Kitobni o'qish: «Подшивка»

Name: Подшивка
Author: Егор Куликов
ISBN: 978-5-6055533-3-5

Егор Куликов

Shrift:

Глава I

История эта тянется с двадцать второго года прошлого века.

По устоявшейся легенде, Фёдор Фёдорович Брезгливых только вернулся с Гражданской войны и решил заняться мирным делом. А литература, как считал сам Фёдор Фёдорович, едва ли не самое мирное занятие.

На его счету были какие-то рассказы и пара повестей. Талантом писателя он обладал не великим, о чём позже сам и признавался. У него имелся другой талант. Талант управленца. Талант собирать вокруг себя нужных людей и направлять их энергию в видимое одному ему русло. Зажигать их и дарить им смысл существования. Как говорил сам Фёдор Фёдорович, хорошо, что он вовремя это понял, потому как на литературном поприще он бы не достиг тех высот, что поддались ему на почве издательской. Тогда он и решил основать журнал под названием «Высь». Как рассказывали коллеги, над названием он долго не размышлял. Впрочем, он всегда легко принимал решения, к которым, казалось, прежде чем подступиться, нужна была невероятная подготовка. Фёдор Фёдорович собрал коллег в редакции, тогда она располагалась в крохотной полуподвальной комнатушке на границе Садового кольца, и прокричал:

– Высь!

– Будьте здоровы, – сказали ему коллеги.

Так и повелось.

Журнал этот бодро ворвался в литературный мир и на равных соперничал со многими журналами той эпохи: «Красная новь», «ЛЕФ», «На посту», позже к ним добавились «Новый мир» и «Знамя». В «Выси» печатались известные и признанные классики, Есенин, Пильняк, Бабель, Маяковский и другие.

Внезапная смерть Фёдора Фёдоровича едва не погубила журнал. Кандидатов на пост главного редактора было достаточно, но все они соглашались с тем, что никто из них не обладает должной энергией. Решили тянуть жребий. Жребий выпал молодому (как потом показало время, хорошо, что ему) Андрею Велкулову.

Поначалу он был робок, но журнал словно бы сам подпитывал его. Тиражи росли. У столичных авторов было почётно напечататься в «Выси». Судя по архивным воспоминаниям, некоторые не гнушались тем, что пытались дать на лапу, лишь бы оказаться на страницах журнала.

Велкулов такое дело пресекал.

Главредов всего было пятеро. Основатель и по совместительству первый главный редактор Фёдор Фёдорович Брезгливых, затем Андрей Витальевич Велкулов, Лариса Анатольевна Ширта, Иван Иванович Камлаев и ныне здравствующий Дмитрий Александрович Мерь.

Дмитрию Александровичу, пожалуй, выпало одно из самых сложных времён. После перестройки и развала Союза всем было не до литературы. Бюджетные деньги урезали до минимума, а после и вовсе прекратили выплаты. Но и это оказалось не самым страшным. Пожалуй, худшее было то, что люди перестали читать. Привычная подписка стала редкостью. Многие меняли литературу на булку хлеба, и их сложно за это судить.

Вскоре редакция, которая располагалась в самом центре и занимала весь этаж из двенадцати кабинетов, была вытеснена юридическими и рекламными конторами, страховыми компаниями и другими ИП и ООО. Московская мэрия сжалилась над журналом и выделила комнатку в полуподвальном помещении одного из исторических зданий.

– Вот так история с нами играет свою шуточку. Оказались там же, где и начинали. А быть может ещё хуже, – говорил уставший Дмитрий Александрович, вытирая стекающую по губе слюну. – Ладно, хватит нам слюни распускать, – он всегда был самокритичен, – пойду в кабинет, поработаю.

Кабинет Дмитрия Александровича находился тут же. Деревянная ширма загораживала угол с письменным столом, на котором, как сугробы в хорошую зиму, высились пачки бумаг. Они лежали там так давно, что, казалось, нижние слои срослись и походили теперь на грязную глыбу мрамора.

Немногие оставшиеся сотрудники верили, что Дмитрий Александрович, надо отдать ему должное, был некой реинкарнацией Фёдора Фёдоровича. Ни о каком внешнем сходстве речи не было. Они были похожи внутренне. Вся их энергия была сконцентрирована на этом журнале. Всё их естество пылало какой-то нечеловеческой любовью к делу.

Дмитрий Александрович часто засиживался в своём кабинете. Не потому, что, не хотел оказаться дома, а скорее потому, что не замечал времени. Это очень не любил кот Дмитрия Александровича, единственное живое существо, которое его ждало.

Сам Дмитрий Александрович стал главным редактором, будучи в том возрасте, когда при обращении ещё не употребляют отчество. Он, можно сказать, на своём горбу без какой-либо поддержки тянул журнал. Учился жить в новом времени. Однажды к нему пришли некоторые тёмные личности и попросили потесниться кабинетов на десять. Тёмных личностей было две. Разговор состоялся на входе. Дальше Дмитрий Александрович их не пустил. Вспоминая тот вечер, он в очередной раз показывал рубцеватый шрам на лбу и говорил:

– Не пустить! Главное не пустить. Они же, как эти, как черти в сказках. Пока ты их не пустил в свой дом, они и смертны и меньше сил имеют. Вы можете смеяться, – естественно никто не смеялся, – но я уверен, стоило им перешагнуть порог, и я бы уже не справился.

Но Дмитрий Александрович справился. Он совсем не крупного телосложения, а сейчас и вовсе поседел, расплылся. Но тогда ему хватило сил сделать так, что эти двое едва унесли ноги, самого же Дмитрия Александрович увезли на скорой.

На следующий день он сбежал из больницы и забаррикадировался в здании. Когда времена изменились, и странные лысоватые личности не приходили с «просьбой» уплотниться, пришла другая напасть. Лакомый кусок почти в центре можно было продать или же сдавать за очень и очень большие деньги. И некоторые чиновники не упустили такой шанс.

– А этих пидарасов я пустил за порог, – продолжал Дмитрий Александрович, глядя в пол. – Не думал, что и они чертями окажутся. Собственно, господа-товарищи, так мы и очутились здесь – сказал он, глядя, как в верхушках окон мельтешат чьи-то ноги, отбрасывая тень на столы, компьютеры и зачаточный номер журнала.

Если физическую силу Дмитрий Александрович оставил в молодости, то бесконечная энергия в нём сохранилась. Он до последнего отстаивал те двенадцать кабинетов, а теперь они покусились и на эту комнатушку.

– Куда ж в них столько лезет-то?! – в спёртый воздух бросал Дмитрий Александрович, разрывая конверты писем с досудебными, судебными и прочими разбирательствами. – Земли им мало? Дожили. Такую историю губят. Саша, что тут написано, я очки забыл.

Парень около тридцати лет с проклюнувшейся бородой брал конверт и зачитывал. Дмитрий Александрович смурнел, голова его заваливалась на грудь, и казалось, все эти уведомления работают лучше любого снотворного.

Но Саша заканчивал читать и шея Дмитрия Александровича вновь выпрямлялась.

– Ясно. Ясно. Ясно, – повторял он, что-то бурно обсуждая в своей голове. – Значит так. Глянь, чья там подпись стоит?

– Преображенский И. В.

– Ясно. Знаем такого, он в прикроватной тумбочке возле мэра живет. А возомнил себе гадёныш. Ничего… мы ещё поборемся.

Дмитрий Александрович вставал, как книгу схлопывал ширму и ставил её в угол.

– Пётр у нас где?

– Интервью у Кочегарина берёт.

– Потом старика уважим. Отправь его к этому Преображенскому, пусть разведает, какой там настрой. А я зайду с другой стороны. Этот Преображенский когда-то с Ломчим водился. Затем они поссорились и сейчас по разным департаментам сидят. Учись Сашенька, пока я жив.

– Чему?

– Если мы стравим этих двух, – продолжал Дмитрий Александрович, – то они и про нас забудут, и про эту комнатку. Улавливаешь суть?

– Улавливаю, – не очень бодро говорил Саша.

– Не знаю, на сколько ещё меня хватит, но вот здесь, – Дмитрий Александрович тыкал пальцем в стену с портретами бывших редакторов, – должно висеть моё фото. Ты уж позаботься об этом, Саша. Видит бог, да ты и сам видел, что я старался.

Саша видел. Саша и сам участвовал в этих стараниях. Когда-то давно Саша окончил филфак. Дмитрий Александрович выловил его на одном из мероприятий, где Саша скромно сидел за круглым столом и восхищённо, с некоторой ноткой страха наблюдал за тем, как седовласые, седобородые, заслуженные доценты и профессора говорили о литературе.

Саша и жизнь свою представлял в этом ключе. Преподавание в университете, научные статьи, стаж, магистерская, кандидатская и наконец, докторская. А к тому времени и волосы поседеют, и заслуженность придёт. Но Саша был выдернут в мир живой литературы, где помимо воодушевлённого пафоса были и свои проблемы. Финансирование, спрос, размещение, печать тиража, сбыт тиража, актуальность, побег за ускользающим временем, переход в интернет-пространство и снова проблемы, проблемы, проблемы.

Волна подхватила Сашу на гребень и он, позабыв о преподавательской кафедре, попробовал на вкус настоящую литературу. Свежую и упругую, как молодое тело. Порой прекрасную, а порой и наглую. Врождённая Сашина педантичность принесла немало плодов. Благодаря ему были спасены, подшиты и расставлены по месяцам все номера журнала, которые сейчас занимают целый стеллаж. Когда в кабинете никого не остаётся, Саша усаживается в ротанговый стул, наугад достаёт журналы и читает прошлое. Разглядывает вёрстку и иллюстрации. Узнаёт авторов и словно бы за руку здоровается с их улыбающимися фотографиями.

Иногда Саша смотрит на угасающего Дмитрия Александровича. Тайком разглядывает его поседевшие волосы. Его потускневший взгляд и морщинистые, как чернослив, мешки под глазами; набухшие от недосыпа и вечного стремления выжить. Иногда Саше хочется быть на него похожим. Иметь в себе столько же энергии. Иметь такой же запал. Но главное, чего бы хотел Саша – это умение быть напористым. Сашу удивляет, что в его года, а ему уже за шестьдесят, Дмитрий Александрович, несмотря на тучность, на больные колени и суставы, на сузившееся зрение, всегда в движении. Всегда при деле и всегда полон идей.

Уловка Дмитрия Александровича сработала, и про журнал на некоторое время забыли. Затишье вновь подарило журналу шанс.

В один из жарких июльских дней Дмитрий Александрович сказал:

– Я в кабинет, если что звони. – И отгородился ширмой.

Было душно, но окна из-за уличной пыли не открывали.

Пётр сидел на офисном стуле, соорудив из газет навес от солнца, которое каким-то магическим, скорее даже нахальным образом умудрялось просачиваться в редакцию. Он вычитывал поступившие рукописи, предварительно стянув кроссовки и закинув ноги на стол. Саша прятался в углу. Недавно ушла верстальщица Катя, и он осваивал новую для себя профессию. Саша даже со стула привстал, словно пытался влезть в выпуклый монитор.

Тишину разбавлял мерный рокот вентилятора, шея которого была замотана изолентой, отчего радиус его вращения был совсем короток и он качал головой, будто бы отрицая все предложения.

Иногда в этот монотонный шум врывалось цоканье каблуков какой-то дамочки за окном и вспыльчивое негодование Саши.

– Да, как так-то?! – возмущался Саша и отваливался на плетёный стул. Отдохнув и что-то обдумав, он вновь прилипал к монитору и всеми силами пытался удержать строчки на нужной ему высоте. А они ползли и тонкими линиями ссыпались вниз. Вылезали ненужные абзацы, сбивался кегль и шрифт. Больше всего Саша боялся картинок, которые, как слоны, распихивали собой всё в округе, отчего страница, а за ней и весь номер выходили косыми и некрасивыми.

Пётр скинул ноги со стола и встал.

– Дмитрий Александрович, я сегодня пораньше.

– Угу, – донеслось из-за ширмы.

Саша остался воевать с вёрсткой. Он доделал номер, вывел на печать и с некоторой опаской пошёл за ширму. Ни разу не было такого, чтобы номер с первого раза пошёл в печать. Саша надеялся на поблажку, так как он впервые в этой программе.

– Вот. – Протянул он пачку листов.

Дмитрий Александрович как из блиндажа выглянул из-за стопок бумаг. Положил перед собой распечатку и, как по сердцу, начал чиркать ручкой.

– Эту фотку сюда передвинь… Здесь уменьши шрифт, зачем такой огромный. Это не букварь. И ещё, вот, втисни в конец номера.

Втиснуть в конец номера, – подумал Саша, машинально выстраивая в уме все действия, которые ему предстоит делать.

Часов до восьми он ковырялся с вёрсткой, прежде чем снова вывел на печать и ещё тёплые листы понёс за ширму.

– Вот: – сказал он и добавил сквозь зубы: – Втиснул.

Он приподнялся на носочках и увидел, что Дмитрий Александрович сопит, запрокинув голову на стуле.

– Дмитрий Александрович! Дмитрий Александрович! – повторял Саша, увеличивая громкость голоса. Он коснулся его плеча. Качнул и похолодел.

Голова Дмитрия Александровича, описав полукруг, повисла на груди.

– Дмитрий Александрович! – закричал Саша и напрыгнул на него как кошка. Поднял голову. Пощупал пульс. Где-то под кожицей колышется. Или кажется.

Вызвал скорую и сразу залез в Интернет.

Скорая приехала быстро, и Саша не успел толком нахвататься советов о том, что делать при… при обмороке, инсульте, инфаркте?

Матерясь и оббивая косяки и углы столов, бригада вытащила обмякшее тело по изворотливой лестнице из подвала в жару.

Саша остался в подвале.

В душном. В привычном, в родном и теперь таком неуютном и пугающем. Со стен на Сашу смотрели суровые взгляды бывших редакторов. Но и они скорее не придавали сил, а больше угнетали. Давили и без того пришибленного ниже уровня земли Сашу. Только вентилятор коротко отрицал всё, что мысленно пристраивал в голове Саша.

Дмитрию Александровичу диагностировали инсульт. Жизни его ничего не угрожало, и Дмитрий Александрович, даже будучи на больничной койке, раздражал соседей по палате вечными телефонными разговорами.

– Вам нельзя нервничать, – говорил Саша, навещая его.

– Знаю, – утыкался подслеповатым взглядом Дмитрий Александрович. – Но и пускать на самотёк я не собираюсь. Что у нас с номером?

– Вычитан, отправлен в типографию.

– Ты статейку ту уместил? Успел или я помешал?

– Успел, – говорил, как бы огрызался Саша.

– Хорошо. Это хорошо. От неё много зависит. Сейчас она снова поднимет шум, и мы там затеряемся. Верстальщицу нашёл новую?

– На какие, извините, шиши я её найду?

– И у Петра и у меня едва на хлеб хватает. Нам не привыкать. Поэтому, Саша, ищи. Мне не очень нравится, как ты делаешь.

Не нравится ему! – мысленно катал Саша фразу, сбегая по ступенькам больницы. – А вот возьму и уйду, тогда что? Развалится всё, вот что! Сейчас на мне одном держится. Весь этот журнал, с такой вели-и-и-икой историей, – интонация внутреннего голоса и здесь менялась, обретая нотки сарказма. Могла быть нормальная жизнь. Преподавание, кафедры, зачёты, молоденькие студентки. А вместо этого пыльный подвал и жизнь впроголодь. Ну, умрёт Дмитрий Александрович, стану я главным редактором, а дальше что? – продолжал Саша и на этой фразе почувствовал, как что-то твёрдое и холодное проникает ему в сердце. Так далеко Саша ещё не заглядывал. Не заглянул и в этот раз, испугавшись, что охладеет до самых пят.

Да и работы прибавилось. Надо было готовить новый номер. Принимать рукописи, проводить первичный отбор, вычитывать, отправлять ответы, согласовывать правки, верстать, в конце концов.

Позвонил врач и вызвал Сашу.

– Что-то с Дмитрием Александровичем?

– Что-то… – туманно ответил врач. – Приезжайте, – и бросил трубку.

Саша снова похолодел, пока ехал в больницу. Телефон Дмитрия Александровича был недоступен.

– Что случилось? – спросил Саша.

– Мы больше не можем его держать.

– Его выписывают?

– Можно и так сказать, – темнил врач. – Ему бы конечно ещё пройти реабилитацию, но точно не у нас. Отдельную палату мы выделить не в состоянии, а в общей ему нельзя.

– То есть?..

– Нельзя и всё.

– Но с ним всё хорошо?

– Относительно. Пойдёмте.

Саша последовал за врачом. Дверь палаты распахнулась, и Саша увидел прикованного к кровати Дмитрия Александровича. Его лицо было залито красными и синими кровоподтёками. Он ворочался и улыбался сломанным зубом.

– Они сказали, – Дмитрий Александрович кивнул в сторону. – Сказали, что наш журнал никому не нужен. Ну и… дальше. Неважно. Давайте, развязывайте мне путы и отпускайте.

Врач вывел Сашу в коридор.

– У него есть кто из родных?

Саша помотал головой.

– Ясно. Ему сейчас важно спокойствие. Надо восстановиться организму, понимаете.

– Понимаю.

Спустя час Дмитрий Александрович мчался в редакцию. Саша плёлся позади, и как настырная муха, зудел на ухо:

– Нельзя нервничать. Нужен отдых. Оставьте работу хоть на месяц. Я пришлю вам материалы. Будете спокойно дома вычитывать. Оставьте, оставьте, оставьте…

Дмитрий Александрович плюхнулся в своё кресло, расстегнул пуговицы под горлом и закрылся ширмой. Он словно ожил в этом подвале. Такой вялый и податливый в больнице, здесь Дмитрий Александрович вновь обрёл крепость и упругость.

