол. — Я сегодня получил из школы вот это.

Я смогла дотянуть взгляд до его руки, держащей злополучную медаль.

— И был приятно удивлён. Первый раз ты приносишь знак почёта из школы. Не против, я помещу её в семейный архив?

Да хоть на помойку! И нет, я не буду спать с ней в обнимку, лелея несбыточные мечты о тёмном князе.

— Как вам будет угодно, отец, — выдавила из себя.

— Здесь сказано, ты заняла первое место на магической практике. Рад видеть, что твои усилия принесли плоды.

Точно таким же тоном можно было объявлять о смертной казни. Ни намёка на теплоту или радость. С другой стороны, что я к нему цепляюсь? У него на работе проблемы. В ордене полно тех, кому воспитание требуется. А тут я… Чужое дитя. Странно, что до сих пор замуж не выдал.

— Подойди.

И ноги сами, не в силах ослушаться, потащили меня к столу.

— Возьми.

Мне подтолкнули шкатулку. Изящную такую. Из фарфора. С росписью в виде лунного пейзажа: скала, сосна и луна над ними.

— Благодарю, отец.

Я сжала её в ладони, ощущая прохладу фарфора.

— Ещё мне доложили, что тебя заставили отрабатывать наказание.

То есть шкатулку вернуть? Не дом, а гнездо доносчиков…

— Да, отец. Награду вручал ван Чжао Тяньцзи, и другие ученицы решили на неё претендовать.

— Хм, — донеслось до меня глубокомысленное, — сам Чжао Тяньцзи? И что он тут забыл?

Спрашивали явно не у меня, но я ответила:

— Он уже покинул город.

И кажется, это был правильный ответ, потому как отец меня отпустил, велев:

— Можешь идти.

Уходить здесь было принято, пятясь. Но слуги были вышколены. Стоило моей нижней части туловища соприкоснуться с дверью, как створки раздвинулись, выпуская меня на прохладу вечера к не находившей себе от беспокойства места Сун Лань. Увидев шкатулку в моих руках, служанка аж обмякла, опершись о столб у входа.

— За мной, — скомандовала ей еле слышно, и мы дружно, гусынями, засеменили к себе.

Глава 5

— Приятных вам снов, молодая госпожа, — служанка склонила голову, намереваясь покинуть меня.

— Подожди, — остановила я её, — с завтрашнего дня следи, чтобы моя еда была горячей и нормально приготовленной.

Служанка скривилась, не одобряя моей наглости, но возразить не посмела. Вот и отлично. Посмотрим, как она справится.

— Теперь иди.

А быстро я привыкаю к роли госпожи. Занятное всё же дело — власть. И вроде как никто рабовладельцем быть не хочет, но стоит хоть раз попробовать… Но в моем случае отказаться, значит, разрешить слугам вытирать о себя ноги.

Я легла на лежанку. Покрутилась — неудобно. Ещё и валик жёсткий под головой. Ладно, спать я не собиралась — меня ждало важное дело. Пусть день был изматывающим, но есть такое слово «надо».

Прикрыла глаза. Сосредоточилась на внутренней себе.

Птиц был прав — алая лента стала едва заметной, да и белая потеряла плотность. Откладывать визит в прошлое больше нельзя. И я мысленно сжала белую ленту.

На этот раз падение в омут памяти было менее пугающим — я знала, чего ждать — зато более глубоким. Калейдоскоп лиц, образов, сцен. Прошлое далёкое. Близкое. Родные. Друзья. Школа. Институт. Первая работа. Снова назад: золотая медаль. Боль от растянутых связок. Тренировки. Гордость папы, когда я стала чемпионкой города по тхэквондо. Музыкальная школа. Концерты. Длинное платье. Взрослая прическа. Арфа. И мамина гордость. Потом поступление в институт. Взрослая жизнь. Арфа была заброшена. Тренировки тоже. Замужество. Он был неплохим мужем. Трагическая случайность — разбился на машине. Лобовое. Оба водителя погибли. Вина была за мужем — вылетел на обгон по встречке. Жена второго водителя осталась с новорождённым ребёнком. Она приходила ко мне за помощью… Но я… отказала. Мне тогда не до неё было. Я пыталась отстоять фирму мужа. Отстояла. Возглавила. Но стоило это мне… Не только сил и денег. Я стала жёстче. Надменнее. Растеряла друзей. После того, как мама пришла с просьбой помочь брату погасить ипотеку — у них второй как раз родился, перестала общаться с родителями. Ту брошенную фразу я тоже вспомнила: «Лодырям не подаю. Пусть сам зарабатывает».