– Что у нас там на повестке? Почему Петра нет? Сколько полос уже забили, у нас сдача через десять дней?

…и посыпались вопросы.

– Ничего, – говорил Дмитрий Александрович, обращаясь к портретам. – Ничего, товарищи. Выстоим. Вы выдержали и мы сдюжим. Так-с, Саша, на коммерческой основе есть кто? Типографии мы сколько должны? Сколько? Двадцать четыре? Ну, это пустяки. Сейчас всё будет.

А Саша сидел на плетёном стуле и снова думал, надо ли оно ему. Нервотрёпка эта бесконечная. Сам едва выживает, так ещё и журнал тащить. Но какие бы упаднические мысли ни посещали голову Саши, а Дмитрий Александрович одним своим присутствием поднимал боевой дух. Рядом с ним и вправду казалось, что всё образуется. Бывали времена и похуже, так что всё хорошо. Всё ещё очень даже прекрасно.

Два следующих номера как-то выпустили. И всё на краю. Всё на последние деньги. Картриджи для принтера не на что купить, а Дмитрий Александрович уже о конкурсе думает. Да ещё и премию хочет выделить за первое место.

– Пятьдесят тысяч?! – восклицает Саша, читая анонс. – Где мы их возьмём?

– Ты главное на сайт выложи и в номер втисни, а там разберёмся.

– Дмитрий Александрович, ну, куда…

– Делай что говорят. Найдём, Саша. Спонсора найдем.

– Кроме бюджета, других спонсоров не видел.

– Какой-то меценат обязательно подвернётся. Хватит болтать, размещай, давай.

Вышел сентябрьский номер с анонсом.

Саша разгрузил тираж. Развёз по точкам, отдал подписчикам и вернулся в редакцию. Уставший, вымотанный, вспотевший и одновременно продрогший, он спустился в подвал и за ширмой увидел сбитые носки туфель Дмитрия Александровича.

Он был в сознании и тяжело дышал.

– Сейчас, я вызову скорую, – бросился на колени Саша, мысленно отгоняя дежавю. Телефон в его руках превратился в рыбу и так и норовил выпрыгнуть из рук. – Сейчас, сейчас, сейчас, – повторял Саша.

– Брось… – сказал Дмитрий Александрович. По его лицу текли то ли капли пота, то ли слёзы. – Вот и моё время пришло, – сказал он, глазами указывая на стену с портретами.

– Не говорите так. Алло, скорая?

– Я не вечен, – сказал Дмитрий Александрович и съёжился от боли.

– Ничто не вечно, – зачем-то сострил Саша.

– Журнал вечен. – Сказал Дмитрий Александрович и привстал на локти. – Он не должен умереть. Понял. Не должен. – И снова откинулся, ударившись затылком о пол.

Саша подложил под голову пачку вечного журнала и всё-таки вызвал скорую.

Глава II

В больнице Саша ещё был собранным. Приставал к врачам и медсёстрам. Бегал в регистратуру. Сидел в приёмной. К вечеру сказали, что Дмитрий Александрович спит и пусть Саша приезжает завтра.

Саша поблагодарил и вышел.

Тут-то и поджидала его усталость. Она словно пантера притаилась за железной дверью и чёрным сгустком тьмы набросилась на плечи. Саша ощутил, каким невыносимо долгим был сегодняшний день и как же ему хочется спать. Ещё и небо придавило своей осенней хмарью и, периодически вздрагивая, посыпало этот приземистый мир дождём.

В полудрёме Саша побрёл к метро. Он зашёл в вагон и тут же уселся возле двери.

Проваливаясь и выныривая из сна, ему казалось, что он всё контролирует. Слышит объявление станций и точно знает, когда надо выйти. На станции Кантемировская Саша осознал, что проехал, и выскользнул из поезда.

Вернувшись на кольцо, Саша сел на красную ветку и, дабы избежать соблазна уснуть, облокотился на надпись «Не прислоняться». Но и стоя он проваливался в сон так стремительно, что буквально ловил себя в полёте.

В очередном таком полупадении Саша вдруг вспомнил о редакции.

А закрыл ли он двери?

Саша проверил ключи. Во внешнем кармане в правом отделении, под молнией. Ключи оказались на месте, чего нельзя сказать о воспоминаниях сегодняшнего дня.

Когда Саша склонялся к решению, что дверь закрыта, то ему отчётливо вспоминалось, как он плечом надавливает на металлическую дверь, два раза проворачивает ключ-бабочку, после чего уезжает на метро вслед за скорой. Во второй версии, где Саша дверь не закрыл, вспоминалось, как он помогает вынести Дмитрия Александровича, захлопывает (или даже не захлопывает) дверь и просто уезжает.

И чем ближе становился дом, тем больше деталей подкидывала память. Вот Саша спотыкается на последней ступеньке и цепляется носком кроссовки. Саша опустил взгляд на обувь.

А потом он бегает, как собачка, вокруг врачей, пытаясь вклиниться, помочь и одновременно не мешать.

А потом они захлопывают двери скорой и уезжают.

А потом…

На очередном доказательстве своей оплошности, теперь уже гарантированной, Саша вышел из поезда, пересёк перрон и поехал обратно.

Тревога взбодрила его. Даже сидя он не хотел спать. Даже привалившись головой. Даже закрыв глаза. Напротив, дабы унять то, что пульсировало в районе груди, Саша начал себя успокаивать. Дескать, ну, не закрыл дверь и что? Что с того? Что гипотетические воры могут вынести из редакции? Старые компы с выпуклыми мониторами. Принтер с полупустым картриджем. Сломанный вентилятор, нетленки великих авторов, бумагу, архив журналов. Да кому они нужны, эти журналы? Не знаешь кому их бесплатно втюхать, а тут воровать их будут. Ага, конечно.

И каким-то чудным образом мысли Саши проскочили станцию «успокоения» и на всех парах мчались к станции «ярость», минуя на своём пути станции «тревога», «злость», «отчаяние» и «досада».

Саша жалел о том, что смалодушничал в больнице. Не решился выбить… ладно, хотя бы попытаться сделать, чтобы Дмитрию Александровичу дали отдельную палату. Он ведь когда очнётся, обязательно с кем-нибудь повздорит. А если не очнётся? Ну, нет, такого быть не может. А что если действительно не придёт в себя? Что если те слова, которым Саша не придал значения, были последними словами в его жизни. Что если…

Хорошо, что поезд приехал, и не пришлось закапываться глубже. Саша вышел из метро и дворами прошмыгнул к редакции. Дверь была заперта на ключ.

На всякий случай Саша несколько раз дёрнул неподвижную дверь, а затем достал ключи и открыл.

Спустившись в темноту лестницы, как в рот огромной рыбине, Саша наощупь протянул руку и щёлкнул включатель. Свет не загорелся. И допотопные компы не подмигивали привычными лампочками.

Первым делом Саша пошел к счётчику. Пару лет назад у них выбило пробки, и тогда Саша легко справился с этой задачей. В этот раз не сработало.

Саша спустился в редакцию и уселся в плетёный стул. Интернет подсказал, куда звонить. Несмотря на вечер, ему ответили.

– Чего вы удивляетесь? На вас долг висит. Вот как погасите, тогда и звоните. Вернём вам свет. – Разве что не хихикнули на этой фразе.

– И сколько? – спросил Саша по инерции.

В трубке подсчитали и выдали сумму. Саша её не запомнил. Лишь сказал сжатое:

– Спасибо, – после чего отложил телефон и откинулся на стуле.

Секунд на десять Саша вывалился из этого мира. Не было ни ощущений тела, ни мыслей, ни даже чувств. Он словно спал наяву, до тех пор, пока в центре груди, на глубине двух-трёх пальцев не зародилось что-то крошечное. Что-то едва различимое, как лёгкое касание грифелем карандаша.

И это что-то, будто атомный взрыв в самом своём зачатке, раздулось до размеров тела, наполнив его жгучей энергией ярости.

Сразу же захотелось оставить всё как есть. Забрать телефон, собрать вещи, а все они легко поместятся в рюкзак, и просто выйти. Забыть эту дыру. А лучше отдать её. Пусть забирают. Пусть открывают здесь какой-нибудь обувной магазин. Это нормально. Мир меняется. И чем безуспешно пытаться его остановить, надо всего лишь пойти вместе с ним. Саша представил себя хомяком в автомобильном колесе. Если машина медленно-медленно поедет, словно бы зная, что у неё в колесе хомяк, то хомяк не в силах будет остановить колесо, как бы сильно он этого ни хотел. Он будет кувыркаться, пока не переломает себе все кости. А вот если побежит, хотя бы трусцой, то будет не так больно. И проживёт дольше. И дольше и лучше.

Поэтому может быть хватит, а? – спросил себя Саша.

Может быть достаточно?!

Мне да. Мне достаточно, а вам?

А почему же тогда держитесь?

Ах, не хочется покидать корабль. Капитан должен последним уходить. Ага, понимаю. Только вы уже на шлюпке к берегу, а я еще на палубе и совершенно…

– Один! – вырвалось у Саши, и он испугался этого странного, чужого всплеска. Испугались и чьи-то ноги за окном. Замерли на мгновенье, и пошли дальше.

На улице зашуршало. Вначале Саша подумал на машину, но это оказался дождь. И дождь совсем не успокаивал, как это принято. Для Саши – это был бензиновый дождь.

Ему хотелось что-то сломать. Разворошить бумажные сугробы на столе главного редактора. Обронить ширму, доломать до конца, чтоб не мучился, вентилятор с перемотанной шеей.

Саша встал, несколько раз вздохнул и сел на диванчик, как раз под портреты. Затем лёг и поджал ноги. Подвальная сырость заставила съёжиться и сунуть ладони под мышки. Саше удалось сжать свой атомный взрыв, который вновь превратился в росчерк карандаша на бумаге.

Саша уснул.

Приходя на считанные секунды в сознание, Саша думал, а не простыл ли он. Нет ли температуры. Пытался потрогать лоб, но не успевал, потому что вновь с головой, а точнее именно головой, проваливался в темень сна.

Проваливался и тут же выныривал в реальности.

То вентилятор, будто корзинка подсолнуха, поднимет свою голову, посмотрит из-за стола на Сашу и вновь склонит её к полу. То женские каблуки вдоль окон цокают как гарцующая лошадь. То гулкие шаги нескольких пар ног. То скользящие. То мягкие. То шершавые. А глубокой ночью (глубокой ли?) чья-то поступь померещилась шагами судебных приставов. И будто бы слышался скрип сапог на лестнице и щёлканье ружейных затворов. Причем тут затворы? – думал Саша, барахтаясь между сном и явью.

Саша перевернулся на другой бок и уткнулся в спинку дивана. Он уже соскальзывал в сон, когда услышал голоса. Точнее голос. Или всё-таки голоса. Разобрать было сложно. Ещё сложнее было определить источник. Загулявшая парочка остановилась возле окна или кто-то пробрался в редакцию. Но стоило Саше сконцентрироваться, что называется, превратиться в слух, как голоса тут же замолкали. Словно они чувствовали намерение Саши.

Пересилив и сон, и смертельную лень, лишая себя нагретого места, Саша приподнял голову и как мог, огляделся. Мрачная редакция в серовато-жёлтом уличном свете и больше ничего. Кроме голосов, разумеется. Саша посмотрел на пять белых рамок, в которых, как в тёмных окнах, скрывались лица главных редакторов. И в этом полубреду, полузабытье, полусне, полуяви, Саша достаточно легко согласился с тем, что разговаривают портреты. Его успокоило само ощущение, что теперь он знает источник звука. А раз знает, то можно не переживать и обратно окунуться в неявь. Всё-таки это не воры и не грабители.

Но только Саша принимал эту мысль, как над ним раздавалось шу-шу-шу… шу-шу-шу…

Несколько раз шёл на хитрость и притворялся спящим, но кроме шу-шу-шу… словно кто-то тихонечко мнёт газету, ничего выудить не удалось. И, несмотря на полное непонимание слов, Саша был уверен, что говорят о нём. Ну, разумеется, о нём, а о ком ещё. И не просто говорят, а перебрасываются колкими выражениями в его адрес. Щебечут о его несостоятельности. О неспособности. Об инфантильности. О слабохарактерности. О том, что если вдруг, Дмитрия Александровича не станет, то в редакции, на девять дней после похорон, соберётся куча народу. Все его коллеги по цеху. Разберут и сдвинут столы. Выставят его фото в рамке с косой чёрной лентой на уголке. Будут пить не чокаясь, вспоминать его заслуги, удивляться его энергии (в таком-то возрасте). Будут поджимать губы и понимающе кивать. А вот на сорок дней уже не соберутся. По той простой причине, что не будет никакой редакции. И журнала не будет. Легендарного журнала. Великого, а точнее вечного, как любит выражаться сам Дмитрий Александрович.

Пытаться уснуть под этими портретами, всё равно, что прогнать с лавочки бабушек и там же завалиться.

Саша ворочался на диванчике, как на плацкартной полке, и не заметил, что вступил в мысленную полемику с портретами. Диалог строился достаточно странно, учитывая, что Саша не понимал ни единого слова. Однако это нисколько ему не мешало спрашивать, отвечать на вопросы и пускаться в долгие объяснения своей позиции.

Ну и что? – вопрошал Саша.

Света нет. Денег нет. Главред в больнице. А я что?

Номер верстать как? На чём?

Вам-то легче было. Нужны деньги, пожалуйста. Мало? Не беда. Из бюджета сейчас отсыпем вагон-другой.

И журналы тогда читали.

А мы скоро сами доплачивать будем, лишь бы всучить кому-то номерок.

Зачем это надо? Зачем продлевать агонию этому атавизму культурного наследия?

Да! Не спорю. Был и успех, и слава, и тиражи. Всё это было. Но, пожалуй, пришло время прощаться.

Ага, конечно, знаю я вас. И авторы платить будут и подписчики будут. Всё будет.

А мне что сейчас делать?! У нас даже света нет.

В смысле попробуй. Я вам, что блин, электрик пятого разряда. Откуда я знаю.

Пожалуй, впервые в жизни Саша испытывал животную ярость к портретам, которые прежде вселяли в него решительность и даже гордость. Не раз, в трудные моменты, Саша обращался к ним. На колени как перед иконами, разумеется, не вставал, но живительную энергию ощущал.

Сейчас же он готов был сорвать их и бросить прямо здесь, за диван. Пусть в темноте, в пыли шушукаются, как мыши. Достали!

Если бы не было так холодно, точно бы встал и выкинул.

Видимо, бывшие редакторы побоялись такого исхода и, ещё чуть пошушукавшись, смолкли.

Саша снова уснул.

Утренние сумерки втекли в редакцию сквозь заляпанные грязью окна, окрасив всё в серые тона. Саша открыл глаза и первая мысль, которая пришла в его затуманенную голову, была о том, что в последнем номере они пообещали пятьдесят тысяч рублей за первое место. И вчерашняя сумма долга за свет в сорок восемь тысяч двести пятьдесят три рубля и четыре копейки, всплыла в памяти огромным буйком или, точнее, айсбергом. И эти две суммы заслонили собой весь горизонт. Ни о чём другом невозможно было думать. Как планировать день, неделю вперёд, когда перед тобой маячат эти две ледяные глыбы до самого неба.

Саша не забыл прошлые конкурсы. Особенно ему запомнился третий, с момента, когда он начал здесь работать. Тогда Дмитрий Александрович доверил ему участвовать в судействе.

Саша к выбору отнёсся с максимальной серьёзностью и отстранённостью. По заветам Фёдора Фёдоровича Брезгливых, первого редактора, Саша отмёл личные симпатии и беспристрастно смотрел на произведения. Проштудировав все номера, он честно выставлял оценки, после чего свёл в таблицу и математически выверил победителя.

Дмитрий Александрович выслушал Сашины доводы и как-то легко сказал:

– Думаю, Шумлиеву надо дать.

– В смысле, Шумлиеву? – опешил Саша, держа в руках свои исчисления, в которых Шумлиев был далеко не на первых позициях. – У него же банальщина сплошная.

– Зато он стабилен. Он наш постоянный автор. На каждом нашем мероприятии бывает. Иногда денежку заносит.

– Ну-у нет, – стоял на своём Саша. – Шумлиев да, неплохой автор, – тут Саша соврал, – но ничего больше. Лучше Мирошниченко дать, или Аглаевой. Вы её стихи читали?

– Аглаева?

– Да… Это, как его, забыл… и фотоплёнка как береза, разрытая на кадры, и что-то там как осина. И нам понравилось, и читатели отклик дали.

– Думаешь, ей стоит дать?

– Конечно!

– Хорошо. Я подумаю.

Саша уже было записал победу на свой счёт, но по итогу премию дали Шумлиеву. Потом ещё две недели Саша дулся и скорее отплёвывался с Дмитрием Александровичем, нежели разговаривал.

Позже Дмитрий Александрович сам вызвал его на разговор.

– Упрямый ты, конечно, до жути. Думал, через неделю отойдёшь, а ты всё держишься. Давай, обвиняй меня.

– Не буду.

– Чего это?

– Вы главный редактор. Вы нашли деньги. Вам ими и распоряжаться.

– Прибедняешься?

– Нисколько. – В этот раз Саша не слукавил. Он осознал, что все шишки будут сыпаться на Дмитрия Александровича. И ему, с его опытом и знаниями, наверное, всё-таки виднее, кому давать премию. Внутренне Саша был против, но смирился. Поддался. Прогнулся, если угодно.

– Я бы и сейчас прогнулся, – с какой-то детской мечтательностью произнёс Саша, сидя на диване. – Занесёт нам Шумлиев сто тысяч рублей? – спросил он и обернулся к портретам. – Молчите? А зачем всю ночь разговаривали. Только спать не давали.

Минут десять он приходил в себя, прокручивая действия ещё не случившегося дня. Сказать Дмитрию Александровичу про свет? Сказать ему, что он уходит? Спасибо, конечно, но ему надо двигаться дальше. Это ведь его точно добьёт, – думал Саша. И с гордостью представлял, что новость о его уходе подкосит Дмитрия Александровича гораздо сильнее, нежели жалкие сто тысяч. С подобными проблемами Дмитрий Александрович всегда как-то справлялся. И я справлюсь, подумал Саша и неожиданно для себя резко встал. Да так резко, что стены редакции расширились, словно её, как воздушный шарик, надули, и поплыли, как плывёт изображение над огнём.

Качнувшись, Саша рухнул на диван. Будто пощёчину получил за свою устремлённость. Мол, не торопись, подумай.

Когда редакция вернулась к своим обычным границам, Саша решил, что надо ещё раз осмотреть счётчик и, почти по слогам проговорив про себя эту мысль, аккуратно встал. В этот раз никто или ничто не противилось.

Ожидая подвоха, Саша ступенька за ступенькой поднимался по извилистой лестнице. Он открыл серую коробку и с выражением обычного человека, видящего перед собой интегральные формулы, посмотрел на чёрный счётчик. Судя по виду, его не так давно заменили, потому что старые, потрескавшиеся провода подходили к блестящему новизной счётчику. Пусть Саша и не обладал техническими знаниями, однако то, что один оголённый провод не входил в паз, как делали его коллеги других цветов, натолкнули на мысль, что здесь что-то не так. Лезть туда руками не хотелось, но попробовать воткнуть его в то место, где он, очевидно, должен находиться, хотелось. Саша осмотрелся по сторонам. Двор был пуст. Если что-то случится, а этот вариант не стоит отметать, некому будет ему помочь. Саша спустился в редакцию, схватил карандаш и вернулся обратно. Тыкая ластиком в провод, Саша попал им в паз и о, чудо. Счётчик подмигнул ему красным индикатором и улыбнулся серыми цифрами.

Спускаясь в редакцию, Саша чувствовал себя победителем. Ему удалось вдохнуть жизнь в мониторы (они моргали синими диодами), принтер (у этого светилась зелёная лампочка), вентилятор (этот не подавал никаких признаков жизни). Саша нажал на кнопку первой скорости и вентилятор, не поднимая головы, будто человек, потерявший ключи, начал крутиться и коротко ворочать головой.

Саша испытывал ощущение, словно одним своим действием решил все проблемы журнала. Вернул электричество, нашёл мецената и уже выбрал и наградил победителя, отдав ему заветную грамоту и сумму в пятьдесят тысяч рублей.

Ему хотелось тут же оказаться в палате Дмитрия Александровича и рассказать о сумасшедшей ночи. О том, как мучился всю ночь и как серое утро выдало ему решение. И совсем уже не хотелось говорить о том, какие мысли предшествовали такому решению.

Глава III

Дмитрий Александрович встретил Сашу мягким движением глаз и едва уловимым движением указательного пальца. Прозрачная трубочка тянулась к его вспухшей руке. Да и сам он весь был словно накачан изнутри. Словно в него влили уже литров десять. Он лежал на кровати, как капля, как огромная медуза. А в капельнице было не лекарство, а паучий яд, который растворил не только мышцы и внутренние органы, но и кости. И казалось, всё нутро Дмитрия Александровича сдерживалось лишь натянутой как в бубне кожей.

– Вы, как? – тихо спросил Саша, замедлив движение и присаживаясь на стул.

Дмитрий Александрович кивнул глазами.

– Мне сказали, что вы идёте не поправку и самое плохое позади. Нет-нет, не надо. Не говорите, – опередил Саша, когда заметил, как вздувается горло Дмитрия Александровича. – Я просто приехал вас навестить и сейчас обратно в редакцию. Что?

– …еис

– Что? Не понял.

Саша прильнул ухом ко рту.

– …еис ома

– Я не понимаю. Мерис? Белис?

– …еикс.

– А, Феликс! – отпрянул Саша. – А что с ним? Ох, блин, он же там один. Я понял, понял. Где ключи? – снова этот жест указательным пальцем. Не на тумбочку, а просто как реакция. – Ага. Ага. Вот, нашёл. Всё, я тогда мигом. Не переживайте. Поеду, накормлю его, и всё будет в порядке. Главное, не переживайте.

Переживал тут только Саша. Дмитрий Александрович лежал так тихо, что не было видно его дыхания.

Саша схватил ключи и поехал.

Второй раз в жизни он был в доме Дмитрия Александровича. Первый был лет пять назад, когда он заезжал передать… он и не помнит, что он передавал. Квартира не изменилась. Всё та же мебель, где на фоне коричневых советских стенок и сервантов, яркими пятнами стояли современный журнальный столик, пара стульев на тонких ножках, и жёлтое, до рези в глазах, кресло.

На этом самом кресле было чёрное пятно. Это чёрное пятно шевельнулось, оглядело на пороге Сашу, не выказывая ни малейшего раздражения, удивления, агрессии, одним словом, кот повёл себя так, словно он в Саше уверен.

Феликс был накормлен и напоен, хотя казалось, он в этом не нуждался.

Потоптавшись на пороге, Саша решил, что надо ехать в редакцию, но уже по дороге ощутил, что второй такой день он просто не переживёт.

Домой и спать, решил Саша. Всё остальное подождёт.

На следующее утро, бодрый, Саша заехал в больницу. Дмитрий Александрович немного сдулся и порозовел – хороший признак. В этот раз он активнее двигал глазами и вместо одного пальца поднимал всю руку.

– Дня через два-три, – сказала Саше медсестра, – в зависимости как скажет доктор, но на моём опыте, такие долго не задерживаются. – Она заметила округляющиеся глаза Саши и тут же поправилась: – Я говорю про тяжёлое состояние. Пара дней и переведём его в общую палату.

Саша заметно скривился.

– А можно не в общую. В прошлый раз он… в общем, он плохо находит общий язык с больными.

– Буйный что ли? – буднично спросила медсестра.

– Только если кто-то плохо скажет о литературе.

– Ну, молодой человек, у нас тут, знаете ли – не санаторий. Что имеет туда и кладём. А что у него с литературой?

– Он главный редактор журнала «Высь». Может быть, слышали о таком? – не очень уверенно спросил Саша, потому как ему не единожды приходилось видеть удивлённые глаза собеседников, когда он говорил о журналах.

Медсестра закатила глаза, словно хотела рассмотреть, насколько тщательно выщипала брови.

– Эм, нет. Никакого Выся не знаю. Там типа что? Путешествия? Бизнес? Газета?

– Журнал художественной литературы. Критика, публицистика. Современные авторы. Ну, знаете, раньше такие были. Знамя, Юность, Звезда, Нева…

– Что-то слышала, – не очень уверенно сказала медсестра. – Я думала, они все вымерли давно. Извините.

– Не обращайте внимания. Многие думаю, что они в прошлом, но мы ещё живы. И будем жить! Наш журнал вечен! – как-то слишком наигранно сказал Саша, явно используя лексикон Дмитрия Александровича, отчего его окатила волна стыда, а после – гордость нахлынула так, что даже подурнело на мгновение.

В сложном смятённом настроении после разговора с медсестрой (надо было хоть имя её запомнить) Саша поехал в редакцию.

Там он застал Петра. Тот сидел на своём месте, привычно скинув изношенные и плоские как кастрюльные крышки кроссовки и забросив ноги на стол, предварительно постелив пачку бумаги с чьей-то нетленкой.

Саша огляделся. Особенно долго задержал взгляд на портретах, которые в этот раз молчали и не двигались. Хотя, что-то в них всё-таки изменилось. Взгляды их стали суровее, что ли. Раньше они смотрели как бы за секунду до улыбки, а сейчас, словно хотят убить фотографа.

Саша списал это на ночной диалог.

– Давно тут?

Пётр не ответил.

– Уже слышал, да?

– Да, – ответил Пётр.

– Я тут, когда… вчера или позавчера, уже запутался, всю ночь куковал, – начал Саша, включая компьютер и выкладывая из рюкзака пару бутербродов. – Дмитрий Александрович тебе привет передавал, – соврал Саша, надеясь хоть этим поддеть и вывести Петра на диалог.

Пётр молчал.

– Что читаешь?

– Повесть.

– Чья?

– Какая тебе разница?

– То есть, как, какая? – отстранился Саша и замер, не вытащив последний бутерброд из рюкзака. – Я вообще-то заместитель главного редактора, – выпрямился он.

– Вот и замещай. А в мою работу не лезь. Я сам знаю, что мне делать.

– В отсутствие Дмитрия Александровича, обязанности главного редактора ложатся на меня, – сказал Саша, но сказал слишком неуверенно. Он и сам это почувствовал. Главные редактора так не говорят. По крайней мере, Дмитрий Александрович так бы точно не сказал. А как бы он сказал?

Пётр не дал мысли родиться.

– Что ты заладил со своим редакторством. – Пётр впервые с начала их разговора отложил листы, посмотрел на Сашу и кивнул на заваленный бумагой стол. – На место его метишь, а?

– Так, давай, это… – Саша вновь ощутил в груди зарождающий атомный взрыв. – Давай нормально поговорим. У тебя что-то случилось?

– Ни хрена себе! Конечно, случилось. Я, блин, тут кто? Не пришей к этой самой рукав? Саня, я штатный сотрудник. Слышишь это? Штатный. И какого-то хрена узнаю новости от Кати. Если ты взял на себя роль редактора, ну так будь им. Капец… Катя у нас уже не работает, а знает больше меня. Или ты считаешь это нормальным?

Нет, Саша не считал это нормальным. Но и то, что он стоит перед Петром, как перед кинематографическим боссом, который задрал ноги на стол и, не считая нужным их спустить, отчитывает подчинённого, Саша тоже нормальным не считал. Он… А что он. Опять повторять про заместителя главного редактора? Что это даст? Эта мантра ни на кого не работает. По крайней мере, даже дважды повторённая, она не убедила Петра.

Саша хотел было согласиться, если бы Пётр не изогнулся и вальяжно, словно перед ним стоит какой-то пацан в шапке, не почесал пятку.

– Я всю ночь тут провёл без света. А потом сам починил. Я Дмитрия Александровича вот здесь нашёл. Прямо тут, – Саша кивнул на тот самый стол. – Я, блин, в больницу его определил. Договорился. Парился о его здоровье. А что ты сделал? А? – передразнивая, спросил Саша. Ответа, разумеется, он не ждал. – Взял интервью у Хорошеева? Написал рецензию? Очерк? Критику? Или занимался своими делами? И не смотри так на меня. Может, Дмитрий Александрович и не знает, а я знаю, что ты тут роман свой пишешь и ни хрена не делаешь.

– Ты зачем в мой комп лазил? – Пётр приподнялся, но ноги со стола не сбросил.

– Следы надо лучше заметать. Как там поживает Катерина Астафьева? Уже переспала с душкой Петром? И не о нашей ли Катюше это вели-икое произведение?

Глаза Петра забегали. Он скрутил листы в трубочку и изогнул губы.

– Ты! – закричал Пётр и вскочил. – Ты вообще здесь никто, понял! Редактор он. Хренактор ты, а не редактор.

Пётр начал собирать вещи, безраздельно бросая их в свой рюкзак.

– Всё на плечах Дмитрия Александровича. Понял. Ты тут никто. Понял?

Саша почувствовал, как его атомный взрыв сжимается и стихает. Ему было невероятно приятно слушать крики Петра. Видеть, как он кипятится. Смотреть на то, как он не может попасть ногами в кроссовки, отчего ещё больше злится. Какое-то блаженство растеклось по телу, словно Саша встал под тёплый летний дождь.

Пётр перестал кричать, но продолжал бубнить, в то время как Саша наконец-то вытащил последний бутерброд, положил его на стол. Нагнулся и включил компьютер. И всё это он делал с таким блаженством, будто бы только что принял знатную дозу успокоительного.

– Ты куда собираешься? – спросил Саша, усаживаясь на своё место. Он никогда этого не делал, но сейчас ему безумно захотелось стянуть туфли и закинуть ноги на стол. А можно и не стягивать.

– Пошёл ты! – огрызнулся Пётр.

– Успокойся и садись, работай. Номер надо готовить – с лёгкой насмешкой в голосе сказал Саша.

– Сам готовь. Я увольняюсь. Посмотрим, как ты тут справишься. Главный редактор недоделанный. Жалко конечно, – уже на выходе, слегка успокоившись, говорил Пётр, – много я тут время провёл. ДэА тоже жалко. Журнал жалко. А знаешь, что больше всего жалко?

Саша было подумал, что это риторический вопрос, но Пётр упорно ждал.

– Что? – лениво спросил Саша.

– Что наш вечный журнал закроется, как только ДэА умрёт. Бывай, редактор.

Кольнул-таки напоследок, подумал Саша и, не желая того делать, всё же швырнул один из бутербродов в закрытую дверь.

Глава IV

Новость об уходе Петра Саша решил придержать. Может, он и не ушёл вовсе. Подумает, остынет и вернётся. Хотя, продолжал Саша размышления, что его связывало с журналом. Деньги? Точно нет. Они тут получают меньше, чем рядовые граждане на самых рядовых должностях. Престиж работы и престиж журнала? Может быть. Возможность быть ближе к литературе и её тусовке? Тоже возможно.

Таким нехитрым перебором Саша пришёл к выводу, что Дмитрий Александрович и есть тот узел, который всех их держит. Да и сам журнал, собственно, тоже в этом узле, который вот-вот выпадет из обессилевших рук Дмитрия Александровича.

Саша позвонил Кате. Выказал недовольство, что она всё растрепала Петру, на что Катя резонно ответила, что не видела здесь никаких секретов, а Пётр должен знать. Он же в штате, как-никак. Прямо так и сказала.

– Да, может, ты права, – согласился Саша, невольно вспоминая ссору. – Катя, ты мне вот что скажи. Мы тут с Петром слегка повздорили, короче, он на некоторое время выбыл из штата.

– Ты его уволил?

– Нет! – воскликнул Саша, словно испугался этого слова «уволил». – Нет! Не увольнял я его. Да и как. Я кто тут. Нет, конечно, не уволил. Просто чутка поссорились. Так вот, ты сможешь вернуться к вёрстке? Я пробовал, и у меня даже получалось, но… я тут сейчас один остался и, в общем… Ты сможешь?

Катя молчала.

Она уже раз десять уходила из журнала. Без ссор, без криков, без скандалов. Уходила по той причине, что денег здесь не заработаешь, а она мать-одиночка и её пятилетнего Димку литературой не прокормишь. Затем ей звонил Дмитрий Александрович, они долго о чём-то разговаривали, и Катя, за небольшое вознаграждение, снова верстала журнал.

– Сколько тебе платили за номер? – разорвал молчание Саша.

– Ой, да ладно. Там копейки какие-то. Сделаю я тебе по старой дружбе.

– Спасибо большое. Век не забуду.

– Давай, до встречи.

С такими вестями можно было и в больницу, подумал Саша и поехал.

Он прошёл привычным коридором, но на полпути его остановила медсестра. Та самая, имени которой он не запомнил.

– С вами хочет главврач поговорить, – сказала она, и Сашино сердце как-то само начало замедлять ход, а у двери главврача вовсе остановилось.

– Виктор Васильевич, вы просили, – сказала медсестра и указала Саше на стул.

Саша сел.

Виктор Васильевич через стол протянул руку и тоже сел.

– Вы кем приходитесь Дмитрию Александровичу?

– Коллега, – ответил Саша, совершенно не понимая и не осознавая, что говорит.

– Коллега, значит, – таинственно произнёс Виктор Васильевич, не поднимая глаз от бумаги.

– С ним всё хорошо? Он жив?

– А Ира вам не сказала?

Саша мотнул головой.

– Да, с ним всё прекрасно. Он бодр и идёт на поправку.

– Он с кем-то подрался?

– Извините?

– Он что-то натворил?

– Натворил? Что он может натворить лёжа под капельницами.

– Поверьте, он может – чуть расслабленнее сказал Саша. – А что тогда случилось?

– Ничего серьёзного. Всё в штатном режиме.

– А зачем тогда? – Саша обвёл глазами кабинет.

– Познакомиться с вами хотел, вот. Узнать поближе. Всё-таки сейчас не часто встретишь человека, кто как бы непосредственно касается литературы. Создаёт её. Дышит ей. Понимаете, о чём я?

Саша не понимал, но зачем-то кивнул.

– За Дмитрия Александровича не переживайте. Мы всё, как говорится, сделаем по совести. Сейчас он переведён в палату. Палата у него отличная. Двухместная. Я хотел ему отдельную выделить, но, к сожалению, пока не могу. Условия у него тоже самые достойные. Собственно, скоро вы сами увидите. Если что, запишите мой номер и звоните напрямую.

Саша записал.

– Это мой личный, так что… – Виктор Васильевич заговорщицки кивнул. – Если что, звоните. Не стесняйтесь. Вы сейчас к Дмитрию Александровичу? На обратном пути, загляните ещё на минутку. Ладненько?

Медсестра (Саша снова не запомнил её имя) провела к палате.

– Ему гораздо лучше, но… не рассказывайте ему то, что может заставить его нервничать. Говорите о погоде, о чувствах. Не знаю, придумайте, что-нибудь.

О погоде и чувствах, – подумал Саша. Ага, чтобы Дмитрий Александрович разговаривал о погоде. Ну, не знаю.

Дмитрий Александрович высоко лежал на кровати и смотрел телевизор. Вторая койка пустовала.