Были и другие. Которым отказала. Я гордилась каждым заработанным рублём и не считала нужным делиться или помогать. Была уверена в себе — зашибу любого. Не боялась почти ничего. Жила, как мужик. И если бы не одинокие вечера, да отпуска — не жалела бы ни о чём.

Любовников не разводила, хватало работы. И когда ночью вдруг прихватило сердце после перенесённого ковида, некому оказалось вызвать скорую.

Банально как-то. Не жизнь, а непонятная гонка за чем-то… И ведь ничего с собой в могилу не взяла. Ни денег, ни трёхкомнатную квартиру, ни норковую шубу до пят, ни новенький Порш Каен.

Накатило сожаление… Понимание, что никто на похоронах и слезинки не проронит. Сотрудники вздохнут с облегчением. Я их и в хвост, и в гриву гоняла. Ещё и увольняла безжалостно. Вот чего мне на самом деле не хватало в жизни, так это жалости. Ни к себе, ни к другим. Словно смерть мужа всё забрала. Или я сама её запечатала глубоко в сердце, когда поняла, что осталась одна без поддержки. А ещё любви. Я даже кота себе не завела. Не хотелось. А сейчас вдруг пожалела. Захотелось, чтобы рядом кто-то жался к руке, мурчал, согревая теплом.

И что теперь? Я этого не знала. Второй шанс? Скорее я здесь, чтобы отработать наказание. Понять бы ещё, что именно мне надо исправить — не добиться же нормальных завтраков, в самом деле?! Смешно. Для начала надо понять, кто или что толкнуло девочку шагнуть с обрыва. И что-то исправить в себе… Я больше не хочу такой жизни: работа, работа, много денег и… никого близкого рядом. Даже кота.

Просыпалась тяжело. Голова была дурной и горячей. Дико хотелось пить. Я заболела? Или это откат от погружения в прошлую жизнь?

Открыла глаза — по зрачкам резанул яркий солнечный свет. Уже так поздно? Я проспала? Почему не разбудили? Сволочи… Все…

— Сун Лань, — позвала. Не голос, а писк охрипшего мышонка. Ответом была глухая тишина. Это мне бойкот за вчерашнее? Возможно. Но если сейчас не попью — умру.

Сползла с лежанки. В комнате стояла дикая сырость. Жаровня была мертва давно.

Ладно, до двери недалеко. Доползу.

Добралась, взмокнув от пота. Действительно заболела. Надо будет заняться здоровьем, раз уж меня сюда отправили. Только непонятно: спасли или ещё на большие страдания обрекли. Впрочем, подозреваю, будет, как всегда, на выбор человека. Направо или налево. На добро или на зло. Ну и отработка всего, что задолжала.

Поднялась, опираясь о дверь. Раздвинула створки.

— Сун Лань, — просипела во двор.

Бесполезно. С дерева в ответ насмешливо чирикнули. Даже птице с меня смешно.

Выглянула, морщась, от яркого солнца. О! Целых трое на виду. Одна метёт двор, двое болтают. И делают вид, что меня не существует. Запомним.

Я протянула руку — как раз на входе удобно напольная ваза стояла. Подтянула к себе и пинком, с ноги, швырнула её с крыльца. Сама, правда, чуть не упала, зато эффект был достигнут.

Бумс, бумс, шмяк — скатившись с последней ступеньки, ваза почила смертью храбрых. Но смерть её была не напрасной — на меня, наконец, обратили внимание.

— Госпожа! — всплеснула руками служанка, и все трое посмотрели на меня, как на ожившего призрака.

— Сун Лань позови, — отдавать приказы хрипом было непросто, но я справилась. — Живо!

— Но господин не велел вас до вечера беспокоить. Сказал, вы раньше не очнётесь. У вас снова приступ.

И такое явное переглядывание. Неодобрительно-осуждающее.

Понятно. Господин, значит. А его приказы не обсуждаются. Тут же пациент изволит трепыхаться… Непорядок. Эдак меня сейчас показательно вырубят, чтобы я точно до вечера провалялась и не нарушала распоряжение руководства.

— Мне повторить?

Не до вежливости, честное слово. Погано так, хоть ложись и помирай.

И что-то такое в моем голосе, пусть и негромком, прозвучало, что служанка дернулась, поклонилась и со словами:

— Сейчас позову, — шустро удалилась прочь. Да и мужчины поспешили, что-то обсуждая. Точно меня. Плевать.

Я отступила от двери, опустилась на пол — ноги не держали. В голове мутилось, мысли путались. Появилось чувство опустошённости, словно меня чего-то лишили.

Отец уверен — у меня приступ. Снова проблемы с даром? Он проверял или у него следилка на мое состояние стоит? Непонятно. Вдвойне непонятно, приступ это или последствия погружения во вторую память.