– Вышел покурить, – достаточно бодро сказал Дмитрий Александрович и кивнул (в этот раз головой) на стул. – Заходи, рассказывай.

После нескольких фраз о самочувствии, Дмитрий Александрович выслушал чаяния Саши.

Естественно, Саша сказала не всё. Он умело обтекал прямые вопросы, как бы говоря… много говоря, но ничего по существу. Катя вот, помочь решилась. Электричество вот, починил. Саша задержался на этом моменте, но Дмитрий Александрович не придал этому большого значения, и Саша продолжил. Ильмаз новую рукопись прислал. Картридж в принтере почти сдох, и всё в таком роде.

– Ты молодец. – сказал Дмитрий Александрович. – А я тут материал один готовлю.

– Здесь? Материал?

– Времени много. Делать нечего. По телевизору ничего про литературу не говорят. Пока там не грохнут какого-то писателя, никто и не вспомнит, что у нас в стране литература есть. В общем. Да. В общем, мой сосед оказался бывшим генералом. Он про войнушку много закулисья знает. Согласен напечататься у нас. Да и вообще он мужик интересный. Столько всего рассказал, что на пару романов хватит. Знаешь, такое чувство, что он несколько биографий в себя вместил. Одним словом – мужик! Мы с ним вначале за Трифонова зацепились, я говорю, что ему надо было жёстче свою линию гнуть, а не вихлять и обтекать углы, а Вова, это сосед мой, упёрся рогом и стоит на своём. Я уж думал, придётся как в прошлой нашей больнице, но нет. Разошлись миром. Короче, его упускать нельзя. Он ценный экспонат. Плюс человек хороший, что редкость…

Соскучился, – думал Саша, и чувствовал какое-то женское умиление. Словно мать наблюдает, с каким аппетитом её сын уплетает только что приготовленный ею ужин. А Дмитрий Александрович всё говорил и говорил. Вернулся Владимир Иванович, Саше неудобно было называть его просто Вова. Дмитрий Александрович перекинулся на него, потянул его в свою беседу. Они снова зацепились за роль идеологической литературы в Союзе, за андеграунд-литературу, за диссидентов, отшельников, выскочек.

Саша не был уверен, что они заметили, как он попрощался и вышел.

Уже на выходе из больницы, Саша вспомнил, что обещал зайти к Виктору Васильевичу. Пришлось возвращаться.

Виктор Васильевич радушно, как старого знакомого, встретил Сашу. Снова пожал руку, словно они давно не виделись. Предложил чаю. А потом, заговорщицки подмигивая, предложил чего-нибудь покрепче. Саша отказался. Виктор Васильевич решил, что пара капель не повредят, и плеснул себе в стакан.

– Может, хоть в чай чуть-чуть? – опять этот взгляд.

– Нет-нет. Мне ещё в редакцию ехать, с авторами общаться.

– Ах, редакция, – сказал Виктор Васильевич и несколько раз кивнул, мол, понимаю абсолютно все ваши проблемы и разделяю их. – Давно там работаете?

– Лет семь.

– Интересно, наверное, вот так… один на один с литературой общаться? Быть, так сказать, в современном процессе. Или как это называется?

– Я уже привык, – ответил Саша, не понимая для чего вообще пришёл.

– Удивительно. Удивительно! – Щёки Виктора Васильевича раскраснелись так, словно он взял в рот два раскалённых металлических шарика. – Я вот, знаете, в своё время тоже читать любил. А потом институт, работа, семья и всё как-то выбилось. Всё как-то выветрилось из головы. Ни черта уже не помню. Как там: «Каждая семья счастлива по-своему…» эх, даже это забыл. В общем, сейчас дети уже взрослые, к женщинам интерес потерял и вот, только и остаётся мне, что сидеть вечерами да пописывать слегка. Я тут вам приготовил одну распечаточку. Так, ничего серьёзного. Рассказики из быта больницы. Знаете, тут столько всего интересного происходит. – Виктор Васильевич достал заранее подготовленную пачку листов и протянул Саше. – Не переживайте, все герои вымышленные и ни перед кем оправдываться не придётся. Вы прочтите, а потом, как-нибудь потом, в следующий раз, например, придёте и скажете. Дадите, как она называется, рецензию! Может, пару советов ещё дадите. А может, во мне гений писателя откроете. Кто его знает. Буду очень признателен и очень рад, если наши интересы совпадут, и я увижу своё имя в журнале. Я ведь «Высь» ещё с детства помню. Отец мой выписывал, наряду с другими журналами. Я зачитывался. До ночи зачитывался…

Если бы не медсестра, имя которой Саша никак не запомнит, что уже стыдно становится, то неизвестно, сколько бы ещё Виктор Васильевич пустословил. Потому как чем меньше оставалось коньяка в стакане, тем шире становился его слог и громче голос.

Оказавшись в редакции, Саша достал рукопись и принялся читать. Плеваться он начал с первых строк. Саша не считал себя всезнающим критиком, коих сейчас развелось бесчисленное множество, но то, что он за свою жизнь прочитал много рукописей, этого не отнять. И хорошую рукопись Саша определить мог. Как он сам про себя говорил, что плохая рукопись определяется с первого абзаца, а хорошая с пары страниц.

Но это было что-то. Видимо, Виктор Васильевич во время написания изрядно баловался коньяком, потому как сдержанный и рубленый стиль вначале, растягивался до толстовских предложений к середине, после чего в этой мешанине появлялся дух Достоевского, и герои рассказа начинали длинные, на пять – семь страниц, монологи о душе, о Боге и о бренном физическом теле. Всё это было сдобрено до горечи приторным пафосом. Повествование топталось на месте; описания акации за окном (её Саша приметил ещё в кабинете) перемежались философскими рассуждениями о смерти, которая извечно живёт в больнице, о том, как врачи уподобляются ангелам (снова ангелы), бьющимся за жизнь пациентов, и всё это сводилось к воспоминаниям детства, дачи, родителей и того, что так любят описывать писатели.

Словно бы отдавая дань, Саша добросовестно, через силу, иногда засыпая, иногда откладывая, чтобы проветриться, иногда прозёвываясь, иногда вставал со стула и ходил, но всё-таки дочитал рукопись. Он искренне пытался найти в ней хоть какие-то сильные стороны, но и сторон там не было. Рукопись была кругла, как бесформенный кусок теста. Банальна, как сравнение глаз с изумрудами, и до невозможности скучна. И где тут будни больницы? – думал Саша, сдёргивая слои страниц.

Отзыв постараюсь дать мягкий, решил Саша, но чтобы это напечатать в журнале, нет. Только через его труп.

Навидался Саша за свою жизнь таких писателей. Писатели вообще люди эгоистичные. Если им надо, в бутылочное горлышко пролезут, лишь бы их напечатали, а чтобы помочь журналу, купить экземпляр, подписаться, замолвить где-то словечко – ну, не-ет. Это ниже их. А возьмёшь в печать рукопись, так они потом звонят и требуют авторский экземпляр. И где они столько наглости берут? Пусть скажут. Пусть покажут этот фонтан, и Саша добровольно пойдёт и окунётся в него. И будет барахтаться там, пока наглость, настойчивость, упорство не впитаются в каждую клетку его организма. Саша когда-то думал, что это он оторван от литературного процесса, но со временем понял, что сами писатели максимально от него далеки. Но себя такими они, естественно, не считают. Им должны все. Должны выплачивать гонорары, давать авторские. Должны выдвигать каждый их рассказ на премии. Должны звонить им и интересоваться, не соизволил ли он\она написать очередной шедевр. Нет? Ну, что ж, очень ждём. Вы уж, поторапливайтесь, а то вас, знаете ли, сколько таких.

На следующий день, прихватив с собой исчёрканную рукопись, Саша поехал в больницу. Главврача на месте не оказалось, чему Саша был искренне рад. Он наведал Дмитрия Александровича, отметив про себя, что тот с каждым днём, против естественного закона времени, молодеет. Уже по койке перекатывается с бока на бок. Вертит головой и, главное, что в его голос вернулась задорная интонация.

– Держи, набросал тут по-быстрому про войнушку, пока Вовка тут.

– А он опять?

– Курит как паровоз. Его уже ловили несколько раз. Предупреждения, все дела, а он на своём стоит. Нет и всё. Не брошу, говорит. Его выписывают скоро. А следом и меня, дня через три. Так мне Вера сказала.

– Вера?

– Медсестра. Ну! Приходила с тобой.

– Ах да, Вера.

На обратном пути Сашу поймала та самая Вера.

– Виктор Васильевич вернулся. Он ждёт вас.

Саша приготовил рукопись и вошёл.

Виктор Васильевич шумно поздоровался, похлопал Сашу по плечу и предложил сесть.

– Я ненадолго, – сказал Саша и аккуратно, как взятку, положил пачку листов на край стола.

Он вежливо отказал, указав на сильные и достоверные стороны рукописи. Не забыл упомянуть и глубокие философские идеи в оптике борьбы врачей, как символического ангела, и болезни, как символической смерти. Отметил пару смешных моментов, на что Виктор Васильевич махнул рукой:

– Ой, у нас тут много такого бывает.

– Вот! Вот, что вам надо писать! – ухватился Саша. – В этих моментах и кроется литература. В бытовых случаях. Так что, Виктор Васильевич, жду от вас новых работ.

– Обязательно будут. А с этой-то что? В каком номере ждать? – интонационно Виктор Васильевич выпячивал надежду на положительный ответ.

– К сожалению, эту работу мы не можем принять.

– Мы? – замер Виктор Васильевич. – Дмитрий Александрович говорил, что сейчас у вас там и нет никого. Кто это мы?

– Ладно, – сознался Саша. – Я. Я не готов принять вашу рукопись. – Саша понял, что разговор, как по грязи, сползает в яму.

– Что ж, это ваше право. – Виктор Васильевич не скрывал огорчения. Он касался различных предметов на столе и тут же отпускал их, словно шахматист выставляет только ему исконно верное построение фигур. Несколько раз Виктор Васильевич пытался нырнуть в ящичек с коньяком. Может и нырнёт, когда я уйду, – подумал Саша. – В любом случае, спасибо вам за правки, – продолжил Виктор Васильевич. – А можете ли вы сказать в общем. Как? Признаки жизни хоть есть?

– Разумеется, – сжалился Саша. – Жду новую рукопись.

На следующий день Саша узнал, что Дмитрия Александровича переводят в общую палату. По словам самого Дмитрия Александровича, это случилось по причине того, что он идёт на поправку и скоро будет выписан. Саше не хотелось связывать в один узел две эти вещи: отказ в печати и перевод в общую палату, но его сущность их связала. Да и странно было бы видеть в этом случайность.

Возвращаться в кабинет главврача не очень хотелось. Разумеется, улучшить пребывание Дмитрия Александровича в больнице дело правое и благородное, но если оно достанется такой ценой, то останется ли оно правым и благородным? Отвечать на этот вопрос Саше не хотелось, да и не моглось.

В кабинет к Виктору Васильевичу Саша вошёл смело.

– Всегда рады литературным работникам – весело поприветствовал главврач.

– Я вам пару экземпляров принёс. – Саша плюхнул на стол пачку журналов, невольно отметив, что все предметы на столе вздрогнули от испуга и подпрыгнули. А Виктор Васильевичу вновь принялся их поправлять. – Если найдёте время, почитайте, заодно будете в курсе, какую прозу мы печатаем. Жду от вас новую рукопись.

– Не так же быстро. Я эту, – Виктор Васильевич поднял с края стола явно не тронутую свою рукопись и потряс, – эту лет пять вымучивал. А вы от меня нового требуете.

В этот раз Виктор Васильевич не скрывал своего злорадства. Оно не проявлялось явно, но точно присутствовало в кабинете, как некий третий.

– Я вчера думал о вашей работе, – начал Саша. – Помните, я говорил, что у вас есть там смешные моменты?

– Угу.

– Мы можем вытащить их, вместе переработать и тогда, думаю, мы, то есть я, найду место в журнале. Может быть не в следующем номере, но точно в одном из трёх ближайших. Как вам? Готовы поработать над словом? – закончил он воодушевленную речь, ощутив во рту привкус ржавого раболепства и горечь подхалимства.

Виктор Васильевич выждал.

Понимал Саша, понимал и Виктор Васильевич, по какой причине вдруг переменилось мнение и, опять же вдруг, в недавней бездарной работе появились ростки гениальности.

Глава V

Саше безумно хотелось рассказать, на что он пошёл ради того, чтобы Дмитрий Александрович не лежал на одной из восьми, а то и десяти коек в общей палате, где так душно, где воздух настолько плотный, что каплями оседает на покрашенных стенах; будто бы сами стены потеют, едва сдерживая всех возрастных мужиков в одном месте. Саше очень хотелось похвастаться.

Но Саша молчал.

Он лишь улыбнулся и поздравил удачливого Дмитрия Александровича. Надо же, как вышло, сегодня хотели переводить, а тут, раз, и что-то там отменилось, что-то переигралось, и вот он остаётся на своей, ставшей уже привычной койке. Койке, стоит заметить, которая умеет поднимать верхнюю половину тела. В изголовье имеет ряд диодных лампочек для вечернего чтения. Имеет поручни и перекладину посередине, для более лёгкого спуска. Одним словом, очень технологичной койке.

Дмитрий Александрович уточнил, всё ли готово по номеру и нужна ли Саше помощь. Саша, естественно, отказался. Пусть лучше вон, с Вовкой своим общается. Меньше нервов – крепче здоровье.

В редакцию Саша возвращался в странном расположении духа. Словно он волочил на верёвке по осенней слякоти обвисший транспарант с какой-то воодушевляющей надписью. По факту настроение должно быть хорошим (выбил для Дмитрия Александровича лучшие условия), и в тоже время его совершенно не было.

Повседневные задачи отвлекли Сашу от мыслей. Он разобрал почту. Согласовал с автором подборку стихов, убедив, что от двух последних лучше бы отказаться. Автор согласился.

За час до шести, а Саша редко покидал редакцию раньше, он отправил на печать несколько подборок рассказов. Читать он предпочитал с листа. Саша любил, помимо глаз, трогать прозу руками.

Развалившись, по примеру Петра, на стуле, и стянув кроссовки, Саша закинул ноги на стол. Оказалось очень даже удобно. Угол стола давил, но Саша, вновь по примеру Петра, подложил пачку бумаги. Первыми под руку попались экземпляры журнала, но совесть не позволила так поступить. После были рукописи известных и неизвестных ему авторов, их Саша тоже отмёл. Люди старались, вымучивали из себя, а он будет на них ноги закидывать. В итоге на стол легли белоснежные листы.

Саша немного сполз со стула и как бы полулёг. Стало ещё лучше.

Поверх листов Саша видел свои ноги и входную дверь.

Он только начал читать, только погрузился в мир чужого воображения, как на лестнице послышались шаги. Первой мыслью была, что вернулся Пётр. Вторая мысль, цепляясь за первую, приплела комичный образ, что Пётр входит, а Саша сидит в его позе и на его месте.

Дверь отворилась и вошёл мужчина. Возраст его было определить сложно. По виду он пребывал на границе зрелости и старости. Одет был в обтягивающие джинсы, высокие коричневые ботинки и чёрное двубортное пальто. А седые волосы лишь добавляли гламурного стиля к его образу.

– Иван Владимирович Преображенский, – сходу протянул он руку.

Саша сбросил со стола ноги, стащив и добрую половину листов, которые быстро усеяли пол, встал и пожал руку.

– Саша, – сказал он, силясь вспомнить, где слышал эту фамилию.

– Скорее Александр Олегович, – поправил Преображенский, не отпуская руки. – Вам бы пора привыкать к отчеству. Новый статус открывает новые горизонты.

– А вы… вы рукопись присылали?

– О, да, присылал. – Преображенский огляделся, брезгливо, одним пальчиком подвинул на диване стопку распечаток. – Позволите?

– Да, конечно.

– Рукопись я присылал. Правда это было лет эдак двадцать пять или тридцать назад. Я тогда ещё питал страсть к литературе. Сами понимаете, молодость, озорство. В общем, было дело.

Пока Преображенский говорил, Саша не глядя нащупал кроссовки и влез в них.

– А сейчас вы, по какому вопросу? Снова с рукописью? – спросил Саша, чувствуя, как учащается пульс в висках и в это же время, подумал, что пришёл он по электричеству.

– О, нет, – отмахнулся Преображенский, – С рукописями покончено. Я к вам совершенно по другому вопросу. Честно говоря, я хотел поговорить с Дмитрием Александровичем, но он почему-то трубку не берёт.

– Он в больнице.

– Господи! Что же произошло? – без капли волнения спросил Преображенский.

– Предынфарктное состояние – пролепетал Саша, словно бы сам испытывал это состояние.

– Какой ужас. М-да… литература до добра не доведёт. Может быть и хорошо, что я вовремя отказался посвятить себя этому делу. Сейчас бы тоже в больнице лежал. Мы ведь с Дмитрием Александровичем почти ровесники. В таком случае, диалог придётся вести с вами. Ведь так? Вы его зам?

Судя по уверенному тону. По тому, как этот Преображенский выглядит и двигается. Как вальяжно себя ведёт, словно бы он пришёл к своему подчинённому с проверкой, Саше жутко не хотелось быть сейчас замом.

– Можно и так сказать, – уклонился Саша.

– Информация будет крайне важная, потому давайте без этих недомолвок и непониманий. Вы зам или не зам? Если нет, то с кем я могу поговорить?

– Зам. – просипел Саша и подумал, как хорошо, что это слово состоит всего из трёх букв, потому что ничего более его пересохший рот бы не выдал.

– Отлично. – Преображенский откинул седую прядь со лба и склонился к Саше. – А вы присаживайтесь.

Саше пришлось отрывать от пола плетёный стул, который за столько лет уже пустил корни, и в тесном пространстве между столом, вентилятором и тумбой пытаться втиснуть его, чтобы оказаться лицом к собеседнику.

Саша тысячу раз пожалел, что взялся за этот стул, потому что пока он его пристраивал, он прекрасно понимал, насколько нелепо и комично это смотрится со стороны. Какой он после такого провала зам. Зам чего?

– Думаю, мы можем приступать, – сказал Преображенский, с достоинством выждав Сашины игры.

Саша приготовился.

– Мне известно о вашем бедственном положении, – начал Преображенский. – Скорее ваше положение можно охарактеризовать, как отчаянное. У вас большие долги за коммуналку. Поток бюджетных денег тоже скоро прекратится.

Очень уж бросилось Саше это слово – «поток». Не поток, а целый водопад, посмеялся про себя Саша.

– Я вполне понимаю логику и мысли Александра Дмитриевича, дай Бог ему здоровья. Он человек старой закалки. Человек ещё советского прошлого. Он сформирован там и меняться точно не намерен. Уж, поверьте мне…

– Да-да, я понимаю, – вставил Саша и ощутил во рту схожий привкус, как у главврача в кабинете. Зачем я это делаю? Зачем поддакиваю ему? С ними так нельзя. Но он ведь уже за порогом.

– Вот, вы тоже это заметили. Впрочем – это не минус Дмитрия Александровича. Это норма для его возраста. Я, к примеру, тоже вряд ли уже поменяюсь. Опять же – это естественное поведение человека. Но, так как я разговариваю с вами, Александр Олегович, то речь пойдёт об ином. Итак, с Дмитрием Александровичем мы выяснили. Он костьми ляжет, но будет тянуть журнал, даже если этот журнал его сведёт в могилу, что мы собственно и наблюдаем. Понимаете, его мир будет неполноценным без этого. Скорее он откажется от такого мира. Понимаете, о чём я?

В этот раз Саша сжал зубы и промолчал. Только головой качнул, как бы вроде суть он улавливает.

– Вы не его поколения. Судя по вам, союз вы могли застать, выдувая пузыри и играя в машинки. Я прав?

– В общем, да.

– Ваш мир может существовать без журнала. Или, скорее, вы можете возглавить совершенно другой тип журнала. Другой формат, понимаете. Где вам не нужны будут эти, – Преображенский театрально обвёл взглядом редакцию, – эти стопки бумаг. Вот, сколько у вас подписчиков? Какой тираж?

Внутренне Саша обрадовался, что вопрос про тираж перекрыл вопрос о подписчиках, потому как точного или даже примерного числа он не знал.

– Пятьсот экземпляров.

– Ну, это же смешно, согласитесь. Пятьсот экземпляров. Если мне не изменяет память, то тиражи вашего журнала доходили почти до миллиона. Просто умопомрачительные цифры. Миллион. Даже не верится. Скажи сейчас это кому-то, так тебя сразу в лгуны запишут. Но давайте не будем сгущать краски только вокруг вашего журнала, потому что подобная тенденция коснулась и ваших коллег, и всего общества в целом. Я сейчас не открыл Америку, но… но хочу заметить, что молодым проще. Вам проще. Проще, чем Дмитрию Александровичу, проще, чем мне. Понимаете, о чём я?

В этот раз Саша окончательно запутался и, дабы не сделать хуже, просто промолчал. И огромное внимание уделил мимике, дабы и по лицу невозможно было считать его растерянности.

– У вас, Александр Олегович, есть отличный шанс. Вы умный человек, потому как Дмитрий Александрович назначил вас замом. А он в людях разбирается. Но проблема в том, что вы попали под его власть. Понимаете? Вы находитесь в его, так сказать, шарме. Это нисколько не упрёк в вашу сторону, потому как сопротивляться харизме, точности и такой бравурности Дмитрия Александровича достаточно сложно и не каждый смог бы это сделать. Но за этим шармом скрывается одна очень важная деталь, которую вы вряд ли смогли заметить. История вашего журнала безусловна богата. Чего только стоят прошлые тиражи. Но эта история есть то, что вас погубит. Извините за прямоту, Александр Олегович, но она тянет вас на дно. Ваш вечный журнал сведёт сначала Дмитрий Александровича в могилу, а потом и вас. Не пугайтесь. Для вас могила – это скорее метафорическое замечание, чего не скажешь о Дмитрии Александровиче. Дело в том, что на вас ляжет тяжёлое бремя. На ваши плечи обвалится великая история этого журнала. Но мир меняется. Не мне вам об этом говорить, вы и сами это прекрасно видите. Вы уверены, что выдержите? Уверены, что продолжите нести это знамя? Уверены ли, что именно на вас не закончится вечность журнала «Высь»? Уверены?

– Нет.

Оно само вырвалось, – подумал Саша. Я не хотело этого говорить. Честное слово, не хотел.

А Преображенский тем временем продолжал.

– О том и речь. Представляете, какая будет запись в Википедии. Миллионные тиражи, какие-то там Сталинские и Ленинские премии. Общественное влияние. Список главных редакторов. Вот этих, за моей спиной. И последнее имя будет ваше. Вы же умный человек, вы должны это понимать. Впрочем, есть подозрение, что как раз Дмитрий Александрович это понимает. Может быть, он делает это инерционно, я не спорю. Делает неосознанно, как бы катится, потому что остановка равносильна смерти. Опять же, может быть, у него нет на ваш счёт никакого злого умысла, но тут, как ни крути, а выходит, что вы будете тем, на ком вечность прекратит быть таковой. Хотите ли вы себе такого будущего? Не очень будет выглядеть эта заметка в вашем послужном списке, не правда ли? Впрочем, это ваше дело. И пожалуйста, не считайте меня злодеем. Дескать, я и те, кто за мной стоят, покусились на святое. На литературу покусились. Но что поделать, такой у нас век. Есть законы. Ваш журнал отказывается их выполнять. А нам что прикажете делать. Вы лучше спросите у Дмитрия Александровича про его махинации с редакцией. Ой, вы удивлены? Не стоит. Все мы не без греха. А молодость, она штука подлая. Хочется славы, хочется денег. Хочется роскошной жизни, титулов, званий, женщин, в конце концов. Поэтому, как будет время, вы спросите его. Как он редакцию отстаивал. Как налоги не платил. Как зарабатывал не совсем, так сказать, чистым и легальным путём. Спросите-спросите. Поговорите с ним по душам, если у него ещё осталась душа. Может быть, даже к лучшему, что я не застал Дмитрия Александровича. Спасибо за беседу и до встречи.

Преображенский встал, снова откинул прядь волос и, как вода, маневрируя между Сашей и столом, протёк к выходу.

– Был рад знакомству, Александр Олегович.

Саша не мог ответить тем же.

Он ещё долго сидел, уставившись на пустой диван и на портреты редакторов.

Глава VI

Несколько дней Саша избегал каких-либо встреч. Он исправно выполнял обязанности зама. Исправно кормил кота Феликса. Исправно отказывался ехать в больницу, ссылаясь на загруженность. На третий день его прорвало и на просьбу Дмитрия Александровича приехать, Саша выпалил:

– Я вообще-то здесь один. У меня нет времени! – и бросил трубку.

Потом корил себя за это, но перезванивать не стал.

Потом звонил главврач, выдавая очередные свои шедевры. Их Саша слушал фоном, занимаясь своими делами и изредка вставляя короткие: «Ого», «Удивительно», «Об этом надо подумать».

Несколько раз звонили с неизвестного номера – Саша не брал, опасаясь, что это электрики с долгом. Их ещё не хватало.

Саша понимал, что не сможет бесконечно скрываться и оттягивать встречу.

На третий день, набравшись смелости и мысленно простроив диалоги, Саша поехал в больницу.

Первым делом он зашёл к главврачу, дабы немного взбодриться и развязать диалог. Не вышло. Виктор Васильевич сказал, что ему сейчас не до литературы, и буквально выпроводил Сашу из кабинета.

Хотелось бы, чтобы встретилась та медсестра, имя которой он опять забыл. Ещё хотелось, чтобы что-то случилось и не пришлось общаться с Дмитрием Александровичем. И ещё что-то хотелось, но Саша не мог понять чего именно.

Когда Саша вошёл в палату, Дмитрий Александрович блеснул на него взглядом, словно мечом. И тут же отвернулся.

Всё ещё дуется, – подумал Саша и решил нейтрально начать диалог.

– Тут фруктов немного, – сказал он, присаживаясь на стул. – А этот, опять курит?

– Умер – не оборачиваясь, сказал Дмитрий Александрович.

– То есть как? – Этого Саша точно не хотел.

– А вот так! Взял и умер.

Дмитрий Александрович посмотрел на него распухшим лицом.

Саша увидел, что он на несколько дней или даже неделю откатился в лечении. Вновь серое лицо, словно пылью присыпано. Одутловатость. И вялое, улиточное движение головы.

– У главврача был? – резко переключился Дмитрий Александрович.

– Был.

– Не спрашивал, когда меня выписывают?

– Он там занят с кем-то…

– Вечно он занят. Тоже мне главврач. Он мне тут свои рассказики подсовывал. Жуть. Сплошная жуть! Такое печатать – себя не уважать.

А Саша тем временем уже пристроил их в следующий номер.

– Устал я уже, Саша. Понимаешь, устал! Лучше в редакции помру, чем здесь. Здесь же смерть меж кроватей ходит. Вчера одного вывезли, сегодня, вот, Вовку. – Тут голос Дмитрия Александровича треснул, и он отвернулся.

Саша ни разу не видел его слёз. Если вспомнить, то он никогда не видел его в таком подавленном состоянии. Даже в болезни, во все эти гриппы и ковиды, Дмитрий Александрович сипя, хрипя и плюясь, продолжал работать. Когда не мог писать сам, надиктовывал Саше по телефону. Но сейчас всё иначе. Неужели возраст.

– Саша, будь другом, сходи ещё раз к нему. Спроси, а. Не хочу я больше тут. Так и скажи, сбегу.

– Куда вам бежать? – запротестовал Саша и встал. – Хотите настоящий инфаркт? Окочуриться в метро хотите? Не пойду.

– Я Петра попрошу.

– Он больше не работает – сорвалось у Саши.

Ну и пусть. Рано или поздно, всё равно бы узнал.

– Как? В смысле? Куда он делся?

Саша сел.

– Мы с ним поссорились и он ушёл. Собрал вещи и ушёл.

– Ты теперь там совсем один?

– Катю вызвал. Она поможет.

– А зарплату чем платить?

– Не знаю, – сознался Саша.

– Зарплату найдём. Плюнь на это. Я на себя беру. Не могу я тут, Саша. Понимаешь… Никогда не думал и тут такое. Вот чёрт, а! – он зажмурил глаза, закрыл их ладонью и как бы стянул с себя маску, швырнув её на пол. – Такого человека встретил. Глыба! И тут на тебе. Знаешь, Саша, а смерть мобилизует. Понимаю, что не успеваю. Ведь и я так могу. Дышать-дышать, а потом бац и стало сердце. Нет, Саша. Надо успеть. Надо выбираться мне отсюда. Если ты не пойдёшь, я сам пойду. Знаю, здоровье и всё такое, но я не успеваю, Саша. Не успеваю.

– Что именно? Сверстать номер? Написать? Договориться? Что вы не успеваете?

Дмитрий Александрович заметил перемену тона, и лицо его заострилось.

– Ты сейчас о чём?

– Потом скажу, а сейчас, – Саша встал. – Я к главврачу схожу.

– Ага, спасибо. Только ты это, узнай у него хорошенько.

Виктор Васильевич в этот раз был посвободнее. Он не очень охотно переходил с темы литературы на темы больных.

– Вы можете его у себя подержать? – напрямую спросил Саша.

– В каком это смысле подержать? – изумился Виктор Васильевич.

– Столько, сколько мне потребуется.

– Ну, знаете ли, у нас не санаторий и так просто…

– У нас тоже не журнал объявлений, – перебил Саша. – И мы не печатаем кого попало. У нас были миллионные тиражи. Государственные премии. Нынешние классики впервые печатались в нашем журнале.

Виктор Васильевич хитро прищурился.

– Регалий нашей больницы тоже не перечесть.

– И ещё, – сказал Саша. Была не была. Какая теперь уже разница. – После моего ухода, зайдите к Дмитрию Александровичу, скажите, что пока выписать не можете, обследования, процедуры, короче сами придумайте. Вы лучше меня знаете. Но главное отберите у него телефон. Что-то типа, нельзя из-за внедрённого аппарата или что-то такое. Хорошо?

– Ну, телефон это уже слишком – поднял руки Виктор Васильевич.

– Я в вас верю, – сказал Саша и, не дожидаясь ответа, покинул кабинет.

Этот поступок переплюнул даже починку электричества, думал Саша, возвращаясь из больницы

В этот раз он гордо нёс над головой транспарант своего настроения, где большими белыми буквами, во всю ширь алой ткани было начертано: «Саша, ты сможешь!» Саша и сам не знал, что именно он должен смочь, и надолго ли этот подбадривающий хвост задержится над ним, но он почувствовал в себе перемену.

Подъезжая к редакции, ему жутко хотелось вновь увидеть там Преображенского. Сейчас бы разговор сложился иначе. Он бы не отмалчивался. Не сипел. Не кашлял. Не стыдился. Не мялся. Не жеманничал. Не мямлил. Он бы спросил, что этому Преображенскому надо в редакции. Рассказ принесли? Повесть? Роман? Эссе? Нет? Какого чёрта вам тогда здесь надо. Убирайтесь и забудьте сюда дорогу.

Или, к примеру, электриков. Пусть они тоже там копошатся вокруг счётчиков. Саша быстро покажет, что значит быть замом в журнале «Высь». Это не просто должность – это обязанности, которые Саша намерен исполнять.

А ещё лучше, если бы Преображенский там оказался вместе с электриками. Одним ударом двух зайцев, то ли дело плохо.

Но редакция встретила Сашу духотой и сыростью. Влажный воздух прилипал, как слизь. Батареи жгли приземистый подвальный воздух, отчего там было как в бане. Несмотря на редкие брызги с улицы, пришлось открыть окно.

Саша позвонил Кате и договорился о следующем номере. Большая часть материала уже была готова. Вычитка, корректура, биографические справки и, что немаловажно, порядок расположения авторов. Иногда ему было обидно, что большинство читают журнал, если вообще читают, как бы вскользь. Авторы ищут себя, ни на страницу не переступая границу своего материала. Любители прозы смотрят только прозу. Поэты – поэзию. Кто-то даже в критику и публицистику заглядывает. Но чтобы прочесть журнал, как говорится, от корки до корки. Чтобы увидеть, что в каждом имени, каждом произведении, каждой строчке зарыт смысл. Спрятано настроение. Это не отдельный номер. Каждый журнал, который Саша компоновал из разрозненных материалов, был живым организмом. Где спорили авторы. Где на просторах медленной и липкой как трясина прозы, расцветали нежные кувшинки поэзии. Где критики, будто лягушки в той самой трясине, нахваливали или обругивали произведения. Где публицисты, как утки задержав дыхание, ныряли вглубь, дабы вытащить из отложений ила новые значения и смыслы.

Нет, – думал Саша, – не нашлось ещё такого читателя, кто смог бы это оценить. Оценить – это верх похвалы. Заметили бы, и на том спасибо.

Саша распечатал все материалы и, словно бы складывая одному ему известную картину, сопоставлял листы. Поэзия поплавком выныривала вначале, затем в конце и всё как-то не втискивалась. Была словно выполнена другой техникой. Будто бы в картине реалиста, на пасторальном пейзаже, где-нибудь на горизонте красовалась девушка в короткой джинсовой юбке и клетчатой рубашке, выполненная техникой пинап.

Сашу начинало злить такое положение вещей. К вечеру он дошёл до того, что публицистику поместил едва ли не вместо введения в номер. Кстати о введении. Надо бы, чтобы Дмитрий Александрович написал эти пару страниц. Это его обязанность. Это традиция, где как бы задаётся настроение всего номера. А может, – Саша слепо шёл за своей загулявшей мыслью, – как Дмитрий Александрович напишет, если он не читал ни одного материала? Как задаст настроение? Как настроит читателя? Быть может, взять и эту обязанность на себя? Впрочем, об этом потом.

Что делать с этой проклятой поэзией?

Но всё разрешилось, когда Саша заменил одну проклятую поэзию на другую. Тут всё и встало на свои места. Картина обрела не только единый стиль и цветовую гамму; она ожила. И посредственные тексты главврача, представлявшиеся в этой картине прогнившей корягой, идеально, как в эпоху передвижников, вписывались в пейзаж.

Весь следующий лень Саше не поступило ни одного звонка. На этом основании он сделал вывод, что Виктору Васильевичу удалось отнять телефон.

Даже как-то скучно стало.

Вроде бы дела есть и вроде бы Саша занят, но за столько лет звонки Дмитрия Александровича так прочно вплелись в его жизнь, что не хватает его голоса. Или…

Саша насильно, как гружёный самосвал, затормозил разогнавшиеся ностальгически и упаднические мысли. Ему сейчас о другом надо думать. Вступительное слово. Введение. Настроение для читателей. Вот, что главное на повестке дня.

Он сверился с тем, сколько оставил под этот материал места. Полторы страницы А4. Не густо, но в пределах нормы. Итак, с чего начать?

Начать Саша решил с истории. Он протиснулся к стеллажу, где когда-то сам навёл порядок и сложил в хронологическом порядке все номера журнала, начиная с первого номера. Помнится, когда он впервые пришёл в редакцию, тогда она располагалась в другом, более комфортном и просторном помещении, он увидел сваленные, словно для костровища, журналы. Все вокруг говорили о величии журнала. О его невероятной истории. О заслугах и наградах. О ценностях современного мира, а точнее об их полной утрате. Но сами при этом все эти ценности и историю свалили на пол. Словно отец, который поучает ребёнка этикету и при этом сморкается в рукав.

Несколько месяцев Саша оставался после работы и бережно, будто в архиве древностей, извлекал из кучи журналы. Раскладывал по годам, затем по месяцам, покуда не сложил всё в ровные стопки на стеллаже.

Когда Саша закончил, то ожидал похвалы за свою инициативу. За то, что трудился сверх положенного. Да хотя бы за то, что сделал полезное для журнала дело. Какой ещё «толстяк» может похвастаться сохранением каждого своего номера. Чтоб при очередном юбилее не искать пропавшие номера на читательских дачах и не выпрашивать у библиотек муниципальных.

Сашиных трудов почти не заметили. Тогдашний зав. отдела прозы Ефим Петрович Зализа удивился, как это так получилось, что в редакции, оказывается, ещё столько свободного места. На этом и закончилось.

Некоторое время Саше было обидно, что с ним так поступили, но он по своей привычке умудрился извлечь из этого и хорошее. По крайней мере, теперь он лучше всех знает историю журнала.

А когда пришло время вновь менять место, Саша лично, без всяких метафорических выражений, перетаскивал эту подшивку на своём горбу. В подвал. Сорок с лишним ходок.

Несмотря на старания Дмитрия Александровича, на шумиху в прессе, которую он пытался поднять, на его связи, звонки, договорённости, им дали всего три дня на переезд. Паника тогда стояла жуткая. Все бегали как при пожаре. Спасали самое дорогое. Компьютеры, личные вещи, технику, памятные награды и листы, Саша снова взвалил на себя историю журнала. А после, его коллеги, тогда в штате было пять человек, когда увидели что, их ждёт, заартачились и заголосили, чтобы избавиться от этого хлама. Самим сидеть негде, так ещё пылью дышать.

Может быть сейчас, заматеревший и обросший наростами Саша ответил бы им иначе. Точнее, он бы вообще ответил. Потому что тогда Саша молча ездил в старую редакцию, забивал журналами рюкзак и две сумки, и ехал обратно. В июльскую жару это было особенно сложно.

И, как это уже не раз бывало, стоило ему начать ковыряться в подшивке, как она, словно воронка, затягивала его в свои дебри, увлекая всё дальше и дальше в историю.

Саше удалось вынырнуть ближе к вечеру. Понадобилось несколько минут, чтобы вспомнить, что изначальная цель была проста. Всего лишь освежить в памяти вступительное слово главных редакторов. Чтобы что? Наверное, чтобы сохранить единый стиль. Или, невзирая на время, перенять мастерство.

Оттого Саша и задержался в редакции до позднего вечера, вначале мучительно перебирая посеревшие от времени журналы, а после мучительно подбирая слова.

И всё ему казалось не так. Текст читался отлично. Материалы в номере раскрывались. Но не было стержня. Не было какого-то упорства, настойчивости. Не было в нём самого Саши, вдруг, неожиданно это осознал Саша и на минуту замер.

Замер как телом, так и мыслями.

А почему меня тут нет? – почти по слогам произнёс он в голове. Разве я не умею писать? Умею. Разве я не знаю материал? Знаю. Тогда что?

И не желая себе признаваться, Саша все же произнёс, пусть и мысленно, что он не главный редактор. И тут же, в эту щель сомнения заползли слова Преображенского и звонки Дмитрия Александровича.

Саша знал, что он всё же напишет. Время заставит. Пустое пространство, следуя закону физики, втянет его материал, каким бы он ни был.

Эта мысль и помогла Саше справиться. Ближе к полуночи он отправил материал Кате, дополз до дивана и уснул.

Портреты в эту ночь молчали.

Или же говорили?

Саша не помнил.

Саша слишком крепко спал.

Глава VII

Утро, точнее день, принесли Саше не только несколько пропущенных на телефоне, но и чувство, что он смог. Он сделал что-то грандиозное. Может, по общечеловеческим меркам, это и казалось пустяковым делом, но в личной иерархии Саши оно занимало едва ли не почётное первое место.

Но, к Сашиному сожалению, это чувство продлилось недолго. Оно растаяло где-то в промежутке между тем, как он посмотрел пропущенные вызовы, и тем, когда перезвонил.

Виктор Васильевич, обычно начинающий издалека, нервно выпалил, что он был вынужден отдать телефон Дмитрию Александровичу, так как тот устроил настоящий бунт. Забаррикадировался в палате и не желал открывать дверь, пока ему не вернут телефон.

– Ну не мог же я просто так на это смотреть?! – закончил Виктор Васильевич.

Саша сказал, что всё нормально, и положил трубку.

На неизвестном номере ответила та тётка, или почти та, которая монотонно объявляла сумму задолженности. В любом случае, объявляла она так же скупо и скучно. Правда, в этот раз она сказала, что им известно о незаконном подключении и что в скором времени к ним могут нагрянуть электрики, прихватив с собой не только отвёртки и клещи, но и людей в погонах. При условии, разумеется, если в ближайшее время не будет погашен долг.

Саша не уточнил какой долг. Он уточнил другое.

– Кратчайшие это какие?

– Откуда мне знать, – ответила тётка. – День или два, наверное. В общем, я вас предупредила. – И повесила трубку.

Саша отложил телефон и перелёг на спину. Бок, на котором он пролежал всю ночь, изрядно окостенел и теперь казался чужим.

Интересно, а где это Дмитрий Александрович возьмёт деньги? – думал Саша, дожидаясь пока рука с плечом вернутся под его контроль.

Ещё он думал о том, как так получилось, что он посреди редакции совершенно один. А ещё про то, что надо бы, наверное, наведаться к Дмитрию Александровичу. Или дождаться номера из типографии, чтобы лично вручить главврачу. Хотя нет, к этому времени Дмитрий Александрович ещё что-то вычудит.

И еще думал о том, что без Дмитрия Александровича ему не вытянуть журнал. Одних плеч мало, – продолжал Саша, разминая пальцы. Точнее его плеч. Дмитрий Александрович сможет и в одиночку. Как-то же он справлялся до этого. Вон, с бандитами дрался. Отстаивал. А я бы смог? В одиночку против двоих. Можно сказать, что почти насмерть. Смог бы? Собственную жизнь положить ради журнала. Хотя, скорее не в журнале дело. Дело, скорее всего, в самом деле. В идее. В какой-то эфемерной и незримой дымке, которая манит тебя по жизни своим ароматом.

Смог бы я? Думаю, что нет. Простыми словами, я бы зассал. Труханул. А ведь Дмитрию Александровичу было, как и мне сейчас. Или около.

А может это такая же легенда, как и со всем остальным, если верить Преображенскому. Что если не было ничего? Всё это золотая пыль в глаза, чтоб журнал жил. Но опять же, если тогда он что-то имел с этого журнала. Пусть так… сдавал офисы, публиковал проплаченный материл, номинировал кого надо и побеждали всегда кто нужен. Пусть так. Сейчас-то он ему зачем?

Остался призрачный аромат, что журнал снова будет приносить прежние дивиденды? Он для него как печенье мадленка что ли?

Саша оттопырил руку и подёргал пальцами.

Ну, нет… может по молодости его и вправду заносило, но сейчас он не похож на того, кто высасывает журнал. Скорее наоборот, журнал тянет его силы. Хотя…

Саша опустил руку.

…хотя, вполне ведь ясно, что перестань существовать журнал, умрёт и Дмитрий Александрович. Они как муж и жена, которые всю жизнь прожили вместе, и когда кто-то умирает, чаще всего второй живёт не так долго.

Интересно, работает ли это в обратную сторону? Что если жена это «Высь», а Дмитрий Александрович это муж, который уже собственно слёг и вот-вот умрёт. Будет ли дальше существовать жена, то есть «Высь»? Будет ли она скорбеть о потере мужа так, что протянет каких-то пару месяцев. Настолько ли сильна её привязанность.

Разве что если я не стану новым мужем, – мысленно усмехнулся Саша и вдруг остановился.

Не очень хорошая, по его мнению, мысль пронзила его так, что заболело все тело. Саша вытянулся на диване и тем самым, ногами снёс со стола пачку бумаги.

Что если я не смерти его боюсь? – аккуратно проговаривал Саша. Что если я боюсь стать новым мужем? Мужем, который не сможет обеспечивать жену. Не сможет ей отдавать столько сил. Отдавать всего себя.

Мужем я не хочу становиться, – с опаской закончил Саша.

Он вдруг осознал, что не желает принимать эстафетную палочку. Дмитрий Александрович буквально суёт её ему в руки, а Саша отбрыкивается, словно эта палочка только что побывала в огне.

После такой разрушительной мысли, Сашина мозговая деятельность замедлилась. Он словно изумруд начал разглядывать эту мысль со всех сторон. Вертел её всеми боками. Проваливался в дрёму, а очнувшись, тут же возвращался к ней с той же педантичной аккуратностью, будто бы боясь её повредить.

Ближе к вечеру, голодный, но совершенно это не замечающий Саша позвонил Преображенскому и напросился на встречу.

– Я к вам сам подъеду, эм… в течение часа, – ответил Преображенский.

Не было его часа три, не меньше. А войдя в редакцию, он и не подумал извиняться. Преображенский по-хозяйски, но с прежней пренебрежительностью, не касаясь столов, вентилятора, техники, протиснулся к дивану, где сидел Саша.

– Как-то у вас тут темно, – сказал Преображенский и с опаской присел на плетёный стул.

– Электричество экономлю.

– Это правильно. Наслышан о ваших проблемах. Итак, давай сразу к делу. Зачем вы меня вызывали?

– Я хочу закрыть журнал, – сказал Саша и сам же удивился, как легко это вышло.

– Ого! Вот так сразу? Не хотите ли его возглавить и побарахтаться ещё пару месяцев, пока не уляжется бумажная волокита и вас не вышвырнут отсюда, как бездомных котят. Нет, не желаете?

– Нет.

– Мудрое решение. Но чего-то вы ведь хотите, не так ли?

– Хочу. Хочу, чтобы Дмитрий Александрович ничего об этом не знал.

– Интересное, конечно, у вас хотение. Надеюсь, вы уже думали, как это будет происходить юридически. Ведь все документы, договора и прочее…

– За этим я и попросил встречу – перебил Саша. – Думаю, вы в этом деле лучше меня разбираетесь.

– Это уж точно, – без ложной скромности заметил Преображенский. – Сейчас наш дорогой Дмитрий Александрович в больнице? Верно?

– Да.

– Как он себя чувствует?

– Какое это имеет значение?

– Самое непосредственное, Александр Олегович. Са-мое непосредственное. Если он себя чувствует хорошо, то у нас ничего не получится. Вы же должны знать его скрупулёзность.

Саша усмехнулся, вспоминая, как Дмитрий Александрович сладко засыпал, когда Саша зачитывал ему досудебные тяжбы.

– Это вы зря, – сказал Преображенский. – Что касается серьезной документации, Дмитрий Александрович всегда к ней относился с особенной тщательностью. Поэтому, я, конечно, этого не хочу и желаю Дмитрию Александровичу, как говорится, долгие лета, но сейчас бы ему лучше чувствовать себя как можно хуже.

– Вы что предлагаете…

– Ничего я ещё не предложил. Отнеситесь к этому, как к мыслям вслух.

Позабыв о ветхом стуле, Преображенский покручивал в воздухе пальцем и наговаривал идеи. Заключались они в следующем. Саша, а точнее Александр Олегович, даст ему примерно два-три дня. За это время он, то есть Преображенский, подготовит документы таким образом, чтобы Дмитрий Александрович махнул свою подпись не глядя. Но Саше, точнее Александру Олеговичу, лучше бы выкрутить эту подпись так, словно она ничего не значит. Допустим, это будет очередная премия. У вас ведь в этом году ожидается премия за лучший материал? Пусть всё именно так и будет. Кипа бумаг будет увесистая, но вы её уменьшите до приличных размеров, а там уже всё зависит от вас. Что касается меня, уточнил Преображенский, я об этом деле никому не скажу.

– Я тоже – сказал Саша.

– Ради такого случая, – перед выходом сказал Преображенский, – думаю, вам стоит закончить год красиво.

– Что вы имеете в виду?

– Думаю, мы найдем вам финансирование ещё на три номера, чтоб декабрьский оказался последним. Давайте расценим это как дань уважения журналу. Всё-таки история за ним тянется поистине грандиозная.

На этих словах Преображенский сжал плечи, дабы случайным образом не коснуться дверного косяка, двумя пальцами толкнул дверь и застучал каблуками по лестнице.

На следующий день Саша поехал в больницу.

Пока что без документов и без подвоха. Он ехал повидать Дмитрия Александровича, а заодно передать главврачу, что его рассказики можно будет забрать уже через пару дней из типографии. Пусть порадуется, думал Саша. Пусть.

Саша пытался отвлечь себя другими мыслями, но казалось, что других мыслей в этом мире не существует. Всё, так или иначе, сводилось к редакции. К его решению. К будущему номеру. К разговору с Преображенским. К разговору с самим собой, что хуже, чем с Преображенским. Входя в больницу, Саша физически ощущал тяжесть нависших над ним проблем.

На разведку первым посетил Виктора Васильевича. Порадовал его журналом, на что в ответ услышал жалобы на поведение Дмитрия Александровича. И что у него, помимо терпения, кончаются и полномочия держать его в больнице.

– Несмотря на то, что я главврач, я не всесильный. Надо мной тоже люди стоят.

– Я понимаю, – ответил Саша. – Постараюсь в кратчайшие сроки всё решить – сказал он, невольно вспомнив и про коммуналку.

– Да уж, постарайтесь.

Если Дмитрий Александрович чудит, это значит, на это у него есть силы и, следовательно, чувствует он себя неплохо.

Так и оказалось. Дмитрий Александрович довольно бодро передвигался по палате и даже услуживал Саше, предлагая налить воды или поставить чайник.

Саша решил, что раз уж Дмитрий Александрович в порядке, то ему стоит знать о некоторых проблемах. Но прежде чем он успел сказать, Дмитрий Александрович выпалил первый:

– Этот тебе уже всё рассказал? – спросил он и кивнул на дверь.

– Виктор Васильевич? Да, жаловался на вас.

– Жаловался он, – Дмитрий Александрович уселся на койку и скрестил на груди руки. – А он не жаловался тебе, что они мне телефон сломали.

– То есть как?

Дмитрий Александрович выдержал паузу.

– Это ты лучше у него спроси. Может он там, рядом со своей центрифугой стоял, и размагнитилось всё. Не знаю. На, посмотри!

Саша поймал телефон. Потыкал в его немногие кнопки. Покрутил и положил на столик.

– Заряжали?

– Конечно, заряжал. Я же не такой отсталый. Ты мне лучше вот что скажи. Номер сдали? Почему не приехал за вступительным словом?

– Сдали? – Саша привстал на стуле. – Я сам его делал.

– Да-да… сам. Сдал в итоге?

– Сдал, – в сторону сказал Саша.

– А со вступительным чего?

– Сам написал.

– То есть как?

– А вот так! – вскочил Саша. – Я посчитал, что имею право написать вступительное слово самому. По той причине, что номер делал один. Понятно вам?

Не сказать, чтобы Дмитрий Александрович сильно удивился такому выпаду, но на всякий случай отклонился от Саши.

– Написал и молодец. Чего кричать?

– Да ничего, Дмитрий Александрович! – Саша сел на стул. – Вы обещали найти деньги. А мне опять по долгу звонили. Сказали, что с нарядом придут.

– Достанем мы тебе денег. Не лютуй. Ты мне телефон найди, а дальше я сам.

– На какие мне его вам найти? – Саша хлопнул по карманам.

– Совсем пусто, да? И у меня. А в редакции у нас ничего не завалялось?

– Не знаю. Не помню. Может и есть, – смягчился Саша.

– Выкрутимся. Сейчас твоя задача найти мне телефон. И да, Саша, ты молодец. Поверь мне, как только меня отсюда выпустят, я помогу тебе. Слышишь? Так что давай, не раскисай. Прорвёмся.

– Дмитрий Александрович, а вы вправду в девяностые против бандитов выступили?

– Каких бандитов? А, этих… – он прикоснулся к шраму на лбу. – Выступил. А что мне оставалось делать?

– А зачем?

– То есть как?

– В смысле, что вами двигало? Что вы чувствовали тогда?

– Страшно было. Это точно. А зачем стоял там? Да, чёрт его разберёт. За литературу, наверное, стоял. Или за деньги. Или молодой был и дурковатый чутка. Не знаю.

– А сейчас бы встали?

– К чему ты ведёшь?

– Просто интересуюсь. Сейчас бы выступили?

– Знаешь, Саша, хочется ответить тебе твёрдое «да», но боюсь, это будет неправдой. – Дмитрий Александрович покрутился на койке, выбирая удобную позу. – Вроде бы должно быть наоборот, дескать, пожил уже годков немало, можно и закончить красиво. Героически, так сказать, закончить. А на самом деле как будто и не пожил ни черта. И успеть ещё много чего надо. Короче говоря… А, я понял! – встрепенулся Дмитрий Александрович. – Саша, ты эти мысли брось.

– Какие?

– Вот эти вот, трагические. Если думаешь, что тебе придётся так же отстаивать редакцию, то даже не надейся. Найдём мы и деньги, и штат пополним, и всё будет. Да и время уже не то. Это раньше силой выколачивали, сейчас действуют хитрее. Договора, суды, юристы, и вот ты уже гол как сокол на кушетке сидишь. Так что, Саша, брось. Ты лучше сейчас о телефоне подумай и ещё, как будешь уходить, попроси нашего главврача зайти ко мне, поговорить надо. А то он последнее время шарахается от меня чего-то.

– Есть за что, – усмехнулся Саша.

Минут двадцать они ещё разговаривали, но тема прошлого больше не поднималась.

На обратном пути Саша попросил Виктора Васильевича зайти к Дмитрию Александровичу и заверил, что скоро всё решится, надо потерпеть его ещё чуть-чуть.

– В кратчайшие сроки всё наладится, – сказал Саша.

Дабы не искушать судьбу, Саша поехал домой. Даже если в редакцию вломятся электрики, то пусть это будет без него. Да и прав, наверное, Дмитрий Александрович, вряд ли они придут с гвоздодёрами и дубинами. Скорее с плоскогубцами и бумагой об отключении.

На следующий день Саша всё же поехал в редакцию. Скорее по той причине, что он не знал, куда ещё ему ехать и чем заняться. А электронная почта явно уже пухнет от писем, которые надо разбирать. Кому как не ему этим заниматься. И телефон надо поискать. Вроде бы всё-таки валялся в дальнем ящике ещё старый, кнопочный.

Весь день Саша просидел в редакции, чувствуя себя котом, который забрался на стол и прислушивается к каждому постороннему шороху, дабы успеть улизнуть с места преступления. Так и Саша, погрузившись в рабочий процесс, невольно ловил себя на мысли, что прислушивается к подозрительным шагам за окном и не менее подозрительному шороху за дверью. После того как стемнело, Саша оставил гореть только настольную лампу. Саша не экономил. Чего экономить, когда он и без этого нелегально подключён к сети. Но мало ли, вдруг коммунальщики ходят по вечерам и высматривают.

Позвонил Преображенский и сказал, что к вечеру четверга документы будут готовы, а уже утром в пятницу он лично подъедет и всё Саше растолкует. Что давать на подпись, что скрыть и тому подобное.

Два дня, – подумал Саша.

– А вы пока что, – продолжал Преображенский, – подумайте о том, под каким соусом подать Дмитрию Александровичу. Считаю, что этот ваш конкурс неплохой ход. Тут можно накрутить ещё и то, что вы подаёте на грант от правительства Москвы или Президентский фонд или Собянинский фонд или ещё какое культурное мероприятие. В общем, придумайте. Если найдёте причину лучше, буду только рад. Всё, мне некогда. До пятницы. – И тут же сбросил.

Два дня, – снова подумал Саша, разглядывая телефон, и тем самым вспомнив обещание Дмитрию Александровичу.

В потёмках он полез в один ящик. Затем в другой. Перетряхнул стол Дмитрия Александровича. Несколько раз ловил падающую ширму. Наконец вспомнил про коробку со шнурами, старыми зарядками и прочей электроникой, которую оставляли на всякий случай. До этого раза случай так и не настал.

Скрипнули пружины, щёлкнул механизм и диван, как огромная рыба, раскрыл рот. Саша наполовину провалился в темноту и нащупал коробку, которая, казалось, стала частью диванного нутра.

– Да, давай уже, – тужился Саша, пытаясь углядеть, что её удерживает.

Он уцепился в края и, уперевшись ногами, потянул на себя.

Как бы коробка ни сопротивлялась, но под таким напором сдалась. Она словно бы держалась, а затем попросту отпустила хватку, отчего Саша, вместе с коробкой в руках, отлетел назад, ударился затылком о край стола и повалился на пол.

Потирая ушибленную голову и проклиная коробку, Саша услышал скрип двери.

Кто-то вошёл.

Тёмный силуэт остался при входе, привыкая к полумраку и медленно вертя головой, пока не нацелился на лежащего Сашу.

– Извините, что помешал.

– Нет-нет, ничего. Я тут перестановку затеял, – сказал Саша, вскочил на ноги и отряхнулся. – Вы по какому вопросу?

– Я автор.

– Ах, автор.

– Да, вот, в Москве оказался и решил заскочить. Я несколько раз звонил Дмитрию Александровичу, но…

– У него проблемы с телефоном. Вы проходите, присаживайтесь, – сказал Саша и попытался быстренько захлопнуть пасть дивану. Вышло далеко не с первого раза. – Дмитрий Александрович в больнице, но скоро должны выписать. А вы, наверное, рукопись принесли?

– Стоит полагать, вы Александр Олегович? – спросил незнакомец.

– Верно.

– Очень приятно. Честно сказать, я думал, вы старше. А я Шумлиев Иван Николаевич, – весело сказал гость и протянул руку, словно он дальний родственник.

– Ах да, Шумлиев, – воскликнул Саша и пожал руку, перебирая в голове тысячи фамилий.

Глава VIII

Странно, что Саша не сразу вспомнил.

Шумлиев забежал ненадолго. Он справился о здоровье Дмитрия Александровича, попросил передать ему самые наилучшие пожелания и сказал о том, что вот-вот дописывает повесть, поэтому ожидайте скоро почты.

– Лучше на электронку, – предупредил Саша.

– О нет-нет-нет. Не люблю я это. Лучше по старинке. Мне так кажется надежнее. Да и вам читать проще, глаза себе не испортите. Поэтому в ближайшее время ожидайте.

Ближайшее время, кратчайшие сроки, промелькнуло лёгкое раздражение у Саши.

– Как вам удобно. Хоть с голубями отправляйте.

– В таком случаем увидимся с вами через текст. Адрес у вас не поменялся?

– Пока что нет, но ничего обещать не могу.

– Не понял.

– В общем, есть у редакции некоторые проблемы, так что на всякий случай, вот… – на клочке бумаги Саша написал свой номер телефона и адрес редакторской почты. – Любите вы это или нет, но перед отправкой лучше позвоните. Возможно, мы уже сменим своё место жительства.

– Настолько всё серьёзно? – спросил Шумлиев, добросовестно убирая импровизированную визитку в кошелёк.

– И да и нет. В общем, время покажет. Давайте не будем пока что загадывать.

– Я могу чем-то помочь?

Саша помотал головой, а после всё же спросил:

– Вы случаем в энергетике не работаете? Или в ЖЭКе каком-то?

– О, нет. Я в строительстве. Могу вам добросовестных подрядчиков найти. Они и по цене хорошие и по качеству работы.

– Тогда нет.

– А что случилось-то? Могу и электриков дельных посоветовать.

– Я теперь сам в какой-то мере электрик, – усмехнулся Саша собственной шутке. – Спасибо вам за желание помочь. Мы это очень ценим. Правда, очень. А Дмитрию Александровичу я обязательно передам. Завтра же поеду к нему и передам.

– Вы можете конкретно сказать, что у вас стряслось? – тон Ивана Николаевича изменился, и Саша понял, что и вправду игра в любезность затянулась.

Иван Николаевич, так и не присев, выслушал рассказ Саши. Затем постучал по руке неубранным кошельком, после чего раскрыл его и спросил:

– Сколько долг?

– Сорок пять или сорок семь, я не помню.

– Здесь шестьдесят. – Протянул он пачку пятитысячных. – Вряд ли это решит все ваши проблемы, но на коммуналку хватит. И купите телефон Дмитрию Александровичу. Я постараюсь с ним завтра связаться, может, что придумаем.

– Спасибо вам.

Иван Николаевич отмахнулся, пожал Саше руку и вышел.

Вот так новости, думал Саша, выкладывая на стол двенадцать купюр. Человек просто пришёл поздороваться и просто оставил шестьдесят тысяч. Получается, вопрос с коммуналкой закрыт? А я ещё злился на Дмитрия Александровича, что он премии раздаёт не по качеству текстов, а по какому-то личному убеждению. Как он сам любил выражаться, не за единичный вклад, а за общее дело.

Выходит, что я был неправ? – с досадой думал Саша.

Или выходит… не знаю, куда это всё выходит, но…

Саша почувствовал, как неожиданная радость сменяется гневом на этого незваного гостя. Зачем он пришёл? Ведь уже всё было обговорено. Всё налажено. И я, что самое главное, уже решился.

Машинально Саша бросил взгляд на портреты.

Хорошо, что не видно их лиц. Пусть себе смотрят в темноту.

Одним движением, как колоду карт, Саша сгрёб деньги, закрыл редакцию и поехал домой.

Утром Саша купил простенький телефон и направился в больницу.

– Вот, – протянул он телефон.

– Ого! А говорил пусто.

– И вот. – На столик легли оставшиеся купюры.

– А это откуда? – взгляд Дмитрия Александровича бегал между Сашей и деньгами.

– Шумлиева помните?

– Да, был такой у нас лауреат.

– Вчера вечером заходил. Это он дал.

Дмитрий Александрович ещё несколько раз посмотрел туда-сюда и выпалил:

– Я же говорил, что деньги найдутся. Говорил? А? Даже без телефона нашлись. Отлично, Саша. Отлично! Так, значит. Выясни, сколько мы там должны и закрой долг. Только смотри, чтоб квитанцию обязательно выдали, а то они любят. Чтоб чётко было прописано, сколько было отдано. Главное, чтоб в строке долга числился нуль. Ты понял, Саша? Вот, значит… дальше. Я вчера разговаривал со своим докторишкой. Наплёл он мне, конечно тут, знатно, но главное, что меня выписывают. Вот-вот, на днях. Пару капельниц ещё, пару рецептов на дом и я в строю. Всё налаживается, Саша. Чёрная полоса отступает, и мы снова видим солнце. Саша, ты чего?

Чтоб не упасть, Саша схватился за дужку кровати и тихонечко, словно на облачко, опустился на стул.

– Позвать кого?

– Не надо, – глядя в пол, сказал Саша, – просто поплохело немного. Сейчас пройдёт.

– Точно не надо? Ты не забывай, мы в больнице.

– Не надо!

– Ладно-ладно, не лютуй опять. Может, тебе отпуск взять? Здоровье поправишь, родных навестишь. Сейчас вот только выберусь отсюда, и оформим тебе курорт. Куда хочешь? На наше побережье или в Турцию с Египтом? Или лучше в этот, как его…

– Дмитрий Александрович, помолчите, пожалуйста, – тихо произнёс Саша, и Дмитрий Александрович мгновенно осознал, что этот почти шёпот куда весомее недавнего крика.

Саша повесил руки и склонил голову. Не хватало воздуха, но каждый раз, когда Саша пытался вдохнуть, что-то не давало это сделать. Словно сердце раздулось как воздушный шар и давит на лёгкие. Медленные и гулкие волны слабости, как удары в колокол, прокатывались по телу, отрезая Сашу от внешнего мира. В глазах трепетало расплывчатое изображение собственных ботинок на фоне светлого пола. И где-то далеко, скорее всего, даже не в этом здании, где-то на периферии слуха едва различимо причитал Дмитрий Александрович. Затем он встал. Саша не видел этого. Вспотевшим лицом он ощутил движение воздуха. Затем снова воздух колыхнулся – это вбежал врач. Белая пола халата перекрыла собой Сашины ботинки. Кто-то схватил его под челюсть и резко дёрнул вверх. Затем сунули нашатырь, но даже этот отвратительный запах, больше похожий на вдыхание пламени свечи, не сразу привёл Сашу в чувства.

Естественно, Саша брыкнул рукой, отвёл голову и часто заморгал.

Спустя минут пять ясность вернулась.

Ошарашенные Дмитрий Александрович и Виктор Васильевич смотрели на Сашу.

– Как себя чувствуете?

– Лучше, – ответил Саша.

– Это что было? – спросил Дмитрий Александрович, перебрасывая взгляд с Саши на главврача.

– Переутомление, – предположил главврач и пожал плечами. – Давайте его уложим.

– Не надо, – опять взбрыкнул Саша, но это всё, на что хватило сил.

Сашу уложили на пустующую койку, стянули ботинки и прямо в одежде накрыли одеялом. Саша по-детски схватил край одеяла, подтянул к подбородку и засопел.

Проснулся он на следующий день с жуткой головной болью.

Дмитрий Александрович сидел на своей койке и подслеповато смотрел в телефон, изучая новую модель.

– Добрый день. Или утро, – прохрипел Саша.

– Добренькое, – сказал Дмитрий Александрович, откладывая телефон. – Как себя чувствуешь?

– Голова раскалывается.

– Это пройдёт. Знаешь, Саша, тебе определённо надо в отпуск. Мы вчера с Виктором Васильевичем поговорили и сошлись на том, что в эти выходные я уже могу ехать домой. А в понедельник пулей в редакцию. Всё, молчу, Саша, молчу.

И Дмитрий Александрович демонстративно отвернулся и взял телефон. Но тут же его отложил, повернулся и сказал:

– И последнее. Там тебя кто-то очень сильно хотел. Телефон раз десять пилинькал.

– А сколько времени?

– Часов одиннадцать.

– Ясно.

Саша откинулся на подушку и несколько минут лежал с закрытыми глазами. Он бы с удовольствием пролежал в таком состоянии день или два. Или, быть может, год, чтобы избавиться от участия во всём этом кавардаке, который закрутился. Пусть оно как-то само разойдётся. Пусть Дмитрий Александрович подключится. Выглядит он бодрым и готовым на новые битвы. Скорее он даже соскучился по ним. Это у него с Преображенским давние счёты, вот и пусть выходят в чисто поле как Челубей с Пересветом и крушат друг друга. А я, думал Саша, с удовольствием полежу здесь недельку-другую. Это и будет моим отпуском. Может, мне и вправду заделаться больным. Выключить телефон. Включить кашель и недомогание. Виктор Васильевич за пару рассказов выделит ему неплохую одиночную палату с хорошим видом на город. Будут меня кормить. Делать уколы. Займусь своими делами. Здоровьем, наконец, займусь, ведь не случайно я вчера тут чуть не помер. Ну, ладно… помер это слишком. Просто давление врезало. Стресс. Переутомление. Но это ли не есть звоночек к тому, что пора бы сбавить темп. Или пора хотя бы не принимать всё так близко к сердцу. Да, литература мне важна, но жизнь явно важнее. Без жизни не будет и литературы. Хм… интересно, а жизнь без литературы будет?

Саша словно бы нарочно крутил мысли, не желая открывать глаза и возвращаться в мир. Пусть мир поживёт без него.

– Есть вода? – спросил Саша, не раскрывая глаз. Услышал, как булькает в стакан. Затем почувствовал холодное стекло рукой.

Выпил до дна и передал стакан.

Открыл глаза и, глядя в потолок сказал:

– Это мне Преображенский звонил.

– Кто? Ах, этот гадёныш. – Голос Дмитрия Александровича подпрыгнул. – Что он ещё хочет?

– Это не он. Это я хотел.

– Ты? От него? Не связывайся с этим негодяем.

– Дмитрий Александрович, помолчите. – В последнее время это заклинание работает. – Вчера я приходил не для того чтобы отдать вам телефон и деньги. Точнее и для этого тоже, но не только… короче говоря, пока вы были в больнице, я решил закрыть журнал. Я посчитал, что он вас убивает. Меня убивает. В общем… я не знаю.

– Саша, ты что такое говоришь?

– Говорю, что есть, Дмитрий Александрович, – пытаясь держать голос спокойным, ответил Саша. И заметил, что с закрытыми глазами вести напряжённый диалог намного проще. – На сегодня у нас была назначена встреча в редакции. Он должен был подъехать и передать мне все документы, а я должен был подсунуть их вам незаметно на подпись. Поэтому так много пропущенных.

– Это предательство!

– Я знаю. Как я уже сказал, я хотел вам сообщить об этом вчера, но… вы сами видели, что случилось. Я так больше не могу, Дмитрий Александрович. Вначале я хотел закрыть журнал, а потом пришёл Шумлиев и просто дал деньги. Он ничего не попросил взамен. Ни повести своей напечатать, ни даже рассказика с комментарием. Если бы не он, я бы точно не отступился от своего.

– То есть ты остаёшься? Всё же хорошо?

– Нет.

– Нет, это?.. – осторожно спросил Дмитрий Александрович.

– Я ухожу.

– Саша, – Дмитрий Александрович несколько раз чмокнул языком. – Все ошибаются, Саша. Все. Я сам в молодости творил, как сейчас модно говорить, лютую дичь. И пьянки эти проклятые, и деньги и-и-и… всё там было. Надо было мне действовать по-другому? Наверное, да. Но молодость, она, знаешь, на то и дана, чтобы ошибаться и пробовать, а потом жалеть. Но я, кстати, не жалею. Было и было. Ты тоже ещё молод. И хорошо, что признался. Ничего страшного. Я сейчас выйду и мы этого Преображенского в бараний рог свернём. Вот увидишь! Так что это… сильно не раскисай. Про отпуск я не пустословил. Пойдёшь, отдохнёшь и с новыми силами в бой. А мы выкрутимся, Саша. Выкрутимся.

– Спасибо, но я накрутился. Хватит, Дмитрий Александрович. Я всё решил.

Саша открыл глаза и сел на койке.

– Ты прямо сейчас? Вот так пойдёшь?

Саша достал телефон и позвонил Преображенскому:

– Иван Владимирович, доброе утро! Да, извините, приболел. Нет, сейчас всё хорошо. Я вам звоню, чтоб сказать, что наша эм… сделка отменяется. Да, я передумал. Знаю, что некрасиво и не по-мужски. Ну, что теперь. Нет. Нет. Да, я всё рассказал Дмитрию Александровичу. Вряд ли вы меня там увидите. Я ухожу. Ага. Спасибо. До свидания.

Саша сбросил вызов, выдохнул и, закрыв глаза, повалился на койку.

Глава IХ

Саша покинул больницу тем же утром. Он поехал в редакцию, собрал вещи, которые уместились в рюкзак. Оставил записку, где указал, что и кому обещал и что необходимо сделать в первую очередь. В основном это были рабочие комментарии. Лишь к концу Саша сделал приписку, что как только у него появятся хоть немного лишних денег, он тут же оформит подписку. А так же пожелал всей редакции и журналу в частности процветания и внимательных, благодарных читателей.

Дабы его записка не потерялась на рабочем столе Дмитрия Александровича, Саша прикнопил её к двери по углам.

Присел на плетёный стул и огляделся. Теперь уж точно спешить нет необходимости.

В окнах мелькали ноги. Мягкая поступь ботинок, щелчки каблуков. И всех их объединяла спешка. Саша, в отличие от ног, никуда не спешил.

Было всё-таки больно покидать редакцию.

Каким бы ни выдался его уход, а всё же здесь он провёл много времени. Не именно здесь, как в помещении, а в коллективе. В связке. В работе.

Саша тщательно протёр все пять портретов. С каждым попрощался по отдельности, отложил тряпку и в последний раз заглянул в подшивку.

Спустя час, Саша очнулся в окружении журналов. Сложил всё на места, выключил электричество и вышел.

Он закрыл дверь и с улыбкой посмотрел на коробку счётчика.

До следующего июля он в редакции не появлялся.

Может быть, и не появился бы вовсе, потому как жизнь Саши пошла совершенно в другом направлении. Литературу он не оставил. Пожалуй, сейчас он с литературой связан едва ли не больше чем в редакции. Другое дело, что это был всё же не живой процесс с авторами, требующими немедленной публикации, а изучение и повторение давно умерших классиков. Саша преподавал русский язык и литературу в старших классах средней школы. Судя по отзывам начальства и по тому, как много из его учеников набрало высокие баллы на ЕГЭ, получалось у него неплохо. Да и нравилось Саше, что какой-нибудь Тютчев или Фет, Толстой или Булгаков, Достоевский или Бунин никогда не заявятся к нему в редакцию и не будут слать гневные письма по электронной почте, что он неправильно трактует их произведения или же не там ставит акценты.

Спустя два месяца после ухода из редакции, Саше написала Катя:

«Ты реально что ли ушёл???»

С этой короткой строчки началось их общение, которое вскоре переросло в романтические отношения, которые в конечном счёте закончились свадьбой. Нет, никаких пышных торжеств не делали. Какие торжества на зарплату учителя и верстальщицы на полставки?

Сходили в ЗАГС, расписались. Посидели семейным кругом в ресторане. Планировали устроить фотосессию в Коломенском или Царицынском или ещё каком-либо парке, но апрель подвёл с погодой и это дело отложили на потом.

Литература помогла Саше сблизиться с Катиным сыном. Поначалу Саша помогал с пониманием «что хотел сказать автор» и направлял при написании сочинения, а после заметил, что у Димы, так звали его пасынка, есть талант к сочинительству. Вечерами они задавали друг другу темы, прятались по разным комнатам на час-другой и перед сном показывали, что успели набросать. Саше было немного обидно, что он не застал возраста, когда Диме на ночь читали сказки. Но это легко компенсировалось их теперешним занятием.

Катя как-то быстро и легко приняла Сашу в свой быт. Иногда Саша задумывался – правильно ли он поступил. Как-то слишком быстро образовалась семья. Ему казалось, что к этому важному, по его мнению, шагу необходимо подступаться крошечными шагами, тысячу раз обдумывая и перепроверяя свои решения. Но на практике всё оказалось проще.

Любил ли он Катю? Скорее да! По крайней мере, он её уважал, и ему было приятно находиться с ней в одном пространстве квартиры. Странным ему казалось другое. Почему он раньше не видел в Кате даже блёклого отражения своей жены? Может быть, потому что был увлечён работой и рассматривал её как функцию, которая выстроит текст так, как надо ему и Дмитрию Александровичу.

А ещё, каждый месяц Саша задумывался о том, правильно ли поступил, когда ушёл. Всё-таки бежал он в очень сложное время. Но, судя по тому, что номера «Выси» приходили каждый месяц, доказывало, что Дмитрий Александрович справляется. Может быть, зафрахтовал какого-то юного филолога, или же всё тащит на себе Саша не знал. Но на первой странице сам Саша до сих пор значился как сотрудник редакции. То ли Дмитрий Александрович не замечает, то ли просто забыл вычеркнуть. Несколько раз Саша порывался позвонить и исправить это недоразумение, но что-то останавливало. Не хотелось снова погружаться в эти дебри живого литературного мира. С покойниками живётся проще, и Саша оставил всё как есть.

В самое пекло июльской жары Катя с Димкой поехали к бабушке на дачу, под Коломну. Саша был в отпуске и пообещал приехать через неделю, благо отпуск у учителей обладает достаточным запасом дней. Первые два дня он слонялся по квартире и читал в разных её местах. На кухне, за чашкой чая. На диване с фоновым телевизором. На диване лёжа и лёжа в кровати перед сном.

Так он проглотил около пяти полноценных книг. Два детектива и классику, о которой столько слышал, но никак не доходили руки. По дороге домой из магазина Саша забрал из почтового ящика свеженький журнал «Высь».

Особо не разбирая продукты, Саша открыл журнал и начал читать. С первых же строк было понятно, что вступительное слово писал Дмитрий Александрович. Его умение подать материал всегда удивляло Сашу. Если бы не редакторская миссия, то Дмитрий Александрович далеко бы пошёл в рекламе, усмехался про себя Саша, и в этот момент, почти физически, ощутил приступ ностальгии. Не острый, как чаще всего принято о нём говорить, а, напротив, всепоглощающий и всепроникающий. Словно в крохотную кухню закачали того, давнего редакторского воздуха с его плесневелым, застойным привкусом. С ароматом тёплых листов из принтера. С ароматом пота, чего уж греха таить, когда в крохотной комнатушке сидят три, а порой и четыре человека. С вот этим, ни с чем не сравнимым библиотечным запахом старых книг. И словно бы Саша не на кухне, а за своим столом, на плетёном стуле, в полуприседе тычется в монитор.

Не в силах сопротивляться порыву, Саша не дочитал журнал и поехал в редакцию.

Дмитрия Александровича он застал у себя в кабинете, то есть в углу за ширмой.

– Тук-тук-тук, – сказал Саша, проходя мимо столов и машинально помня, в какую сторону, следует качнуть бёдрами, чтобы не задеть углы.

– Секунду, – донеслось из-за ширмы.

Послышалась возня с очками, после чего ширма схлопнулась.

– О, какие люди! – Дмитрий Александрович вышел из-за стола и схватил Сашу в объятия. – Давненько вас здесь не было. Я слышал, вы семьёй обзавелись. Поздравляю! Дело хорошее. А у нас тут работа кипит, как видишь. Садись, рассказывай.

Столь радушный приём слегка озадачил Сашу.

– Да вот, номерок свежий читал и подумал, почему бы не съездить. Всё равно в отпуске.

– Это правильно. За это хвалю. Может, по рюмашке?

– Вам разве можно?

– Здесь, Саша, мне можно всё!

Пока Дмитрий Александрович возился в ящиках своего стола, выставив на обозрение и вертя своей пятой точкой, Саша не мог отделаться от странного чувства. Ему казалось, что Дмитрий Александрович изменился. Причём изменился значительно, но ни в поведении, ни в голосе, ни даже в его вот этих вздохах над столом, не было ничего, что заставило бы Сашу хоть чуточку засомневаться, что перед ним не Дмитрий Александрович.

И пока Саша улавливал это изменение, Дмитрий Александрович выставил две рюмки и начатую бутылку водки.

Саша поморщился при виде спиртного и про себя решил, что всего лишь пригубит. Пить, да при такой жаре, совсем не хотелось. А здешний вентилятор-инвалид едва-едва шевелил воздух.

– А можно я чая попью? – отстранился Саша.

– Можно, – легко согласился Дмитрий Александрович, – но только после рюмочки.

Он поставил чайник, и пока тот шуршал, будто маленькая бетономешалка, в которую засыпали песка, Дмитрий Александрович откупорил бутылку и налил по полной рюмке.

– За что пьём? – спросил Саша.

– За журнал. За то немногое что нас связывало.

Саше послышалась лёгкая издёвка в этих словах, тем не менее они чокнулись. Дмитрий Александрович опрокинул мгновенно, а вот Саша лишь обжёг рот и отставил рюмку.

И только когда Дмитрий Александрович заваривал чай, попутно рассказывая новости, Саша заметил, что часть его лица не двигается. Левая губа, левая щека. Нет морщин возле глаза, когда он щурится.

– …у нас тут как обычно, война не на жизнь, а насмерть. Нас пинают, мы сопротивляемся. Тебе сколько сахара? Ага. Тут слухи дошли до меня, что в скором времени за нас хорошенько возьмутся. Повыше известного нам Преображенского. Ну, что делать. Боремся. Сражаемся. – Было очень странно слышать голос Дмитрия Александровича и при этом наблюдать его неподвижное в профиль лицо. – Документы сейчас собираю. Кстати, этот Шумлиев забегал. О тебе спрашивал.

Дмитрий Александрович подал чай и сам сел напротив. Когда он сделал первый глоток, не в его привычке было дожидаться пока остынет, часть чая стекла по губе. Дмитрий Александрович взял со стола платок и промочил губы.

– Это после инсульта, – как бы между делом сказал он и продолжил рассказ. Саше же показалось, будто Дмитрий Александрович своим платком статую протёр.

Они обменялись новостями по общим знакомым. К концу разговора Саша предложил помощь. Времени у него сейчас достаточно, и он может что-то вычитать, где-то подменить.

– Говорю на берегу. Как только начнётся школа, я вряд ли буду успевать.

– И за это спасибо. Пароли помнишь?

– Записаны.

– Отлично. Дабы не уезжать с пустыми руками, вот тебе сразу повесть. Новенький автор, но пишет вроде бы неплохо.

Саша с улыбкой принял пачку листов.

По дороге домой почти прочёл до конца. Писал новый автор и вправду неплохо. Стоит отметить, что чутьё Дмитрий Александрович не растерял в отличие от подвижности лица.

В следующий месяц Саша вычитал несколько материалов и отправил правки. Особенно ему нравилось читать, полулежа на плетёном стуле, правда, уже не в редакции, а в тени под яблоней. Или на закрытой веранде под шум дождя да с чашкой горячего чая.

Общение Саши и Дмитрия Александровича было редким и в основном по делу. Несколько раз Дмитрий Александрович предпринимал попытку насесть на Сашу, но Саша сразу дал понять, что у него есть другая, более важная для него жизнь, и если работа в редакции будет мешать, Саша с лёгкостью от неё откажется. По крайней мере, так он ответил Дмитрию Александровичу, и это подействовало. Но в глубине души Саша понимал, что снова прикипал к редакции. Покойники, конечно, хорошо, но в том и проблема, что там совершенно нет жизни. За текстом стоят мифические фигуры, которые при всём желании уже не смогут возразить. В редакции же, за текстами скрывались вполне себе живые люди.

В августе, перед окончанием отпуска, Саша раньше своих вернулся в город. Он обещал к новому номеру сдать несколько рассказов и дать комментарий насчёт критической статьи на постмодернистскую тему. Написал об этом Дмитрию Александровичу и уточнил, что приедет в редакцию во вторник.

Дмитрий Александрович тут же перезвонил. Писать сообщения он не любил. Энергию на письмо предпочитал отдавать бумаге:

– Саша, во вторник не могу. Давай в среду. Только пораньше.

– Пораньше это к десяти?

– Есть возможность сдвинуться ближе к восьми.

Вставать в такую рань в отпуске не очень хотелось.

– К девяти – взял среднее Саша.

– Принял. В девять жду.

Всё еще позёвывая, Саша спустился в редакцию. Утро не успело прогреть помещение, но вентилятор уже работал и качал своей поломанной шеей.

– Зачем так рано? – спросил Саша.

Он положил материал на стол Дмитрия Александровича и присел на плетёный стул.

– Кофейку?

– Не откажусь.

Дмитрий Александрович поставил чайник.

– Преображенский опять напомнил о себе – как бы между прочим сказал Дмитрий Александрович. – Сколько тебе сахара?

– Две.

– А мне запретили сахар, – помешивая Сашину кружку, сказал Дмитрий Александрович.

– А кофе вам не запретили?

– И кофе запретили. Мне много чего нельзя, но чашку кофе в день я себе позволяю. На свой страх, как говорится, и риск. Беру ответственность на себя. Вот, держи.

Саша оставил чашку.

– А это у вас давно?

– Это? – Дмитрий Александрович коснулся лица. – Это после инсульта. Два с половиной месяца назад.

– Почему не позвонили?

– А чем бы ты помог? Молодость бы мне дал?

– Нет, но… хотя бы с журналом мог что-то сделать.

– Там как раз так совпало, что всё у меня было готово. К следующему номеру я ещё Петра подключил немного, так что выкрутились.

– Если что-то, не дай Бог конечно, но вдруг что. Вы звоните, я постараюсь помочь.

– Ценю, Саша. Спасибо.

– А с Преображенским что?

– Помнишь, я говорил, что скоро люди повыше него за нас возьмутся. Вроде бы началось.

– На это покусились? – Саша обвёл редакцию взглядом.

– У нас же больше ничего нет. Мебель вот эта, компьютеры да сломанный вентилятор. Разверни его немного, а то духота начинается.

Вентилятор, как уставшая рыба, побарахтался в руках Саши и встал перед столом.

– В сентябре у тебя как со временем?

– Мало. Очень мало.

– Один материальчик осилишь?

– Если это не двухтомник.

– О, нет. Там пара рассказов. Девочка неплохо пишет.

Допив кофе, Саша встал.

– Я, наверное, поеду.

– Ты всё равно в отпуске. Что тебе дома делать?

– Готовиться надо и вот, рассказы читать.

Дмитрий Александрович предпринял несколько попыток задержать Сашу, предлагая ему и чай, и кофе, и что покрепче, но этого хватило минут на десять.

Саша взял рассказы и поехал домой.

Вечером, около шести ему позвонил Преображенский.

– Александр Олегович, вы можете подъехать в редакцию?

– Что-то с Дмитрием Александровичем?

– Да, – сдерживаясь, сказал Преображенский. – Ваш Дмитрий Александрович забаррикадировался в редакции. У нас предписание суда. Если он сейчас же не покинет редакцию добровольно, мы будем ломать дверь и там… в общем, приезжайте, сами всё увидите. – И бросил трубку.

Саша позвонил Дмитрию Александровичу, включил громкую связь и под гудки начал одеваться.

Несколько раз он звонил в дороге, но Дмитрию Александровичу сейчас было явно не до телефона.

Шатаясь в метро, Саша представлял Дмитрия Александровича в этой крошечной редакции с окнами в людские ноги. Кстати, хорошо, что окна такие – не так просто туда и попасть. Только через дверь. А дверь Дмитрий Александрович завалил мебелью.

Почему-то Дмитрий Александрович виделся Саше сейчас очень энергичным и злым. Обязательно взъерошенный и красный. Заряженный азартом, как лошадь на старте. Наверное, таким он виделся ему и в те далёкие года, когда отстаивал другую редакцию.

Преображенский встретил Сашу на входе. Первая дверь на лестницу была распахнута.

– Он там? – бросился Саша.

– Да. Там уже скорая работает.

– Какая скорая?

Саша не дослушал. Он вкатился по лестнице в редакцию и замер.

У дальнего стола на корточках сидели врачи. Перед ними, в распахнутой настежь рубахе, лежал Дмитрий Александрович.

Глава X

Викинг мечтает умереть в бою, дабы попасть в Валгаллу, Дмитрий Александрович предпочёл бы умереть на работе, чтобы попасть в небесную канцелярию.

У Дмитрия Александровича не выдержало сердце.

Во время очередного ответа на колкость Преображенского, Дмитрий Александрович тяжело задышал, закашлялся и спустя минуту затих. Тогда и поняли, что двери пора ломать.

Дмитрий Александрович сидел в своём бумажном блиндаже ещё живой, но уже без сознания.

Скорая приехала быстро.

Пытались откачать. Смерть констатировали за несколько минут до приезда Саши. Когда Саша ввалился в редакцию, бригада уже собирала свой чемодан.

Редакцию выселили. Впрочем, никто в этом не сомневался. Не было пикета преданных читателей и постоянных авторов с плакатами и транспарантами. Не случилось и большой информационной волны.

Смерть Дмитрия Александровича и закрытие журнала прошли почти незамеченными. В федеральных каналах не нашлось для этой новости и трёх минут эфира. Немного бурлили соцсети и окололитературные круги, но это и бурлением не назовёшь. Так, редкие пузыри.

Многие сочувствовали, что вместе с журналом ушла эпоха. Другие вспоминали казусные случаи с Дмитрием Александровичем.

Чуть дольше полыхала тема, где хаяли тех, кто это допустил.

«Где финансирование?» «Литература мертва». «Литература жива». «Литература ни жива ни мертва». Короче говоря, обычный для этого процесс.

Были и те, кто насмехались. Появились посты с однотипными названиями:

«Выселили “Высь” или “Высь” выселили».

В течение недели размылись и эти новости.

У Саши проскакивала мысль подхватить знамя и продолжить дело. На бумагу денег не хватит, но можно ведь уйти в сеть и сохранить «Высь» хотя бы в виртуальном пространстве. Но Саша решил, что это будет нечестно. Скорее даже нечестно к Дмитрию Александровичу. Единственное, что Саша сделал, – это написал благодарственное письмо Дмитрию Александровичу и опубликовал его на сайте. Пусть висит там до момента, пока и сайт не закроют.

После смерти Дмитрия Александровича Саша съездил в квартиру и забрал кота. С разрешения Преображенского вывез всю подшивку вместе со стеллажом. Дома добавил к ней свежие номера и потом часто жалел, что не забрал портреты.